Екатерина Барсова
Змей в саду Ватикан

© Барсова Е., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог!

А. С. Пушкин

Пролог

Италия. Наши дни.

Они шли гуськом друг за другом. В какой-то момент казалось, что эта процессия будет идти бесконечно долго. Но нет, услышав легкий звук, похожий на дребезжание далекого колокольчика, все остановились. В темноте никто не видел друг друга: лица были скрыты масками. Притом – самыми разнообразными: доктора Чумы, Коломбины, Арлекина, ведьмы с длинными черными волосами, привидения – белое лицо со впадинами для глаз, под которыми – темные круги.

Они были на улице в большом парке, который тянулся от ворот замка до освещенного входа. Сейчас все сгрудились около фонтана: струи воды то устремлялись вверх, то опадали вниз.

– Все здесь? – Голос, который принадлежал высокому мужчине в маске средневекового монаха, был глубоким и звучным.

– Похоже, да, – откликнулся другой, пониже ростом.

– Это хорошо. Вы знаете, зачем мы собрались здесь?

Невнятный гул голосов был ответом.

– Придется пояснить…

По толпе как будто прошел тихий ветер, и все, как по команде, замолкли. Журчание фонтана послышалось сильнее. Теперь он звучал как музыка.

Она подумала, что сколько ни была на этих собраниях – в первый раз голос предводителя был таким торжественным. Видимо, он и впрямь собирается сказать нечто важное.

Хотелось пить, и она провела языком по губам. Стоящий рядом мужчина невольно покосился на нее. На секунду женщине стало смешно. Она отступила ближе к кипарисам и еле слышно вздохнула.

Вечер, уже перешедший в ночь, был изумительным. Обволакивающее нежное тепло, звезды, запах цветущих трав и деревьев, которые нагрелись за день… «Как хорошо», – подумала она.

– Все ли здесь? – спросил мужчина.

– Вроде да, – голос ответившего был звонким и молодым.

Невольно она усмехнулась. Молодой человек всего не понимает, и ему еще предстоит многому научиться. Но придет время, и он все узнает, если, конечно, окажется способным учеником. Но глупые или несообразительные люди обычно отсеивались сразу… Другие не прибивались к ним. Селекция была жесточайшей. Она подумала, что люди даже не подозревают, насколько тщательный отбор они должны пройти, чтобы быть принятыми в это общество, закрытое для всех. «Негоден». Отбраковка «материала» идет давно, но не все догадываются об этом.

И такая постановка дела – единственно верная и правильная. Нельзя знать много и сразу. Знание – тоже ослепляет и приводит в недоумение. У людей обычно возникает вопрос: как? Это возможно или нет? А потом они начинают задавать другие вопросы, и их система взглядов постепенно приходит в иной порядок. Они начинают понимать, что по-другому быть не может. Но до того, как они станут понимать, проходит время, и у них меняется ракурс, точка зрения. У кого-то это происходит быстрее, у кого-то – медленнее.

И еще она подумала, что поставка картин немного задерживается. Надо бы понять – в чем дело…

– Тогда приступим? – Ей показалось, что председатель смотрит прямо на нее: женщина подобралась и сосредоточилась. – Вы знаете, что я хотел бы начать с хороших новостей, но их пока нет.

Разговор шел на английском языке, хотя состав присутствующих был разнороден. Здесь присутствовали представители всех национальностей: русские, англичане, итальянцы, французы, поляки, чехи…

– Наоборот, я хотел бы предостеречь от излишнего оптимизма… Он здесь абсолютно неуместен. Нужно готовиться к худшим временам. – Теперь в его голосе звучала едва уловимая тревога.

И она передалась женщине. Она прекрасно знала, что зря этот человек панику сеять не станет. Он никогда не говорил слов попусту или просто так. У него все было точно выверено и рассчитано. И то, что сейчас он отрицал оптимизм, говорило о многом. И прежде всего о том, что в мире действительно что-то уже происходило, но главные изменения ждали впереди. Она и сама это ощущала…

– Перед нами стоит задача: сконцентрироваться на дальнейшем развитии нашего Делания. Это требует хладнокровных мозгов и очищения всего организма. Если один из органов начинает гнить или разлагаться, то возникает угроза всем нам.

Его глаза в прорезях маски ярко сверкали в свете фонаря, горящего неподалеку.

– Только внимание и преданность нашим идеалам способны вывести нас всех к новому этапу, поднять к свету, о котором мы так много говорим.

При этих словах он воздел руки вверх, призывая к особому вниманию к своим словам.

Женщина подобралась. Она понимала, что скоро грядут изменения, и весьма серьезные…

Через десять минут все закончилось… Теперь они должны будут пойти в замок и продолжить общение. Но самое главное было уже сказано. Здесь.

Когда она шла по тропинке между деревьями, ее окликнули.

Председатель слегка тронул ее за локоть.

– Я хотел сказать, – неожиданно голос стал хриплым. – Почему бы тебе не нарисовать все это?

– Что именно?

