Анна Варенберг
Жани, mon amour

«Быть в мире и ничем не обозначить своего существования – это кажется мне ужасным». Николай Гоголь

«Эта книга написана кровью моего сердца, густой или жидкой – уж какая есть; большего я не могу.» Джон Толкиен

От автора

Мой роман посвящен жизни и творчеству уникального артиста, актрисы, имидж-модели, исполнителя, композитора и поэта – Жанэ Пати (Александра Брагина) (1973 – 2020 гг.).

Да, талант творческого человека всегда имеет свою тёмную сторону. Счастливые люди не пишут стихов и не выходят на сцену, заставляя публику умирать и воскресать по одному мановению пальца Артиста и взмаху его ресниц. Цена такого дара слишком высока. Всегда, всегда в судьбе таких людей есть какой-то излом, надрыв, какой-то страшный вывих, что ли, то, чему они, собственно, и обязаны своим талантом.

Создавая эту книгу, я хотела, чтобы она стала не «окном», через которое можно «подсмотреть» за жизнью другого человека, но – зеркалом, в котором каждый увидит, в какой-то степени, и самого себя. Моей целью было не просто рассказать о яркой и глубоко трагичной судьбе Жанэ, но, главным образом, о психологических аспектах формирования подобной личности, о тех роковых ошибках, которые совершают многие родители в отношении своих необычных детей, а также, о том, к каким непоправимым последствиям приводят и эти ошибки, и неспособность талантливого творческого человека в полной мере распорядиться собственной яркой одаренностью.

***

Жани, когда-то я обещала, что обязательно напишу о тебе… Я сделала это.

Слишком поздно, но сделала. Потому что забыть любимого человека – можно. Но вот когда любимый "перерождается" в родного, о нем не забываешь. Ведь он – часть собственной души. Да, любимыми становятся сплошь и рядом, на уровне эмоций, гормонов, фантазий, не важно. С родными – нужно многое пережить, вытерпеть, выстоять намертво…

Теперь я знаю одно: за тех, ктo стал больше, чем просто любимым, держаться следует до конца, не смотря ни на что. Когда теряешь такого человека, становится бесконечно тяжело и бoльно, и эта боль не утихает никогда.

Об авторе

Анна Варенберг – психолог, журналист, редактор. Член Союза писателей России с 1997 года. Сотрудничает с разными издательствами (такими как «Эксмо», «Астрель СПБ», «Северо-запад пресс») в качестве автора художественной прозы. Автор шестнадцати опубликованных романов и сотен публикаций в периодических изданиях.

Вместо предисловия

Этот роман посвящен самому удивительному, яркому, невозможно талантливому человеку… Он был – мальчик-девочка, артист, потрясающе харизматичный, уникальный. Моя бесконечная любовь, мой ангел, свет и радость, и одновременно – такая невыносимая боль, от какой просто останавливается сердце.

Мне повезло: он был еще и моим мужем, а я, какое-то время, его администратором, костюмером, пресс-секретарем. Хотя я практически никогда и нигде об этом не говорила. Потом, когда мы расстались. Вернее, когда я ушла от него, потому что тогда по-другому было просто нельзя поступить. Но, конечно, – "ты была безумием моим или дивной мудростью моею…"

Думаю, тем, кто не был близок с такими людьми буквально 24/7, этого не понять. Состояния, когда вот просто смотришь на человека, и боишься моргнуть, чтобы не потерять даже доли секунды, когда можешь видеть его. Когда бесконечное восхищение его талантом, его творчеством долгое время многократно перевешивает абсолютно всё: сложнейший характер, депрессии, рефлексии… Да что угодно. И нет ничего, что ты не готова отдать за счастье просто быть с ним, поддерживая где только можно и невозможно. И не веришь, что Вселенная оказалась настолько милостива к тебе, что ваши пути пересеклись, и именно ты оказалась с ним рядом.

О, Жани! Я помню так ярко, будто это было только вчера… Вот ты, в ярко-розовом платье, выходишь на сцену посреди площади провинциального города. Прекрасно зная, что выступаешь перед толпой дикарей в чудовищно нетолерантной стране, и в любой момент сцена эта может стать твоим эшафотом, твоей ареной со львами. Ты беззащитен перед ними, у тебя ведь даже охраны никогда не было. Мало того, на втором выходе ты исполняешь песню Аллегровой, это практически откровенная провокация! Твой голос летит над площадью, все взгляды обращены на тебя.

«Люблю мужчин, люблю мужчин,

И, если честно,

Они всегда не прочь ухаживать за мной.

И для любви есть сто причин,

Они известны,

А мне, как правило, хватает и одной!…»

Я стою рядом со сценой, и у меня только одна мысль: "Если они бросятся на тебя, Жани, любовь моя, сначала им придется убить меня…" Но меня это совершенно не пугает. Рядом с тобой не бывает страшно. За себя – не бывает.

***

Но талант творческого человека всегда имеет свою тёмную сторону. Счастливые люди не пишут стихов и не выходят на сцену, заставляя публику умирать и воскресать по одному мановению пальца Артиста и взмаху его ресниц. Цена такого дара слишком высока.

Всегда, всегда в судьбе таких людей есть какой-то излом, надрыв, какой-то страшный вывих, что ли, то, чему они, собственно, и обязаны своим талантом. И этот излом становится не только его, но и твоим проклятьем. И как бы отчаянно ни хотелось принять на себя всю тяжесть его саморазрушительного начала, сделать это невозможно. Потому что и свет, и тьма в нем неразделимы, они равно составляют самую его суть. И да, тьма – неизмеримо сильнее.

Наступает такой момент, когда понимаешь: ты больше ничего не можешь для него сделать. Как ни старайся, и какие жертвы ни приноси, против его тьмы ты просто бессильна. Теперь случилось то, что случилось, как ни чудовищно это осознавать.

***

О, Жани! Как в калейдоскопе: та залитая солнцем площадь, на которой ты выступал – не исключаю, что, на самом деле, погода в тот день была совсем другой, но, когда ты выходил на сцену, всегда было ощущение яркого солнечного света… Десятки китайских фонариков, которые мы все вместе выпустили в небо в честь Майкла Джексона на вечере, организованном тобой: Виват, Король!..

Или, вот ты идешь по подиуму в зоопарке, ведешь в поводу черного пони и поёшь «Колыбельную медведицы» на благотворительном показе… Ты в обнимку с Патрисией Каас… В образе Леди Гага в Мюзик-холле… А вот – мы в приюте для бездомных животных, ты входишь в эти грязные клетки, и каждая собака и кошка тянутся к тебе, как металлическая стружка к магниту; у тебя жуткая аллергия на кошек, ты держишься только на таблетках, ты почти уже не можешь дышать, но это мощную акция в помощь самым обездоленным существам, и бесконечные часы идет съемка…

…Ты выступаешь на корпоративе, выходишь на головокружительно тонких высоких шпильках, сцена скользкая, я, как в замедленной съёмке, вижу – у тебя подворачивается лодыжка, ты спотыкаешься и удерживаешься на ногах только чудом. Отрабатываешь номер, как всегда, на высочайшем уровне, идёшь в гримёрку. У тебя растяжение связок. Это безумно больно. Но ты переодеваешься для следующего выхода и вылетаешь на сцену снова, как ни в чём не бывало, ни единым жестом или изменившимся выражением лица не показав, что танцуешь, будто на остриях кинжалов. И только потом, отработав всю программу, падаешь на стул в той же гримёрке. Нога опухает так, что едва влезает даже в разношенный ботинок, и ты идёшь до машины, почти теряя сознание. Следующие несколько дней ты не можешь встать без опоры. Блошиный рынок на Удельной, где мы с тобой покупаем по дешевке чуть ли не у бомжих бижутерию, и твое выступление на открытии бутика астрономически дорогих швейцарских часов, среди богатейшей публики.

Неизменный восторг зрителей, реки сообщений от знакомых и вовсе незнакомых людей со всей страны о том, как они любят тебя и восхищаются твоим дарованием, – и полное неприятие со стороны твоих кровных близких: ты для них позор семьи, мать и отец вычеркнули тебя из своей жизни, просто стёрли, будто ластиком – неудачный рисунок, и это убивает тебя. Всего не перечесть.

Наша первая встреча с тобой, когда я пришла брать у тебя интервью, и ты вышел мне навстречу, я и думать не могла в тот момент, что отныне мы окажемся связаны так неразрывно – и этот зал прощания в морге, и закрытый гроб, и твоя фотография на фоне крымского заката расплывается перед опухшими от слез глазами: финал.

***

Мой Жан, моя Жани, тебя нет, и это был твой осознанный выстраданный выбор – накинуть петлю на шею и… прыгнуть… Хотя, пожалуй, выбора не было. И это действительно страшно.

Не представить себе того внутреннего ада, в котором ты жил последнее время, раз решился на этот шаг. Ни один человек такого не заслуживает.

Прости меня. Прости всех нас.

Глава 1. Начало

…Впервые я узнала о Жанэ еще в 2002 году: делала большой материал об его творчестве для журнала, в котором работала и как автор, и как редактор. Но тогда мне просто переслали материалы в электронном виде, вместе с фотографиями. Помню, фото меня потрясли, однако, дальше того материала дело не пошло, и лично я с Жаном так и не встретилась. Наше тесное знакомство началось намного позже, и по причине, казалось бы, ни к моему, ни к его творчеству не имевшей никакого отношения. Кроме прочего, я зоозащитник, и некоторое время работала волонтером в приютах для бездомных животных, причем, достаточно активно. Мы не только драили клетки и кормили животных (в приюте было триста собак и около четырехсот кошек, так что работы хватало выше головы), но и участвовали в отловах бродячих собак для стерилизации и чипирования, пристраивали кошек после смерти хозяев, занимались организацией выставок обитателей приюта, чтобы те получили больше шансов обрести новых хозяев, и так далее.

Однажды мне написала знакомая, Елена Ю., тоже активная зоозащитница. К ней обратился некий артист, собравшийся снимать ролик «Антимех» – о недопустимости использования натурального меха, с просьбой помочь ему в этом начинании. Елена, в свою очередь, перенаправила его ко мне, так как я располагала большей информацией и возможностями – «связи с общественностью» были одним из основных направлений конкретно моей деятельности. Идея была мне очень близка. Хотя мы занимались спасением исключительно собак и кошек, то есть, животных-компаньонов, ставших жертвами человеческого предательства и безответственности, я также считала, что убийство диких представителей фауны ради шуб и шапок – это дикость и варварство. И, если кто-то хочет активно выступить против этого, то респект такому человеку, чем смогу – помогу.

Так я получила ссылку на страницу Жана и сама, первой, написала ему. Это произошло 25 сентября 2008 года. Открыв его анкету, я сразу поняла, кто он, и мне еще больше захотелось с ним пообщаться. Это лицо я никогда не могла забыть…Сохранилась значительная часть нашей с ним переписки за все годы общения, поэтому сейчас и в дальнейшем я позволю себе приводить некоторые отрывки из нее, иногда дословно.

Анна:

Добрый день! Ко мне обратилась Елена по поводу фотосессии для антиагитации меховых изделий. Я журналист и участник зоозащитного движения, поэтому данная тема мне интересна вдвойне. Хотелось бы узнать, нужна ли вам какая-либо помощь в подготовке такой фотосессии и/или съемок. Пишите в личку.

Жанэ:

приветствую, Анна!

давайте по тел поговорим, у меня много вопросов и разговор

Анна:

Без проблем. Мой телефон (…). А еще было бы очень интересно, если вы не против, сделать с вами интервью для газеты "Секретные материалы ХХ века", но это уже отдельный разговор. Мне можно звонить очень поздно, ночью тоже.

Так всё и началось. Мы тут же созвонились, проговорили минут двадцать, Жан подробно объяснил мне, что и как собирается сделать. Я не люблю откладывать что-либо в долгий ящик, и мы договорились встретиться лично и обсудить детали съемок ролика. Кроме того – о, счастье! – Жан сходу согласился дать мне подробное интервью о своем творчестве. Он пригласил меня к себе, в назначенный день я приехала, Жан открыл дверь, и… ну, собственно, и всё. После того, как я переступила его порог, вся моя предыдущая жизнь будто перестала иметь какое-либо значение. Конечно, он не был так ослепителен, как на фотографиях. Он был прекрасен… по-другому. Живой человек, в обычной домашней одежде, Жан, совершенно не играя, излучал такое естественное обаяние, от него словно шел свет – и тепло. У меня возникло никогда прежде не испытываемое мной ощущение, будто я долго-долго, как неприкаянная, бродила где-то в сыром сером сумраке, и вот, наконец, вернулась домой.

У меня часто бывает такое, что вдруг сама собой приходит в голову цитата из какого-нибудь литературного произведения. Настоящая поэзия хороша чеканной краткостью и точностью, бьющей в цель, и по-настоящему хорошие стихи обычно так легко ложатся на сознание, что запоминаются с одного прочтения, а потом всплывают в памяти в нужный момент. Вот и тогда, беседуя с Жаном, я думала: «Таких очей, благих и ясных, никто не видел никогда…»

Недавно, уже после неожиданной (неожиданной ли?) и страшной его смерти, я, наконец, сформулировала мысль о том, что со мной произошло. Это была даже не только, как точно определил Набоков, «любовь с первого взгляда, с последнего взгляда, с извечного взгляда…» Но и, в то же время, синдром Стендаля, когда у человека начинает кружиться голова при виде выдающихся произведений искусства или красоты природы, а в более тяжелых случаях дело может доходить до галлюцинаций и обморока. Жан был совершенством, и речь не об его необычной внешности, а о том, что с физической его красотой и грацией каждого движения самым гармоничным образом сочетались и трепетность души, и невероятно сильная воля, и, в то же время, беззащитная распахнутость перед людьми и миром. И еще, я как-то сразу очень остро почувствовала его глубоко скрытую обреченность, что ли, как тень какой-то будущей трагедии и беды, о которой он тоже, и очень хорошо, знает… Потому что слишком очевидной была его инаковость, неотмирность, а ничем хорошим у таких редких, особенных людей дело, обыкновенно, не заканчивается.

Мы общались несколько часов подряд, он показывал мне множество своих фотографий в женских образах, говорил, конечно, и о своих идеях в плане защиты животных… Это было очень странное интервью, скорее, исповедь. Жан ничего не скрывал, откровенно рассказывал о себе такие вещи, которые вот так на первой встрече вывалить перед едва знакомым человеком, да еще и представителем второй древнейшей профессии, кто-то другой вряд ли бы смог. Мне и хотелось бесконечно слушать его, и, одновременно, остановить – я думала: «Да что ж ты делаешь, милый, прекрасный, добрый мальчик, нельзя же настолько доверчиво раскрываться перед первым встречным!» Любопытно – мне и в голову не приходило, что в его рассказе может оказаться лишь небольшой процент правды, Жан был очень искренним в каждом слове. Мы в тот же день перешли на «ты», что для меня тоже не характерно, обычно я долго держу дистанцию с людьми, но с ним по-другому было невозможно. Он воспринимался как очень родной, не «свой в доску», а именно близкий, до такой степени, что терялась не то что дистанция и стирались личные границы, а вообще ощущение предела того, где заканчивается он – и начинаешься ты сама. Даже не знаю, как это объяснить иначе.

Материала для интервью я собрала больше чем достаточно, его хватило бы на десяток развернутых статей. Сказала Жану, что ничего не буду публиковать без предварительного согласования с ним, он может не беспокоиться. Так он и не беспокоился – он знал и не сомневался, что я не напишу ни одного лишнего слова, просто не смогу злоупотребить его доверием. Людей – а главное, их отношение к себе, впечатление, которое он на них произвел – Жани считывал сходу, как открытую книгу, и прекрасно понимал, что и от кого можно ожидать.

Меньше чем через месяц, 21 октября, еще до публикации материала о нем (интервью выйдет позже, 10 ноября), Жан предложил мне сотрудничество. Он сказал в телефонном разговоре, что ему хотелось бы видеть меня его пресс-секретарем, что мы не просто можем работать вместе, но он просит меня представлять его интересы не только в прессе. Я ответила сообщением.

