Аннэ Фрейтаг
Счастье рядом

Эта история посвящена любви.

И Михаэлю – Оскару моей жизни.

Плей-лист

1. „Simple As This“ – Jake Bugg

2. „High Hopes“ – Kodaline

3. „Way Back When“ – Kodaline

4. „Real Love“ – Tom Odell

5. „A September Song“ – Simon Herron

6. „Fever To The Form“ – Nick Mulvey

7. „I Should Live In Salt“ – The National

8. „Pink Rabbits“ – The National

9. „As Good As Gone“ – Andy Burrows

10. „In Your Fur“ – Teleman

11. „Love Is To Die“ – Warpaint

12. „Fleur Blanche“ – Orsten

13. „Turning Page“ – Sleeping At Last

14. „Mad World“ – Gary Jules, Michael Andrews

15. „Patterns“ – Matthew & Me

16. „I Don’t Want To Go Home“ – Nick Mulvey

17. „The Trellis“ – Nick Mulvey

18. „Old One“ – Kids Of Adelaide

19. „Break The Silence“ – The Dig

20. „Wings“ – Birdy

21. „Sweet Disposition“ – The Temper Trap

22. „Blame It On Me“ – George Ezra

23. „The Thick And The Thin“ – Imaginary Future

24. „Hallelujah“ – Jeff Buckley“

25. „The Funeral“ – Band Of Horses

Пролог

Большие наушники мягко накрывают мои уши, поглощая все, что меня окружает. Они словно усилитель, нет, как микроскоп, в котором можно разглядеть мой внутренний мир. Я слышу лишь свой бешеный пульс и поверхностное дыхание, которые смешиваются со звуками музыки. Но это совсем не я. Это какое-то уставившееся на него создание, которое не может отвести глаз. То, у которого дрожат пальцы и колени. Мои руки до сих пор сжимают книгу, которую я читала пару секунд назад, когда еще была собой, а история увлекала меня. «Прекрати наконец пялиться на него. Давай же, Тесса, отведи взгляд». Но я не могу. Ни прекратить на него смотреть, ни думать о нем. Как будто мой разум кто-то отправил в нокдаун, а саму меня запер в чужом теле, которое совершает странные вещи и, надо сказать, делает это великолепно. Кончики пальцев немеют, руки становятся ледяными, меня тошнит, словно на «американских горках».

Вагон метро набит битком, никто не хочет выходить наружу, где свирепствует февраль и дует пронизывающий ветер. В вагоне теснятся люди в толстых куртках и шерстяных шарфах, с большими сумками и дипломатами, женщины с колясками и мужчины, спешащие на важные встречи. Большинство людей уткнулись в свои смартфоны и листают новостную ленту или слушают музыку. Так же как и я. Мы все находимся в своих собственных мирах, расположенных очень близко друг к другу. Изолированы в этой близости, которой на самом деле никому не хочется, но все ее молчаливо терпят. Мы переглядываемся, опускаем взгляд, позволяя ему блуждать. Я пытаюсь не смотреть, пытаюсь оторвать взгляд, но мои глаза не слушаются. В этом море лиц я вижу лишь его одного. Я тону в его взгляде, который заставляет напрячься каждую мышцу в моем теле. Его улыбка уносит меня за собой, словно поток воздуха, и все, что от меня остается, – приятная дрожь, пробегающая по спине и поднимающая даже самый маленький волосок на моей шее.

На мгновение закрываю глаза, но они тут же вспоминают о нем и принимаются искать его в толпе, в этой стене из окружающих меня тел. Окна запотели от духоты. Мои руки зудят, а поезд неудержимо мчится сквозь темноту. Воздух внутри спертый, почти как в тропиках. Как будто посреди джунглей большого города расположился влажный тропический лес. Я чувствую, как моя кожа покрывается испариной, а сердце стучит в висках. Внутри я вся дрожу. Голос Джейка Багга[1] сопровождает этот момент, и улыбка сама расплывается на моем лице. Наши взгляды будто общаются между собой, будто они были знакомы в прошлой жизни и узнали друг друга. Я продолжаю вслушиваться в слова песни и теряюсь в его глазах. В этой сияющей голубой бездне и в том, что за ней скрывается.

Но реальная жизнь продолжается. В ней раскатами грома раздается объявление моей остановки, нужно выходить, но внутренний мир замер. Я вижу лишь его. Тону в этом взгляде, которым он касается меня словно руками. Я обильно глотаю слюну, потому что во рту сухо как в пустыне, и дышу так, будто несусь куда-то, хотя на самом деле стою на месте. Во мне все бурлит подобно пузырькам минералки в бутылке. Секунды тянутся очень медленно. Все как в фильме. Здесь только мы и наше мгновение в мыльном пузыре, который вот-вот лопнет. Его глаза видят насквозь – меня и все вокруг.

Поезд замедляет ход, тащится к своей цели, и холодный свет неоновых ламп врывается в темноту. Я плетусь за другими пассажирами в толстых пуховиках и зимних пальто, чувствую их тепло и мечтаю, чтобы это тепло было его. Я спешно пробираюсь в направлении двери, но мои глаза застывают на нем. На его родинке на щеке, которую я замечаю, потому что он смотрит мне вслед, и на этой кривой улыбке, которую я чувствую всем нутром как урчание в животе. Мне нужно выходить, но я не могу. Мои ноги словно что-то сковало и глубоко внутри пытается меня задержать. Это что-то хочет проехать до конечной остановки и вернуться назад. Наконец плавным рывком поезд останавливается, и двери открываются. Он наклоняется чуть вперед и смотрит на меня. Адреналин течет по моим венам, а смесь из напряжения и страха вдруг заставляет мое сердце биться неравномерно. Внезапная боль возвращает меня к реальности.

Встреча! Мне необходимо попасть на эту встречу! Его взгляд сопровождает меня, пока я покидаю мечту. Ощущение нереальности. Я переставляю ноги словно в трансе. Они несут меня вопреки моей воле. Я выхожу, и меня обдает затхлым запахом метро. Толпы людей вываливаются на платформу и подобно ручью струятся мимо меня, но я не могу уйти, не посмотрев на него еще раз. И в ту секунду, когда двери с пронзительным писком начинают закрываться, я осознаю, что это была ошибка. Я ощущаю его повсюду. Но Джейк Багг продолжает петь как ни в чем не бывало, будто не было никаких ошибок, будто ничего на самом деле никогда не происходило. Пока мой взгляд ищет его в запотевших окнах, к горлу подкатывает ком, грудная клетка сжимается от отчаяния. Платформа пустеет. Дальше каждый идет своим путем. Но только не я. Я лишь стою и жду. И даже не знаю чего. Чуда? Того, что двери откроются и выйдет он?

Он этого не сделает. Это не фильм, а жизнь. И в этой жизни двери закрываются, а поезд покидает перрон. Я смотрю ему вслед. Такое чувство, будто в этот самый момент часть меня исчезла в темноте того туннеля.

Смерть

Я думала, умереть легко. Думала, это происходит быстро. Словно родиться, только наоборот. Но на самом деле я понятия не имею, как это. Недостаточно любых моих знаний. В школе не объясняют, как происходит смерть. Этому не научиться по книгам или фильмам. Когда речь заходит об этом, ты остаешься один. Мне семнадцать, и мои восемнадцать никогда не наступят. Я до сих пор жду, когда смогу понять это. Осознать в действительности, что это значит. Раньше я думала, что было бы хорошо узнать, сколько у тебя осталось времени, но тогда мне казалось, что это будут годы. У меня есть срок годности. Окей, допустим, он есть у каждого, но знать, что некоторые консервные банки в большой кладовке останутся тут дольше, чем ты, тяжело. На самом деле, я не знаю, что пропущу. Я слишком мало прожила. Очень короткую жизнь. И умру семнадцатилетней девственницей, образцовой ученицей без водительского удостоверения. Я никогда не перееду, у меня никогда не будет своей собственной квартиры. Я умру, ни разу не увидев обнаженного парня. Имею в виду не по телевизору или в интернете. А настоящего парня, с настоящей эрекцией, которая в идеале у него возникла из-за меня.

Я вытираюсь, кладу полотенце в сторону и собираю влажные волосы. В отражении еще слегка запотевшего зеркала я вижу молодую девушку, заточенную в теле тощей девчонки. Она таращится на меня своими большими зелеными глазами таким взглядом, словно она и я – это разные люди. Под моей белой кожей торчат кости. Таз и очень острые бедра, ключицы и ребра. Нет, от такого зрелища ни у одного парня не будет эрекции. И даже если у него будет плохое зрение? Нет, надеюсь, не в этом случае. Я всегда была худой, но сейчас просто бледная тень. Мой взгляд движется дальше по истощенному обнаженному телу и останавливается на маленькой груди. Рассматривать шрам – это какая-то странная мания. Что-то, что очень отталкивает и вызывает бесконечное отвращение, но в то же время то, от чего невозможно оторваться. Как будто мне необходимо чувствовать это омерзение. Как при виде аварии. Хочется отвернуться и забыть, но не получается.

Я нерешительно протягиваю пальцы и осторожно прикасаюсь к странно мягкой зарубцевавшейся коже. Ощущение под кончиками пальцев приводит меня в леденящий трепет. Мои глаза скользят по шраму, который делит мой торс на правую и левую часть. Который напоминает, как часто мне резали кожу. Мой отец сказал однажды, что от бабушки я унаследовала доброе сердце, но, к сожалению, это не так. Таймер тикающей бомбы замедленного действия, скрывающейся под бледной кожей, отсчитывает последние секунды.

В дверь рядом со мной стучат, и я, вздрогнув, тянусь за халатом. Быстро накинув на себя теплую махровую ткань, я прячу тело, а вместе с ним и шрам, и затем открываю дверь.

– Что случилось?

– Тесса, милая, все в порядке? – спрашивает меня мама. Я киваю в ответ. – Ты сегодня принимала лекарства?

– Какая тебе разница?

– Принимала или нет? – не унимается она.

– Это мои проблемы.

Моя мать смотрит на меня, ожидая ответа, смотрит таким взглядом, которому я не могу противостоять. В конце концов я недовольно закатываю глаза и отвечаю:

– Да, я приняла лекарства, довольна?

– Утром и в обед? – Я раздраженно киваю. – Хорошо, – говорит она и улыбается мне. – Через полтора часа к нам придут гости. Спустись, пожалуйста, вниз.

– Что за гости?

– Друг отца, с которым они вместе учились в университете.

– И как это, простите, связано со мной?

– Давай, дорогая, тебе будет полезно разок выйти в свет.

– Выйти в свет? Спуститься в гостиную – это вряд ли можно назвать выходом в свет, – дерзко отвечаю я.

– Это лишь начало. – Она права, я совсем перестала выходить куда-то. – Пожалуйста, Тесса.

– Зачем? Я скоро умру.

– Не говори так.

– Но это так.

– Милая, но сейчас ты еще жива.

– А может, я тренируюсь…

Ее взгляд меняется, и за разъяренной маской я вижу слезы.

– Ты спустишься вниз, поняла? Эта встреча очень важна для твоего отца. Карл был его лучшим другом, когда они учились на юридическом факультете, и потом они много лет не виделись. – Я до сих пор спрашиваю себя, почему должна присутствовать там, но ничего не говорю. – Кроме того, тебе не помешает поесть чего-нибудь существенного. – Это, безусловно, все кардинально изменит. Пара витаминов и клетчатка обязательно все решат. – Я весь день провела на кухне, готовя ужин.

– Уверена, что это не моя вина.

– Послушай, Тесса, не помогать мне – это одно, но думаю, что немногого от тебя требую, когда просто прошу спуститься вниз. – Я хочу возразить, но она лишь поднимает руки вверх и говорит: – Ты будешь есть с нами. Никаких пререканий. И, пожалуйста, надень для разнообразия что-нибудь красивое, я уже не могу смотреть на эти спортивные штаны.

Сказав эти слова, она поворачивается ко мне спиной и спускается вниз по лестнице.

Какое-то время я еще стою в дверном проеме, уставившись в пустоту, туда, где только что стояла мама. Я не могу двигаться, как будто мои мысли провели на мне удушающий прием. Впервые за последний месяц моя мать повысила голос. Вне зависимости от того, какие скандалы я ей закатываю, она улыбается. Но мне не хочется, чтобы она улыбалась. Мне нужно, чтобы меня оставили в покое, но она даже не догадывается почему. И понятия не имеет, почему я так неуважительно к ней отношусь. Она думает, все дело в моей смерти. Но это не так. По крайней мере, это не главная причина.

Я думаю о папке в гараже, и от ярости скручивает живот. Я веду себя так уже долго, но никто мне ничего не говорит. Мне кажется, когда умираешь, то имеешь право на последнее слово. Получаешь пожизненный абонемент на любое поведение. Наверное, люди просто боятся, что во время ссоры я резко умру и они не успеют извиниться. Они ни на что не обращают внимания, даже если это неправильно или оскорбительно. Они делают так, потому что знают, что это временно, и в глубине души радуются, что это произойдет с тобой, а не с ними. Единственный человек, кто ведет себя со мной так же, как и раньше, – это моя младшая сестра. И даже если она меня до смерти раздражает, я очень ценю ее, хотя никогда не признаюсь в этом. Все, за исключением Лариссы, очень стараются. Но их улыбка фальшива, а во взгляде читается лишь сочувствие.

Именно поэтому я вот уже три недели не общаюсь с Тиной и Алекс. И, если честно, мне кажется, эти двое даже рады. Они не хотят думать о смерти. И не хотят осознавать, как все скоротечно. Что каждое мгновение может нас убить. Проблема лишь в том, что только я постоянно ломаю себе этим голову. Размышляю обо всем, что еще только наступит. А может быть, и нет. Я больше не вписываюсь в их жизни. Не то что раньше. Раньше мы были как трехногий штатив. Мы были сплетены как коса. А сейчас, когда я умираю, мы снова стали тремя свободными прядями.

Я понимаю, что такой умирающий лебедь, как я, – настоящий убийца настроения, и, возможно, я тоже избегала бы общения с собой. Тем не менее, тяжело осознавать, что они скоро будут сдавать выпускные экзамены. Без меня. Вместе ездить за границу. Влюбляться. У Алекс не так давно появился новый парень. Но я узнала это не от нее, а из «Фейсбука». Как такое могло произойти?

Я вспоминаю про последнюю запись, опубликованную Тиной в «Фейсбуке», и слышу свое собственное пренебрежительное фырканье. Та Тина, которую я знала, никогда не написала бы что-то подобное. Эта же Тина была нетактична. И это был именно ее дурацкий пост. На фотографии был изображен раскрытый сборник упражнений для подготовки к экзаменам, цветные маркеры и неразборчивые пометки. Я сразу узнала ее почерк. Напоминание о том, что я никогда не закончу школу, конечно, причинило боль, но проблема заключалась не в этом. Именно подпись к фотографии была по-настоящему бестактной: «Черт, эта проклятая подготовка к экзаменам скоро убьет меня!»