– Наше сегодняшнее собрание. Для истории. Фонтан, кипарисы, людей…

– Ты хочешь этого? – Она сделала ударение на слове «ты».

– Я предлагаю…

– Спасибо… Ведь есть время для размышления.

– Боюсь, что времени уже почти нет.

– Поняла. Но справлюсь ли я с поставленной задачей?

– Боже мой! В чем вопрос… Рисовал даже Черчилль подобные пейзажи, – сказал он, понизив голос. – Ну ты помнишь их? Особенно эту – с двенадцатью кустами и скульптурой?

– Конечно…

– Ну вот. – В голосе послышался смешок.

– Ты думаешь… – протянула она.

– Я знаю, – перебил он ее. – Просто знаю. Времена грядут тяжелые. Нам нужно обновление…

Она посерьезнела. Теперь она поняла до конца смысл сказанного. Предстоит большая охота.

Глава первая
Дама исчезает в полдень

Всякая тайна стоит ровно столько, сколько тот, от кого мы ее скрываем.

Карлос Руис Сафон

Москва. Наши дни.

Анна посмотрела на календарь. Сегодня 20 октября. День как день, ничем не выделяющийся среди остальных. Но сегодня у нее было какое-то дело? Или нет… На работе наблюдался легкий застой, что немного обескураживало. Все-таки она привыкла, что вал работы накрывает с головой. Это помогало не думать о собственных проблемах. В том числе и в личной жизни. С одним бойфрендом она рассталась, другим пока не обзавелась… Правда, в старину говорили не «бойфренд», а «сердечный друг». Так было вернее. Она откинула одеяло и спустила ноги на пол. А если твое сердце не занято, то в нем воцаряется холод и пустота.

На работу нужно к трем. Можно не спеша позавтракать и просмотреть новости…

Анна Рыжикова работала в историко-консультационном центре «Клио», где было всего двое сотрудников – она и ее босс, Василий Курочкин. Фирма занималась самыми разнообразными делами: от консультаций по истории до сложных расследований, связанных с семейными историями, уходящими в глубину веков. От заказов они старались не отказываться, понимая, что сегодня клиенты могут идти бесперебойно, а завтра – наступит тишина. Зазвонил мобильный.

– Алло! Анна?

– Ну да. Я! – пробормотала она.

– Это ваш сосед сверху… Матвей…

– А… привет!

Когда-то, кажется, в другой жизни она познакомилась с ним, когда распутывала одно дело, связанное с поэтом Николаем Гумилевым [1]. У него еще завязался роман с Ритой Мазен, однокурсницей клиентки, которая обратилась к ним в «Клио». Рита тогда приехала из Израиля… Сейчас у них дело вроде шло к свадьбе… Во всяком случае теперь Матвей жил на две страны: Россию и Израиль. И часто возил с собой кота с чудным именем Пафнутий.

– Как дела?

– Слушай, – перебил он ее, – я к тебе по делу. Можешь подняться ко мне?

– Могу! Только не сейчас. Минут через десять-пятнадцать.

– Идет! Жду.

Когда Анна поднялась наверх, Матвей сразу распахнул дверь, словно ждал ее.

– Проходи на кухню.

Навстречу гостье выплыл Пафнутий и застыл.

– Хороший мой! – заворковала она. – Масенький.

Но Матвей, нахмурившись, как-то странно мотнул головой, говоря тем самым, что сейчас не до любезностей, есть дела и проблемы поважнее, чем ворковать с котом. Анна посерьезнела и пошла на кухню. Там сидели Ритка и незнакомая ей молодая женщина, которая постоянно всхлипывала и пила виски или коньяк, обхватив стакан руками.

– Не плачь! Саш. Сейчас тебе помогут.

Рита придвинула Анне табуретку:

– Садись!

– Да что тут происходит? В чем помогать надо?

– Сейчас все объясним. Есть будешь? Матвей только что пирог с курицей приготовил.

– Ну если пирог… – Матвей действительно потрясающе готовил. Он остался без родителей, долгое время жил один, не считая кота Пафнутия, и научился классно готовить. Просто пальчики оближешь. Кот материализовался возле нее и потерся о ногу. Анна нагнулась и погладила его.

– Ешь.

Перед Анной появилась тарелка с пирогом, который источал потрясающий аромат. Справа возникла чашка кофе.

– Саш, ты как? Сможешь говорить? Давай я расскажу. Не возражаешь? – обратилась Рита к незнакомой женщине.

Плачущая Саша часто-часто закивала головой.

Рита выдохнула и обратилась к Матвею:

– Мне тоже кофе, и покрепче.

Сделав пару глотков, Рита посмотрела в окно, собираясь с мыслями.

– Во-первых, как я понимаю, нужно представить Сашу. Это Александра Шалинская, владелица арт-галереи «Фиолетовое небо».

Услышав название, Анна даже не удивилась. Современные галереи изощрялись в оригинальности, в том числе и названий. Это было не лучше и не хуже других.