Анна:

Я не понимаю. Буду называть вещи своими именами. Как в принципе возможно, чтобы я представляла твои интересы перед кем-либо? Не считая публикаций в прессе, конечно, тут все ясно. Но это же нонсенс – тебя, воплощение гламурности, изысканности, утонченности, безупречного вкуса, с твоим знанием мира моды, чтобы представляла антигламурная по всей своей сути редакционная баба!!! Здравый смысл все-таки включать надо. Подумай, и хорошо подумай! Со своей стороны, да, я хочу и готова тебе помочь, сделать все, что в моих силах, если ты по необъяснимой причине не боишься, как бы мое участие не принесло больше вреда, чем пользы…

Жанэ:

Спасибо, Ань, за – "Я хочу и готова тебе помочь, сделать все, что в моих силах".

Мне приятно.

Вопрос был решен, я капитулировала без боя.

Глава 2. Про людей и зверей

Про съемки ролика под рабочим названием «Антимех» я расскажу отдельно, эта история, впрочем, как и всё, так или иначе связанное с Жани, требует подробного описания. Но параллельно с подготовкой к этим съемкам мы плотно занялись долгоиграющей акцией по защите бездомных животных – «Подари им семью». На самом деле, у Жана была идея другой акции под тем же названием – помощь детям из детских домов. Но я сказала ему, что в нашей стране артист, выступающий в ярких женских образах, слишком рискует, так или иначе касаясь темы детей. Ведь какие ассоциации такой человек неизбежно вызывает у обывателей? Раз переодевается в женское – значит, гей. А в головах у большинства наших сограждан, еще и с православием головного мозга, прочно сидит мысль о том, что если гей – следовательно, педофил. Понадобится еще много десятилетий для того, чтобы избавиться от подобных стереотипов мышления. Как ни печально это сознавать, если бы Жани начал подобную деятельность, вместо положительного результата мы бы получили фееричный скандал, и это еще в лучшем случае…

Тогда мне удалось убедить Жани в своей правоте. Почти. Он всегда был очень упрямым и крайне неохотно шел на то, чтобы отказаться от чего-либо, им задуманного. Так что, мы пришли к компромиссу. А именно: говорим о брошенных животных, но при этом, проводим прямые параллели с детьми-отказниками. Ведь безответственность и предательство остаются таковыми не зависимо от того, стал их жертвой щенок или ребенок. Я подключила к этому всех своих друзей-волонтеров. Смысл был вот в чем: Жан – личность достаточно известная, и его имя может сыграть значительную роль для привлечения внимания общественности к проблеме брошенных собак и кошек. Он готов выступать на разных мероприятиях, везде и всюду поднимать этот вопрос. С его участием дело в целом пойдет гораздо лучше и эффективнее. Но, чтобы получить максимальный результат, представители зоозащиты, в свою очередь, должны помочь ему самому с пиаром. Например, они организуют благотворительный концерт – он выступает. А в своих интервью неизменно касается животрепещущей для него темы, рассказывает о приюте, о том, чем каждый человек может помочь заключенным в клетках и ждущих своего человека братьям нашим меньшим.

Первым делом, мы устроили фотосессию в приюте. Я уже вкратце упоминала об этом. Жан заходил буквально в каждую клетку, не прошел мимо ни одной собаки, в том числе, и тех, кто находился в стационаре. Кто никогда не бывал в подобных местах, вряд ли поймут, что это такое. Вас встречает оглушительный лай сотен глоток. Некоторые собаки бросаются на решетку со своей стороны, мало кто из них остается безучастным к появлению новых незнакомых людей. Через пять минут буквально

начинаешь глохнуть от лая. Мне всё это было хорошо знакомо и привычно, Жан ничего подобного прежде никогда не видел. По моим рассказам он, конечно, приблизительно представлял себе, с чем придется столкнуться, но когда подобное видишь своими глазами впервые и осознаешь масштабы, это всегда шок. По крайней мере, для человека, у которого есть сердце. Но Жани, который у многих ассоциируется с блеском сцены, такой хрупкий, не проявил ни тени растерянности или страха. Тут еще надо осознать такой момент, что речь-то, естественно, идет не о чихуахуа и даже не о хаски. В приютах крайне редко оказываются породистые животные, тем более, мелких пород. То есть, перед вами – невероятное количество огромных разношерстных дворняг с клыками, как у акул, и далеко не все они дружелюбно настроены по отношению к человеку.

Многие отловлены из стай и ведут себя так, как и положено не домашним, а полудиким собакам. Кто-то провел на улице месяцы, годы, кто-то и родился на этой улице. Они не адаптированы к общению с людьми, ведь у волонтеров просто нет физической возможности заниматься каждым животным, а кинологов-добровольцев крайне мало. Другие, бывшие домашние, отлично помнят человеческую подлость – о, эти хорошо знают людей, и имеют все основания для страха и ненависти. Они могут просто броситься на тебя, как только рискнешь протянуть к ним руку, это называется агрессивной реакцией защиты. А реакция у собак отменная и стремительная.

Так вот Жана невозможно было удержать от того, чтобы он заходил в клетки. Так спокойно и безоглядно смело, будто это было для него самым естественным делом. Я потеряла дар речи. Каждую секунду мне казалось, что вот сейчас его просто разорвут, сколько раз бывало так, что наши собаки набрасывались на человека, и хорошо еще, если отделаешься откушенным пальцем или глубокой рваной раной от клыков. Это не цирк, где рядом с хищниками стоят охранники с брандспойтами, и сразу остановить и оттащить сорока-пятидесятикилограммовую собаку невозможно.

Но ни один из этих псов не посмел его тронуть! Такой невероятной силы была его энергетика, что Жан гладил их, садился на корточки перед оскаленными мордами и разве что руки им в пасти не вкладывал, а собаки ложились у его ног и лизали его прекрасные тонкие пальцы. Боже, к концу нашего пребывания в собачьих корпусах он был обслюнявлен ими с ног до головы!

И он не позировал на камеру. Я снимала в режиме репортажа, кадр за кадром, вне себя от страха за него и, в то же время, восторга от его бесстрашия. А еще больше – от того, как его приняли даже самые опасные псы. Это было чудо посильнее, чем даже самые яркие перевоплощения Жани на сцене! Но этим дело не кончилось. Теперь нам предстояло отправиться в кошачьи корпуса. А ведь на кошек у него была очень сильная аллергия. Конечно, мы это учли, и Жан заранее принял меры, наглотавшись антигистаминных препаратов. Только вот, таблетки могут помочь, когда приходишь в дом, где живут одна-две кошки. А в приюте их, опять же, сотни.

В отличие от собачьих клеток и вольеров, у кошек – очень тихо. И они не прыгают на решетку. Это совсем другой филиал ада. Удушающая вонь, и не потому, что клетки не моют, просто, сколько ни мой, такое количество кошек, сконцентрированных в одном месте, на относительно небольшом пространстве, неизбежно создают концентрированный специфический запах.

И снова Жани заходит в каждую клетку. И… история повторяется. Кошки буквально притягиваются к нему, как к живому магниту. При том, что мы находимся здесь же, и нас они знают, а его нет. К тому же, кошки в принципе всегда настороженно относятся к незнакомцам, это очень независимые существа, и расположить их к себе не так-то просто. Опять же, если кто-то наивно полагает, будто кошечки всегда бывают только милыми, я вас сильно разочарую. Кошка по природе своей – идеальный хищник, каждая ее «деталь» природой заточена на охоту и, не побоюсь этого слова, убийство. Мало ли кому-то из вас доводилось пытаться поймать бездомного котенка у подвала – тогда вы в курсе, как отчаянно они способны атаковать, не взирая на свои скромные размеры. Я сама в приютах бывала свидетелем того, как кошки бросались человеку в лицо, метили в глаза. Мы же с вами не забываем, что, в данном случае, наши приютские питомцы часто попадали в клетки с улицы… Наша добрейшая, святая девушка-ветеринар Марина Т., беззаветно любящая животных, постоянно, как и все мы, ходила с исцарапанными в кровь руками. Но в случае Жана, законы этологии не работают. Вообще никакие законы и правила, кажется, не работают, будто он их отменяет одним своим присутствием.

Он заходит в клетку – и для кошек все остальные и всё остальное перестает существовать. Словно он один только тут и есть. Кошки группируются вокруг него, образуя круг, этот круг сужается, и вот, они лезут на него, как на дерево, их бесполезно пытаться снять, они цепляются за него когтями, кто добрался первым, лижут ему лицо, и практически все мурлычут, как паровоз! Блин, они просто кайфуют от его присутствия так, будто он предварительно облился валерьянкой! Клянусь, никогда, ни к кому другому я не наблюдала такого кошачьего отношения в приюте, такого, не побоюсь этого слова, массового кошачьего экстаза! Ну, а я продолжаю снимать, снимать, снимать…

Возможно, читая все это, вы подумали, что Жан любил животных. Но это не так. Он не был сентиментален, и слепое обожание кошечек и собачек, впрочем, как и детей, было ему абсолютно не свойственно. И тем более, он никак не относился к тем, кого называют «зоошизой». У себя дома он никого не держал, и не из-за аллергии, просто не было такой внутренней потребности. Кроме того, я не помню случая, когда что-либо вызывало у него умиление. Но он очень остро чувствовал и знал, что такое несправедливость. И у него была потребность это исправить, вступившись за самых бесправных созданий. Насколько это возможно. В одном из своих интервью по поводу его зоозащитной деятельности он говорил; «Всё просто. Кошка или собака не должна подыхать на улице и не заслуживает, чтобы ее пинали ногами в подъезде. Это несправедливо. Домашнее животное, восемь тысяч лет назад прирученное человеком, должно жить дома, а не в клетке в приюте». Тут я его очень хорошо понимала, так как и сама чувствую то же самое. Потом, в тот же день, мы взяли интервью у нескольких волонтеров. Отчасти, многое было заранее срежессировано, кто и что говорит, чтобы не повторяться. И, раз уж он сам не мог озвучить то, что хотелось (выше я объяснила, почему), мы просто вложили его слова в уста одной из девушек. Она сказала: «Брошенные животные и брошенные дети – это, по сути, одно и то же. Тот, кто способен предать и выкинуть на улицу свою собаку, при случае, поступит так же и с человеком. Да и маньяки не случайно начинают с того, что «тренируются на кошках». Так вот, милосердие тоже можно тренировать на кошках… Просто будьте людьми. Подарите им семью!»

Помимо той фотосессии, мы тогда же успели прямо у метро взять интервью у случайных прохожих, устроили такой блиц-опрос по поводу отношения каждого из них к проблеме бездомных животных. А через несколько дней – такой же блиц-опрос провели среди расфуфыренных гостей на открытии магазина швейцарских часов, на стоимость каждых из которых можно было бы обеспечить безбедную жизнь всему приюту на полгода, а то и на год.

Побывали на выставке породистых животных «Мартовский кот» – со своими стендами, на которых были развешены фотографии наших приютских собак и кошек. И целый день на этой выставке Жаник опрашивал посетителей: «Как по-вашему, в чем разница между бездомными животными и породистыми?.. Что для вас – экологическое мышление?..» Жани умел одинаково свободно общаться с представителями любых социальных слоев, он всегда чувствовал себя как рыба в воде хоть среди бомжей, хоть в обществе олигархов и звезд. Тогда то, что мы делали, принесло свои плоды. Была организована отличная выставка-раздача бесхозных животных, собрано немало средств…

Но Жан, несмотря на то, что нам удалось сделать даже за очень короткий срок, не смог найти общий язык с учредителями приюта. Волонтеры же не имеют никаких юридических прав, а для того, чтобы продолжать и расширять сотрудничество, дальше требовалась санкция именно учредителей. Кто платит – тот и заказывает музыку. Тут нашла коса на камень. Эти люди оказались категорически против того, чтобы трансвестит стал лицом зоозащитного движения и устраивал благотворительные выступления под их эгидой и юрисдикцией.

Собак и кошек, разумеется, никто не спрашивал.

Глава 3. Брат и сестра

Восьмого ноября 2008 года мы снимали ролик «Антимех». Что это было? Идея принадлежала Жани, также в рамках зоозащитного движения. Проще всего привести отрывок из интервью по поводу этого ролика, которое мы делали совместно. Жан говорил, я записывала, редактировала, отправляла ему.

– Наша съемочная группа делает социальный ролик "АнтиМех", посвященный проблеме жестокого обращения с животными. К сожалению, до сих пор убийство животных ради того, чтобы из их шкур шились шубы, остается в порядке вещей. Мы считаем, что такую ситуацию необходимо изменить – во всем мире и в нашей стране.

– Это антиреклама меховых изделий?

– Безусловно. Но, в первую очередь, это антиреклама бессмысленного насилия и безответственного отношения к миру природы.

– Чьи интересы вы представляете?

– Интересы тех, кто не в состоянии себя защитить. Тех, у кого нет права голоса. Тех, за кем люди оставили только одно право – быть убитыми ради того, чтобы потешить людское самолюбие.

– Как возникла идея снять такой ролик?

– Эта идея буквально носится в воздухе! Сотни тысяч здравомыслящих людей ужасаются тому, что в наше время продолжается варварское истребление живой природы в угоду человеческой прихоти. Тому, что, при наличии прекрасных изделий из искусственного меха, редкие и даже исчезающие виды животных продолжают гибнуть, а из их крови, боли и смерти изготавливаются дорогостоящие игрушки – предметы престижа. Я не могу назвать какого-то одного человека, который вдруг взял и придумал снять ролик. Нас много.

– Но кто-то должен был выступить инициатором…

– В данном случае, инициатором выступил я сам. И множество людей меня поддержали. Предлагали варианты сценария, собрали деньги, согласились провести съемку, предоставить своих собак для этой работы… Далеко не со всеми из тех, кто меня поддержал, я знаком лично. Достаточно того, что мы одинаково мыслим и чувствуем…

Золотистого ретривера для съемок предоставила моя подруга. Сам ролик должен был получиться небольшим, всего на тридцать секунд, и Жан хотел выступить в двух ролях: мужской и женской.

Сюжет был предельно прост. Парень гуляет с собакой, рядом проходит шикарная женщина в дорогой натуральной шубе, с ней – огромный черный ньюфаундленд. Собака замечает женщину, возмущенно лает на нее, парень подзывает собаку к себе и обнимает, словно пытаясь защитить от человека, которому нисколько не претит носить мех, снятый с убитого животного.

Закадровый текст должен был звучать так:

Человек – король мира. У него есть такие меньшие братья, которые безоговорочно любят своего короля. Они готовы нам подчиняться, готовы отдать за нас свою жизнь, а когда нужно – могут нас защитить. Многие говорят, что любят животных. Но одних мы балуем вниманием, а у других отнимаем жизнь, будто другие братья – чужие нам. Но они, также как и первые, – хотят жить.

А почему Вы носите мех не своей любимой собаки?

Съемки, проходившие в Озерках, начались с утра. В ноябре световой день очень короткий, а нам нужно было успеть всё отснять до темноты, за один раз. На то, чтобы оплатить операторам второй съемочный день, просто не хватило бы средств.

Было уже довольно холодно, поздняя осень, но нам, по крайней мере, повезло с погодой – дождь был совсем недолгим, в основном, светило солнце. Операторы возились с оборудованием, очень долго что-то подключали, настраивали, время шло. Собака, конечно, радовалась такой долгой прогулке и возможности носиться по опавшим листьям сколько душе угодно, а вот людям было далеко не так весело. Особенно Жани. Он мерз просто отчаянно, Жан вообще всегда плохо переносил холод…

Но как он, при этом, играл с этой собакой, как искренне и радостно бегал и обнимался с ней! Это было так по-детски, Жани выглядел тогда совершенно счастливым…

Наконец, начали снимать. Каждый кадр давался мучительно, как бывает всегда, если задействованы животные, тем более такие, которые никогда раньше ни в чем подобном не участвовали и понятия не имеют, что от них требуется. А эта красавица-ретривер и об элементарных азах дрессировки представление имела весьма смутное, так что она развлекалась как могла. Заставить ее выполнить простейшие команды, когда нужно – сесть, когда нужно – идти – было невозможно. Ловили наиболее удачные моменты. При этом, я снимала все происходящее на обычную мыльницу, только фото, всем остальным занимались операторы. Учитывая требовательность и перфекционизм Жани, результат не удовлетворял его снова, снова и снова. В результате взаимодействия неуправляемой собаки и отчаянно упрямого Жана, дублей было сделано огромное количество. Его не смущало даже то, что при такой низкой температуре он уже не чувствовал ни рук, ни ног. Пока не добьемся идеала – будем снимать!