Ты серьезно? Или я слишком чувствительная, или для нее совершенно нормально – писать что-то подобное. В конце концов, я не какая-то там малознакомая для нее личность, а ее лучшая подруга. Ну, по крайней мере, была. Ведь скоро меня не станет. Я захожу в свою комнату, и мой взгляд падает на вытянутые спортивные штаны на моей кровати: когда-то они были мне малы, а сейчас уныло висят на мне, как дряблая тряпочка. Да, я часто и с удовольствием их ношу. И пусть они плохо смотрятся на мне, но полностью меня устраивают. Я не вижу смысла в том, чтобы наряжаться и хорошо выглядеть лишь на тот случай, если вдруг у меня за ужином остановится сердце. Можно положить меня в гроб и кремировать и в более уютной одежде. Но, вопреки всему, я подхожу к шкафу и ищу что-нибудь подходящее, ведь что-то в глубине моей души не хочет разочаровывать маму, даже несмотря на то, что сама она меня разочаровала.

Я разглядываю многочисленные летние платья. Такое ощущение, что они из другой жизни, хотя большинство из них куплены только в прошлом году. Провожу рукой по ткани и вздыхаю. Они такие же мягкие, как я, очень милые и скучные.

Иногда мне хочется, чтобы я могла прожить больше дней. Как Ларисса. Она-то уж точно не умрет девственницей. Она всегда была живой, а я, по большому счету, только дышала. Я все время ждала идеального момента «глаза в глаза», но для меня все они были недостаточно идеальными. До той встречи в метро пять месяцев назад. Это был он, идеальный момент, по крайней мере, до того, как я вышла.

Контроль превыше всего

Я бы хотела иметь возможность подготовиться. Имею в виду к смерти. Как к экзамену в школе. Мне бы хотелось, чтобы существовал справочник или инструкция, в которых можно было бы все посмотреть. Ведь ко всему на свете есть руководство по эксплуатации. Как достойно уйти, если боишься смерти? Если ты так зол? На всех и прежде всего на себя самого? Умереть – это не то же самое, что родиться, только наоборот. Это совершенно обратное. А к понятию «жизнь» нет ничего обратного. Ты просто перестаешь существовать. Как раз это и заставляет бояться.

Если разобрать это детально, то понятия не имею, было ли легко родиться, я об этом ничего не помню. Возможно, это было ужасно. Как представлю: вокруг так тесно и темно, и вдруг все начинает сжиматься и проталкивать тебя по узкому каналу, а повсюду кровь и слизь. Нет, я рада, что больше ничего об этом не помню. Я просто была там когда-то, и все. И, может быть, именно поэтому думаю, что смерть происходит примерно так же. Что можно просто пропасть куда-то, даже не заметив этого. Но в моих мечтах у меня был серебряно-белый пушок на голове и глубокие морщины, которые рассказывали бы длинные истории моей жизни, наполненной совершенными мгновениями. Я думала, что однажды ночью я попаду в мир мертвых сразу из своей мягкой постели, когда мне будет сниться прекрасный сон, который поведет меня под руку как старый друг. Я думала, там, с хитрой улыбкой на губах, меня будет ждать муж, с которым я прожила большую часть своей жизни.

А вместо этого я изучаю информацию о донорстве и кремации. После того, как узнала диагноз, меня направляли в службу психологической помощи. Неоднократно. Я ходила туда в угоду родителям, но в угоду себе была вынуждена в скором времени прекратить визиты. На это было множество причин. Одна из них – наш наставник. Она действительно рекомендовала мне сопровождение умирающих[2]. Именно так она и сказала. Мне кажется, можно сформулировать это иначе, когда ты разговариваешь с человеком с пороком сердца. Хотя, может, я слишком придирчива. В конечном итоге я решила отказаться и от того, и от другого. Психологическая помощь на меня не действовала, а сопровождение мне и вовсе не нужно. Какую, скажите, пользу это принесет, когда самый ответственный шаг тебе нужно сделать самой?

Итак, я снова сделала то, что делала всегда: написала список дел и выполнила один пункт за другим. Я написала в автошколу, что мне не потребуются последующие занятия, отказалась от абонемента в городском бассейне Мюнхена. Из ноутбука я удалила все личные документы, которые ни в коем случае никто не должен найти. Мне стоит также попросить отца принести шредер из офиса, чтобы уничтожить свои дневники. У меня никогда не будет дочерей, которые смогли бы их прочитать. А кого еще заинтересуют наивные мысли и мечты подростка в период полового созревания? Может быть, это звучит ужасно, но вчера я заказала себе урну в интернете. Собственную урну. Раньше я растрачивала свою жизнь. А теперь организовываю собственную смерть.

Да, я помешана на контроле. И тут даже смерть не может ничего изменить. Мне не очень нравятся сюрпризы, потому что большинство из них – полный отстой. Я все время чего-то ждала, и, как сейчас выяснилось, слишком долго. Любви, жизни. Словно это карусель, на которой я хочу прокатиться, но стою у края и дрожу. Я ждала идеального момента, но все больше убеждаюсь, что упустила его. У меня были планы. Я все делала правильно и всегда отдавала все силы. Я «перепрыгнула» год обучения и, тем не менее, осталась отличницей, я играю на фортепиано и скрипке, числюсь куратором в детском клубе дополнительного образования и уже шесть месяцев хожу на плавание, потому что это полезно для здоровья. Из меня вырывается пренебрежительный звук. Это все какая-то шутка. Не могу поверить, что они все знали. Я никогда им этого не прощу, даже если это не так важно, потому что уже через пару недель ничто не будет иметь значения.

Я вытаскиваю из шкафа чистое белье и белое закрытое платье. Нет, я никогда не доставляла хлопот, не пила алкоголь, не принимала наркотики, не занималась сексом на заднем сиденье, не делала ничего такого. Я никогда не была на тусовках, никогда не употребляла даже легкие наркотики. Никогда не воровала. Никогда не ходила купаться голой с подругами, никогда не спала с парнем в одной кровати, даже с одетым. Я только представляла все это. И путешествовала я тоже только в мечтах. Вся моя жизнь состояла только из первых шагов, так как я думала, что у меня будет достаточно времени, чтобы сделать последующие. Я думала, что еще слишком юна для этого. Но Бог, очевидно, считает, что для смерти этого достаточно.

Не считая шрама, я безупречна. Кожа, словно молоко, никаких складок. Я как нетронутый лист бумаги, который тихонько уносит ветер. Если рассуждать об этом глубже, это что-то вроде расточительства. Завтра у меня начнутся «эти дни». Я уверена в этом, ведь мой цикл точен подобно швейцарским часам. Словно мое тело живет в заблуждении, что когда-то в нем появится ребенок. Регулярные боли раз в месяц напоминают мне о безупречной работе организма. Все органы продолжают исправно трудиться, ну, почти все. Только я хотела начать жить, как моя жизнь подходит к концу. Это абсурдно. Все, чего я боялась раньше, теперь становится смешным. Мой страх перед университетом, перед экзаменами, перед первым сексом, страх быть обиженной. Теперь мне хочется, чтобы меня кто-нибудь обидел, кто-то, кто не являлся бы моим родственником.

Внезапно все стало смешным. Тот страх, те плохие предчувствия. Я с удовольствием сделала бы себе тату, но не решалась, так как очень боялась ужасной боли. А я знаю, что такое боль. Осознав это, я громко хохочу. Застегиваю бюстгальтер и надеваю трусы. Да, я больше не боюсь игл. Сделать тату теперь не было бы проблемой. И наркозависимость тоже.

Я не хочу больше находиться в состоянии ярости и срывать злость в первую очередь на маме, но продолжаю это делать. По крайней мере, часть меня. Мне бы хотелось терпеливо ждать момента, когда мое сердце отберет у меня последние минуты, но не получается. Я вижу ту жизнь, которой у меня никогда не будет, она проносится перед глазами картинками, при виде которых становится еще больней, чем от всего того, что мне уже пришлось пережить, даже если в это сложно поверить. Эта разъяренная часть меня ненавидит мать. Я бы очень хотела, чтобы все было по-другому. Я ненавижу ее за молчание. И за ложь. Но в то же время не хочу умирать, пока все так. Должна ли я простить ее? Или лучше проявить безразличие, ведь в конце концов я все равно покину этот мир? Быстро надеваю платье и застегиваю молнию сбоку. И в ту секунду, когда льняная ткань наконец-то закрывает шрам, я могу спокойно вздохнуть.

Я как раз хочу открыть дверь и быстренько зайти в ванную, как внезапно кто-то резко распахивает ее, и я вздрагиваю от испуга. Все ясно, это моя дебильная сестра.

– Стучать не учили? – наезжаю я на нее.

– Зачем? Как будто в этой комнате хоть иногда происходит что-то такое, для чего нужна дверь.

Эти слова как пощечина. Может быть, потому, что они являются правдой. Как будто ей недостаточно того, что она уже пережила больше, чем я. Как будто ей недостаточно того, что у нее был секс. И парень. И тату.

– Давай, говори уже, что тебе тут надо, и проваливай.

– Мама сказала, я должна позвать тебя.

– И с каких пор ты делаешь все, что она скажет?

– Просто закрой рот и спустись вниз.

Я разглядываю ее. Обрезанный топ и короткая юбка.

– Ты ведь не собираешься идти так?

– Костюм Девы Марии на мне никто не оценит.

Я на мгновение окидываю себя взглядом и чувствую накатывающие на глаза слезы. Но чтобы Ларисса их не увидела, протискиваюсь в ванную и захлопываю за собой дверь. Какое-то время я стою там. Вдыхаю и выдыхаю.

Дева Мария. Ларисса попала в точку. Отбрасываю эти мысли и беру фен. Горячий воздух смешивается с вечерней духотой, проникающей через открытое окно. Когда я опускаю голову, чтобы посушить волосы, острая боль пронзает мою грудь, заставляя меня выронить фен. Я задыхаюсь, крепко держась за раковину, но каждый вздох словно тупой нож, который все глубже и глубже входит между ребер. Я чувствую адреналин и как катятся слезы. Они шепчут мне, что я еще жива. Все тело сводит судорогой. Каждую мышцу. Но прежде всего сердце. Хватаюсь за грудь, давлю на ребра и при этом молюсь, чтобы невыносимая боль отступила. Я не позволяю себе сделать вдох, не шевелюсь, лишь смотрю на свои голые ноги и на бирюзово-зеленый мозаичный пол, который был так необходим моей матери пару лет назад. Цвета расплываются, пока наконец слезы не скатываются с ресниц и не падают на пол. Спазм в моих мышцах внезапно прекращается, а сердце продолжает биться дальше, как будто ничего не произошло. Я неподвижно стою еще какое-то время, но заставляю себя тихонько вдохнуть, вдох – выдох, очень медленно, и затем трясущимися пальцами беру прорезиненную ручку гудящего фена.

Этого я всегда боюсь, когда думаю о смерти. Что будет больно. Страх перед болью. Лекарства усмиряют ее, что еще хуже. Врач считает, что это лишь усугубит ситуацию, так как не будет сигнала предупреждения. И если это произойдет, то станет для меня адом. Он сказал, что не хочет меня обманывать. Единственное, чем он может помочь, – сделать мою жизнь менее невыносимой. То есть пичкать меня таблетками. Когда и этого будет недостаточно, жизнь тихо попрощается со мной. Последний вздох не будет иметь никакого значения. Но я предполагаю, это лучше, чем боль. И, может быть, в небытие меня сопроводит какая-нибудь галлюцинация. Это так же здорово, как увидеть сон.

Горячий воздух поднимает мои волосы и обжигает лицо. Это странно. Мне всегда хотелось всего. Для моего взрослого «я». Сейчас я бы обрадовалась, будь у меня больше времени. Жизнь определяется не теми моментами, в которых ты дышишь, а наоборот – когда у тебя захватывает дыхание.

Эти слова никогда не имели для меня никакого значения, ровно до тех пор, пока я не увидела в этом море скучающих лиц его. Я никогда это не забуду. Ни его особый взгляд, ни то, как почувствовала, каково это – быть замеченной. Мне кажется, у каждого должен быть такой момент, за который он мог бы зацепиться, и для меня это именно та пара секунд. Мысли о нем помогли мне забыть о страхе. С того морозного февральского дня меня резали три раза. И каждый раз я думала о нем. Я закрывала глаза и видела его лицо. Эту родинку на щеке. Его пристальный взгляд и кривую улыбку. Я все время представляла эту улыбку и невольно улыбалась в ответ. Я витала в облаках и представляла себе мир, в котором просыпаюсь рядом с ним, загорелая, без единого шрама, чувствуя только соленый морской воздух и запах молочка для загара. Но вместо этого я лежала в палате, приходя в себя после наркоза, осознавая, что очередная операция добавит мне лишь несколько дней жизни. Но для того, кто одной ногой стоит в гробу, эти дни – бесценная валюта.

Я выключаю фен и делаю прямой пробор. Мои светлые волосы мягкими волнами опускаются на плечи. Словно тающая ваниль. Так всегда говорила Тина. Она считала, мои волосы слишком хороши, чтобы быть настоящими. Честно говоря, я не понимаю, чем ей не нравились свои. Может быть, они не были такими густыми, как мои, но зато на солнце блестели как черный шелк. Я убираю волосы со лба. Сейчас я могла бы ей их завещать.

Расчесываясь, я вспоминаю те многочисленные посиделки с Тиной и Алекс на крыше веранды моего дома, когда мы рассуждали о нашем будущем. Обо всех вещах, которые мы сделаем вместе. В прошлом году в это же время мы лепили из пластилина мужчин мечты. Я хорошо помню сияющую улыбку Тины, ее темно-карие глаза, кажущиеся в темноте вовсе черными, когда она, подобно эксперту, разглядывала моего красного пластилинового человечка. Голова слишком большая, ноги слишком короткие, а вот прическа получилась неплохо. Я зажмуриваюсь, как будто ничего этого на самом деле не происходило со мной. Как будто это история малознакомого мне человека.

Я крашу ресницы тушью, брызгаюсь духами и прячу свое умирающее «я» за слоем румян. И когда уже наношу блеск на губы, слышу голос матери.

Костюмированное представление

– Тесса, дорогая?

Я открываю дверь.

– Что? – кричу я вниз.

– Спустись, пожалуйста. Мне нужна твоя помощь.

Боже, это ведь не мои проклятые гости. Я еще раз смотрюсь в зеркало и выхожу из ванной.

– Те-е-есса-а-а?

– Да иду я, иду!

Я сдерживаю в себе все то, что мне действительно хотелось бы сказать, и, ругаясь про себя, спускаюсь вниз по лестнице, заставая маму в ее стихии. Все сверкает и блестит. В воздухе витает запах еды, от которого у меня текут слюнки. Наш дом будто готовится к государственному приему. Повсюду стоят свежесрезанные цветы, ни одна пылинка не выдержала уборочного штурма моей матери, а нарядно украшенная столовая с ее подсвечниками в дополнение к нашей огромной люстре напоминает мне британский костюмированный фильм.