Все-таки отсняли кадры с парнем, пришла очередь красотки в мехах.

Жани гримировался в машине, и снова, его будто совершенно не волновали такие «военно-полевые» условия, грим должен был быть только на пять баллов. В спешке такое сделать невозможно, а уж при его-то тщательности… Понадобилось больше часа на создание образа.

До этого момента, я ни разу не видела Жани – Женщину. То есть, конечно, видела бесчисленные фотографии и ролики, в основном, пародии на звезд. Но в живую – никогда. Дома Жан не носил ничего женского, а на его выступлениях мне еще не довелось побывать. И то, что произошло в тот день, было для меня впервые.

Вместо милого парня, красивого мужчины из машины вышла стервозная девица, самоуверенная, надменная. «А ну-ка, суки, смотрите все на меня!»

Я забыла, как дышать. Она была настолько совершенна в своей королевской стати, с этим презрительным взглядом из-под полуопущенных век, чуть брезгливым изгибом идеальных губ, выражением абсолютного сознания собственной избранности, что сразу становилось понятно: именно так должна выглядеть роковая женщина. Та, которая вполне способна небрежно спросить: «Кто меж вами купит ценою жизни – ночь мою?» – и любой мужчина падет ниц и поползет за ней на коленях, как пес, действительно, готовый с радостью принять смерть ради не то что ночи – нескольких минут наедине с нею. А ей будет целиком и полностью наплевать на любые жертвы, принесенные ради нее, и на следующий день она не вспомнит ни имени, ни лица своего очередного рыцаря. Потом же, от скуки, просто устроит новый кастинг, и история повторится снова… Какие там переживания по поводу меха животных – я вас умоляю, такая и сапогами из натуральной человеческой кожи не побрезгует, если, конечно, они хорошо сшиты и идеально сидят на ее божественной ножке!

Помимо до каждой мелочи выверенной детали женского образа – виртуозная актерская игра?.. Или…

Я всегда была толерантным человеком, и для меня общение и дружеские отношения с людьми, обладающими так называемым плавающим гендером, дело естественное. Но, на тот момент, это общение не бывало особенно плотным, и я не знала самого, пожалуй, главного и универсального психического свойства трансвеститов и многих трансгендеров. То, как выглядит женщина в их исполнении – всегда, в ста случаях из ста, является точной проекцией того, как они воспринимают женщину вообще.

Для кого-то это – развратная шлюха, готовая раздвинуть ноги перед первым встречным, и ее мысли заняты только этим. Для кого-то – домашняя ласковая кошечка. Для иных – леди в лучшем смысле этого слова, и такие очень трепетно относятся к своей репутации, они никогда не позволят себе опуститься до дешевой интрижки. Нередки – визгливые истерички, отчаянные сплетницы, завистливые и склочные сутяжницы. А для кого-то женщина – холодная стерва, запросто идущая по головам и не способная не то что на любовь, но даже на простое сочувствие кому-либо, разумеется, виртуозная манипуляторша и прирожденный абъюзер. Да для нее никого, кроме нее самой, и не существует в принципе, только до ее жертв это доходит слишком поздно (причем, когда доходит, у них уже успевает развиться такой Стокгольмский синдром, что вырваться из ее цепких коготков становится почти невозможно).

Слишком большая тема – как и почему в сознании транса формируется то или иное вИдение женщины, сейчас я даже касаться этого не буду. Позволю себе только заметить, что первая и главная женщина в жизни любого человека, будь то девочка или мальчик, – его мать. Отменить или изменить эту заданность невозможно. Также как невозможно отрицать и тот факт, что непреодолимая потребность временно или постоянно жить в обличии противоположного пола – девиация, зачастую родом из детства. Сейчас я не говорю об истинной, на научном языке – ядерной трансгендерности, когда человек рождается не в том теле. Это отдельная история. Но когда мы имеем дело с трансвеститом, или кроссдрессером, без сомнения, в его жизни был момент, когда «что-то пошло не так», и, однозначно, это произошло задолго до пубертата. То есть, если совсем коротко, мы имеем дело с какой-то глубокой детской травмой, нанесенной, скорее всего, матерью, травмой, «запустившей» девиацию. С непроработанной страшной обидой на мать – и, в то же время, желанием подражать ей, той, каковой кроссдрессер ее видит, и вместе с ней – всех женщин вообще.

И – нет, это не игра.

Совсем не игра.

Как минимум, начинаясь с игры, очень быстро становится чем-то совсем другим.

Перевоплощения Жана были настолько убедительными отнюдь не только в силу его невероятного актерского таланта, даже гениальности, о нет. Он мог изображать звезд эстрады. Играть Пьеху, Каас, Орбакайте, Гурченко, Ротару, практически кого угодно. Но, когда дело касалось Жанэ-женщины, он не играл ее роль. Он сам становился ею. Именно такой, какой она предстала перед всеми нами тогда, на съемках «Антимеха». Жана там не было, оставалась только она – Жанэ.

Та, у которой, как я узнала чуть позже, любимый афоризм был такой:

В себе уверена вполне,

И светлый образ мне не нужен.

Те, кто злословят обо мне,

Пусть знают: я гораздо хуже!

И я во второй раз, теперь уже окончательно и бесповоротно, растворилась в его-ее непреодолимом очаровании.

Помню, как в коротких промежутках между дублями бросалась к ней и старалась хоть немного согреть ее ледяные от холода руки в своих ладонях, при этом, сама не ощущая никакого холода, наоборот, мне казалось, что у меня жар, и что сердце сейчас просто выломает ребра. Ведь я могла прикасаться к ней – Королеве, этому ангелу, спустившемуся с небес!

Без сомнения, она всё поняла сразу. Мимолетный взгляд в мою сторону – какое ощущение полной победы в нем было! О, Жанэ не сомневалась в себе и своих чарах, силу которых отлично знала. Жан – тот мог метаться, ощущать неуверенность, «ставить призрачный вопрос и не находить нужного ответа»; Жанэ – никогда. Ее можно было слепо обожать или же люто ненавидеть, но уж точно, однажды увидав, не остаться равнодушным и не пройти мимо.

Пытаясь описать впечатление, которое производила на меня Жанэ, всегда вспоминаю тот момент из романа Достоевского, когда князь Мышкин смотрит на портрет Настасьи Филипповны:

«… Вдруг он (Ганя. – авт.) подошел к князю; тот в эту минуту стоял опять над портретом Настасьи Филипповны и рассматривал его.

– Так вам нравится такая женщина, князь? – спросил он его вдруг, пронзительно смотря на него…

– Удивительное лицо! – ответил князь, – и я уверен, что судьба ее не из обыкновенных. – Лицо веселое, а она ведь ужасно страдала, а? Об этом глаза говорят, вот эти две косточки, две точки под глазами в начале щек. Это гордое лицо, ужасно гордое, и вот не знаю, добра ли она? Ах, кабы добра! Все было бы спасено!»

…Ничего не было спасено. Ни для Настасьи Филипповны, ни для Жанэ, ни для Жана.

Не удивительно, что не прошло и пары дней после «Антимеха», как я стала постоянно жить с Жаном, появляясь у себя дома лишь наездами.

Глава 4. Не рай, а драма…

Жан постоянно создавал некий свой мир, далеко не всегда имевший прямое отношение к реальности. Кто-то скажет – ох ты ж, какой витиеватый эвфемизм ты подобрала к слову «ложь», какую рационализацию выдала в оправдание своему любимому!.. Но я постараюсь объяснить, что имею в виду.

Чтобы понять Жани, как и любого человека, необходимо взглянуть на то, что происходило с ним в детстве. Потому что личность не возникает из ниоткуда, психика начинает формироваться даже не с того момента, когда «однажды очнулся я, сын земной, и в глазах моих свет возник», а еще раньше, и развивается до пубертата, потом – стоп, потом мы имеем дело уже только с тем, что получили к этому времени, а дальше идет лишь накопление опыта.

Самое же интересное то, что, рождаясь, человек уже имеет определенное предназначение, заданность, как на генетическом, так и, не побоюсь этого слова, эзотерическом плане. Он обладает неким начальным набором качеств, которые в дальнейшем будут развиваться тем или иным образом. И одни и те же качества, получив разное развитие – или не получив никакого вообще – могут проявить себя совершенно по-разному.

Представьте себе ребенка, который от момента рождения не знал своей матери. Нет, он не был «отказником» и не рос в детском доме. Но, в силу обстоятельств, у родителей не было возможности самим растить его, поэтому, прямо из роддома, он попал в руки бабушки и оказался за тысячи километров от людей, которые произвели его на свет в биологическом смысле.

О, это были безгранично любящие руки! И не только бабушки, а сразу двух, плюс двух дедов. Так как его родители, оба, родом из одного и того же маленького уральского городка Коркино, и их семьи жили практически рядом, всего в паре улиц друг от друга.

Внука представители старшего поколения обеих семей приняли с безоглядным обожанием и «поделили» таким образом, что какие-то дни он жил у одних, другие – у других. Но там и там он был безусловным фаворитом, самым маленьким, самым любимым.

Любимым так, как способны любить именно и только бабушки, иной, не материнской, но всепреемлющей любовью, целиком и полностью сконцентрированной на внуках.

А еще, у очаровательного мальчика очень рано проявились актерские способности, которые были приняты с восторгом. Петь он научился едва ли не раньше, чем говорить, а танцевать – чем ходить. Его артистизм и желание дарить радость окружающим были предметом особой гордости близких.

Ирина, его двоюродная сестра, говорит: «Я знаю его с детства. Мы с ним очень любили друг друга. Когда он приезжал в гости к бабушке (по отцу), дом напротив нашего дома, сразу бежал к нам.. Его мама – родная сестра моего папы.

Он с детства был такой ранимый! Но тогда поводов плакать не было, если только когда я его с велосипеда случайно роняла… Беззаботное детство! Любимые бабушки рядом. И я всегда с ним тютюшкалась, как с ребенком, хоть и старше была всего на пять лет. Он любил со мной гулять с моими подружками…

Я его так ждала… Всегда, когда лето наступало, они приезжали сначала к бабушке по отцу Валентине, напротив нашего дома. И я всегда в окно смотрела с пятого этажа, когда он в огороде промелькнет. Ждала, когда к нам придёт.. Мы его воспринимали таким, какой он был.

Даже совсем маленьким, он любил переодеваться в девчачьи платьица, брал «микрофон» и пел, целые спектакли устраивал!..»

В общем-то, если бы так оно пошло и дальше, это была бы совсем другая судьба.

Но не стоит забывать, что, кроме семьи, существует еще и социум, а когда дело касается маленьких провинциальных городов, то у этого социума имеется четкий, внятный и жесткий набор стереотипов, рамок и правил, отступать от которых нельзя никому. Казалось бы, кому какое дело до того, что дитя растет у бабушек и дедушек?.. Но пополз шепоток: что-то здесь не так, у мальчишки ведь есть родители, кстати, в свое время, выросшие в том же городке. Почему они не забирают ребенка? Это ненормально. Что себе позволяет эта парочка, благополучно живущая в далеком Ленинграде и повесившая собственного сына на плечи своих стариков?! Непорядок!

Одновременно, в том самом Ленинграде, к отцу и матери тоже стали возникать вопросы со стороны друзей, знакомых, сослуживцев. У вас есть сын, а почему он не живет с вами? Где он? Что значит, у вас много работы, пока нет своего жилья, и так далее? У других ситуация бывает и похуже, однако, своих детей на произвол судьбы никто не бросает!

Вечное «что скажут люди» сыграло свою роль, и мальчишку вернули родителям. Ради того, чтобы все встало на свои места и было «как положено у нормальных людей».

Что уж там произойдет дальше, никого не волновало, главное – приличия были соблюдены, и сторонние наблюдатели, восстановившие естественный, от века заведенный порядок вещей, теперь смогли выдохнуть, заняться своими делами и спать спокойно.

Молодая семья к появлению ребенка оказалась совершенно не готова. Не в материальном плане, хотя и это тоже. Но, главным образом, потому, что двое вчерашних студентов и так прекрасно себя чувствовали вдвоем, они только-только начали вставать на ноги, и третий для них был лишним, он свалился на них как снег на голову, по необходимости, под давлением «общественности». Конечно, сын есть сын, а не щенок с улицы, куда деваться, надо как-то приспосабливаться к новым неудобствам. Однако, если они, взрослые, хотя бы понимали, что и почему происходит, трехлетний мальчик понимать еще ничего не мог.

Этих людей он не знал и никогда прежде в глаза не видел. Понятия «мама» и «папа» для него были не больше чем словами. А вот свою раздражающую ненужность ощутил сразу же. Да еще и на разительном контрасте с той любовью, к которой привык прежде.

Из его жизни вдруг, внезапно и резко исчезли те, кому он был так дорог, и кто был дорог ему, кто и составлял весь его маленький прекрасный и добрый мир, а взамен он получил пару чужих непонятных взрослых, каких-то тетю и дядю, которые, к тому же, всем своим недовольным видом показывали, что здесь ему совершенно не рады.

***

Януш Корчак когда-то писал: "Жизнь ребенка – не рай, а драма". И это, если говорить о любом ребенке вообще. Если же речь идёт о семье, где дитя воспринимается как досадная помеха, эта драма приобретает масштабы катастрофы.

 А если ещё умножить это на то, что мы говорим о ребенке особенном, необычном, от природы способном тонко и глубоко чувствовать, творческом, и нуждающемся в любви как в воздухе и хлебе, для него такая жизнь – личный ад на земле.

Плакать было бесполезно. В идеале, ему вообще лучше было бы не издавать никаких звуков и лишний раз не попадаться на глаза. Но, если он всё-таки пытался выразить свой страх и отчаяние в слезах и крике, меры против этого принимались незамедлительно и были просты. Мать молча закидывала его в ванную, запирала дверь снаружи и выключала свет. Электричество, знаете ли, денег стоит. После чего, они с отцом уходили – куда угодно, в гости, в кино, просто погулять, никак не собираясь ещё трепать себе нервы выслушиванием надоевших воплей.

Отсутствовать они могли много часов. А он – рыдать и скрестись в дверь сколько угодно.

В полной темноте.

В темноте, которую его яркое воображение населяло немыслимыми чудовищами.

До тех пор, пока не отключался, и это был скорее обморок, чем сон.

Нет, наверное, ничего страшнее для человека, не зависимо от возраста, когда с ним происходит нечто невыносимое, а он не понимает, почему и, главное, за что. Отсюда все попытки людей как-то объяснить, рационализировать, привести в систему – религиозную, мистическую, политическую, любую! – всё то негативное, что случается в их жизни. Болезни и утраты нам посылаются в наказание за грехи. Мы живем в нищете, и на каждом шагу сталкиваемся с невезением – это карма. На нас обрушивается шквал социальных катаклизмов, против которых мы бессильны – наверное, в правительстве лучше знают, сейчас так надо, придется пока потерпеть, потом, конечно, будет лучше. И так далее.

Ребенок тоже, в ситуации полного непонимания, за что и почему с ним обращаются так жестоко, старается уцепиться хоть за что-нибудь, иначе рассудок может просто не выдержать. Чаще всего, детям свойственно принимать вину на себя. Родители развелись – это я виноват, я был плохим, поэтому папа ушел. Мама кричит потому, что я ее расстроил, я не знаю, чем, но точно знаю, что проблема во мне.

А еще, чтобы адаптироваться к несправедливому миру, особо чувствительные дети научаются получать удовольствие от того, что с ними творят взрослые. Иначе просто не выжить. Это мощная защита нашего психического – трансформировать душевную боль в ее противоположность за счет выброса в кровь эндорфинов в ответ на унижение, запугивание, оскорбления. Так формируется психический мазохизм.

В исключительных случаях же, происходит следующее. Если человека долго бить, у него наступает болевой шок, когда чувствительность просто полностью притупляется и исчезает. То же самое происходит и с душой: она разучивается реагировать на бесконечную боль, рецепторы нашего психического, если можно так выразиться, просто отмирают.

И, чаще всего, такой исход возможен именно для наиболее тонко, от природы, чувствующих детей. Для тех, кто рожден быть самым глубоким эмпатом, самым сострадательным, вплоть до самопожертвования во имя другого, потому что такие дети способны ощущать чужое страдание как свое собственное. Это они очеловечивают, «оживляют неживое», это те, кто не способен откусить голову шоколадному зайцу и никогда не станет выковыривать глаза плюшевому медведю, вспарывать живот игрушечной обезьянке, чтобы посмотреть, что там внутри. Тем более, не раздавят гусеницу, переползающую через тропинку, а будут завороженно наблюдать за ней или, что еще более вероятно, помогут этому бессмысленному существу поскорее перебраться на другую сторону, из страха, что кто-то может случайно ее не заметить и наступить. Я знала одного мальчика, который начинал тихо плакать при виде того, как машина переехала… бумажный пакет! Секунду назад пакет весело прыгал по дороге, кувыркался, подгоняемый ветром, и вот он уже лежит, потерявший форму, сплющенный и грязный, пакетик убили, его жалко.

Это они, становясь старше, могут сутками рыдать над историей Козетты, буквально до заикания, повышения температуры и потери сна, а мультфильмы типа «Мамы для мамонтенка» или «Варежки» наносят им неизживаемую психическую травму на всю жизнь.

Эти дети буквально сотканы из любви и света. Они обладают исключительной способностью ощущать красоту – и создавать ее. Вырастая, при правильном воспитании, именно такие люди способны достичь величайших вершин в искусстве и становятся величайшими же гуманистами, деятелями культуры в самом высшем смысле, культуры как постулирования безусловной ценности жизни (любой жизни, кстати, а не только представителей нашего биологического вида).

Но их психическое – как натянутая струна, и нет ничего проще, чем эту струну оборвать. Сравнивая их с массой обычных людей, я бы сказала, что разница между одними и другими – как между дубовой бочкой и хрустальным сосудом.

А теперь мы возвращаемся к тому, с чего начали. К такому вот ребенку, оказавшемуся в атмосфере не то что нелюбви, а откровенного неприятия. Кажется, сам факт его существования ничего, кроме раздражения, у родителей не вызывал. Отцу было просто все равно. Матери, в целом, тоже. Но, поскольку, хочешь не хочешь, но женщине в семье поневоле приходится заниматься детьми, нравится ей это или нет, то и она несла свой крест как могла, как умела.

Получалось примерно так. Если мальчишка, а маленькие дети далеко не всегда способны идеально координировать свои движения, случайно что-то проливал на стол – чай, молоко, суп, – она молча хватала его за волосы на затылке и вытирала скатерть его лицом, а что осталось, заставляла слизывать. Если, по ее мнению, он совершал еще какой-то промах – била, причем, без особой какой-то злости, также безразлично и отстраненно, механически, как делала и все остальное, так или иначе имевшее отношение к сыну, а оттого, еще более страшно.

Отец тоже бил. Но иначе. Его взрывной характер мог выражаться в коротких вспышках ярости, так что, взявшись за «воспитание», он не особо рассчитывал свои силы.

В этих случаях, мать просто молча наблюдала за происходящим, подпирая плечом косяк двери, и лишь время от времени тихо говорила; «Юра, остановись, ты же убьешь его, и тебя посадят».

Но, все же, примитивное физическое рукоприкладство не было совсем уж нормой. Это были вполне нормальные, обычные, образованные люди, инженер-строитель и бухгалтер-экономист, не примитивные изверги, и, конечно, имевшие представление о социальных приличиях. Зато, по части язвительных, унижающих реплик и действий никто особо не стеснялся вообще.

Тем более, что, как ни странно, этот ненужный мальчик еще и мочил постель до четырнадцати лет, доставляя дополнительные неудобства.

На самом деле, удивительно другое.

Как вообще ему удалось сохранить нормальную психику, не превратиться, например, в аутиста и не выдать такую соматику, вылечить которую было бы просто невозможно.

Что касается истории с темной ванной… К этому мальчик приспособился так. Он убедил себя, что в любом помещении в темноте все остается точно таким же, как и при свете. И теперь, в очередной раз оказавшись запертым там, просто ложился на пол, сворачивался клубком в позе эмбриона и старался заснуть.

Когда спишь – не боишься и не страдаешь.

Я намеренно пишу об этом так сухо и без каких-либо душераздирающих подробностей, потому что Жани и сам в подробности не вдавался. Ему было мучительно тяжело рассказывать о своем детстве. Одной из мощных защит он выбрал для себя мифотворчество, альтернативную личную историю – о парижской бабушке, жизни во Франции, о прекрасных любящих папе и маме, которые гордились им и поддерживали всегда и во всем. Свое имя, данное ему родителями, он не признавал, и, даже когда мы уже жили с ним бок о бок изо дня в день, не называл его, и я обращалась к нему только – Жан, Жаник.

Истинную картину он раскрывал очень постепенно, сначала отрывочно, тут же заставляя себя замолчать, потом, со временем, стал более откровенным. Помню, как его рассказ просто вывернул мне душу. Это было ночью. Жан сидел за компьютером, мы что-то смотрели, что-то обсуждали, кажется, это было интервью для очередного издания. Я сказала: «Вот ведь, здорово, что тебя так развивали, отдавали и в музыкалку, и в театральные кружки…» Он, не оборачиваясь, ответил: «На самом деле, нет. Я никогда не учился ни в какой музыкалке, хотя учителя в школе говорили матери, что мне обязательно надо туда пойти. Но ей, как всегда, оказалось все равно».

Вот тогда впервые он рассказал правду. Без истерики, спокойно и ровно, как о чем-то почти обыденном.

Рассказал и о том, что его отдушиной были утренники в детском саду, где он неизменно выступал в главных ролях. О том, как устраивал маленькие представления где и как только мог, во дворе, на детских площадках, всегда собирая вокруг себя множество зрителей, детей и взрослых.

И – о том, как у него появился воображаемый друг, вернее, подруга, а еще точнее, сестра. Он представлял себе, что она есть, глядя на себя в зеркало.

Нет, тогда Жани еще не переодевался в женское. Это произойдет позже.

Потому что сначала произойдет другое.

В переходном возрасте, когда вчерашние мальчишки вдруг, за одно лето, вырастают и становятся юношами, Жан тоже начал меняться. Но – совсем иначе, чем другие, и это было слишком заметно. Он становился… девушкой. Не в смысле нарушения гормонального фона, просто черты его лица приобретали особую мягкость, абрис губ – особую, женственную прихотливость, движения стали более плавными, а вот необходимости пользоваться бритвой не было ив помине почти до двадцати пяти лет. Да и голос тоже невозможно было определить как мужской. Впрочем, и как женский тоже, Жани для себя определял его – электронный, бесполый. Таких музыкальных терминов, как баритональный тенор, он, разумеется, не знал, и не мог сознавать, что подобный голос для человека, решись тот посвятить себя певческой карьере, – уникальный и редкий дар. Для Жана, вкупе со всем остальным, он был, наоборот, проклятием.

Его необычная внешность стала привлекать внимание даже совершенно посторонних людей на улицах, в метро. Где бы он ни появлялся, на него неизменно оборачивались, перешептывались за спиной. Идеальный слух Жани четко улавливал сдержанные смешки и реплики, которыми между собой перебрасывались прохожие: «Это что, парень или девка?» – «Это оно!»

Он ощущал себя каким-то нелепым экзотическим существом, и это было мучением.

Позже, в своей уже взрослой жизни, Жан блистал на сцене – но не любил просто так выходить на улицу и всячески этого избегал. По крайней мере, днем. Каждый поход в магазин, поездка в метро были для него испытанием. И да, я тоже видела, что даже в самой обычной мужской одежде он постоянно притягивает к себе любопытные взгляды, иногда мимолетные, порой же это было долгим, пристальным и бесцеремонным разглядыванием.

Так что, гуляли мы, в основном, по ночам, как вампиры, избегающие дневного света, и без крайней необходимости никаких совместных вылазок в другое время не совершали практически никогда.

Но и это было еще не всё.

На «неправильное», «не в ту сторону» изменение его внешности родители отреагировали как на очередной плевок в душу. Отец, приземистый, крепко сбитый, настоящий правильный уральский мужик, был крайне возмущен тем, что его сын стал похож на девчонку, «дамочку», как он постоянно презрительно выплевывал. Привычка же свое раздражение выплескивать в физической форме и тут никуда не делась, так что любая попытка Жана как-то словесно себя защитить, резко ответить на прямое оскорбление и язвительные насмешки, неизменно заканчивалась встречей с пудовыми отцовскими кулаками, сломанным носом, полетом с лестницы… Что мог этому противопоставить худенький до прозрачности хрупкий парнишка с узкими кистями и тонкими пальцами?.. Даже в 17 лет, при росте почти сто восемьдесят сантиметров, он весил всего сорок пять килограммов…

Правда, бог услышал молитвы родителей, и у них появился второй сын, младше Жана на четырнадцать лет. Наконец-то желанный, запланированный и – с самого начала – любимый. Хотя, и здесь есть вопросы… Вырастив одного, по их мнению, «урода» с абсолютно не мужскими не только внешностью, но также интересами и увлечениями (где это видано, чтобы парень мечтал скакать по сцене и песенки петь вместо того, чтобы посвятить себя настоящему делу, да хоть шофером или строителем стать!), они решили, что пришло время проделать серьезную работу над ошибками.

Для младшего – всё, что только можно пожелать, но только не мишки-куклы-дурацкие наборы юного фокусника, хватит с них уже фокусов!

Младшего сына, в своей отчаянной жажде вырастить собственный образ и подобие, за которого перед людьми не стыдно будет, отец, выходя с ним на прогулку, даже вывозил в сидячей коляске поближе к дороге, чтобы парень мог сколько угодно любоваться на машины, и плевать на то, что у мелкого все лицо оказывалось в грязи и копоти, так что выражение «дышать свежим воздухом» тут как-то не очень подходило. Цель оправдывает средства!

А едва младший начал подрастать, родители вообще решили, что имеет смысл оградить его от «тлетворного влияния» старшего брата, чтобы дурной пример не оказался заразителен. Сделать это, проживая в одной квартире, было не просто, но они справились, внушив младшему сыну, что тот, второй, – всего лишь «сосед», и общаться с ним или заходить к нему в комнату не нужно.

Вот что пишет по этому поводу Зинаида С., женщина, которая тесно общалась с Жаном с его четырнадцати лет – и до своего отъезда из страны в 1992 году: «Я видела записи его выступлений, но на концертах не могла быть, мы все эти годы достаточно тесно общались, я в курсе всех его сценический побед, он считал меня объективным критиком, советовался…

У него было много комплексов, но причина всему – нелюбимый ребёнок, это хуже, чем сирота. Он потому и не смог создать свою семью, у него её никогда не было: родители тоже жили друг с другом как соседи. Он не знал, как надо, но очень этого хотел. Я пыталась вырвать его из этого, даже из страны, подальше от родственников, не получилось, из-за родственников. (Имеется в виду то, что Зинаида хотела, уезжая, увезти Жани с собой. У него могла быть совсем другая жизнь, другая судьба… Но – и здесь родители не позволили ему ничего изменить, так как на тот момент они добивались получения второй квартиры, и он был им нужен как человекоединица для достижения этой цели. – А.В.)

…Он и сам прекрасно умел пользоваться швейной машинкой, иглой и утюгом. Он рос сиротой при живых родителях в одной с ними квартире, да ещё и брата своего, рождённого только ради жилплощади, воспитывал, нянчил, покупал ему сладости, фрукты и игрушки на свою стипендию. Со стороны могло показаться, что это ЕГО сын. Не многие мальчики поздних восьмидесятых ходили гулять с девочками втроём с младшим братом, на четырнадцать лет младшим… Родителям было не до них…

Его сильно подорвал разрыв с братом, они много лет не общались, тогда, наверное, все и началось, он не мог этого понять, принять… Не понимал, за что? Уж брату он точно ничего плохого не сделал…

Это звучит банально, но ВСЕ его проблемы уходят корнями в его раннее детство. Хотел, чтобы его заметили родители, пусть бы наказали, но ЗАМЕТИЛИ… Не всегда еда и крыша над головой – главное…Отсюда все проблемы.

Больше всего он хотел быть любимым, принятым своими РОДИТЕЛЯМИ… Не получилось…».

Что ж, по крайней мере, сестру у Жана отобрать не мог никто. Нельзя отнять ту, что принадлежит только тебе, твою тщательно охраняемую тайну. Тем более ту, которая и есть – ты сам.

Он стал мысленно называть себя Яном – а ее Яной, в честь месяца своего рождения… и в честь того, что теперь у него было два лица, мужское и женское. Двуликий Янус. Ян. Жан.

И Жанэ.

Глава 5. Чудо Северной столицы

Закончив восьмой класс, Жан поступил в техникум. Об этом вспоминает его сокурсница Юлия: «Конечно же я знаю, что не было никакого детства во Франции… Мы познакомились с ним, когда вместе поступили в Ленинградский техникум Общественного питания на специальность техник-технолог по приготовлению пищи (проще говоря, повар), и наша техникумовская группа номер Т-249.

Дружил он в основном с девочками – всегда стоял в нашем кружке и болтал на равных, и его никто не стеснялся, на любую тему можно было разговаривать при нем. Парней в группе было мало, и друзей среди них у него не было, но и врагов тоже. К нему относились нормально ,спокойно и ровно. Самое большее, это могли пошутить, когда он опаздывал на учёбу (а опаздывал он постоянно на первую пару). Учительница спрашивала: "Где опять Брагин?" И ребята шутили, что, мол, челку завивает ещё или брови подводит, наверное)). Но это все по-доброму.

Вообще Сашка мог на перемене между парами взять у кого-нибудь из девчонок тушь из косметички и начать подкрашивать ресницы, но тогда он это обыгрывал, как шутку, прикол и все. Да, волосы укладывал, да одеваться старался интересно – галстук какой-то, шарфик, очень часто менял очки (пробовал разные оправы). Но тогда в основном все так жили. Время было трудное, продукты по талонам, одежды хорошей не было, каждый выкручивался, как мог. Семья у Саши жила не богато, младший брат, стипендия 37р 50к (как сейчас помню))…

Мы дружили, общались, закончили техникум. Потом у меня умерла мама… И мы с сестрой остались практически одни… Жить стало очень тяжело – без работы и без поддержки, так как наш выпуск в техникуме был первым, кого выпускали без распределения на работу, а ее тогда без блата было не найти. И не знаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы в один день мне не позвонил Саша..

В 1993 г. открывалось одно из первых совместных иностранных предприятий Невский Отель Палас, и проходил набор всего персонала. Причем мне Сашка позвонил и сказал: "Бери документы и срочно поехали!" Я спрашиваю: "Куда, зачем?" Он: "По дороге объясню!" И мы рванули! Приехали, заполнили анкету, и тут выяснилось, что Саша забыл фотографию, которую надо было обязательно приложить к анкете, и его анкету не взяли. Я свою анкету отдала в итоге, а он решил приехать и привезти на следующий день. И мы, довольные и окрыленные тем, что, возможно, будем работать в ресторане, погуляли и разъехались по домам.

А на следующий день Саша мне позвонил и сказал, что опоздал, что, оказывается, вчера был последний день приема анкет. Вы представляете! И вот так, благодаря ему, я, пройдя потом ещё два собеседования, попала на работу в "райское" место. Ну, а он – увы и ах… Через год встретила там своего будущего мужа. Мы какое-то время общались с Сашей, а потом пути разошлись – у меня ребенок родился, он в шоу-бизнес подался, интернета тогда не было, следить за его судьбой я уже не могла, созванивались все реже…»

После этого, Жаник все-таки устроился на работу в какую-то столовую, но проработал там только около полутора лет. Он мечтал о сцене, о карьере артиста, а не о том, чтобы провести всю жизнь на кухне, таская неподъемные чаны и кастрюли…

***

…Но Жан так и не вышел на сцену. Никогда. Звучит странно, но так оно и есть.