Если честно, я не удивилась бы, возникни передо мной в тот момент Элизабет Беннет, хотя появлению мистера Дарси обрадовалась бы больше[3]. Впрочем, как всегда. Столовое серебро безукоризненно сверкает при свете свечей, бокалы для вина и шампанского блестят как отшлифованные бриллианты, а белоснежно накрахмаленные салфетки искусно уложены на дорогой сервиз. Фоном играет «Between Shades of Gray» Микаэля Гавина. Раньше я всегда играла ее для своей матери. Когда вся моя жизнь еще была впереди. По крайней мере, мне так казалось.

Мой взгляд проходится по длинному столу и многочисленным композициям из цветов, которые сияют на фоне белоснежной скатерти. За законченность стиля отвечают черно-белые узорчатые сидушки на дизайнерских стульях. Да, все безупречно. Точно как и моя мать. У нее однозначно слишком много времени. Я умираю, а она крахмалит салфетки. Признаться, все выглядит потрясающе, однако, если на ужине не появится мистер Дарси или отряд из программы «Прекрасное жилище» и профессиональный фотограф, все слишком преувеличено. Я стою в дверном проеме и наблюдаю, как мама ставит на стол маленькие солонку и перечницу. Она выглядит как шведская модель, позирующая для каталога, и я определенно ее дочь, что заставляет меня коротко вздохнуть. Точно такие же зелено-голубые глаза, длинные светлые волосы, вздернутый нос и полные губы. А в наших белых узких летних платьях мы выглядим так, будто наряд подбирали для домашней фотосессии.

Я всегда хотела быть как она. Она была для меня примером. Та, кого я тайком разглядывала. А теперь она просто человек, который меня больше всех разочаровал.

– Ах, Тесса, милая, это ты… Можешь приготовить свой фирменный карамельный соус для десерта?

– Ты для этого меня позвала? – холодно спрашиваю я. – Ради карамельного соуса?

– Ну да, я подумала… – она нерешительно смотрит на меня, будто опасается приступа ярости. – Ты и я, раньше мы с удовольствием готовили и пекли вместе.

Верно. Так и было. Старые добрые времена.

– Наверное, это была дурацкая идея, – в конце концов говорит она и вздыхает.

– У тебя есть все ингредиенты?

– Да, – отвечает она. – Я уже все приготовила.

Ее улыбка так близка мне и нежна, и я чувствую, как мой рот сам хочет улыбнуться в ответ.

– Конечно, я могу и сама его сделать, но у тебя карамельный соус получается лучше. – Этим она меня сразила, хотя я прекрасно знаю, почему она так говорит. – Когда-нибудь ты должна рассказать, в чем твой секрет.

– Может, мне стоит раскрыть его сейчас? На тот случай, если за ужином я вдруг умру и у нас больше не будет возможности поговорить об этом. – Она делает глубокий вдох, чтобы сказать что-то, но я лишь качаю головой. – Я беру ложку морской соли и наливаю в сливки кокосовое молоко. Но обязательно бери кремообразные.

Соус как раз готов, когда в кухню входит папа и обнимает маму сзади. Я наблюдаю за ними со стороны, и на душе становится грустно. Именно об этом я когда-то мечтала. Любящий и привлекательный муж, который так же смотрит на меня, его особенная улыбка, которую он дарит только мне. Мужчина, который знает, какая я на самом деле, но все равно любит меня. Или, может быть, именно за это.

– Привет, радость моя. – Он целует меня в щеку, и я чувствую его большую теплую руку на своей спине. – Ты прекрасно выглядишь.

– Спасибо, – шепчу я и смотрю на него снизу вверх. Я правда пыталась ненавидеть отца, но у меня не получается. Более того, он знает это, потому что мои родители рассказывают друг другу абсолютно все. По крайней мере, я так думаю. Но на самом деле не знаю. Я их никогда не спрашивала.

– Боже, пахнет великолепно, – говорит он и снова смотрит на мать. – Ты невероятна, знаешь об этом? – Она смущенно улыбается как девчонка. Этот прием всегда срабатывал у отца. – Что ты наколдовала на этот раз?

– На первое – легкий крапивный суп-пюре, основное блюдо – каре ягненка, к нему фасоль в беконе и картофель с розмарином. На всякий случай я сделала вегетарианскую лазанью, если вдруг кто-то не захочет мясо, и на десерт – сладкий яблочный пирог а-ля паризьен, с домашним ванильным кремом и фирменным карамельным соусом Тессы.

Как только она заканчивает голосом шеф-повара ресторана Мишлен представлять меню, в дверь звонят, и в тот же момент я как будто возвращаюсь в свою прежнюю жизнь. Я следую за родителями по коридору, наблюдая, как они смотрят друг на друга. Все как раньше, как в детстве, когда мой смертный приговор уже был вынесен, но я о нем еще не знала. Пока мама открывает дверь, вниз спускается Ларисса, немного раздраженная, как это обычно бывает, когда речь идет о подобных мероприятиях. Своим взглядом она разрушает прекрасное чувство в моей груди и возвращает к реальности. Туда, где я скоро умру, где моя мать обманывала меня всю жизнь.

Праздник живота

Карл Зальцман выглядит так, словно только что сошел с обложки бизнес-журнала. Теперь понятно, почему мама превратила гостиную в студию для домашней фотосессии. Его лицо одновременно хитрое и серьезное. Глядя на него, я могу себе представить, какими они с отцом были в университете. Как они веселились. Но в то же время я не хочу думать об этом, потому что никогда его больше не увижу. Я разглядываю его жену. С виду она легкая и хрупкая, и наверняка, встретив ее, у каждого мужчины просыпается инстинкт защитника. Я знаю, о чем говорю. Маленькие нежные женщины с большими глазами беззащитны. Во всяком случае, так это интерпретируют мужчины. Не то чтобы у меня большой опыт. Ладно, у меня его вообще нет, но не из-за отсутствия возможностей. Ну, по крайней мере, они были раньше, пока я не стала выглядеть так, как сейчас. Я думаю, у меня всегда был выборочный характер… Как бы там ни было, у меня нет сомнений, что Беттина Зальцман является именно такой женщиной. С глазами как у косули она наверняка легко избежит хладнокровного убийства.

И, хоть они появились достаточно эффектно, но выглядят мило. Как люди при деньгах, которые, стоит отметить, остались приземленными. Абсолютная противоположность новоиспеченным богачам. Пока все продолжают светски беседовать и обмениваться любезностями, я иду в столовую. Во-первых, потому что я хочу есть, а во-вторых, потому что чувствую себя не в своей тарелке. Раньше у меня не было проблем с легкомыслием, теперь же я его не выношу, хотя бы потому, что жизнь слишком коротка для пустой болтовни и фальшивой дружбы.

Я облокачиваюсь на подоконник и смотрю на улицу. Для этого времени суток небо слишком темное. Оно прячется под суровой зелено-серой пеленой, и угроза выпадения града висит в воздухе. Осталось недолго. Духота ждет подходящего момента, когда вот-вот разразится гроза. И не только она, я тоже жду ветра и проливного дождя. Затишье перед бурей, листья на деревьях не шевелятся, ничто не шелохнется. Словно весь мир и я в том числе стали частью ужасающей картины. Кусты в саду отбрасывают угрожающую тень на газон, медленно плывущие по небу облака отражаются в водной глади бассейна как в зеркале.

– Садитесь, я сейчас принесу закуски.

– Боже мой, Грета, это выглядит потрясающе, – слышу я трепетный голос Беттины Зальцман, когда она входит в столовую. – Карл, только посмотри на сервиз…

– Да, он действительно элегантный, – отвечает он.

– Он к тому же хранит в себе много воспоминаний, – говорит моя мать, наигранно вздыхая, а я только и жду историю о том, как ее отец и маленькие братья были вынуждены прятать этот красивый фарфор от нацистов, которые отобрали у них абсолютно все. Все.

Как только она хотела набрать воздуха, я поворачиваюсь и, показывая в сторону кухни, говорю:

– Пока ты рассказываешь, я могла бы принести закуски.

– Спасибо, дорогая, я могу сделать это сама, – отвечает она с улыбкой.

– Знаю, но если не сделаю этого, мне придется снова слушать эту историю про нацистов, и не уверена, что вынесу ее в очередной раз.

Я слышу бешеный стук сердца и чувствую ненависть, которая заставляет выплескивать наружу все, о чем я могу только подумать. Кто знает, может, я не раз думала об этом. В воздухе повисает тишина, и слышно лишь звучащую фоном пьесу для фортепиано. По выражению лиц все понятно.

Я чувствую себя Лариссой. Пару недель назад только она говорила что-то подобное, но сегодня я переняла эстафету, и по ее ошарашенному виду заметно, что она не была готова к такому. Обычно из нас двоих именно она остра на язык, та, за кем стоит последнее слово и у кого лучшие аргументы. Но сейчас она молчит, а я наслаждаюсь этим взглядом. Мне бы очень хотелось навсегда запомнить ее пустое выражение лица. Это будто прощальный подарок.

– Что это было? – шепчет мама, когда заходит на кухню.

– Что именно? – спрашиваю я.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. – Ее глаза сверкают от ярости.

– Я больше не могу слушать эту историю.

– Раньше ты со мной так не разговаривала, – говорит она тихим голосом, чтобы ее гости не услышали, что происходит на самом деле.

– Сейчас все не как раньше, – отвечаю я сухо и смотрю на нее. – Сейчас – это сейчас.

– Ах, вот оно что… Теперь так будет всегда?

– «Всегда» в моем случае продлится недолго, – шепчу я ей в ответ. – Скоро ты от этого избавишься.

Не дожидаясь ответа, я хватаю огромную кастрюлю с супом и оставляю маму одну в кухне.

Хоть и неохотно, но стоит признать, что суп великолепен. Ангелы в моих ушах поют подобно четырехголосому хору, а желудок довольно и расслабленно улегся под моим больным сердцем. Разговоры проходят мимо меня. Мой взгляд падает на нетронутые столовые приборы Лариссы и ее гневное выражение лица. Возможно, они снова поссорились с Бастианом. Мне кажется, они так часто ссорятся, потому что им доставляет удовольствие длительное примирение в конце. Я зачерпываю еще одну ложку супа, и его вкус затмевает пустые разговоры о работе господина Зальцмана и делах моего отца в бюро. Я не обращаю внимания на истории Беттины Зальцман про какие-то путешествия и только в конце понимаю, что и в семье Зальцман не все так гладко, как кажется. Но, если честно, меня это не интересует. В данный момент меня интересует только кремовый суп и его мягкий вкус, остающийся на языке.

Я поглощаю это творение под ноктюрн Шопена. Может быть, это мое воображение, но с тех пор, как стало известно, что я умру, еда стала еще вкуснее, а она и так всегда доставляла мне огромное удовольствие. Я настолько погрузилась в свой собственный мир, что не заметила, как мама встала и вышла в коридор.

Мои мысли тонут в этом наслаждении. Я макаю кусочек хлеба в суп, засовываю его в рот и вижу, как мама возвращается в столовую. Но вместо того, чтобы проглотить еду, я испуганно делаю вдох и вскакиваю, ударяясь о стол, отчего слышится звон посуды. Все взгляды в комнате направлены на меня, а ложка из моих рук падает с громким стуком на пол. Я пытаюсь покашлять, так как мои легкие напряжены и борются с куском хлеба, который я вдохнула. От нехватки кислорода комната плывет у меня перед глазами. Я не могу задохнуться сейчас. Не здесь и тем более не когда он смотрит на меня.

Он

Я продолжаю хватать ртом воздух, слезы катятся по лицу, а руки дрожат. От удушья щеки раскалились, и вместе с ними горит спина, по которой снова и снова стучат руки моего отца. Все стоят, смотрят на меня обеспокоенно и нервничают, но я вижу лишь его.

– Лучше? – спрашивает Карл Зальцман, и только тогда я замечаю его руку на своем плече. Я откашливаюсь и смущенно киваю. – Глоток воды? – господин Зальцман тянется за стаканом, но он его опережает.

– Вот, держи.

Его голос такой же, как и его взгляд, и мои ноги подкашиваются, когда я чувствую его запах. Стиральный порошок и немного дезодоранта. Ничего больше. Чистый и опрятный. Я хочу укутаться в этот аромат.

– Спасибо, – шепчу я, но не двигаюсь. Моим глазам нужно задействовать каждую клетку мозга, чтобы разглядеть его. Рукам ничего не досталось.

– Оскар, тут почти ничего нет, – говорит кто-то с упреком, забирает стакан и наливает воду.

– Возьми, Тесса.

Оскар. Рука снова подчиняется мне, берет стакан и несет его ко рту. Я чувствую, как холодная жидкость течет в горло. Я пью и смотрю на него сквозь стеклянный стакан. Это невозможно! Я, должно быть, сплю! Но это не сон. Он здесь. В эту секунду. Стоит напротив и смотрит на меня. Тем же взглядом, что и раньше. Те же искры, то же тепло. Он меня не забыл.

Я опустошаю стакан и ставлю его дрожащими руками на стол. Если бы мое сердце не билось так отчаянно, я бы подумала, что это галлюцинации. Но испарина, слезы и обмякшие коленки ощущаются слишком реалистично. Я так часто мечтала о нем, так часто думала. Об этом особенном взгляде. Тушь щиплет глаза, но я не перестаю тонуть в его взгляде. Эта голубая бездна ударяет мне кулаком в сердце.

– Пойдем, дорогая, садись, – я слышу голос отца и чувствую его дыхание.

– Наверное, она хочет сначала освежиться, дорогой, – говорит моя мать с улыбкой и берет меня за руку.

– Ты права, – отвечает он и поворачивается к Карлу и Беттине Зальцман. – Могу ли я предложить вам вина, чтобы оправиться от испуга?

– Ларисса, унеси, пожалуйста, тарелки из-под супа.

– Ты можешь помочь ей, Оскар, – говорит Беттина Зальцман, и одна только мысль о том, что моя сестра подойдет к нему ближе чем на метр, снова сводит судорогой все мои мышцы.

– Пойдем, милая, – говорит моя мать мягко и поворачивается к Беттине. – Мы скоро придем.

– Да, конечно.

Мои зелено-голубые глаза выделяются еще сильнее на фоне лопнувших сосудов. Щеки красные, а белое платье испачкано. Я смотрю на себя и качаю головой. Это я здорово исполнила. Меня навсегда запомнят той, которая подавилась кусочком хлеба. Той, которая, кашляя, забрызгала все супом. Той, что с испачканным лицом и красными глазами. Ну, по крайней мере, он меня точно не забудет. Делаю глубокий вдох и вытираю салфетками черные полосы с лица.

– Все в порядке? – спрашивает мама тихо. Я киваю. – Точно?

– У меня все хорошо.

Ее улыбка по-прежнему выглядит немного озабоченно, но она старается не показывать этого.

– Ты можешь не ждать меня, – говорю я. – Можешь спокойно идти.

– Тебе точно ничего не нужно?

– Нет, ничего не нужно. – Кроме Оскара.

Она кладет мне руку на плечо, а затем уходит. Я привожу лицо в порядок, снова крашу ресницы и собираю волосы в пучок. Румяна мне не нужны. Мой взгляд падает на резинку для волос на полу. Нагибаясь за ней, я вспоминаю, как менее чем два часа назад стояла на этом же месте и не могла дышать, потому что боль почти убила меня. Это было до прихода Оскара.

Так чего же я раздумываю? Мы совсем не знакомы, и, возможно, лучше было бы, чтобы все так и осталось. Точно, это было бы лучше. Но тут ничего не поделаешь: мое сердце колотится, когда я смотрю на него. Я чувствую себя живой с того момента, когда увидела его глаза. Знаю, нет никакого смысла нам быть вместе, и я знаю, что не будет никакого «мы», тем не менее в это мгновение я чуть не лопаюсь от счастья. И это все только потому, что он здесь. Пару метров подо мной.

Невольно вздыхаю. А что, если он и есть тот мужчина, которого я представляла в мечтах? Тогда я безнадежно влюблюсь в него, чтобы вскоре после этого умереть. А для него это будет еще тяжелее. Уставившись на себя в зеркало, раздумываю: а что, если он не такой классный, как я его себе представляла, и хочу ли я узнать это? Или лучше еще помечтать? Расстегиваю молнию и снимаю платье. Оно падает на пол, а я закрываю глаза, потому что не хочу видеть ни шрам, ни реальность. Хочу думать только о свежем запахе Оскара и о том, что я хочу в него укутаться. О том, что его кожа наверняка пахнет так же. От этих мыслей у меня пробегают мурашки по телу.

Я иду в свою комнату, достаю из шкафа тонкий черный свитер с джинсами и надеваю их. В темном небе сверкают молнии, из тяжелых облаков на землю обрушивается проливной дождь, и за яркими вспышками следуют раскаты грома. На улице бушует шторм, а в моей голове бушуют мысли. Я должна уйти с его пути. Должна сделать так, чтобы мы больше не увиделись. Просто вежливо попрощаться в конце вечера и поблагодарить вселенную за эту встречу. Но вечер еще не закончен. Впереди еще примерно его половина, чтобы насладиться глазами Оскара и зафиксировать его взгляд в голове, как тату на теле.

Чуть позже, когда я сажусь напротив него, его глаза улыбаются мне еще до того, как успевают улыбнуться губы.

– Тебе лучше? – шепчет он, и его запах струится мне навстречу. Я хочу ответить, но только киваю. – Точно?

– Боже, она всего лишь подавилась, – фыркает раздраженно Ларисса.

– Все могло закончиться намного хуже, – отвечает он, и его серьезный взгляд заставляет меня сглотнуть слюну.

– Но не закончилось.

– Может, и так, – говорит он уверенно. – Но она могла задохнуться. Это происходит намного быстрее, чем кажется.

– Итак, на чем мы остановились? – говорит Ларисса и кладет себе кусочек лазаньи на тарелку. – Если похоронить еще живого человека… – Она делает паузу. – Случайно, конечно.

– Конечно, – отвечает Оскар.

– От чего тогда он умрет? Задохнется? Или от жажды? Я имею в виду…

– Ларисса! – прерывает ее мать. В ее строгом взгляде читается упрек. – Что это за вопросы такие?

– Я недавно посмотрела сериал «Мост» и с тех пор задаюсь вопросом…

– Чушь, – шиплю я. – Ты спрашиваешь это только для того, чтобы подольше поговорить о моем недавнем недоразумении.

– Да кто говорит о тебе?

– Я думала…

– Тебе будет сложно в это поверить, Тесса, но речь сейчас идет, как ни странно, не о тебе, – говорит она, качая головой. – Или ты была заживо погребена?

– Нет, но…

– Нет, ты тупо подавилась куском хлеба.

– Она могла задохнуться, – говорит тихо Оскар и смотрит на Лариссу. – Я говорю это, чтобы ответить на твой вопрос.

– И как быстро это могло произойти?

– Знаешь, – шепчет он загадочно, – есть такая вещь, которая называется интернет. Может быть, там ты найдешь ответ.

Его взгляд находит меня, и от этой кривой улыбки по телу бегут мурашки. Ему нравится сидеть рядом с Лариссой, но он на моей стороне.

Пробуждение

Я вскакиваю от ужаса. Прядь волос прилипла к лицу, а сердце панически мечется в груди, словно испуганный зверь в клетке. Как инородное вещество в дрожащем, очень слабом теле. Моя кожа покрылась холодным потом, пальцы онемели. Слезы. Одна за другой. Моя грудная клетка дрожит, а глаза пытаются привыкнуть к темноте. Они ищут что-нибудь, за что можно было бы ухватиться, так как я теряю равновесие и тону в картинках из сновидения, которые настолько реалистичны, что боль, ощущаемая там, заставляет проснуться. Колющая. Глухая. Она словно выдалбливает мою грудную клетку. Словно мои ребра постепенно ломаются под ее тяжестью. И единственное, что их спасает, – внезапный плач, наполняющий легкие воздухом.

Я оттягиваю ночную рубашку от тела, словно узкую цепь, препятствующую дыханию, и откидываю одеяло.

– Это был всего лишь сон. Всего лишь сон. Лишь сон, – слышу я собственный шепот.

Мои руки инстинктивно хватаются за грудь, которая во сне была вскрытой. Они нащупывают кровь, пытаются закрыть кровоточащую рану. Но это был всего лишь сон. Крови нет. Нигде. Все хорошо. Но выглядит иначе. Стараюсь нащупать подоконник возле кровати. Мое тело вибрирует, и я делаю глубокий неровный вдох, чувствуя, как быстро бьется сердце. От всхлипов растягиваются легкие, слезы катятся по щекам. Груз спадает, и я как будто становлюсь легче. С каждой слезой, с каждым отрывистым вздохом. Я снова лежу там. Снова в операционной. Снова на столе, который, подобно судье, выносит мне приговор: жизнь или смерть. На столе, где на мою жизнь играют в покер. Или борются за нее. Где все открыто. Где я открыта. Этот сон все время преследует меня. Я неподвижно лежу там, мои глаза закрыты, мышцы полностью расслаблены. Но я в сознании. Я там, но никто не обращает на это внимание. Никто не видит меня. Никто не замечает этот ад, сквозь который я прохожу. Одна. В темноте. Никто не видит, как боль гложет, испепеляет и сжирает меня, а я не могу закричать. Я просто лежу, и хочу только умереть. Наконец-то найти покой, который отражается на моем лице.

Я открываю окно дрожащими руками. Тишина. Слышно лишь шелест листвы и мои стоны. Ничего больше. Иногда я уповаю на шум. Когда шума так много, он заглушает мои мысли и как волной уносит меня за собой. Здесь в тишине это не работает. Мои страхи незаглушаемы. Они звучат в моей голове и оставляют за собой пустынный шлейф. Я немного высовываюсь из окна и заставляю себя сделать глубокий вдох. Дождь уже прекратился, и шторм позади. По небу плывут хрупкие облака, между которыми проглядывают пара сияющих звезд, а вдалеке мерцают огни, словно дрожащее пламя свечи.

Мои дрожащие ноги неохотно слушаются меня, когда я встаю. Стоны утихают, и я потихоньку ловлю равновесие, когда волочусь к корзине с бельем и бросаю туда мокрую ночную рубашку. Убираю волосы со лба и крепко хватаюсь за стену на случай, если мои колени еще не пришли в себя, а затем беру ноутбук и возвращаюсь в кровать. Смотрю на часы – 01:16. Я подозрительно бодра и, хотя мое тело измотано, я знаю, что больше не смогу заснуть. Есть прекрасное выражение: «В могиле отоспишься». Поэтому я ввожу свой пароль и начинаю листать новостную ленту в «Фейсбуке». Я просматриваю фотографии, которые загрузила Алекс, где она вместе с ее новым парнем, читаю опубликованные Тиной посты и нажимаю на вкладку «Сообщения», когда внезапно замечаю одно непрочитанное в папке «Другие».

Оскар Зальцман:

Это ты? Если да, ты здесь?

Я уставилась на сообщение. На эти шесть слов. Я читаю его имя. Снова и снова. Мне хочется ответить. Кончики моих пальцев уже прикасаются к клавиатуре, но я отдергиваю их, прежде чем успеваю ответить. У меня сделка с Вселенной. С самой собой. У меня был тот единственный вечер. Один на вечность. Я вспоминаю о его широких плечах и о нетипичном для меня желании прижаться к ним. Думаю о мурашках, что бежали по телу, когда я услышала его голос на другом конце стола. Ладно, признаюсь, мы немного разговаривали друг с другом, большую часть вечера мы переговаривались глазами, но то, как он произносил мое имя, засело в голове ненавязчивой мелодией. Тесса. Никогда еще мое имя не звучало так прекрасно.

«Давай, соберись». Я смотрю на проклятый курсор, и кажется, что он своим миганием заставляет меня написать что-нибудь. Мой разум говорит, что я должна проигнорировать сообщение, но все остальное внутри меня кричит из последних сил не слушать его. На секунду я представляю предплечье Оскара, вижу, как выделяются его мышцы под загорелой кожей. Хотя пару часов назад я была равнодушна к мужским мышцам. Я и подумать не могла, что они могут быть настолько привлекательны. До Оскара они и не привлекали меня. Но сейчас все по-другому. Сейчас я другая.

В тот момент, когда мы с ним прощались, он стоял настолько близко ко мне, что я могла чувствовать его тепло. Оно грело меня. А я впитывала его, вдыхала приятный запах Оскара и забывала обо всем. И теперь, когда закрываю глаза, я все еще стою там.

Я знаю, что это неправильно. Знаю, что не должна этого делать. Но я не могу по-другому. Мое дыхание слишком быстрое, пальцы дрожат, сердце бешено стучит, пока я пишу ответ. «Нет, Тесса, не делай этого. У тебя уже был твой вечер». Но вечера недостаточно. Один вечер – это только начало, а не конец. Я вспоминаю про истории и сказки, которые с удовольствием читала раньше. Про Белоснежку или Золушку, их принцев и о том, что в конце у них все было хорошо. И в этот момент я смеюсь сама над собой, потому что в моем случае все закончится плохо. У меня не будет хеппи-энда. Я глубоко вздыхаю и стираю свое сообщение. Каждую букву. Одну за другой.

Я глотаю слюну и пытаюсь думать о чем-нибудь другом. Но с момента первой встречи с Оскаром не существует ничего другого. Кроме моей смерти, которая всегда меня беспокоит. Лучше бы он не писал. Самое ужасное, когда врешь сама себе, – это то, что ты знаешь правду. Я слышу собственные вздохи, в то время как пальцы терпеливо ждут решения. Он находится по ту сторону экрана. Я не могу ответить. Но и не ответить тоже не могу. А почему нет? «Потому что это было бы слишком эгоистично». Действительно? Я просто хочу немного побыть с ним. Совсем чуть-чуть. «Даже если это будет означать, что ему придется пережить твою смерть?» Я ненавижу голос в моей голове. Прежде всего, потому что он прав. Конечно, это было бы эгоистично. И совершенно неправильно. Я должна удалить его сообщение и отпустить его, прежде чем он войдет в мою жизнь. Вот это было бы правильным, но я не могу справиться с этим. Пока не могу.

Вместо этого кликаю на его имя и просматриваю его профиль. Нет ни фотографий, ни публикаций, ни репостов. Информация доступна только друзьям, в список которых я не вхожу и никогда не войду. И, даже если это бесполезные, глупые, детские рассуждения, я завидую всем, кто сможет попасть в этот список. Люди, которые познакомятся с ним, девочки, с которыми он будет общаться. Он будет смотреть на них этим своим взглядом, улыбаться так, как он должен улыбаться лишь мне. Он будет целовать их, а они будут прижиматься к нему. Я же стану золой, и мне будет все равно, потому что я буду мертва. Но сейчас меня это волнует. В данный момент это беспокоит меня до сумасшествия, и я не могу ничего с этим поделать.

Я подношу экран ближе, пытаясь разглядеть его на аватаре, но он малюсенький. «Давай же, Тесса, сделай это. Просто удали его сообщение. У тебя сделка с самой собой». – «Совершенно верно, и я могу ее нарушить, когда захочу», – упрямо думаю я. «Но к чему это приведет? Тебе будет больно». Я возвращаюсь к его сообщению, кликаю на «Опции» и наблюдаю, как курсор медленно направляется к кнопке «Удалить».

Но я не могу этого сделать. У меня не получится. Может быть, мы не станем друзьями, но эти шесть слов посвящены мне. А я обману себя и удалю их.

Оскар Зальцман:

Это ты? Если да, ты здесь?

Тесса ван Кампен:

Да и

Я думаю над второй частью ответа, а затем его глаза всплывают в моих мыслях, и они заставляют меня улыбаться, так что я допечатываю сообщение.

Тесса ван Кампен:

Да и да.

И, прежде чем мозг убедит меня отменить действие, я доверяюсь своему сердцу и жму на Enter.

Оскар

Я пытаюсь дышать, но улыбка не дает мне этого делать. Нет, Оскар меня не отпускает. Он превращает ночь в день, а мои мысли становятся легкими как перышко. Желудок как комок свинца в моем животе, слезы стекают из уголков глаз. Я смеюсь. Очень громко. От смеха у меня трясутся руки, и я ошибаюсь четыре раза, прежде чем допечатываю ответ до конца.

Тесса ван Кампен:

ХАХАХАХАХАХАХХАХАХА! Я больше не могу!

Оскар Зальцман:

Да, ты смеешься, но мне было не так весело…

Тесса ван Кампен:

Что она сказала?

Оскар Зальцман:

Ничего. Она сбежала.

Я вытираю ладонями слезы со щек.

Тесса ван Кампен:

Сбежала?

Оскар Зальцман:

А что бы сделала ты на ее месте?

Об этом я не могу думать. Если бы в реальной жизни я была смелее, то, наверное, съехала бы. Представив это, у меня бегут мурашки по коже.

Оскар Зальцман:

Тесс?

Тот факт, что он называет меня Тесс, заставляет меня глупо расхохотаться. Боже, я погибла.

Оскар Зальцман:

Тесс, ты еще тут? Скажи, ты заснула? Ты просто не можешь заснуть на такой истории!

Тесса ван Кампен:

Нет, нет, нет, я не заснула.

Я замечталась. Витаю в облаках посреди ночи. О сне и речи быть не может.

Оскар Зальцман:

То есть ты бодрствуешь?

Тесса ван Кампен:

Сон как рукой сняло.