В своем природном, мужском облике он не играл.

В театральный институт, при огромном конкурсе, а то время на актерское отделение обычно пытались пробиться более ста абитуриентов на одно место, он не поступил, зато с легкостью стал студентом журфака Ленинградского университета, хотя и там конкурс был бешеный. Потом заинтересовался детской психологией, и тоже поступил, но доучиваться не стал.

Он по-прежнему мечтал играть. Ничто другое не могло стать сильнее этой потребности.

К тому же, он полностью осознал, что его необычная внешность всегда, неизбежно, будет привлекать пристальное внимание, – так почему бы не использовать ее в профессии? Хотят смотреть – пусть смотрят, но не ухмыляются за спиной, а восхищаются и аплодируют!

Тогда же, в середине девяностых, Жан открыл для себя, что, оказывается, он далеко не единственный настолько странный и необычный человек. Оказывается, есть и другие, которые прекрасно чувствуют себя, переодеваясь в женскую одежду, да еще и… выступая перед зрителями.

Ему оказалось очень легко создать убедительный женский образ. Да, Жан говорил не раз, будто это был адский труд: учиться делать грамотный макияж, со вкусом одеваться, ходить в туфлях на высоких каблуках. Но, в действительности, все это он и так знал, знал и чувствовал интуитивно, будто родился женщиной. Да еще такой, которая обладает отменным вкусом.

Я спрашивала его: «Кем ты себя ощущаешь больше, мужчиной или женщиной?» И Жан сказал: «Мне все равно, ведь быть женщиной – это так естественно!»

В то время шоу трансвеститов и актеров жанра травести были очень популярны и востребованы публикой.

Однако, это было не совсем то, к чему лежала душа. Жан хорошо понимал, что, начав свой актерский путь в подобных шоу, постоянно выступая в гей-клубах, потом будет крайне сложно выйти на качественно другой уровень и добиться истинного признания широкой публики.

Поэтому гораздо больше его увлек жанр пародии, ничуть не менее востребованный. В Москве блистал знаменитый на весь мир Александр Песков с его синхро-буффонадой, творчеством которого Жан восхищался – и не сомневался в том, что сможет, как минимум, повторить то же самое в Питере.

Было и еще кое-что. Жанэ, его Жанэ, рвалась на сцену ничуть не меньше. Для нее блистать перед ревущей от восторга публикой было жизненной необходимостью. Но, до поры до времени, такой возможности Жан ей не давал.

Вместо Жанэ, самой первой он вывел на сцену свой образ Патрисии Каас. Это произошло 1 апреля 1998 года. Получилось настолько удачно, что после того первого выступления в жанре пародии он добавил к имени еще и фамилию – Пати, в честь французской звезды.

Потом были многочисленные конкурсы двойников, создавались новые и новые образы – Гурченко, Буланова, Пьеха, Вайкуле, Варум, Жасмин, множество других. Мужских пародий в арсенале Жани почти не было, за исключением ШурЫ, Джонни Деппа и Мэрилина Мэнсона.

Его взлет оказался стремительным, вертикальным. Первое место на конкурсе двойников в Октябрьском – за одиннадцать образов в исполнении одного человека. Выход на подиумы – в качестве женской модели! Международная степень «ЮНЕСКО» «Универсальная имидж-модель» в рамках конкурса «Гражданин ХХI-го века» за создание «Живого музея звёздных персон Жанэ Пати».

Афиши на каждом столбе. Гастрольные поездки по множеству городов, где выступать, нередко, приходилось на открытых площадках, а то и с КАМАЗов с откинутыми бортами. Фотосессии. Интервью. Сотни корпоративов. Не умолкающий ни днем, ни ночью телефон. Напрочь сбитые биоритмы – из-за постоянных ночных выступлений и частой перемены часовых поясов. Его просто рвали на куски. Пресса пестрела статьями и репортажами о «ярком чуде Северной столицы».

Окончательный разрыв с родителями. Лицезрение и без того нелюбимого отпрыска на экране телевизора, но в чулках, платье и на шпильках привело отца в такую ярость, что всякое общение с этим «пидорасом», «позором семьи» прекратилось полностью.

Несколько лет безумной, яркой жизни, когда Жани объездил все страны СНГ и уверенно двигался к еще бОльшей славе, закончились внезапно, после поездки в Казахстан, где он с огромным успехом выступил перед президентом Назарбаевым.

Никто не знал, что на этом выступлении Жан вышел на сцену с температурой под сорок. Перед глазами всё плыло. Но он отработал свои номера также безупречно, как делал это всегда.

В самолете, когда летели обратно, стало еще хуже. Было очень холодно, но из-за жара он этого не ощущал. Вдобавок, на выходе из аэропорта, попал под зимний ливень – была оттепель, домой вернулся мокрый до нитки и сразу упал в постель.

А вот встать на следующий день не смог. Все тело ломило, суставы перестали сгибаться и горели огнем. О том, чтобы просто подняться на ноги, не могло быть и речи. Тем более, хотя бы дойти до аптеки.

Так он узнал, что такое артрит, который потом перешел в хроническую форму и всегда напоминал о себе. У измотанного организма не было сил бороться. За несколько пролетевших, как один день, лет все его ресурсы были истощены практически полностью.

Он позвонил матери. Впервые за эти годы. С тех пор, как однажды, по телефону поздравив с днем рождения отца, услышал в ответ: «А кто это?» – и короткие гудки.

Мать была на работе – номер телефона, трубку которого мог взять отец, Жани не стал бы набирать даже в такой отчаянной ситуации.

И мать пришла. Благо, у нее был ключ от его квартиры: до двери, чтобы открыть, он смог бы добраться разве что ползком. Поэтому и врача вызывать не имело смысла.

Но в комнату она заходить не стала. Стояла на пороге, не снимая верхней одежды, и просто смотрела.

Он сказал: «Мама, мне кажется, я умираю. Я не могу даже стоять». Она пожала плечами: «Найми домработницу или сиделку. Я тут при чем?»

И ушла, аккуратно заперев за собой входную дверь.

Он все-таки встал. Через несколько дней, совершенно прозрачный от непрекращающейся лихорадки и голода. Почти дошел до кухни – и упал в коридоре в голодный обморок.

Тогда Жани выжил. Как-то. Зачем-то. Зачем – он не понимал и сам. Из чистого упрямства, наверное. У него началась депрессия, больше он не хотел ничего, ни сцены, ни славы, ни вообще видеть кого-либо. Он отключил телефон, потом сменил номера. Воспользовался советом – нанял пожилую домработницу, которая заходила пару раз в неделю, приносила какие-то продукты, убирала дом. Это позволяло ему самому не выходить никуда вообще. В течение трех лет.

И за эти годы практически всё, что он так старательно и самоотреченно создавал, за что заплатил очень дорогую цену, – перестало иметь значение. Артист, который внезапно и надолго исчезает из поля зрения публики, как бы перестает существовать. Незаменимых людей не бывает. К тому же, сам жанр пародии уже перестал вызывать прежний интерес, пародистов же, наоборот, расплодилось огромное количество.

Да, Жан в этой когорте был одной из самых ярких звезд, однако людям свойственно быстро забывать прежних кумиров.

Помимо прочего, он отличался от своих собратьев по ремеслу не только прицельной точностью создаваемых образов, но и тем, что звезды в его исполнении вызывали восхищение – но не смех. Юмористом, клоуном Жан не был абсолютно. Пародии в исполнении других трансвеститов выглядели забавными в силу того, что публике тут же становилось ясно: на сцене – переодетый мужчина, изображающий известную певицу, это – шарж, и это дважды смешно, так как, чаще всего, задача пародиста заключается еще и в том, чтобы подчеркнуть, гиперболизировать наиболее узнаваемые «фишки» прототипа пародии.

Жан в образах звезд был абсолютно убедителен. Женщина изображает другую женщину: это не «прикольно». Красиво – да. Эстетично так, что дух захватывает – безусловно. Филигранно точно, и всегда – с большим пиететом по отношению к прототипу, ведь Жани действительно крайне уважительно относился к каждой певице, – несомненно. Но, если зрители пришли развлечься и поржать, это – не их вариант, и они предпочтут другого пародиста, пусть далеко не такого идеального, зато с ним будет весело.

Жан был излишне серьезен для них. Он был хорош на таких мероприятиях, где, например, дети на юбилей матери дарят ей живой портрет обожаемой ею Пьехи или Ротару. Тут, да, стёб был бы неуместен и оскорбителен, в первую очередь, для виновницы торжества. Не случайно Жани всегда и называл свои пародии не иначе, как «живые портреты звезд». А там, где требовалась карикатура, делать ему было явно нечего.

Вот только «карикатуристы», работающие в жанре пародии, востребованы куда больше, чем «реалисты»… Настоящая аудитория Жана была не такой уж многочисленной, а за годы его отсутствия и вовсе, практически, сошла на нет.

Решив вернуться, Жани оказался перед лицом крайне сложной задачи. Его возвращения никто не ждал. Второй раз произвести первое впечатление и подняться снова «с нуля» в одной и той же сфере – невозможно, он и сам это понимал.

Выбрать другое амплуа после того, как он, в любом случае, зарекомендовал себя именно и только как пародиста – такой ход мог сработать, но он требовал колоссальных усилий и времени, а его время уже тогда начало стремительно утекать, как песок сквозь пальцы. Ведь Жану было уже хорошо за тридцать. Да, он старательно преуменьшал свой реальный возраст в интервью, в интернете, но сам-то прекрасно сознавал, сколько ему лет на самом деле. Как ни крути, он уже не был тем безбашенным, с ощущением того, что тебе «море по колено», тонким и звонким мальчиком-девочкой, у которого всё только впереди. Он начал искать «правильное направление», свое собственное, которое определил так: «Я не хочу быть – Марлен Дитрих, Джонни Деппом, Кристиной Орбакайте и др.

Потому как есть ЖАНЭ ПАТИ».

Да, пришло время вывести на сцену свою Жанэ, и именно она могла стать его спасением.

Но, чтобы сделать это, требовалось множество предварительных шагов. Нужна была раскрутка, нужен был мощный пиар, а все это требовало либо немалых денежных вложений, либо наличия хорошего продюсера. Таких денег у Жана не имелось, а по второму пункту он был категоричен: «Я не пойду ни под какого продюсера, никогда!»

Отчасти, потому, что пришлось бы отдавать львиную долю средств и, по крайней мере, по началу, довольствоваться грошами, а то, что собирался сделать Жани, стоило бы действительно дорого. Кроме того, продюсер – это жесточайший многолетний контракт, скованность по рукам и ногам, невозможность сделать ни шага без приказа или, как минимум, санкции, иначе попадешь на такую неустойку, с которой не сможешь расплатиться до конца жизни. Жани был слишком независим для этого, органически не способен плясать под чужую дудку. У него в голове роились десятки потрясающих идей, творческих замыслов, своих собственных, которыми он не собирался жертвовать ради того, чтобы кто-то вложил в него денежные средства в обмен на свободу самовыражения и отказ от собственного оригинального вИдения.

Его Жанэ должна была стать телеведущей, организатором благотворительных акций, киноактрисой, певицей, а также, создательницей и звездой собственного шоу – такова была «программа-минимум», и всё это – в кратчайшие сроки.

А еще, надо было элементарно на что-то жить. Деньги, заработанные в «тучные» творческие годы, давно закончились. Сохранять капитал Жани был способен не более, чем пятилетний ребенок. Причем, он вовсе не был каким-то транжирой и не имел склонности швырять купюры направо и налево. Казалось бы, наоборот. Он не употреблял ни алкоголь, ни, тем более, какие-либо наркотики, не курил, мог спокойно жить с практически пустым холодильником и обходиться кружкой чая и банкой детского питания (я серьезно) в день, а иногда, забывал и об этом. Когда мы познакомились, в его квартире не было даже стиральной машинки, не говоря уж о какой-то другой бытовой технике. Зато имелся огромный пятистворчатый шкаф, битком набитый сценическими костюмами, горы бижутерии – от красивых ярких вещичек он был без ума – и, при этом, ни единого золотого изделия, даже цепочки. Да что там, что касается его мужской одежды, она состояла отчасти из стильных, даже вычурных, вещей, отчасти – из какого-то, не побоюсь этого слова, рванья, в том числе, ботинок с отрывающимися подошвами, которые давно пора было выбросить и купить новые. Он годами не менял мобильный телефон, пользовался золотистой Моторолой RASR-V3, просто потому, что ему нравился ее элегантный дизайн, откидывающаяся крышечка и относительная функциональность (в последнюю очередь). Он мог месяцами не оплачивать счета за квартиру, и при этом, взять и накупить гору красивой посуды, каких-то сервизов (мы же помним, что есть из этих сервизов было нечего?..) – и в тот же день оставить покупку в чужой машине, выскочив на минуту докупить что-то еще, а вернувшись, обнаружить, что водителя вместе с посудой и след простыл… Нелепость, полнейшая нерациональность его действий в этом плане, порой, приводила меня в ступор.

Я бы, коротко, определила все это, в совокупности, так: Жани и элементарная финансовая грамотность были между собой не знакомы даже понаслышке и никогда не встречались. Так что, внятно ответить на простейший вопрос по поводу количества имеющихся у него денег и, главным образом, того, куда и как они деваются, он был попросту неспособен. Куда-то. Как-то.

Но, в любом случае, их надо было где-то брать. Поэтому пришлось вернуться к пародиям, пусть теперь его выступления на корпоративах и были несравнимо более редкими, иногда раз в месяц, иногда и того реже, да и гонорары за них – в разы ниже. Этого едва хватало, чтобы сводить концы с концами. Гей-клубы же, куда Жани звали по-прежнему и даже еще более настойчиво, чем прежде, он отказывался признавать наотрез, хотя работа в них вполне могла обеспечить ему достаточно приличный и, главное, стабильный заработок.

И все же, тогда, в 2007 году, он, по крайней мере, сумел выйти из трехлетней депрессии и снова начал достаточно активно жить и творить. Я появилась в его жизни год спустя, в тот момент, когда Жан уже достаточно четко представлял себе план дальнейших действий по раскрутке своей Жанэ Пати, однако, понятия не имел, с какого боку к этому подобраться. Хотя и производил впечатление уверенного и целеустремленного человека, знающего, чего хочет и как этого добиться. На самом же деле, тогда к нему точнее всего были применимы знаменитые строки: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу..»

Жани было тридцать пять лет. Тот самый возраст, который, во времена создания «Божественной комедии», и считался половиной жизни.

Но я понимала далеко не все и не сразу. Мне не приходило в голову, по каким кругам ада нам предстоит пройти сквозь этот «сумрачный лес». Главное – быть рядом с Жани. Тогда и сумрак казался ярче солнца.

Однажды, 24 ноября, я прислала Жани пронзительное стихотворение Юнны Мориц, одно из моих самых любимых:

Иной живет во тьме – но от него светло.

Он держит свет в уме, как Архимед – число.

Вмурована во мрак, душа —

Едва жива.

Но свет он держит так,

как держит путь трава

из ниши расписной,

из-под могильных плит…

Как в плошке подвесной,

он держит свет… и влит

он в эту плошку весь 

таинственным путем,

которым все мы здесь

из тьмы во тьму идем…

Он ответил: «Страшное стихотворение, хотя и про свет…» – и добавил: «Спасибо тебе, что ты со мной. С тобой, Сестренка, я за себя спокоен».

Действительно, за какие-то два месяца, с октября до конца декабря 2008-го, мы, совместными усилиями, успели устроить и дебют Жанэ в качестве телеведущей в программе «Гармония жизни», и частично раскрутить акцию «Подари им семью», и снять «Антимех», и опубликовать несколько серьезных интервью в периодических изданиях, и, самый главный итог того периода, – организовать съемки на НТВ о встрече Жанэ с Патрисией Каас…

Жан написал мне, в ответ на мое сообщение о том, как я восхищаюсь его трудоспособностью и достигнутыми результатами:

Жанэ

ТАК ЭТО ТОЛЬКО ТВОЕ ПРИСУТСВИЕ И ПОМОЩЬ МЕНЯ И ПОДДЕРЖИВАЛИ!!!!!!

Анна

Нет. Я всего лишь старалась соответствовать. В твоем присутствии, в таком мощном энергетическом поле невозможно быть просто сторонним созерцателем. Ты можешь возразить, что другим это запросто удается :) Но они— другие – просто не настроены на такую волну…

Глава 6. Отраженный свет звезд

Я уже практически постоянно жила у Жани: мы решили, что так будет удобнее, и работа пойдет еще более продуктивно.

Жила – это значит, что, помимо творческого сотрудничества, занималась и всеми бытовыми вопросами, но это меня совершенно не напрягало. Я не очень понимаю выражение «любовная лодка разбилась о быт». Когда любишь человека, любая мелочь, то, что принято называть рутиной, тебе же самой приносит радость и удовлетворение, ты вовсе не «несешь свой крест», а воспринимаешь необходимые простые действия как праздник.

Однажды, забежав по дороге с работы в магазин, я услышала песню Дениса Майданова «Вечная любовь». Потом она не неслась, кажется, разве что из батарей и водосточных труб, но тогда, впервые услышав ее, я просто вросла в пол и не могла сдвинуться с места, пока она не прозвучала до конца.

Если однажды горячее солнце

Станет холодным, как утренний лед,

Если зима жарким летом вернется

И на песок белый снег упадет,

Если беда, что ничем не измеришь,

Рухнет на землю, косою звеня, -

Я буду знать все равно, что ты веришь,

Я буду знать, что ты любишь меня…

…Если я буду оборван, как дервиш,

И стану жить, все на свете кляня, -

Я буду знать все равно, что ты веришь,

Я буду знать, что ты любишь меня…

Я шла к Жани, и эта песня продолжала греметь у меня в ушах, я думала, а понимает ли он, что именно так я его и люблю?..

Впрочем, нам было не до лирики. Едва мы закончили историю с «Антимехом», Жани сообщил, что 22 числа в Питере будет выступать Патрисия Каас, а накануне ее концерта французская звезда дает пресс-конференцию.

Нам, во что бы то ни стало, необходимо было использовать такой шанс по полной программе. Ведь Жани начал свой творческий путь именно с создания образа Каас и все еще оставался ее единственным «двойником» в России!

Времени на подготовку практически не было, и мы не могли себе позволить упустить ни минуты.

Мгновенно созрел план, одновременно простой, как все гениальное, и невероятно сложный для выполнения.

Нам предстояло «выдать дочь Рокфеллера за русского Ивана».

То есть, позвонить на телеканалы и рассказать о том, что на своей пресс-конференции Патрисия планирует встретиться с известным пародистом Жанэ Пати, уже десять лет создающим ее образ. Интереснейший информационный повод!

А параллельно, договориться с организаторами собственно пресс-конференции о том, что такой-то телеканал будет снимать репортаж об этом самом пародисте, который, кстати, в этом году отмечает десятилетие своей творческой деятельности, и было бы просто классно, чтобы тот же телеканал снял и интервью Каас, с участием ее «двойника».

Переговоры следовало вести не только по телефону, но и лично. Живой разговор всегда убедительнее звонка. А убеждать, когда дело касалось Жани, я была способна кого угодно и в чем угодно.

Первым откликнулось НТВ. Нам того и надо было. Решили сделать так: снимаем репортаж, смонтированный из нескольких частей. Выступление Жани в образе Каас, его рассказ о своем творчестве – интервью, и финальный аккорд – встреча Патрисии с двойником на пресс-конференции.

Но, во-первых, выступление (первый пункт) необходимо было где-то устроить. Поскольку мы активно занимались вопросами бездомных животных, то успешно вписались в развлекательную программу на соответствующей выставке – «Зоосфера» – под эгидой приюта. Этот вопрос был решен.

Тут возник второй. Где делать интервью? Репортер с НТВ настаивала на том, что, разумеется, дома у главного героя готовящегося материала. Жани был категорически против. Незадолго до этих бурных событий я познакомила его со своей подругой, известной художницей. И та в красках поведала нам, что именно НТВ делало репортаж о ней и ее творчестве. Съемочная группа не прошла мимо ни единого неприглядного момента. Снимали всё подряд, начиная с обшарпанных стен подъезда и детских велосипедов на площадке у двери в квартиру, ну и дальше не лучше. В кадр попадало совсем не то, что хотелось бы, и в итоге, на экране все выглядело так, будто художница с мужем живут в каком-то захламленном сарае. Дело в том, что у них не было своей мастерской, они работали и хранили картины дома. Там, действительно, некуда было ногу поставить. Но зачем это снимать, да еще и пускать в эфир?..

Мы понимали, что и в случае Жани, акценты могут быть расставлены далеко не на том, что имело смысл для него.

Ведь ему было крайне важно поддерживать свой тщательно создаваемый имидж популярной звезды, и старый дом-корабль на окраине Питера не вписывался в этот имидж ни коим образом. Тут нужно было куда более элитное жилье, которое можно будет выдать за его собственное.

То есть, такое жилье требовалось найти, плюс, обставить таким образом, будто он именно там и обитает давно и постоянно, и сообщить НТВ-шникам адрес.

Выбрали дом в Графском переулке, в двух минутах ходьбы от метро «Владимирская». Мрачноватая романтика Петербурга Достоевского – то, что надо! Жани всегда и всем говорил, что является коренным петербуржцем в бог знает каком поколении, если, конечно, не считать еще и французских корней.

Квартира в этом доме, которая тоже вполне подошла, сдавалась посуточно, и стоила недешево. А наши проекты, несмотря на их количество и почти успешное воплощение, покамест не приносили ровным счетом ни гроша, наоборот, одни расходы. Моей зарплаты и так едва хватало на две семьи… Так что всё, что мы могли себе позволить, – аренда даже не на сутки, а на несколько часов.

В назначенный для интервью день собираем всё, что только можно, и мчимся туда. Всё, что только можно – это восемь чемоданов и огромных сумок: помимо костюмов и париков, требовалась масса деталей, чтобы изобразить реальное жилье. Детские фотографии Жани, безделушки, как бы самым естественным образом расставленные в комнатах, обычная одежда и обувь, да всё, вплоть до зонта в прихожей! Мало ли куда придет в голову сунуть нос любопытным репортерам и что именно отснять?!

О, эти сумки, кофры, чемоданы!.. Во-первых, я уже знала, что у Жана артрит, и рисковать суставами, таская тяжести, ему нельзя ни в коем случае. Даже если хватит сил поднять битком набитый чемодан и протащить его на какое-то расстояние – на следующий день не сможешь ни согнуть, ни разогнуть пальцы с опухшими суставами и раздутыми пульсирующими фалангами. И это, если повезет настолько, что не «полетят» еще и колени. Тем более, была совсем поздняя осень, и без того период неизбежного обострения, с ежедневными инъекциями необходимых обезболивающих препаратов… Во-вторых, всё содержимое этой клади требовалось сначала собрать, рассортировать, сложить так, чтобы точно знать, где что лежит, и, добравшись до места назначения, не тратить время на лихорадочные поиски. Вызвать такси! Пока Жани продолжает собираться, бегом, в несколько приемов, оттащить и загрузить в багажник и на заднее сиденье, если багажника не хватит (зачастую, не хватало, да еще бывало так, что таксисты, оценив объем перевозимого груза, отказывались ехать, и тогда приходилось устраивать скандал с криками и угрозами на весь двор, на радость любопытным соседям, а если это не срабатывало, вызывать новую машину – следовательно, вытаскивать из одной, а затем загружать в другую…).

Но я справлялась. Всегда. Нельзя было позволить Жану рисковать здоровьем, ведь ему еще предстояло выступать, а после такого танцевать получится, как босиком по остриям ножей.

В тот раз, загрузились практически без приключений, уже по дороге Жан позвонил НТВ-шникам и назвал адрес. На то, чтобы выгрузить всё, что привезли, поднять на этаж, забрать ключи у агента и обустроить квартиру, у нас было максимум два с половиной часа. Обустроить – это наскоро протереть полы, развесить гору костюмов и платьев в одной из комнат, чтобы сказать, будто это костюмерная, без которой артисту, естественно, обходиться невозможно, расставить по местам «реквизит»… И потом – как ни в чем не бывало, спокойно, а не язык на плечо, встретить съемочную группу и непринужденно общаться с репортером, пока кто-то из операторов фиксирует на камеру окружающую обстановку. Ну-ну, злорадно думала я, попробуйте, найдите, к чему прикопаться, мальчики!..

Жан рассказывал о себе, о своем творчестве, о Каас, проводил смелые параллели между собой и ею – ну как же, Париж, Франция… В какие-то моменты, сочинял так вдохновенно, что и сам, похоже, начинал верить собственному вымыслу. Я незаметно поглядывала на часы: время идет, нам ключи надо сдать вовремя, не хватало только, чтобы агентша ввалилась раньше, чем уйдут НТВ-шники!.. Тем более, понятно же, что из трех с лишним часов общения они выкроят буквально несколько слов, хорошо, если на пару минут. А еще – все сборы по новой, и ничего случайно не забыть, не оставить в спешке, потом уже не найдешь!..

Но как же я восхищалась его способностью мгновенно переключаться из режима предельного напряжения – в состояние уверенности и полного спокойствия… Никому бы и в голову не пришло, что здесь что-то не так.

Отсняли все, что собирались, и даже намного больше. Едва за съемочной группой закрылась дверь – понеслась бешеная гонка со сборами, агентша на подходе, денег продлить аренду нет, хорошо бы, на такси хватило, чтоб обратно доехать!..

…Потом, когда репортаж вышел, Жани сказал мне: «Слушай, обидно, что можно было просто шесть париков в пакетике привезти, а не восемь чемоданов вещей…» Ну, кто ж знал? Бывает…

Через двое суток – для меня день и ночь сливаются в одно, по ночам мы проговариваем и прорабатывам мельчайшие детали предстоящего действа, доделываем флаеры, пишем заготовки разнообразных интервью, я сплю на ходу в метро, стоя, как боевой конь – благо, на работу езжу в час пик, вагон набит битком, падать некуда – со всех сторон толпа сжимает тебя так плотно, что можно не беспокоиться о том, что не устоишь на ногах – в один и тот же день у нас выступление и – апогей супер-акции – прессуха с Каас.

На «Зоосферу» снова тащим всё возможное и невозможное, правда, чуть меньше обычного: все-таки, только один образ, образ Патрисии, да диски с музыкой, под которую Жани будет петь. Он поет сам, с микрофоном в руке, переделанную песню Патрисии, с неподражаемым, чисто французским прононсом, умело грассируя: «Я посмотрела мир, видела много стран… И домом станет мне навеки – моя Москва!..»

Правда, можно запросто поверить, что он знает французский, хотя мне уже отлично известно, что – ни слова.

Забавный был момент. На той выставке Жани сопровождали две девушки из его фан-клуба – свита звезды. Они же были с нами и в гримерке. Обнаружилось, что нужно подшить деталь костюма, сущая мелочь, требовалась всего пара стежков. Дома мы как-то это пропустили. И второе – изображая Патрисию, Жани всегда прикуривал тонкую дамскую сигарету в мундштуке, а тут под рукой не оказалось зажигалки. Так вот, зажигалки мы немедленно, не сговариваясь, протянули ему со всех сторон, а вот иголки и ниток не оказалось ни у одной из нас. Благо, они, как раз, имелись у Жана. Он пристально оглядел нас и вздохнул: «Ну вот и кто тут, после этого, женщина?!»

***

Каким блистательным был его выход!.. Его ли?.. Конечно, то был образ Патрисии Каас, но я видела не Жана в этом образе, а – Жанэ. Победная, надменная улыбка, походка истинной звезды, чуть прищуренный взгляд, исполненный невероятной не гордости даже, а гордыни. Зазвучала музыка – Жанэ начала петь, и головы всех, кто был на той выставке, мгновенно повернулись на ее голос. Люди стали подходить со всех сторон, сцены там не было, но, все равно, не смотря на то, что Жанэ оставалась, физически, на одном уровне со зрителями, создавалось полное впечатление, что она – где-то неизмеримо выше.

Вот, в конце номера, она сбрасывает туфли и продолжает танцевать босиком! Тут же к ней подлетает какой-то мужчина, тоже разувается на ходу – ему явно хотелось оказаться в одном круге света с нею…

Всего три минуты, но они, без сомнения, были самым ярким событием за два дня проведения выставки.

И дальше, когда Жанэ подходила к стендам, говорила о бездомных животных, люди продолжали идти за ней, не в силах отвести глаз, как загипнотизированные.

Что мы обычно вкладываем в понятие «звезда» (сцены, подиума, экрана, не важно)? Бешеную популярность, известность, мировую славу… Я видела это иначе. Быть звездой – не зависит от степени раскрученности. Слава вторична, в первую очередь, «звездность» должна быть в самом актере или актрисе, как неотъемлемое свойство. Остальное приложится (или не приложится в силу обстоятельств). Мы знаем буквально единицы – тех, кто сумел пробиться на вершину Олимпа, но сколько не менее, а, не исключено, гораздо более великих талантов так и остались никем не узнанными. Сколько таких, в самых разных областях искусства, литературы, философии, о ком при жизни почти никто не знал и не слышал, но разве они не были звездами? Просто их свет дошел до нас слишком поздно.

В знаменитой притче у Бога попросили, чтобы он показал самого великого полководца всех времен и народов, и показал Бог сапожника, который сидел и тачал сапоги. Воскликнул спрашивающий: "Но это же сапожник?" – "Да, но если бы он стал полководцем, он был бы самым великим полководцем всех времен и народов".

В моих глазах, Жан был таким же великим актером, звездой по определению, по самой сути своей, и мне безумно хотелось, чтобы он избежал подобной участи и смог максимально реализоваться, не оставшись в «сапожниках». Во что бы то ни стало, любой ценой.

В то же время, я понимала: то, что он делает, – не может быть «для всех», элитарность подразумевает камерность, он же грезил большой сценой, и никак иначе. Жанэ не готова была удовлетвориться малым, она жаждала всего и сразу. И для достижения этой цели были хороши все средства.

Пока же, немедленно после выступления на выставке, мы собираем всё, что привезли, и едем на пресс-конференцию в отель «Талион». Жани – разумеется, сразу в образе. Час пик, пробки. Машина едва ползет в плотном потоке. У меня начинают сдавать нервы: это тот случай, когда опоздать нельзя также, как на самолет или поезд. Если успеем – у нас всё получится, и буквально завтра в каждом периодическом издании Питера появятся фото Жани!

Ни я, ни он не предполагали, что наш отлично выверенный план может, как на бетонную стену, наткнуться на непреодолимое препятствие, из-за которого почти всё пойдет прахом…

В фойе отеля уже толпились журналисты, репортеры… Не мудрено, что среди них не было ни одного, кто бы сходу не обратил внимания на Жанэ. Это было ожидаемо, именно такого эффекта мы и добивались. «Наши» НТВ-шники, разумеется, тоже давно приехали.

Но один смотрел особенно пристально. Смотрел так, что даже у меня почему-то холод пополз по коже, хотя конкретно я его совершенно не интересовала. Ничего хорошего этот взгляд не предвещал.

«Это М.С.», – сказал Жани так тихо, что никто, кроме меня, этого не услышал.

Я сразу поняла, о ком речь. Известнейший мастодонт журналистики, всю жизнь специализирующийся на интервью со звездами, лично знакомый практически со всеми российскими королями и королевами поп-музыки, пресс-атташе Пугачевой, Розенбаума, Киркорова… Его мнение о любом исполнителе имело огромный вес, а для журналюг помельче становилось руководством к действию: если М.С. сочтет нужным возвести кого-либо на пьедестал, то и все остальные дружно подхватят эту вакханалию восторгов, если же нет – никто не посмеет вякнуть хоть одно положительное слово о том или ином актере или исполнителе в своем издании.

«Он меня терпеть не может, – добавил Жани. – Не нашли общего языка».