Посторонними мыслями и мурашками. На часах 4:12, уже поют птицы. Повсюду тишина, только внутри меня шум, и небо еще прячется в темноте. Пока весь мир спит, я с каждым предложением все глубже тону в Оскаре Зальцмане.

Оскар Зальцман:

Тесс?

Тесса ван Кампен:

М-м?

Оскар Зальцман:

О чем ты сейчас думаешь?

О тебе.

Тесса ван Кампен:

Совсем ни о чем.

Оскар Зальцман:

Врушка.

Улыбка крадется по моему лицу подобно вору.

Тесса ван Кампен:

Оскар, а чем закончилась история?

В то время, когда я пишу это, я задумываюсь, имею в виду сейчас его или нашу историю, но тут же отгоняю все мысли прочь.

Оскар Зальцман:

Этого я тебе не расскажу.

Если бы я могла загадать желание, то бы вернулась в прошлое и нашла его раньше. В моей голове картинка нас двоих. Прекрасная иллюзия, которая выглядит как настоящие воспоминания. Резкие, острые и несвязные. Моя грудь сжимается, словно я тем самым напомнила себе, что это реальная жизнь и мои дни сочтены.

Тесса ван Кампен:

Оскар, уже поздно. Мне нужно идти спать.

Оскар Зальцман:

Все в порядке?

Тесса ван Кампен:

Да, все в порядке.

Небольшая пауза подсказывает мне, что он мне не верит, и это еще одна причина считать его классным.

Оскар Зальцман:

Точно?

Тесса ван Кампен:

Точно.

Мой разум побеждает, и я благодарна ему за это.

Оскар Зальцман:

Окей. НО. Еще кое-что.

И в эту же секунду появляется новая заявка в друзья.

Оскар Зальцман:

В общем, думаю, тот факт, что я рассказал тебе личную историю «Сцена в душе в стиле сумасшедшего», делает нас друзьями.

Тесса ван Кампен:

Дай угадаю, ты рассказываешь ее всем девочкам при первой переписке.

Оскар Зальцман:

Ты с ума сошла?!

Тесса ван Кампен:

Значит, это не уловка?

Оскар Зальцман:

Эм-м. Нет.

Я хочу ответить, но вижу «Оскар Зальцман набирает сообщение» и снова ухмыляюсь.

Оскар Зальцман:

Если бы это было уловкой, она бы подействовала на тебя?

Боже, ты даже представить себе не можешь.

Тесса ван Кампен:

Я же говорила! Уловка! Эта история вообще настоящая?!

Оскар Зальцман:

Настоящая. К сожалению. А сейчас, Тесс. Прими. Наконец. Меня в друзья.

Это заставляет меня рассмеяться. Нет, с Оскаром я немного не рассчитала. С ним и этой дрожью. Я сижу и пялюсь в экран, улыбаясь, плача, и слезы на глазах превращают его слова в темные пятна. Я выбираю иллюзию. Жизнь в мыльном пузыре. И то, что, возможно, он скоро лопнет. Курсор движется к маленькой иконке, и с улыбкой на губах я принимаю заявку Оскара.

Оскар Зальцман:

НУ НАКОНЕЦ-ТО… И почему я не удивлен тому, что ты знаешь, как зацепить парня?

Тесса ван Кампен:

Приятных снов, Оскар.

Оскар Зальцман:

И тебе, Тесс. До скорого.

Я лежу в кровати и смотрю в окно. Большие наушники закрывают уши, а в голове вертится Соната для фортепиано № 14 Бетховена. Я ее неоднократно играла. Она мне всегда нравилась. Но в данный момент я являюсь этим музыкальным произведением. Оно как мгновение. Тяжелое. Легкое. Меланхоличное. Не жди я смерти, этот момент был бы совершенным. Другим. Я бы наслаждалась бабочками в животе. Чуждые мысли и странные ощущения не дают мне уснуть. Он был бы не горько-сладким, а просто сладким.

Я сажусь и смотрю в небо. Первые лучи солнца освещают зелень и приветствуют день, который для меня начался уже давно. В предрассветных сумерках я вижу улыбку Оскара и его лукавое выражение лица. Вижу, как он убирает светло-каштановые волосы со лба. Снова и снова. Я тону в этой анимированной картинке, которая хочет беспощадно замучить меня бесконечно повторяющимся изображением взгляда Оскара.

Но на самом деле эти пытки я бы с удовольствием терпела всю жизнь. И, пока опускаюсь обратно на кровать под шуршание мягких подушек, я не отпускаю Оскара из головы ни на секунду. Фортепиано убаюкивает меня, а небо окрашивается в мягкий оранжевый цвет, в то время как песни становятся все тяжелее, и в конце концов усталость побеждает. Но последнее, о чем я помню, – желание снова проснуться.

Абстинентный синдром

Еще одно утро. Хотя сейчас я могла бы уже быть мертва. Или быть уставшей. Но мой наркотик действует. Я здесь, и я проснулась. Словно во мне зажегся свет. Оскар зажег его. Он ослепляет меня, как и мои плохие мысли. Сегодня все по-другому. Первый раз за несколько месяцев, проснувшись, я подумала не о смерти. Не о ней и не об урне, которую должны доставить сегодня. Все это перестало иметь для меня смысл. А ведь еще вчера в это же время урна была для меня ключевым моментом. Сегодня им является Оскар. Все, о чем я думаю, – вчерашняя ночь. Часы, которые казались минутами. Я ищу рукой шампунь, пока теплая вода струится мне на голову, стекает по лицу, и одних лишь мыслей о его сообщениях достаточно, чтобы по рукам побежали мурашки. От приятной дрожи и кома в желудке улыбка растягивается на лице. Я намыливаю волосы и задаюсь вопросом, любит ли Оскар запах ванили. В конце концов, ваниль нравится не каждому. Подношу баночку к носу и вдыхаю. Ну, вроде бы аромат легкий, в любом случае Оскара я сегодня не встречу.

Переписываться с кем-то – это одно, и совсем другое – видеться вживую. Мне кажется, вчера мне удавалось быть собой только потому, что я его не видела. Потому что в переписке моего шрама не существует. Там нет смерти, только момент и слова. Я думаю, что была забавной. Надеюсь на это. И я смеялась. Имею в виду по-настоящему. До слез.

Я стою в нижнем белье перед шкафом и глупо улыбаюсь сама себе. Не будь я такой счастливой, была бы себе неприятна. Но желание представить то, как Оскар, стоя под душем, очень удивился появлению своей гостьи по обмену, сильнее несчетных попыток думать о чем-то другом. Эта картинка как надоедливая мелодия, от которой я не могу избавиться. С ухмылкой стягиваю летнее платье в цветочек с вешалки над головой и ныряю в темно-синюю джинсовую рубашку, чтобы не видеть свой шрам. Затем сажусь на кровать и смотрю в окно. На голубом небе светит солнце, словно грозы и не было. Нет ни облачка. Ничего, кроме бесконечной синевы. Оно такое голубое, как глаза Оскара. Я собираю волосы в высокий пучок, беру ноутбук и ложусь обратно.

Я в сотый раз нажимаю на фотографию профиля Оскара, когда в мою дверь стучат, и мама просовывает голову в комнату.

– Как хорошо, что ты уже проснулась, – говорит она, и я замечаю на ее лице облегчение, которое перетекает в улыбку, когда она видит, что я не только проснулась, но и уже одета. – А ты… ты нарядилась, – констатирует она. – Что за повод?

– Нет никакого повода, – говорю я, застигнутая врасплох.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Мама входит в комнату, с любопытством рассматривая меня, и садится на край кровати. За спиной у нее какой-то пакетик.

– Что бы это ни было, ты выглядишь прекрасно.

– Мама, это действительно просто так, – отвечаю я и быстро закрываю ноутбук, прежде чем она успеет увидеть, что я делаю. Она бы начала задавать вопросы, а у меня нет на них ответов.

– Ну, тогда… – говорит она и кладет руку мне на плечо, – я просто хотела посмотреть на тебя и отдать вот это.

– Что это?

– Подарок Лариссе на день рождения, – говорит она с серьезным видом. – Полагаю, ты ничего не купила?

– Нет.

Сказать честно, я совсем забыла о ее дне рождения. Потому что была слишком занята своей урной, паспортом донора и мечтами об Оскаре.

– Я так и подумала, – она пытается не повышать тон, но у нее не получается. Мама встает и снимает сумку с бельем для стирки с крючка. – Если тебе интересно, что ты ей даришь, то это футболка…

– Спасибо, – шепчу я и улыбаюсь.

– Я подумала, что ты захочешь хотя бы упаковать ее.

День медленно тянется, и мое настроение с каждой минутой становится все хуже. Я ничего не сделала. Только размышляла. И упаковала подарок Лариссы. Он выглядит так, будто сделан без любви, хотя я приложила усилия, ну, по крайней мере, она будет думать, что он от меня. Я на секунду вспоминаю выражение лица моей матери, когда она вошла в комнату. Ей бы очень хотелось, чтобы ее дочери нашли общий язык. Жили душа в душу. Как раньше. Мне бы тоже этого хотелось. Но это давно в прошлом, сейчас в моем сердце дыра, да и Ларисса иногда заставляет меня задуматься, есть ли у нее вообще душа.

Я сижу на крыше у своего окна и надеюсь получить сообщение от Оскара. Мой ноутбук лежит рядом как верный пес, и каждые две минуты я проверяю, не написал ли он чего-нибудь. Но он не пишет. Рассерженно захлопываю ноутбук и смотрю вниз на сад, где моя мать копается в клумбах, а моя сестра вместе со своим парнем барахтаются в бассейне. Лично для меня это выглядит как прелюдия, хотя откуда мне знать? Я сижу тут на солнышке. Присутствую, но не привлекаю внимание. С того момента, как научилась думать, это стало моим любимым занятием. Отдаленно и незаметно. Здесь я думаю, витаю в облаках, читаю и слушаю музыку. В данный момент играет As Good As Gone[4] Энди Берроуза[5]. В точку.

Может быть, я должна написать Оскару? Все-таки он написал мне вчера. Что, если он думает, что теперь моя очередь? Но я не могу ему написать. Я даже не знаю что. Что-нибудь вроде того, что я не могу думать ни о чем другом? Что ситуация с душем не выходит у меня из головы? Что я вижу его лицо в небе? И между делом добавлю, что скоро умру. Отличная идея. Факты не испарятся только оттого, что я их игнорирую. Они останутся. Мое долбаное сердце прекратит биться, а мои дебильные легкие уже сейчас отказывают, стоит лишь пройти пару ступенек. Доза обезболивающего препарата на прошлой неделе была увеличена уже в третий раз.

Перед глазами до сих пор стоит сочувствующее лицо доктора Майнфельдера. Я знаю, он ненавидит ситуации, когда не может ничего предпринять, но в конце всегда выигрывает смерть. У нее козырь в рукаве.

Бороться с всемогущим противником – значит постоянно быть побежденным. Я знаю, о чем говорю. Доктор Майнфельдер действительно пробовал найти выход. Но его просто нет. Я дошла до максимальной дозы «Арсенола». Он говорит, что увеличивать больше нельзя. Еще бо́льшая концентрация препарата будет вредить другим органам. Прежде всего почкам. Я спрашиваю себя, какая, в конце концов, разница, хотя, может быть, это даже и хорошо. Так они лучше сохранятся, если их кому-нибудь пересадят.

Теперь остается один вопрос: как мне выдержать эти последние недели, если нынешней дозы недостаточно. Я ненавижу острые головные боли, потоотделение и внезапные головокружения, кошмары и раздражительность. Но это лучше, чем чувствовать, как сердце, зажатое в тиски, постепенно расплющивается. Мои врачи уже несколько месяцев ищут решение. Я знаю его: умереть. Фармацевтическая промышленность, конечно, не заинтересована в этом. Она хочет сохранить мне жизнь. Если бы за это начисляли бонусы, у меня бы уже была платиновая карта. «Постоянный клиент». Я приношу им не только деньги, на мне также испытывают многочисленные неопробованные препараты. Позади целых четыре клинических исследования, в том числе «Арсенола».

Иногда я задумываюсь, действительно ли все эти таблетки сохраняют мне жизнь, или они лишь продлевают мои мучения? Между первым и вторым очень тонкая грань. Как будто телефон читает мои мысли, он напоминает мне принять лекарство. Я собираюсь встать, но краем глаза замечаю лицо матери в открытом окне и, вздрогнув, снимаю наушники.

– Ты меня до смерти напугала! – фыркаю я.

– Я не хотела, дорогая, – говорит она спокойно и протягивает мне баночку с лекарством и стакан воды. – Я постучала два раза, но ты не слышала.

Молча беру шесть таблеток и большим глотком отправляю их внутрь. Сейчас я уже могу проглотить все. Мой рекорд – двенадцать зараз. Это было три месяца назад в больнице, и парень, который лежал со мной в одной палате, пошутил, что однажды я осчастливлю какого-нибудь мужчину. Да, точно. Чушь! Думая об этом, в голове всплывает Оскар с широкой ухмылкой.

– Тебе нужно еще что-нибудь, милая?

– Что, прости? – мой голос звучит так, как будто меня за чем-то застукали.

– Я лишь спросила, не нужно ли тебе еще чего-нибудь.

– А, нет, спасибо, ничего не нужно.

– Хорошо, – говорит она, улыбаясь. – Спустишься через час на ужин?

– А папа будет?

Я сама не поняла, зачем спросила это.

– Нет, ему придется задержаться на работе, – отвечает она, вздыхая. – Дело Петерсена.

– Было и так понятно…

Дело Петерсена тянется уже без малого два года, и его никак не закроют. Профессор доктор Хартмут Петерсен был уличен в растрате денежных средств в размере нескольких миллионов и в уклонении от уплаты налогов. Предположительно, на законных основаниях. Но кто-то должен представлять интересы Петерсена в суде. Жаль, что этим кем-то оказался мой отец. При хорошем раскладе у меня осталось всего пара недель, а он проведет их с Хартмутом Петерсеном. Но с другой стороны, что он может сделать? Отказаться от дела и целыми днями сидеть рядом со мной? Я люблю своего отца, честно, но иногда у меня возникают эти ужасные картинки в голове: он и я вместе пытаемся прочувствовать тишину. Но как бы там ни было, дело Петерсена словно красная тряпка для моей матери и словно дальний родственник для меня. Тот, о ком все плохо отзываются, но никогда его не видели. Как, например, мерзкий дядя Фред с пристрастием к молодым девочкам. Тот, кого никто не выносит, однако терпят, потому что он богат и рано или поздно умрет. Чего не сделаешь ради денег.

Иногда мне становится интересно, оплачивает ли Петерсен работу моего отца ворованными деньгами, но, когда я начинаю об этом думать, понимаю, что лучше не знать об этом. Он заботится о нас. Я имею в виду отца. На деньги своих клиентов он купил нам этот дом, бассейн и мой рояль. Благодаря ему мама все время находилась рядом с нами и заботилась о нас. Ларисса и я были ее работой. И скоро она перейдет на полставки.