Не время и не место было спрашивать, почему, одно было понятно без слов: это не просто плохо, а очень плохо.

Мы вошли в зал, где вот-вот должна была начаться пресс-конференция. Жанэ, во всем блеске, «скромно» устроилась где-то в четвертом ряду. Ее непрерывно снимали, вспышки камер буквально слепили глаза. У меня была своя задача: мы привезли гору флаеров с фотографиями Жани в многочисленных образах, главным из которых, конечно, был «портрет» Каас, кратким рассказом об его деятельности и номерами телефонов – его и моим. На тот момент, я уже имела статус его официального представителя. Эти флаеры я тут же раздала всем присутствующим, с бесцеремонностью, которой мог бы позавидовать любой уличный промоутер.

Патрисию ждали еще минут десять, так что, я всё успела.

Наконец, она вышла «в народ», в сопровождении охраны и переводчика. Маленькая, показавшаяся мне даже какой-то невзрачной и уставшей, женщина. Немного рассказала о своем нынешнем российском туре, начала отвечать на вопросы.

Второй моей задачей здесь было тоже задать вопрос, даже два: сначала – об ее отношении к использованию натурального меха. Для представительницы европейской элиты ответ подразумевался сам собой, разумеется, отношение было резко отрицательным. Нам необходимо было поднять именно эту тему для того, чтобы затем во всех интервью цитировать слова Каас, прямо проецируя их на зоозащитную деятельность Жанэ.

Пропустив несколько других вопросов от журналистов, я снова попросила микрофон и спросила Патрисию, как она относится к пародиям на себя. О чем ее спрашивали, что и кому она отвечала, помимо этого, я не воспринимала. Опять – своеобразное искажение сознания, восприятия: головой я прекрасно понимала, с кем общаюсь, но для меня в том зале была только одна звезда! Окажись на месте Каас хоть сама воскресшая Марлен Дитрих, это бы для меня не изменило ровным счетом ничего. Я была сосредоточена только на Жанэ.

Такой неожиданный поворот не смутил, но, это было заметно, удивил певицу. Она начала говорить о том, что воспринимает подобные вещи ровно, однако, пародии могут вызвать у нее удивление, «потому что сам себя все равно видишь по-другому…».

Вот тут-то к ней и подошла Жанэ.

Эффекта разительного, неотличимого сходства, конечно, не получилось: «петербургский двойник» Патрисии в тот день выглядел внешне гораздо ярче самой певицы! Но Жани сделал всё, чтобы выжать максимум из буквально тридцати секунд общения с нею, вручил небольшой презент – красную футболку с его логотипом, составленным из двух, мужского и женского, его образов, наговорил множество слов восхищения, и – финальный аккорд – обнял Каас таким образом, чтобы в каждый кадр, с любого ракурса, попали оба их лица.

Я еще не упомянула о том, что НТВ-шникам он рассказывал, будто был и раньше знаком с французской знаменитостью, встречался с ней в Париже, так что, Патрисия о нем прекрасно знает и будет очень рада его видеть. То, что оказалось в кадре, только лишний раз подтверждало его слова и выглядело именно так, будто это если не встреча давних друзей, то, уж точно, крайне симпатичных друг другу и хорошо знакомых людей. Отыгран этот эпизод был идеально!

Как точно заметили НТВ-шники по поводу этой исторической встречи, «отраженный свет звезд действительно бывает ярким». На всех присутствовавших в зале журналистов экзерсис Жани произвел эффеккт разорвавшейся бомбы: вместо, откровенно говоря, довольно-таки скучной рядовой прессухи они получили неожиданное потрясающее зрелище, о котором просто невозможно было не написать в репортажах, снабдив таковые множеством более чем удачных фото.

Так что, как ни крути, Жани был просто обречен на то, чтобы на следующее утро проснуться знаменитым.

…Примерно через год, когда мы работали над образом Гоголя, я рассказала Жани, что, в свое время, Николай Васильевич действовал точно также, только у него вместо Патрисии Каас был сам Пушкин. Никому не известный провинциальный литератор пытался покорить столицу, повсюду распространяя слухи о том, что он в самых теплых отношениях с поэтом, имя которого уже гремело на всю Россию, и даже адрес, куда родственники должны были отправлять ему письма, указал не свой, а… Александра Сергеевича. При том, что, на тот момент, Пушкин не был с ним знаком даже понаслышке и понятия не имел об его существовании.

У Гоголя такой ход отлично сработал.

У Жани – нет.

У «мастодонта» М.С. оказалась отменная память, изрядная мстительность и более чем обширные связи для того, чтобы перекрыть неугодному ему выскочке-пародисту информационный кислород. Кроме репортажа на НТВ да крошечной заметки в «Антенне», в прессе о Жани не прозвучало ни звука. Ни на следующий день, ни позже. По крайней мере, в Питере и Москве.

Но и мы, несмотря на то, что такой провал стал для нас достаточно ощутимым ударом, так просто не сдались. Я написала больше десятка статей, сопроводив каждую фотографиями, и разослала во множество региональных изданий, разместила на интернет-ресурсах. Где-то эти статьи выходили, где-то мои письма так и не удостоились ответа…

Так или иначе, мы попробовали свои силы и убедились в том, что способны на очень и очень многое. Главное – не останавливаться и продолжать двигаться вперед. Не смотря ни на что.

Стремительно приближался следующий, 2009 год.

Глава 7. Гармония жизни

Столько всего вспоминается сейчас… Одна только реклама аквапрополиса чего стоила! Тогда мы познакомились с директором небольшого рекламного агентства, в котором планировали запустить целую серию программ по различным БАДам. Неудивительно, что на первой же встрече Жани сумел совершенно покорить этого директора, не только своим женским образом, но и перспективами сотрудничества: найти ТАКУЮ ведущую тому показалось невиданной удачей.

Директор, назовем его С., обладал собственным вИдением того, что и как должно выглядеть. Но – недолго. Жани мастерски умел всё переиначить по-своему и убедить работать так, как хочется именно ему. Понятно, что наша задача заключалась в том, чтобы максимально пропиарить конкретно Жанэ Пати, а что уж там себе до этого надумал С., не имело принципиального значения.

Мы совместно составили и написали текст вопросов, которые Жани как ведущая должна была задавать специалисту по апитерапии, сделали ёмкую вводную часть. Бились над каждым словом: думаю, все, кто лично и тесно знал Жани, поймут, каким он был перфекционистом в творчестве, и что такое было создавать для него тексты, будь то реклама, интервью или песня. Мало того, мы сами подбирали фотографии для слайд-шоу, идущего на заднем плане. Изначально С. планировал, что там будет просто нейтральный однородный тон, однако, нам показалось куда более интересным, рассказывая о продуктах пчелиного труда, делать это с пчелками и сотами в кадре. И снова каждое фото становилось у нас предметом длительного обсуждения, как и последовательность показа кадров. Жани не пропускал ни единой детали, для него не существовало мелочей, важным было абсолютно всё. Надо ли говорить, что не менее скрупулезно подбирались детали костюма…

И еще, у Жани были серьезные проблемы с запоминанием текста. Казалось бы, рожденная буквально в муках и многократно обсуждаемая последовательность слов не требует дополнительных усилий, чтобы уложить ее в голове и произнести в нужный момент в кадре. Но, увы, в случае Жани ничего не могло быть легким. Честное слово, иногда мне казалось, будто он заучивает вполне логичный и понятный текст на русском языке как на иностранном! Для этого имелись свои веские причины, о которых расскажу позже… Сейчас речь о другом. Я настаивала на том, чтобы он читал и повторял текст снова и снова, до такого состояния, когда ночью разбуди – от зубов будет отскакивать. И все равно возникали запинки, на злосчастном слове «апитоксин», например…

Позже мы приняли решение во многих случаях использовать наушник: чтобы, когда Жани перед камерой о чем-то рассказывает, у меня была возможность помочь ему и не допустить сбоев. Это отдельная песня, ведь в таком случае следовало отрабатывать идеальный синхрон: я говорю, он повторяет за мной, но в это время я продолжаю произносить текст, а сделать всё надо так, будто это его естественная непринужденная речь. Ведь проблема была еще и в том, что, забыв какое-то одно слово, даже вполне обычное, вместо того, чтобы просто сходу заменить его синонимом, Жани умолкал и не мог продолжить говорить до тех пор, пока не вспомнит именно то самое, единственное верное и точное.

Но вернемся к истории с аквапрополисом. В день съемки с утра я ушла на работу – в то время я была редактором известного на всю страну периодического издания и нескольких журналов, так что совмещала участие в творческой жизни Жани и совершенно другую деятельность. Признаться, это его напрягало, однако, надо же нам было на что-то жить, а мне еще и обеспечивать троих своих детей. Так как, в основном, у Жани выступления были практически всегда вечером, а то и ночью, по времени я прекрасно успевала вернуться с работы и поехать с ним куда угодно.

Однако, и тут имелись свои подводные камни. Жани никогда не собирал костюмы и всё необходимое заранее, накануне, что было бы проще всего. Было у него такое суеверие: сложишь вещи с прошлого вечера – выступление сорвется, в последний момент может быть отменено. Переломить эту позицию было невозможно никакими силами и уговорами. Так что, собираться мы начали, когда я вернулась. Времени, в любом случае, было более чем достаточно. Но как бы не так! Сборы затянулись, нам уже давно пора выходить, а он все еще что-то ищет в интернете, с кем-то переписывается, при этом, нервничает всё больше и больше… Уже и такси давно у подъезда, водитель звонит каждую минуту, а нам никак не выйти.

Такая ситуация тоже была обычным делом. Приехать куда-нибудь вовремя – о, это не про Жани! И тут, опять же, действовать можно было только максимально спокойно, терпеливо, ни в коем случае не повышая голоса, убеждая его, честное слово, как ребенка – «ну, Жанчик, солнышко, тебя ждут, для тебя это важно, ты же умница, давай, надо одеться и идти…»

Разумеется, опаздывали мы катастрофически, к тому же, ведь еще требовалось время на сложный макияж – мы договорились с профессиональным визажистом. По дороге Жани сообразил, что взял брюки не от того костюма, который планировали! Опять всё не слава Богу… Ладно, отправляю его в студию, сама мчусь обратно, с Митрофаньевского шоссе на Просвет, хватаю нужные брюки, лечу на съемку.

Прибегаю – а тут новая печаль. Работа визажиста Жани категорически не понравилась, и он психует, смывает уже готовый макияж и начинает заново краситься сам! Чтоб вы понимали, от момента, когда по графику должна была начаться съемка, прошло уже больше двух часов… С. в бешенстве, съемочная группа тоже, принято решение заменить Жани на другую ведущую – больше ждать нельзя. Ту, другую девушку отправляют в студию, она усаживается на диван. Я ору: «Нет, так не пойдет, Жанэ будет готов через минуту, никаких замен!» Клянусь, я была готова за волосы вытащить эту девицу за дверь, если потребуется! Когда дело касалось интересов Жани, вообще не важно, прав он был или нет, я входила в состояние какого-то берсерка, остановить меня становилось не реально.

В этот момент Жани выбегает из гримерки, наконец-то, и правда, готова! Несостоявшуюся ведущую отправляют восвояси, а моя Жани занимает свое место перед камерой. Чудо перевоплощения свершилось. И будто в помине не было никаких нервяков, никаких истерик: она спокойна, доброжелательна, уверена в себе и ослепительна в своем золотистом костюме, с уложенной волосок к волоску прической, безупречным, очень естественным макияжем, обворожительной улыбкой… Истинная леди во всем блеске, хоть сейчас на званый бал к высочайшим персонам! Как всегда, у меня всё внутри дрожит и замирает от восторга видеть ее такой. Но расслабляться и просто наслаждаться моментом рано. Уж я-то знаю, какие сюрпризы могут нас подстерегать.

Камера, мотор… Жани начинает говорить. Я стою в стороне, но специально так, чтобы быть в поле ее зрения, готовая мгновенно подсказать, если что-то пойдет не так: она сможет прочитать по губам. На моменте злосчастного «апитоксин» у меня желудок падает куда-то вниз, как бывает, когда на скорости влетаешь на крутой мостик и затем съезжаешь с него. Сердце пропускает удар… Ура, Жани успешно справилась, слово произнесено! Мысленно аплодирую! Напротив Жани сидит тот самый специалист по апитерапии. На фоне Жани, конечно, эту особу, биологически по рождению принадлежащую к женскому полу, женщиной можно назвать скорее условно. Меня никак не интересуют ее реплики, да какая разница, что она там вещает. В этой студии сияет истинная, единственная и неповторимая звезда – Жани, все остальные и всё остальное так, не более чем антураж, предметы интерьера. Всё действо длилось меньше четырех минут, снимали сразу, с одного дубля. У нас получилось!

Рекламный ролик вышел на следующий день, его показывали несколько раз, и имел огромный успех. Было много звонков от самых разных людей, которые его увидели совершенно случайно.

К сожалению, программа «Гармония жизни с Жанэ Пати» на этом ролике началась и закончилась. С. отказался работать с нами. Что совершенно не удивительно, учитывая стресс, который ему пришлось пережить во время съемки и, главным образом, непосредственно перед ней.

И так бывало практически всегда. У Жани имелся колоссальный, невероятно мощный творческий потенциал, причем, в самых разнообразных сферах: актерской, авторской, музыкальной… От природы он был одарен щедро, сверх меры, он родился для того, чтобы быть звездой, да и был ею. Не говоря уже о том, что к нему притягивались такие же яркие творческие личности, и, потрясенные его возможностями, стремились помочь в реализации таковых, часто практически полностью отказываясь от собственных начинаний, не касавшихся Жана. Такое отношение к себе он воспринимал как должное. Более того, он мог прямо настаивать, чтобы человек работал только на его проекты, будто никакой другой жизни до встречи с Жани не существовало.

Был такой момент, когда даже я сказала ему; «Слушай, в конце концов, не кажется ли тебе, что это перебор?! Откуда вдруг у тебя взялось право требовать от кого-то – оставь отца своего и мать, возьми крест свой и следуй за мною? Все-таки, ты – не Он!..» При этом, я уверена и сейчас, что да, такое право у него было, и люди ощущали это без слов, потому, действительно, бросали всё и включались целиком и полностью в его деятельность. Право, данное Вселенной, для людей верующих понятнее будет сказать – Богом, вкупе с одаренностью. Но была и другая сторона медали. Жан скрупулезно выстраивал проект, продумывал каждую мелочь, я бы сказала, возводил здание, начиная с фундамента, по кирпичику. Но в какой-то момент всё рушил, как ребенок, растоптавший собственный, построенный из песка, замок, над которым трудился весь день с восхода до заката. Как Сизиф, докативший камень практически до вершины, но сам же, а не по воле злых богов, скидывающий его обратно вниз.

Эрос и Танатос, отчаянная страсть к созиданию – но еще более сильная – к разрушению, энтропии – он весь состоял из несовместимых контрастов, разрывавших его изнутри.

На этом пути мы теряли многое и, увы, многих. Потому что, обесценивая собственный труд, Жан в еще большей степени обесценивал, умножал на ноль, и все усилия и жертвы своей маленькой команды. Снова и снова рождались уникальные проекты, потрясающие идеи… К великому сожалению, если принять то, что Жани был способен сделать, воплотить на сцене, до каких степеней развиться, за сто процентов, то, увы, всё его наследие составляет максимум – пять…

Но тогда «планов громадье» впечатляло даже самих нас, и я свято верила в успех Жани. Объем предстоящей работы не пугал совершенно. Если вдруг, в моменты слабости и в состоянии хронического недосыпа, и возникало подлое зернышко сомнений, я вспоминала, как, возвращаясь с той пресс-конференции, Жани сказал мне: «Ты понимаешь, что без тебя ничего этого бы не было?..»

Одна только эта фраза – и я была готова хоть десять раз повторить всё сначала.

…О, Жани! Какой сейчас удивительный конец сентября, ясный и яркий, во всем многообразии красок, аномально теплый, – когда такое бывало, чтобы на самом его излёте столько дней держалось выше двадцати градусов, и люди ходили, одетые по-летнему?..