Новости

Еда создает чувство тяжести в желудке. Она будто плавает в море из странных ощущений. Я думаю об Оскаре, и мои внутренности сжимаются. Как будто кто-то сдавливает их двумя руками как комок теста. Мои легкие протестуют, когда я вылезаю в окно, голыми ногами чувствуя исходящее от крыши тепло, облокачиваюсь на стену дома и ставлю ноутбук на живот.

Позавчера я еще была собой. Фанатик контроля с дыркой в сердце. А сейчас я сталкер. Оскар и его профиль – мои жертвы. Это мое новое хобби, жаль, что не единственное. Тессе, которой я была позавчера, стало бы стыдно. Но той Тессы больше нет. Она оставила одну лишь табличку с надписью: «Я НЕ ВЕРНУСЬ, НЕ ИЩИТЕ!» Во мне проснулись незнакомые раньше чувства, они переполняют меня, и я в который раз прокручиваю ленту Оскара. Вау! Резко поднимаюсь. Три новых фотографии! Я нажимаю на первую, и при виде его голубых глаз мое сердце замирает.

Он был на озере. С друзьями. С девочками, у которых нет срока годности. Он был на природе. А я? Уютно, по-домашнему обустроилась в его профиле в «Фейсбуке». Господи, я просто смешна. Я рассматриваю фотографию. Его смех на фотографии заразителен. Он выглядит непринужденно и свободно, смеется всем телом. Безоблачное небо на заднем плане бесконечно-голубое, но глаза Оскара еще более голубые. Он быстро загорает. Я рассматриваю его шею, кадык и широкие плечи. Всего один день на солнце, а его кожа уже выглядит как талая карамель. Ему идет такой цвет. Хотя, наверное, он понравился бы мне и усталым, и с черными кругами под глазами. Мне смешно над самой собой.

Только сейчас я заметила, что помимо Оскара на фотографии есть еще другие люди. Парень с короткими темными волосами, широкой ухмылкой и карими глазами. Они такие темные, что при ярком солнечном свете едва ли заметны зрачки. Его рука лежит у Оскара на шее. Они друзья. Может быть, даже лучшие. Я провожу курсором по фото, и всплывает отметка. Так, широкая ухмылка принадлежит Моритцу Риммеру. Но кто эти три девчонки, стоящие рядом с ними, остается загадкой. Ни одна из них не отмечена. Все, что я знаю, – они блондинки. И размытые – это что касается разрешения. На самом деле, они определенно модели Victoria’s Secret. Я ближе нагибаюсь к экрану, но могу разглядеть только то, что они смеются. Ничего больше.

Прекрасно. С другой стороны, наверное, это даже лучше – не знать, как выглядят девчонки, с которыми Оскар проводит свободное время. Меня это, в конце концов, не касается. Он может делать все, что захочет. Мне все равно. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь игнорировать нарисованные моей фантазией лица подруг Оскара, пока, скрипя зубами, перелистываю фотографию. Внезапно мне становится нечем дышать. Я с открытым ртом пялюсь на фото передо мной и вижу, как мои мечты рушатся словно карточный домик. Как кто-то может выглядеть настолько здорово? При виде его по телу проходит приятная дрожь. Оскар выходит из воды и прикрывает рукой лицо от слепящего солнца. Поверхность воды мерцает зеленым и бросает блики на его кожу. Пряди волос падают на лоб, капли воды блестят на его теле. Я сглатываю слюну. Пресс Оскара напряжен и четко прослеживается под кожей. Я пытаюсь прекратить смотреть, но не могу оторваться. Пару секунд просто сижу и рассматриваю его, а затем встряхиваю головой и заставляю себя перелистнуть фотографию.

А там они. Четкие лица, которые были размыты. В этот момент мне становится ясно, что моя фантазия абсолютно безнадежна. Три девчонки наигранно сложили губы уточкой и смотрят вызывающе-соблазнительно в камеру. «Господи, как дешево», – думаю я, оценивая их, и одновременно задаюсь вопросом, что, черт возьми, со мной не так. На меня это не похоже. Ни подобные мысли, ни ненависть. Я на мгновение закрываю глаза, делаю глубокий вдох и открываю их обратно. Ну, серьезно, кто ходит на пляж накрашенной? И что это, простите, за прически? Пф-ф. Могу себе представить, кому принадлежат эти губы уточкой. Только я, находясь в ярости, хотела захлопнуть ноутбук, как вдруг рядом во вкладке «Сообщения» всплывает одно новое. Я вздрагиваю. Это от него.

Оскар Зальцман:

Я сегодня весь день был на озере и ждал от тебя сообщения. А ты? Чем занималась?

Пару секунд я пялюсь в монитор, но затем читаю текст, и с каждым словом уголки рта поднимаются все выше.

Оскар Зальцман:

Ты тут?

Тесса ван Кампен:

Да, тут. Я думала о тебе.

Оскар Зальцман:

Я надеюсь. Другой ответ был бы неправдой.

Мое сердце колотится, но не болит. Ничего не болит. Ненависть испарилась. Я – это снова я. Только в виде куска ваты.

Тесса ван Кампен:

Неправдой? Почему неправдой?

Оскар Зальцман:

Без шансов, Тесс, я отказываюсь озвучивать очевидное.

«Снова Тесс», – думаю я и вздыхаю.

Тесса ван Кампен:

Будь уверен, это правда. Больше чем правда.

Оскар Зальцман:

Приятно слышать.

Я читаю надпись «Оскар Зальцман набирает сообщение» и замечаю сама, как начинаю от души улыбаться. Что я вообще делаю? Мой разум просыпается, но ватная оболочка изолирует меня от него и поглощает предупреждающие сигналы.

Оскар Зальцман:

Я еще кое-что запланировал на сегодня. С тобой.

Простите? Что?! Я вскакиваю и ударяюсь локтем о подоконник.

Оскар Зальцман:

Тесс?

Тесса ван Кампен:

Со мной?

Оскар Зальцман:

Да, с тобой.

Я не знаю, это сон становится реальностью или я сейчас упаду в обморок.

Тесса ван Кампен:

Хорошо, и что же это?

Любопытство заставляет меня нажать на Enter и наполняет каждую мышцу в моем теле мучительным ожиданием.

Оскар Зальцман:

Увидишь. Я буду у тебя через полчаса.

Знаю, нужно написать ему, что так не пойдет, но я не могу. Я не смогу справиться с ложью, потому что очень хочу его увидеть. Хочу, чтобы он был настолько близко, что я смогла бы вдохнуть его запах: эта незабываемая комбинация из его тепла и свежести постельного белья, которое сушится на утреннем воздухе. Я просто хочу увидеть его и утонуть в глубине его глаз.

Оскар Зальцман:

Поверь, тебе понравится.

Я и не сомневаюсь.

Оскар Зальцман:

До скорого.

Я вся в поту стою у шкафа. И удивительным образом это не связано с «Арсенолом». Летнее платье и джинсовая рубашка брошены на пол. Я в растерянности смотрю на свои шмотки. Но ведь не может быть, чтобы мне нечего было надеть? Вытаскиваю несколько платьев, бросаю их на кровать, меряю одно за другим, но останавливаюсь в итоге на голубых джинсах. И что я, простите, должна надеть наверх? У меня, на самом деле, много блузок, рубашек и футболок, но ни одна из них мне не нравится. Дело в том, что вся моя коллекция футболок кричит либо «Я скучная», либо «Я маленький ребенок».

Я иду в коридор, мимо ванной и захожу в комнату Лариссы. Если не найду ничего у нее, то просто забаррикадируюсь в своей комнате и больше никогда из нее не выйду. Я хочу постучать, но дверь открыта настежь. Лариссы нет. В комнате темно, шторы задернуты. Быстренько осматриваюсь и в сумеречном свете замечаю, что она сделала перестановку. Кровать теперь стоит у окна, постер висит над письменным столом, и появился пустой комод, который я еще не видела. Я не была в ее комнате целую вечность, к тому же мы с Лариссой избегаем друг друга уже несколько лет. Не знаю точно, когда это началось, но, когда общаемся, мы будто говорим на разных языках. А в конце всегда ссоримся.

Прохожу и осторожно открываю дверцу шкафа. Дерево предательски скрипит, и я оглядываюсь убедиться, не вошел ли кто в комнату. Боже, я такая трусиха. Качая головой, вытаскиваю пару футболок, но у них слишком большой вырез. Это было ожидаемо. Во-первых, у Лариссы нет шрама, а во-вторых, есть грудь. У меня нет ничего, что можно было бы подчеркнуть. Вздох разочарования прерывает тишину. Я отодвигаю пару кофт и нахожу темно-синюю блузку с кружевной отделкой. Она закрытая, узкого кроя и достаточно скучная. Так, во всяком случае, считает Ларисса. Возможно, поэтому я ни разу не видела ее на ней.

Была не была, тем более кружево – это то, чего нет на моих футболках. Я закрываю шкаф и смываюсь из комнаты. И только сейчас замечаю две ярко-красные вишенки на правой груди. Пофиг. Она лучше, чем мои шмотки.

Я иду со стучащим сердцем в ванную, пытаясь игнорировать, что все вокруг движется слишком медленно. Беспокойство заставляет мое сердце неровно биться, кончики пальцев покалывает, словно они вот-вот онемеют. Я останавливаюсь, делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, а затем иду дальше. Все кружится, я толком ничего не вижу, и свет от лампы в коридоре размазывается по стене с каждым шагом все больше.

У меня часто кружится голова, но нарушения зрения, слава Богу, нечастые. Обычно я боюсь их. Но не сегодня. Сегодня мой мозг слишком занят картинками и надеждами, которых у меня не должно быть. Я еще раз расчесываю волосы, подкрашиваю глаза тушью и наношу блеск на губы. Трясущимися руками беру духи, брызгаю ими на волосы и на футболку Лариссы. Еще пару минут, и я увижу Оскара. Он будет со мной каждое мгновение. Последний раз смотрюсь в зеркало. Несмотря на панику, я хорошо выгляжу. Окей. Я готова.

Звонок в дверь. Я слышала его столько раз, но никогда он на меня так не действовал. Бросаю телефон в сумку и сломя голову выбегаю из комнаты. Звонят второй раз, и я слышу шаги мамы. О нет! Я ничего ей не сказала, возилась с футболками и совсем забыла. Она приближается к входной двери, и я слышу, как она что-то бормочет, а затем слышится голос сестры. Пожалуйста, нет. Хоть бы они не встали там вдвоем. Я накидываю полосатую ветровку и максимально быстро сбегаю по лестнице, но все равно не успеваю. Дверь открывается.

– Оскар! – удивленно говорит моя мать. – Вот это сюрприз. – Я слышу ее смех. – Хочешь зайти?

– Нет, спасибо, я зашел за Тессой.

Услышав его голос, я чувствую, как по позвоночнику пробежали мурашки.

– За Тессой? – спрашивает Ларисса необычно резко.

– Да, за Тессой, – спокойно отвечает он. Я поворачиваю за угол и, когда наши взгляды встречаются, чувствую, словно меня ударили в живот. – А вот и она.

Я смотрю на него. Хочу отвести взгляд, но не могу. На нем темно-синие джинсы, скромная белая футболка без принтов и лукавая улыбка. Которую я чувствую всем телом. Его волосы до сих пор влажные. Может быть, после озера. Или он их только что помыл, и времени, занявшего путь до моего дома, не хватило, чтобы они высохли. Я стою перед ним, а Оскар улыбается и смотрит так пристально в мои глаза, что кажется, смотрит мне прямо в душу. Я хочу что-нибудь сказать, но слишком занята разглядыванием. Как будто хочу запомнить каждую маленькую деталь на его лице. Будто я смогла бы навсегда сохранить этот момент.

– Ты… ты идешь гулять? – спрашивает меня мама. Мне даже не надо смотреть на нее, чтобы понять, насколько она в замешательстве.

– Да, – отвечаю я и напряженно сглатываю слюну. Я стараюсь спокойно дышать, но быстрые, неровные выбросы воздуха, которые издают мои легкие, выдают меня. Это знак для Лариссы. Она нервно качает головой и исчезает в гостиной.

– И куда вы пойдете? – спрашивает мать, и я распознаю в ее голосе наряду с любопытством еще и радость.

– Этого я пока не могу вам сказать… – загадочно отвечает Оскар. – Это сюрприз. – Он смотрит на мою мать. – Но вы знаете это место, мы говорили о нем вчера вечером за ужином.

– За ужином? – спрашиваю я. – Когда?

– Пока ты переодевалась…

Большое спасибо. Я вспоминаю, как подавилась этим дурацким хлебом.

– А-а! – восторженно вскрикивает мама, и я вздрагиваю. – Нет, правда?

– Именно, – отвечает Оскар с кривой улыбкой на лице.

– Ну, тогда вам действительно уже пора идти.

Я смотрю то на маму, то на Оскара. Оба они ухмыляются как сообщники.

– По окончании я привезу Тессу обратно домой, – успокаивает маму Оскар, и в этот момент на ее лице, кажется, наконец появляется облегчение. Оскар делает шаг в сторону и показывает мне на выход. – Пойдем, Тесс, давай сбежим.

Грезы любви

Мы стоим на светофоре, и я могу думать лишь о том, что его рука так близко к моей. В машине звенящая, угнетающая тишина, и я растерянно пытаюсь найти тему для разговора, но его близость разгоняет все появляющиеся мысли.

Краем глаза я наблюдаю за Оскаром. Он сконцентрированно смотрит вперед и, наверное, задается вопросом, зачем забрал меня. По крайней мере, этим вопросом задаюсь я. Я сижу как кукла. Рыба была бы на моем месте более интересным собеседником. «Давай, Тесса, скажи что-нибудь». Но что? «Что-нибудь». На самом деле, сказать нечего. Моя жизнь скучная. Я скучная. Оскар не подает виду, потому что он слишком хорошо воспитан для такого, но, готова поспорить, считает меня неполноценной. Держу пари, он очень ждет окончания вечера, чтобы отвезти меня обратно домой. Почему я не могу быть такой, как вчера? Я была веселой. Уверенной в себе. Но вчера было всего лишь окошко с сообщениями. А сейчас мы лицом к лицу, и я чувствую его запах. И поэтому у меня не получается думать. Мой взгляд снова падает на его руку. Мне достаточно просто поднять мизинец, чтобы задеть ее.

– Ты еще не поняла, что очень громко думаешь? – спрашивает Оскар с ухмылкой и поворачивается ко мне.

Я хочу улыбнуться, но не выходит. За всю свою жизнь я еще ни разу не была так напряжена. Мне хочется быть более открытой. Расслабленной. Такой, как он. Но, мне кажется, проще было бы забраться на Эверест. Маршируя. Так неуверенно я себя чувствую. Глаза горят, и мой подбородок начинает дрожать от подступающих слез. Я всегда была готова. Ко всему. Только не к нему.