А тебя нет уже ровно месяц, и меня швыряет от относительно ровной скорби в отчаяние, потом обратно, потом опять накатывает такая боль, что не получается дышать, и эта невозможно прекрасная палитра природы, вся залитая ярким солнечным светом, видится черной.

Сегодня была у Эрмитажа, не выдержала, прошла по Миллионной к тому ресторану, где ты выступал в одно из празднований Нового года, а потом, уже в три часа утра или даже позже, мы с тобой побежали на Дворцовую, и шел легкий, пушистый снег, волшебно переливающийся в свете прожекторов, вокруг ходили толпы счастливых людей, в ожидании нового чуда, как бывает всегда в эту пору, и нам тоже казалось, что все у нас еще впереди… У меня нет сил бывать в таких местах, где о тебе напоминает буквально всё, и, в то же время, именно туда тянет невыносимо, по-мазохистски. А где – не напоминает? Вспоминать можно о том, о чем на какое-то время забыла, я же не забываю ни на миг…

Знаешь, после того, как мы расстались, я приказала себе заблокировать все мысли, касающиеся тебя. Запретила думать. Наглухо задраила шлюзы любви и памяти. Я ведь тогда, по началу, готова была выть целыми днями, и моим единственным желанием, единственной потребностью было – снова бросить всё и приехать к тебе, хотя бы позвонить, может быть, просто помолчать в трубку, только бы снова услышать твой голос, хотя бы раз. Я буквально сходила с ума.

Не позвонила. Не приехала. Страшным усилием воли поставила бетонные блоки внутри себя, перекрывшие все пути назад.

И вот, все эти блоки в одночасье оказались сметены потоком черной беды, и плотину прорвало: всё, что я так усиленно удерживала внутри, хлынуло в сознание, и я не знаю, смогу ли не захлебнуться.

Я же все-таки приехала, слышишь?!… Теперь, в твою квартиру, чтобы помочь твоему брату разобрать вещи. В дом, где меня словно током бьет при каждом шаге. Неделю перед этим собирала себя по осколкам, настраивалась, прокручивала в голове, как все это будет, чтобы сразу предохранители не сгорели.

Думала, что готова. Но нет. Есть вещи, к которым невозможно быть готовой.

Та комната, в которой остановилось твое сердце.

Я вошла туда.

Увидела люстру, на которой ты закрепил веревку перед тем, как накинуть ее себе на шею.

И – саму эту веревку, вернее, обрезок ее – он всё еще оставался там. Эта картина всегда будет стоять у меня перед глазами, это последнее, что я вижу на изнанке век практически каждый раз, проваливаясь в сон. Теперь это навсегда станет моим платком Фриды.

Я раздваиваюсь, мне порой кажется, будто во мне одновременно два человека, и один из них видит, переживает то же состояние, но будто со стороны. Можно переживать – со стороны?.. Оказывается, можно.

Как точно описала это Ахматова:

Нет, это не я, это кто-то другой страдает.

Я бы так не могла, а то, что случилось,

Пусть черные сукна покроют,

И пусть унесут фонари.

Ночь.

***

Ночь. И я снова пишу о тебе.

Глава 8. Хотеть касаться…

У нас с самого начала были странные отношения, отношения-«перевертыши».

Шестого ноября 2008 года Жани отправил мне сообщение:

Жанэ:

мне написали –

Поистине, лучшей женщиной может быть только мужчина, ибо он сам знает, что ему от женщины нужно.

Анна:

Логично :) Отсюда следует, что лучшим мужчиной может быть только женщина, по тем же причинам?

В общем, просто нужна тотальная перемена гендерных ролей, и человечество, наконец, обретет безоблачное счастье.

Жанэ

)))))))

Любопытно, что именно так я себя и ощущала с Жани. Я очень остро чувствовала женское начало, которое доминировало в его личности. И в этих отношениях вполне естественно приняла на себя мужскую функцию – добытчика, защитника, человека, задача которого создавать для своей любимой атмосферу защищенности и безопасности. В каком бы состоянии она ни находилась, нести за нее ответственность, поддерживать, выводить из черной меланхолии, когда потребуется. Спокойно воспринимать милые нелепости и странности, которые так органичны для нее. Выслушивать ее жалобы – и даже сплетни о «подружках» и общих знакомых. Быть осознанным и терпеливым, лояльным, искренним и верным. Реализованным, зрелым, развитым, поддерживающим, но одновременно гибким. Уважать ее собственные увлечения и неповторимую личностную идентичность, способствовать ее максимальной самореализации. Вместе смотреть фильмы, которые ей нравятся, даже если ничего в них толком не смыслишь, но ей так важно твое присутствие и возможность сразу же всё обсудить! Сопровождать ее на бесконечно, порой, утомительный и нудный шопинг, куда ж без этого?.. Да много, много чего еще!

Нередко вспоминаю, в связи со всем перечисленным выше, одно четверостишие:

Что ж, понятно, вполне объяснима причина.

Факт нисколечки этот никем не раздут:

Я вела себя с Вами всегда – как мужчина.

Жаль, мужчины со мной так себя не ведут…

К слову, что касается мужской роли, мне было к таковой не привыкать, так уж вышло, что и прежде делала практически то же самое. Работала, растила детей с эфемерной материальной поддержкой со стороны их отцов. Выживала как могла в 90-е, считая своим первоочередным долгом обеспечивать семью и вполне с этим справляясь. Считала личным позором, если – справлялась не очень и оказывалась в состоянии вместо мамонта притащить в семейную пещеру всего лишь лося. Как-то так. Да и вообще, давно уже совместила внутреннее с внешним. У меня не было ни женских вещей, ни косметики, я однозначно предпочитала футболки, джинсы и свитера, чаще всего, мужские или, на худой конец, унисекс, из обуви – кеды, тяжелые ботинки и берцы (им сносу нет!), а стриглась исключительно под машинку (одно время и вовсе налысо): это удобно и практично.

Именно поэтому наш с Жани творческий и человеческий альянс был таким органичным. Я нашла огромную свою любовь, да еще фантастически талантливую, настоящее живое чудо, свою роковую женщину. Ради такой легко можно потерять голову, как тот художник из известного хита, который «продал свой дом, продал картины и кров, и на все деньги купил целое море цветов». Жанэ, в свою очередь, в моем лице обрела так необходимую ей поддержку и возможность в полной мере проявить все свои женские качества, в том числе, конечно, и далеко не самые положительные…

Как-то раз мы долго ходили по вещевому рынку. Перед этим, я выдержала пытку выбором бижутерии: Жани завис в ювелирном отделе. Таких отделов я опасалась и предпочитала обходить их стороной за километр. Знала, что, оказавшись возле прилавка, Жани от него не отлипнет, пока пристально не рассмотрит каждое колечко, каждую цепочку и ожерелье, не приложит к ушам все пары сережек (которых он не носил, наотрез отказываясь проколоть уши и ограничиваясь клипсами, но прикинуть-то надо!), еще и не по одному разу. В ювелирке всегда был риск застрять часа на два, хорошо, если не дольше. В тот раз он вообще побил все рекорды. И ведь не уйдешь: ему обязательно нужно было посоветоваться, совместно оценить каждую вещь. Разве что, удавалось выскочить покурить.

К слову, все это касалось далеко не только ювелирных изделий, бижутерии и одежды. Точно также Жаник вел себя в любом магазине, даже продуктовом. Просто так, на ходу, бросить что-то в корзину?! Да ни за что! Сначала внимательно прочитать этикетку, несколько раз уточнить срок годности, любую банку йогурта или бутылку кефира покрутить в руках, отложить, пойти смотреть что-то другое, вернуться обратно, повторить процесс… А что творилось в строймагах, когда мы затеяли было делать ремонт! Ни одна несчастная упаковка гвоздиков и саморезов не была приобретена без ее самого тщательного изучения, ни одна копеечная задвижка, а колесики, которые планировалось прикрутить к некоторым предметам мебели, проверялись каждое по отдельности и так, будто это, по значимости, не меньше, чем деталь космического корабля, и «неправильное» колесико грозит разгерметизацией обшивки и неизбежной гибелью экипажа.

Итак, мы на вещевом рынке, Жани добрался до платьев и меряет одно за другим. Конца процессу не видно. Что-то отбрасывает, что-то считает нужным непременно купить. Гора отложенных для покупки шмоток растет. Мое терпение начинает иссякать, и я говорю: «Слушай, ну вот куда столько?! И так вешать некуда, давай уже возьмем то, что выбрали, и поедем домой!»

Уставшая под конец дня продавщица, тетка средних лет, встрепенулась: чем больше она продаст, тем больше выручит, а тут «покупательницу» пытаются сбить с толку! Она бросила на меня недовольный взгляд и обратилась к Жанику: «Девушка, не слушайте его, ну что мужики понимают в хорошей одежде? Им лишь бы свалить побыстрее, да с пивом перед телевизором посидеть! Вот, посмотрите лучше, еще такой кардиганчик, прямо как специально на вас сшит!..»

Несколько раз меня и Жаника принимали за пару лесбиянок, когда кто-то особо наблюдательный умудрялся правильно визуально определить мой пол, – бывало и такое. Он же вполне мог надеть на себя куртку и брюки унисекс, побриться – и, без всякой косметики, становился неотличим от женщины. А уж если чуть-чуть подвести глаза, брови, коснуться помадой губ – тем более!

А как он реагировал, если, например, ему срочно нужен был какой-то предмет, который не сразу удавалось найти в сумке! Причем, сумки, что он носил, по внешнему виду могли даже иногда сойти за мужские, но по содержимому – точно нет. Чего только он с собой ни таскал, начиная от телефона, неизменного зеркальца, пилочки для ногтей и расчесок до отвертки (мало ли понадобится!) И когда, просто засунув туда руку, Жаник не обнаруживал того, что искал, происходило следующее: он тут же начинал психовать и просто, не долго думая… переворачивал сумку и вытряхивал под ноги, на асфальт. Конечно, перформанс получался еще тот, вызывая повышенный интерес прохожих, но зато, вещь, которую так жизненно необходимо было сию секунду найти и убедиться, что она не пропала, не потерялась, не была забыта дома и т.п., обнаруживалась, и он успокаивался.

Точно также из шкафов летело на пол все подряд, в случае, когда под рукой не оказывалось нужной детали костюма, шляпы или того единственного шарфика, который он задумал надеть именно сегодня. Потом приходилось все это собирать и вешать и складывать обратно. Терпение, терпение!

И знаете что? Всё это меня не бесило и не раздражало. Расстраивало только то, что Жаник излишне треплет себе нервы по пустякам, но ведь это так естественно для женской природы… А моя – мужская – была настолько точно сонастроена с ним, что мне не приходилось прикладывать никаких усилий для полного принятия любых его особенностей.

Жани часто бывал нелогичен и даже парадоксален в своих действиях, решениях, у него случались частые смены настроения. Во всем такой, вроде бы, скрупулезный и дотошный, в быту он мог допускать совершеннейшее разгильдяйство. Тут тоже любопытный момент. Со мной женская часть его натуры начала стремительно прогрессировать. Внутренне, над этим успешно работала Жанэ, а на внешнем плане, благодатную почву создавала я. Но он по-прежнему не носил дома ничего женского, зато, ему было вообще наплевать, в чем он ходит, когда его не видит никто, кроме меня. Нацепил рваные тренировочные штаны с расползшейся резинкой – и нормально, а еще проще было влезть в удобный халатик, короткий настолько, что тот едва прикрывал задницу. Зачем напрягаться и подбирать что-то более «приличное», не на сцене же, дом есть дом – место, где, в чем комфортно, в том и ходишь.

Когда дело касалось работы над проектами, Жан, опять же, мог проявлять чудеса сосредоточенности и едва ли не трудоголизма. Если бы еще не тонул в мелочах – дело шло бы куда эффективнее… Но, с другой стороны, не менее чудесной была его лень. Если ему чего-то делать не хотелось, прокрастинировать он был способен бесконечно, занимаясь чем угодно, только не тем, что действительно необходимо, а потом в экспресс-режиме в последний момент наверстывать упущенное. Это было даже не по-женски, а стопроцентно по-детски!

Он часто, едва ли не постоянно, жаловался на свои проблемы со сном. На самом деле, будучи абсолютной «совой», он просиживал за компьютером ночи напролет, тогда же у нас происходили самые бурные обсуждения всего на свете, а днем спал как убитый, вплоть до того, что не слышал даже самых настойчивых звонков в дверь, не говоря уже о телефоне (его он просто отключал на звук).

Бывало, я прихожу с работы, – на часах уже шесть-семь, а Жаник только что глаза продрал, тут же включил компьютер и с кем-то переписывается или смотрит очередной клип. «Ты хотя бы поел?» – «Ой, нет, не успел…» И вместо ужина у нас – завтрак, а дальше – как пойдет…

Знаете, что такое, на самом деле, близость? Не эротический хрип в телефонную трубку, не сон на чьем-то плече с гарантированной кривошеей на следующее утро, нет. А вот когда тебе что-то кричат из дальней комнаты, ты не расслышала, но не переспрашиваешь, потому что и так знаешь, о чем орали, и отвечаешь: "В нижнем ящике". И, самое удивительное, попадаешь в точку…

Он всегда носил длинные волосы, требующие, само собой, постоянного тщательного ухода. Но «само собой» – это не про Жани. Учитывая, что во сне он всегда метался и, по его же собственному определению, «крутился волчком», можно себе представить, во что эти волосы превращались «утром». «Жан, солнце мое, ты причешись хотя бы!» – «Да ладно, потом, тут отбор на Евровидение, так интересно! Я тебя ждал, чтобы вместе посмотрели!» Ясно: от монитора не оторвется. Молча беру расческу, щетку, встаю у него за спиной, привожу в порядок чудовищно спутанную гриву, стараясь делать это, по возможности, осторожно и бережно. Параллельно, смотрю всё, что он хочет мне показать, иначе обидится… И мне безумно нравится это делать, черт побери! «Любить – это «хотеть касаться»…

Глава 9. Девочка со спичками

Безумно жаль, что в то время я, многое понимая интуитивно, и, кроме того, являясь, по одному из образований, психологом, не обладала тем объемом системных знаний, который приобрела позже, и соответствующим практическим опытом. Кроме того, я была слишком, целиком и полностью, вовлечена, именно поэтому психологам не рекомендуется работать с близкими им людьми: объективный взгляд подразумевает дистанцированность, не безразличие, но отстраненность в хорошем смысле.

Тем не менее, сейчас я воспринимаю состояния Жана гораздо правильнее, яснее, системнее, и не нахожу в них ничего, что выходило бы за рамки и пределы «классической» внутренней логики человека с его психотипом и теми фрустрациями, которые у него возникли очень рано.

Недавно одна наша с ним общая знакомая мне написала, что Жану нужен был рядом именно такой человек, как я, так как я, по ее словам, «давала ему надежду». Что ж, я, скорее, склоняюсь к тому, что давать надежду на успех и достижение целей человеку в его состоянии, с его искаженным восприятием самого себя и мира – было тем же самым, что обнадеживать прикованного к инвалидной коляске в том, что он станет олимпийским чемпионом по бегу, не озаботившись предварительно провести с ним огромную, долгую и сложную работу, связанную с хирургическими операциями и длительным периодом восстановления. Чтобы бегать и бить рекорды, для начала необходимо хотя бы встать на ноги. Подпитывать иллюзии другого собственными фантазиями, не обладая должной степенью понимания того, что, на самом деле, движет твоим визави, – занятие неблагодарное и вредоносное.

Что я имею в виду? Простой пример. Да, поначалу нам обоим казалось, что дела у нас пошли очень даже неплохо. И, казалось бы, дальше можно было двигаться не менее активно. Но уже перед новым годом меня неприятно удивило и расстроило то, что в эти праздники, в саму новогоднюю ночь, у Жана нет приглашений никуда в качестве пародиста. Ведь всем известно, что новый год для таких актеров – то же самое, что восьмое марта и первое сентября для представителей цветочного бизнеса! Одна новогодняя ночь вполне может кормить тебя полгода, особенно, если речь идет не об одном, а о нескольких выступлениях. Еще и учитывая, что нам были крайне необходимы приличные денежные суммы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.