– Я начну, – говорит Оскар, включает поворотник и поворачивает направо. – Итак, меня зовут Оскар Конрад Зальцман, и да, я не раз проклинал родителей за это имя.

При виде его непринужденной улыбки мой дурацкий подбородок наконец-то успокаивается.

– По знаку зодиака Рак, люблю сладкие блюда с яблоками и ванильным соусом и делаю вид, что люблю кофе, потому что это делает меня капец каким взрослым… – Он немного наклоняется ко мне, и, когда я чувствую его дыхание, его запах проникает в мой мозг. – Но на самом деле, – загадочно шепчет он, – мне больше нравится чай. – Он смотрит на меня с ухмылкой. – Теперь ты.

Я делаю глубокий вдох и отвечаю:

– Меня зовут Тесса Валери ван Кампен, по знаку зодиака Скорпион, люблю музыку для фортепиано, особенно произведения Листа… – И я скоро умру.

– Что именно?

– Что? – спрашиваю я и глотаю слюну.

– Какое произведение нравится больше всего?

– «Грезы любви», – шепчу я. – Знаешь его?

– Нет, но скоро восполню этот пробел. – Он смотрит сначала на меня, затем немного левее. – Отлично, свободное место…

Поспешишь – людей насмешишь

Мы не спеша прогуливаемся в ночи. Впечатление от фортепианного концерта сопровождает нас с каждым шагом, и обоюдное молчание вдруг становится приятным.

Мы лежали. Рука в руке. Сначала я просто почувствовала его прикосновение. Это покалывающее тепло и то, как он гладил меня пальцами по коже. И вдруг я впала в транс. Наши руки и музыка. Мягкая лужайка под нами и мерцающие звезды над головой.

– Твоя рука кажется тяжелой, – шепчет Оскар и смотрит на меня. – Я могу подержать ее за тебя.

Мой смех, вызванный его предложением, звенит в ночи. Услышав такое от кого-то другого, я посчитала бы это глупостью, но только не от него. Оскар протягивает мне руку, я кладу свою в его и смотрю на него снизу вверх.

– Ты выглядишь счастливой, – говорит он.

– Так и есть.

– Значит, тебе понравилось? Даже несмотря на то, что нам не хватило сидячих мест?

– Мы лежали в первом ряду, – отвечаю я, и мои глаза светятся.

– Значит, понравилось.

– Я всегда хотела сходить на классику на площадь Одеон, но никто не хотел идти со мной.

– У тебя странные знакомые.

– Да, я знаю, – смеюсь я.

– Значит, сейчас со мной был твой первый раз? – спрашивает он, ухмыляясь. Я делаю резкий вдох и чувствую, как мои щеки наливаются красным. Я решаю не задавать вопрос, действительно ли заметно, что у меня нет опыта. – Тесс, это шутка.

– Конечно, – отвечаю я и пытаюсь засмеяться.

– Тесс… – Оскар останавливается, но я продолжаю идти. – Это правда была лишь шутка.

Я выгляжу смешно, но не могу посмотреть на него. Это была шутка. Знаю. Но для меня она несмешная, и я не могу ему сказать почему. Оскар обгоняет меня и преграждает мне путь.

– Это был дурацкий прикол, ничего больше, – говорит он и кладет указательный палец мне под подбородок. – Ну, давай, посмотри на меня…

– Я не очень хороша в этих делах, – шепчу я и кусаю нижнюю губу.

– В каких делах?

– Ну, в этих, – я показываю на него и на себя.

– Ну правда, это было глупо с моей стороны. Мне очень жаль. Честно, – говорит он, снова улыбаясь, и по моему телу вновь пробегают мурашки.

Он будет улыбаться так еще многим девочкам. У нас с ним нет будущего, потому что все очень просто: у меня самой нет будущего. Но у Оскара есть, и он проведет его с другой. Реальность вернулась, и она, как обычно, сурова. Сказка закончилась.

– Я хочу домой.

– Тесс, я…

– Пожалуйста.

Дорога домой кажется мне бесконечной, не помогает даже ни надоедливый радиоведущий, ни его плоские шутки, ни ужасно подобранная музыка. Я думаю, Оскар не вслушивается. Он, наверное, задается вопросом, что со мной случилось. Сейчас он думает, что у меня заскок. И я не могу упрекать его в этом. В его понимании это была всего лишь шутка, но для моего мирка это было словно пропустить хук в челюсть. Оскар точным ударом сбил меня с ног. Я упала на пол и до сих пор там лежу.

– Тесс? – Я поворачиваюсь к нему. – Это действительно была дурацкая шутка.

– Я знаю, – шепчу я и смотрю вперед. – Давай просто забудем об этом.

Сзади кто-то сигналит, и Оскар, ехавший до этого очень медленно, давит на газ. Я не хочу об этом говорить. Не хочу, чтобы он сказал что-нибудь не то. Но это, опять же, неправильно. Для меня было бы лучше снова молчать. Но мы не будем. Поэтому я делаю глубокий вдох и говорю:

– Мне нравится твоя машина.

– Моя машина? – спрашивает он удивленно.

– Я думала, у тебя BMW первой модели.

– Подожди. Мы сейчас говорим про машины, потому что ты не хочешь разговаривать на другую тему, или ты на самом деле хочешь поговорить про машины?

– Мы говорим не просто про машины, – отвечаю я, ухмыляясь. – Мы говорим про твою машину.

– Ну, Тесс, – говорит он, вздыхая, но двигатель Volvo спешит мне на помощь, начиная работать с перебоями.

– Давай, выкладывай, что произошло с твоим первым авто?

Он поворачивается ко мне.

– Откуда ты знаешь, что это не первый мой автомобиль?

– Я тебя умоляю, – качаю я головой. – Неужели твои родители подарили тебе на восемнадцатилетие это древнее корыто… еще и горчичного цвета?!

Радиоведущий вклинивается со своим прекрасным настроением и прогнозом погоды. Оскар нервно нажимает на какую-то кнопку, и начинает играть песня, которую я до этого не слышала.

– Хорошо, – говорю я. – Это был Mini Cooper или BMW?

– А ты хороша, – удивляется он. – Это был Mini Cooper.

– Дай угадаю, спортивный?

– Точно, полная комплектация.

– Что случилось? – спрашиваю я и скрещиваю руки на груди. – Или лучше спросить, что ты с ним сделал?

– Я превратил его в металлолом.

Молчание. Чувствую, что он не хочет говорить об этом.

– Не беда, – прерываю я тишину. – Терпеть не могу эту марку.

– Что?! – громко смеется он. – Ты же сейчас шутишь?..

– Да, шучу, – отвечаю я. – Мне просто хотелось, чтобы ты снова засмеялся.

На минуту мы оба замолкаем, а затем он включает поворотник, заворачивает на мою улицу и прокашливается.

– Тесс?

– А?

Оскар припарковывается возле нашего дома и, поставив машину на ручник, переводит взгляд на меня.

– Вернемся к нашей теме… – О нет. – Я знаю, ты не хочешь об этом говорить, но ты правда считаешь меня настолько наивным? Что я поверю, будто ты девственница? – Наши глаза встречаются. – Посмотри на себя.

Конечно, он говорит правильные слова.

– Оскар, я…

– Нет, подожди… – Он поворачивается ко мне. – Послушай, Тесс… – начинает говорить он, но потом машет головой и сглатывает слюну. – Я… – его голос переходит на шепот, и взгляд падает на мои губы.

Ему стоит прекратить. Сейчас же. Тишину нарушает только наше поверхностное дыхание и тихая музыка. Воздух дрожит, мое сердце бьется быстрее, а от напряжения запотели окна. Я хочу видеть то, как его взгляд прикован ко мне. Мне кажется, никто еще на меня так не смотрел. Никогда. Он не просто смотрит на меня. Он видит меня. Оскар медленно приближается, ждет, медлит. Его губы на расстоянии вдоха. Больше нет расстояния.

Волна

Его губы парят в миллиметре над моими. Каждая мышца в моем теле напряжена. Наше горячее дыхание смешивается, и я вдыхаю запах его теплой кожи, чувствую футболку под своими дрожащими пальцами. Потом внезапное мягкое прикосновение его губ. Это не больше, чем взмах крыльев бабочки, но он завоевал мой внутренний мир. Его губы касаются моих, осторожно, дрожа. Мы дышим неровно. Оскар тянет меня ближе к себе. Его руки холодные. Я чувствую, как он проводит пальцами по моим щекам, по всему телу снова и снова пробегают мурашки. Он целует меня. Бережно, даже робко. И еще раз. Затем он осторожно открывает рот, и я больше не могу дышать, не могу думать. Я чувствую прикосновение его рта к моему, чувствую, как кончик его языка скользит по моим губам. Наши языки касаются друг друга. Неуверенно, с любопытством. Я теряюсь в этом моменте. В этом неизвестном, прекрасном чувстве. В мягком движении. Мое дыхание ускоряется, и я крепко прижимаюсь к Оскару.

Наши языки играют друг с другом. Танцуют, крутятся по кругу, ловят друг друга. Песня, играющая фоном, въелась в мое сознание. Руки Оскара крепко держат меня, и тело бросает в дрожь. Оно подчиняется Оскару, а он играет на нем как на инструменте. Этот поцелуй словно симфония. Будто ее написал Лист. Я дрожу, когда Оскар засасывает мою нижнюю губу. И забываю обо всем. Нет прошлого, нет будущего. Есть только сейчас, безупречное мгновение, перед которым мой мозг сдается. Пальцы Оскара скользят по моим рукам и снова возвращаются к шее. Его холодные подушечки опускаются к бедрам, и внезапно, не задумываясь, я отталкиваю его.

– Нет, не надо!

– Что случилось? – спрашивает он, затаив дыхание. – Все в порядке? – В его глазах сверкнуло что-то, что разбило мне сердце. – Я сделал тебе больно?

Я мотаю головой и тяжело вздыхаю. Хочу ответить, но у меня нет слов. Этот поцелуй был подобен гигантской волне. Она накрыла меня с головой, перевернула мир с ног на голову. Во мне все трепещет и возбужденно вибрирует. Мысли и чувства, картинки его тела на моем. Я чувствую, как накатывают горячие слезы. Они ослепляют меня, медленно скатываясь по лицу.

– Ты плачешь? – шепчет он, нахмурив брови, и проводит пальцами по моей щеке.

– Мне очень жаль, Оскар, – мой голос дрожит от слез.

– О чем тебе жаль? – спрашивает он, мотая головой. – Что происходит? – В поиске ручки я ощупываю дверь, чтобы выйти, но Оскар меня не отпускает, крепко держа меня за руку. – Давай же, Тесс, поговори со мной.

Как, простите, сказать человеку, что любишь его, если сразу после этого нужно будет сказать, что тебя скоро не станет?

– Тесс?

– Пожалуйста, отпусти меня…

Я вырываюсь и выхожу из машины, хлопая дверью. Мои мысли перепутались, а пульс зашкаливает. И пока я иду домой по гравийной дорожке, слезы продолжают стекать по лицу. Я чувствую, как он смотрит мне вслед. Чувствую недоумение и вопросы в его глазах. Оскар должен исчезнуть из моей жизни до того, как мое сердце разрушит и его жизнь тоже.

Каждый шаг, который отдаляет меня от него, причиняет мне боль, но я знаю, что поступаю правильно. Не для себя. Для Оскара.

Рай и ад

Я еще не успела закрыть дверь, как в коридор заходит мама.

– Как все прошло? – Я вытираю слезы с лица и быстро прохожу мимо нее. – Тесса, что случилось? Почему ты плачешь?

– Я не хочу об этом говорить… – пытаюсь говорить уверенно, но мой голос дрожит, а слезы снова катятся по щекам.

Моя мать подходит и обнимает меня, но от этого мне становится только хуже. Как она хочет меня утешить? Она не знает, каково это – умирать.

– Мама, пожалуйста, оставь меня.

Она тоже начинает плакать.

– Что случилось? Он сделал тебе больно?

– Нет. Оскар… он поцеловал меня.

Она смотрит на меня, и в ее глазах что-то мелькает. Может быть, ее тронуло, что ее дочь наконец-то поцеловали. Мне всегда хотелось перед тем, как умереть, по-настоящему поцеловаться. Об этом я ей рассказывала, еще когда мы были с ней ближе. Нужно внимательнее относиться к своим желаниям: они имеют свойство сбываться.

– Я могу что-нибудь для тебя сделать? – тихо спрашивает мама, но я качаю головой. – Ты уверена?

– Я хочу побыть одна, – отвечаю я и направляюсь к лестнице, и в этот момент из комнаты выходит Ларисса.

– Ну и? Как прошло свидание? – ухмыляется она и смотрит на часы. – Я имею в виду… помимо того, что оно было коротким.

– Оставь ее в покое, Ларисса, – говорит мать.

– Могу я просто спросить? – протестует сестра, а потом замечает футболку. – Эй, это же моя? – Я смотрю на себя и пожимаю плечами. – Ты была в моей комнате? И шарилась в моем шкафу? – негодует она.

– Тебя не было, – начала извиняться я.

– И ты просто взяла вещи?

– Мне… мне нужна была только футболка, – отвечаю я, качая головой. – В чем проблема?

– В чем проблема? – громко повторяет она. – Ты, Тесса! Ты – проблема! – орет Ларисса. Она возвышается надо мной, но она меньше меня, несмотря на мои сутулые плечи. – Все крутится вокруг тебя!

– Я только хотела…

– Мне пофиг, что ты хотела! – перебивает меня она.

Я хотела хорошо выглядеть. Просто быть милой. Слезы снова покатились по лицу.

– Понимаешь ты или нет?! – ее голос вибрирует от злости. – Это мои вещи!

– Достаточно! – кричит мама и хватает Лариссу за руку.

– Было понятно, что ты встанешь на ее сторону!

– Господи! Это всего лишь футболка!

– Нет, это моя футболка, – шипит Ларисса.

– Она просто взяла ее на время!

– А, и только потому, что скоро умрет, она может брать все, что захочет?

Тишина. Мы стоим в проходе, уставившись друг на друга, и на заднем фоне слышно только телевизор.

– Что ты только что сказала? – голос матери дрожит.

Я молчу. Слова сестры пронзают меня словно пуля, и слезы как кровь из открытой раны хлынули из моих глаз. Без лишних слов я стягиваю с себя футболку и швыряю ей.

– Забери свою гребаную футболку!

Взгляд Лариссы падает на шрам, и она быстро отводит взгляд, а я как можно быстрее поднимаюсь по лестнице.

Я сижу, закинув ноги на кровать, и смотрю в окно, но от слез ничего не вижу.

– Тесса? – шепчет мама. – Ты в порядке?

– О чем ты? – Слышу, как она подходит ближе, и поворачиваюсь к ней. – Я хочу побыть одна…

– Хорошо, – она кивает головой и сжимает губы, но затем спрашивает: – Ты уже принимала таблетки…

– Нет! – кричу я на нее. – Нет, не принимала! И знаешь что? Нет никакой разницы. Я умираю, мама. Я потихоньку умираю с каждым днем. И эти проклятые таблетки ничего не изменят!

– Я знаю! – хриплым голосом шепчет она. Слезы скапливаются на ее ресницах и скатываются по щекам. – Но таблетки – это единственное, что я могу сделать. – Она смотрит прямо на меня и сглатывает. – Я, возможно, не знаю, каково это – умирать, Тесса, но знаю, каково видеть, когда умирает твой ребенок, – она качает головой и проводит мне по щеке тыльной стороной ладони. – Если бы я могла, то умерла бы вместо тебя, – сказав эти слова, она выходит из комнаты.

Угрызения совести – моя тень. Я вспоминаю про Питера Пэна и о том, как он искал свою совесть. Я бы от своей с удовольствием избавилась. Отворачиваюсь от зеркала, потому что больше не могу себя видеть. Ни себя, ни свои красные опухшие глаза. Их жжет при каждом моргании, и я вспоминаю, что это, к сожалению, не кошмарный сон, когда я в любой момент смогу проснуться.

Мое сердце болит. Больше, чем обычно. Оно сломано с самого рождения, но сегодня ночью оно разбилось. Сцена в коридоре повергла меня в ужас. Взгляд матери, слова сестры. Но не это страшно. Это можно пережить. То, что произошло с Оскаром, – нет.

Зубная паста ужасная на вкус, и я выплевываю пену в раковину. Она красная, потому что десны кровоточат сильнее, чем обычно. «Воспаления – начало конца», – говорит мой врач. Он сформулировал это по-другому, но смысл был такой же. Смываю пену водой и возвращаюсь в свою комнату, где темно и одиноко, идеально для моего настроения.

Я жду сна и возможности наконец-то не чувствовать ничего, но стоит мне только закрыть глаза, как вижу перед собой Оскара. Я вижу нас на лужайке. Рука в руке. Вижу, как вечерний ветер качает кроны деревьев и слышу «Грезы любви». Я чувствую губы Оскара на своих губах и начинаю жалеть о том, что умыла лицо. Мой телефон вибрирует, освещая потолок. Я смотрю на дисплей и читаю его имя, а затем выключаю его.

Может быть, мы встретимся снова в другой жизни. Может быть, у нас будет больше времени. Я поворачиваюсь на другой бок и накрываюсь одеялом. Траур корсетом сковал мою грудь, и я пытаюсь продолжать дышать, но цепи сильнее меня. Я беззвучно плачу, пока слезы пропитывают подушку, превращая ее в мокрое пятно. В этот момент у меня болит все. Каждый сантиметр моего тела. Каждая мысль. Такое ощущение, что картинки в моей голове душат меня. Картинки прекрасных мгновений, которые я могла разделить с Оскаром. Но если бы меня кто-нибудь спросил, насколько ценными они были, ответ был бы простым: это лучшие моменты моей жизни.

Крыша мира

Я открываю глаза и ничего не чувствую. Солнце скрывает тот факт, что начинается еще один черный день. Яркий свет бьет в голову и выдавливает оттуда все сны. Как будто он хочет показать мне, что я еще здесь.

С вечера в парке прошло четыре дня. Четыре ужасно долгих дня. И каждая моя мысль связана с Оскаром. В моей голове вертятся короткометражные фильмы. Оскар, у которого падают на лоб волосы, лицо Оскара за секунду до того, как он улыбнется. Оскар, который берет меня за руку. И его взгляд за мгновение до поцелуя. Это мой любимый фильм. Я смотрю его постоянно. Снова и снова. У меня и так мало времени, и, тем не менее, мне иногда хочется, чтобы оно быстрее закончилось. Я жду. Постоянно. Моя жизнь состоит исключительно из ожидания. Диагноза. Приемов и результатов обследования. Хороших новостей. Ожидания чуда. А сейчас – момента, когда Оскар мне позвонит. Или того, что он наконец покончит с этим. Он должен прекратить это. И он это сделает. Но именно это меня и пугает. За четыре дня я себя уже измучила. Я игнорирую его сообщения и звонки и ненавижу эти моменты. Я хочу услышать его голос. Хочу увидеть его. Быть с ним. Но не могу. Иначе мне придется ему все рассказать. Раскрыть карты.

Я знаю, что смерть – это то, что нельзя скрывать. Но я просто не сумею рассказать Оскару правду. Я буду вздыхать, потом молчать, потому что с этим может столкнуться каждый, в любую секунду. Так и есть. Жизни заканчиваются. Разница только в том, что я знаю об этом. Знаю, что это точно произойдет. Последний день подступает большими шагами, и я не могу сказать об этом Оскару. Но и не сказать ему совсем ничего тоже не могу. Если я расскажу ему это, он будет по-другому ко мне относиться. Не будет пути назад. Сейчас я еще украшенная рождественская ель, а после стану обычной девочкой, которая скоро умрет. Семнадцатилетней девственницей без водительского удостоверения. Другие видят меня такой, это факт, но я не хочу, чтобы он это видел. Для Оскара я хочу оставаться рождественской елкой. Он должен смотреть на меня по-другому. Своими глазами.

Летняя духота витает в воздухе и оседает влагой на моей коже. Я сижу на крыше и жду дня смерти. Кроваво-красное солнце опускается, и в который раз ночь выигрывает для того, чтобы утром снова быть вытесненной. Все идет своим чередом. Я облокачиваюсь на стену дома и смотрю вдаль, в небо, и отгоняю мысли о жизни после смерти, потому что голоса в моей голове никак не могут прийти к соглашению. Кроме того, это не играет никакой роли. Смерть заберет меня тогда, когда ей будет нужно. Мы пешки в ее игре. И скоро наступит ее ход.

Я смотрю в сад и вижу маму. Она плавает по дорожкам бассейна. Раньше мы часто плавали вместе, а сейчас мы вместе одиноки. Отец до сих пор на работе, занят делом Петерсена, а моя сестра сейчас, скорее всего, занимается сексом. Подумав о ключевом слове «секс», я снова вспоминаю об Оскаре и нашем поцелуе. Вздыхая, тянусь за наушниками и включаю музыку. Когда начинает играть песня «The Funeral» группы Band of Horses, я закрываю глаза и снова оказываюсь там. В его машине. С ним. Я чувствую его губы на моих губах, его дыхание на моем лице. Прежде чем утону в воспоминаниях, я открываю глаза и снимаю наушники. Мои чувства крутятся в центрифуге, и капельки пота щекочут кожу. Я снимаю тонкий свитер и бросаю его рядом. Душный воздух касается шрама, отчего по спине бегут холодные мурашки.

Я снова смотрю в сад, мама исчезла, но вода все еще движется, и водная гладь неспокойна. Множество маленьких волн бьются о край бассейна. Я встаю и разглядываю отражение: мерцающая бирюза и кусты, которые окружают сад, словно колье из черного жемчуга. Есть только я и вода. Мне нужно только шагнуть. Я всегда хотела это сделать, но никогда не осмеливалась. Мой страх всегда был сильнее любопытства. Делаю глубокий вдох и отхожу назад. Меня охватывает адреналин. Я еще здесь. Еще жива. Я и так слишком долго просто дышала. Мое сердце отчаянно бьется, а руки трясутся. Но я улыбаюсь. А затем беру и с разбега прыгаю.

Звездное небо

Я лежу на спине, а холодная вода держит меня на поверхности, качая на маленьких волнах. На небе нет ни луны, ни облаков. Я легкая как пушинка, а звезды в небе сверкают как крошечные бриллианты. Я обожаю лето. Время, когда голая кожа не мерзнет. Это будет мое последнее лето. Глубоко вдыхаю воздух и чувствую, как мои легкие растягиваются. Все прожитое не было генеральной репетицией, это было все, что мне положено. Это было мое выступление, и я его с треском провалила. Я играла не главную роль в своей жизни, хоть и была образцово-показательным ребенком. Неудивительно, что моя сестра так ненавидит меня. Я зажала Лариссу в угол, потому что была лучше ее. Всегда. Во всем. Я была идеальна, но у меня не получалось произвести неизгладимое впечатление. Может быть, потому что я всегда хотела быть тем, кем на самом деле не являюсь. Быть идеальной сложно хотя бы потому, что этого никогда не добиться.

Я вытягиваю руки и дрейфую по воде. Я всегда так делаю. Водная гладь всегда была моим домом, местом, где я чувствовала себя комфортно. До того, как Оскар утянул меня за собой в глубину. И теперь, когда мне известно, какие его губы на вкус, во мне вдруг проснулось дикое желание жить, которого я никогда не испытывала. Как будто каждый час – это десерт. Я задерживаю дыхание, чувствуя, как холодная вода накрывает мое лицо, и парю словно в невесомости. Вижу, как мои волосы поднимаются надо мной, будто светлое пламя в замедленной съемке. Когда я замечаю движение у бортика бассейна, вздрагиваю от страха и всплываю.

– Оскар?! – мой голос резко пронзает темноту.

– Я не хотел тебя напугать… – тихо произносит он и смотрит в сторону дома.

– Что… что ты делаешь тут? – шепчу я ему в ответ.

– Я хочу ответить.

– Ответить, – задумалась я.

– Да, ответить. До сих пор я только спрашивал.

Круги под его глазами – моя вина, и ту ярость, которая за ними скрывается, я заслужила. Мое сердце убьет меня. Я подплываю к бортику и высовываюсь из воды. Мои тоненькие как спички руки трясутся подобно осиновой листве на ветру. Замечательно. Оскар протягивает мне руку и вытаскивает меня из бассейна. Его джинсы прилипают к моей мокрой коже. Капли воды наперегонки бегут по телу, и я убираю мокрые волосы с лица.

Мы стоим очень близко друг к другу. Я не могу отвернуться. Мне хочется утонуть в его объятиях, но я тону в этих глазах. Мой взгляд скользит к его губам. Они притягивают меня, и его глаза притягивают меня, обезоруживают и смотрят сквозь мое тело, тело, которое в его присутствии сыпется, как штукатурка со старого здания. Прохладный летний вечер касается меня ветром, и мурашки охватывают все тело. Я хочу его поцеловать и жить другой жизнью, хочу засыпать в его объятиях и мечтать об этом столько, сколько это возможно. Его взгляд падает на мой шрам. Всего лишь секунда, мимолетное мгновение, но выражение лица выдает, что он его заметил. Нет! Пожалуйста, нет! У меня нет ни футболки, ни полотенца, ничего, за чем я могу спрятаться. Я чувствую свой пульс и отчаянно пытаюсь закрыть это место руками. Зачем ему надо было туда смотреть? Пячусь назад, хочу отвернуться, но Оскар оказывается быстрее и хватает меня за плечи. Его руки теплые, и я ощущаю, что ему приходится приложить усилия, чтобы удержать меня.

– Тесс… не надо, – шепчет он.

– Мне… мне холодно…

Это не так. Я хочу убежать. От его близости и взгляда. От этого момента, в котором я так ужасно себя чувствую. Но он меня не отпускает, только смотрит на меня. Мои руки судорожно закрывают этот мерзкий кусок кожи, который мне хочется спрятать. Я хочу дальше наблюдать блеск в его глазах. Оскар, поднимая указательным пальцем мой подбородок, заставляет посмотреть на себя. И вот он. Блеск. Он еще там.

– Нам нужно поговорить, – произносит он.

Я ищу отговорку, какую-нибудь причину, чтобы выгнать его. Но единственное, что мне остается, – рассказать правду. Я расскажу ему все и попрошу уйти.

– Ты прав, – отвечаю я и аккуратно беру его за руку, – нужно.

Факты

Мы сидим на крыше и разглядываем звездное небо. Знаю, что он ждет, пока я что-нибудь скажу, но я не знаю, с чего начать. Я потеряю его сегодня ночью, хотя он мне никогда и не принадлежал.

– Ты снова слишком громко думаешь, – шепчет он, и я поворачиваюсь к нему.

– Я не знаю, что сказать.

– Прекрати думать и представь, что меня нет. – Ясно. Как будто я так смогу. В его присутствии я превращаюсь в комок нервов. – Пожалуйста…

– Окей, – мямлю я. Делаю глубокий вдох и смотрю ему в глаза. Я пытаюсь противостоять этому выражению лица, этому проникновенному взгляду, но у меня не получается. – Я, – шепчу я, а затем отворачиваюсь и качаю головой. – Не могу… Мне очень жаль.

Оскар поворачивается ко мне.

– Не знаю, что и думать. Я вижу эту прекрасную девушку, но как мяч отскакиваю от нее… Когда смотрю на тебя, я убит.

– Почему? – спрашиваю я и сглатываю.

– В одну секунду твои глаза загораются, а в следующую они уже абсолютно пустые. – Да, он видит меня. Он видит меня лучше, чем кто-то другой. – Когда ты улыбаешься, все светится, но потом на твоем лице внезапно появляется маска, которая выглядит как ты, но это больше не ты. – Он делает глубокий вдох. – Ты для меня загадка. Сначала ты флиртуешь со мной, потом твои чувства резко остывают, затем ты снова улыбаешься мне, а потом опять выгоняешь, – он убирает волосы со лба и разочарованно качает головой. – Я не знаю, зачем я тебе, Тесс. Это выглядит как игра.

– Это не игра.

– А что это тогда?

– Сложно объяснить, – отвечаю я.

– Этого недостаточно, – говорит он, и я чувствую, как он напряжен. – Последние четыре дня были адом. – Я поверхностно дышу, а мое сердце с каждым ударом все ближе к грани. – Сначала я думал, может быть, тебя изнасиловали и ты боишься мне это рассказать. – Я хочу набрать воздуха и возразить, но он решительно машет головой. – Потом я думал, ты до сих пор не можешь отпустить своего бывшего и поэтому так отреагировала… Я даже думал, что у тебя есть парень, и это является причиной, по которой ты меня игнорируешь.

– Ты думаешь, я согласилась бы встретиться с тобой, если бы у меня был парень?

– Вот именно! – рассердился он. – Я понятия не имею! Я тебя не знаю! – он смотрит на меня и проводит руками по волосам. – Тесса, с того момента, как встретил тебя, я нахожусь в подвешенном состоянии и не могу думать ни о чем другом, – в отчаянии говорит он. – Я – это не я.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Джейк Багг (англ. Jake Bugg; род. 28 февраля 1994) – британский автор-исполнитель в жанре инди-рок и инди-фолк. Его дебютный альбом вышел в 2012 году, заняв вершину хит-парада Великобритании.

Вернуться

2

Здесь имеется в виду психологическая помощь умирающему человеку на всех этапах принятия и развития болезни до самой смерти.

Вернуться

3

Имеются в виду главные герои романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение», который был экранизирован в 1995 году в Великобритании.

Вернуться

4

Все равно что пропал (англ.).

Вернуться

5

Эндрю Уильям Берроуз (англ. Andrew William Burrows) – британский рок-музыкант. В 2004–2009 гг. – барабанщик группы Razorlight.

Вернуться