– Александра в течение последних месяцев готовила одну очень интересную экспозицию – «Выстрел в прошлое». Эта выставка объединяет несколько видов искусств. Прости, – с чувством сказала Рита. – Нам придется ввести тебя немного в курс современного искусства.

– Ничего. Вводи. Раз надо для дела, то сопротивляться не стану. Только, ради бога, не в лошадиных дозах.

– Так вот, там должны быть не только картины, но и инсталляции, видеоматериалы, письма, рукописи… Саша работала над концепцией этой выставки с увлечением. Так ее захватила эта тема. И вдруг все летит насмарку.

– Почему?

– Пропала художница, главная на этой выставке. Ее картины должны были быть в центре внимания. И вот она исчезла… Не выходит на связь, на звонки и сообщения в мессенджерах не откликается. Что делать? Где она? Не случилось ли с ней что-то ужасное… Мы не знаем, что и думать. В голову лезут самые черные и страшные мысли. Просто беда! И ничего с ними не сделаешь.

– Давно пропала?

– Два дня. Сегодня мы решили передать дело в полицию. Будут ли они ее искать? Могут ограничиться формальными отписками…

– Как ее фамилия?

– Викентьева Ольга Николаевна. А псевдоним – Ольга Шифман.

– Не слышала о такой, – немного извиняюще сказала Анна.

– Она была практически неизвестна. И должна была стать сенсацией сезона, – вставила Шалинская. – Все шло к этому, а вместо громкой выставки, отзывов в интернете… а я ведь даже пригласила популярных блогеров. В том числе Розовую Зайку, суперблогершу… – И она снова заплакала…

– Саш! Не рыдай! – осадила ее Рита. – Давай думать, что дальше делать…

– Значит, так… – протянула Анна. – Что мы имеем в сумме: пропала художница, которая должна была стать главной сенсацией выставки. Без всяких объяснений. Я правильно поняла, что случилось?

Александра отчаянно замотала головой.

– Да, все так. Пропала внезапно. Без всяких объяснений… Вы правильно поняли.

– Ни записки, ни какого-либо послания?

– Нет. Ничего.

– Ужас! – с чувством сказала Ритка.

Александра издала звук, похожий на сдавленный стон…

– Что ты скажешь? – громко спросила Рита.

Все посмотрели на Анну.

– Можешь помочь в поисках? Мы пока до полиции не хотели бы дело доводить.

– А что ее родные? Не беспокоятся о ней…

– Ольга приезжая, – после недолгой паузы сказала Рита. – По ее словам, все родные умерли.

– Откуда она приехала?

– Из Саратова. Она очень талантливая и способная…

– Ты возьмешься за это дело? – задала вопрос Рита.

– А как же полиция?

– Попробуй сначала ты… Хотя бы день-два. Потом уже объявим. Вдруг она уехала куда-то, а мы переполох поднимем. Хотя, конечно, в эту версию верится с трудом. Такой поступок не в Ольгином духе.

– Она раньше так уезжала?

– Я с ней работаю примерно год, – пояснила Шалинская. – Нет, раньше такого звездунца она себе не позволяла. Ольга к своим делам и работе относилась серьезно. Я поэтому и взяла ее в проект. Мне чокнутые художники не нужны. Настрадалась с такими. – Александра провела рукой по шее, как бы показывая, что все ее достало. – То бухают, то ширяются, то по телкам шастают. А работа стоит: сроки выставок срываются, договоры с заказчиками летят. Ольга мне показалась вполне адекватной. Но кто же знал? – При этом Александра Шалинская закатила глаза к потолку, как бы демонстрируя, что такой подлости от высших сил она никак не ожидала.

– Давай все по порядку, – предложила Анна. – Как ты с ней познакомилась? Почему выбрала именно ее? Мне нужно составить четкую картину, чтобы не путаться, а иметь представление – в каком порядке что происходило. Вдруг покажется ниточка, которая привела к ее пропаже. Никогда не знаешь, где можно обнаружить истину.

Галерейщица вздохнула.

– Познакомились мы с ней на одной из выставок, которая проходила в Тарусе. Такое знаковое место для художников, поэтов, писателей… В центральном музее Тарусы открывалась выставка – сборная «солянка», где выставлялись работы нескольких художников. Были там и Ольгины картины. Я туда заехала со своим другом… у него мама живет в Тарусе. Мы поехали развеяться, отдохнуть на пару деньков. Это, правда, к делу не относится, – с легкой запинкой сказала Шалинская. – И попутно зашли на выставку, там как раз была презентация… Так я и познакомилась с Ольгой… Меня ее работы чем-то зацепили. Они были профессионально сделаны, и вместе с тем в них имелась какая-то изюминка, то, на чем останавливается глаз. Художников же сейчас до фига, ешь – не хочу. Один краше другого и круче. А приковать внимание к себе очень сложно. Нужно чем-то выделиться. Нестандартным: стилем или сюжетами. Короче, я познакомилась с автором этих понравившихся мне картин. То есть с Ольгой. Мы обменялись контактами. Пару раз встретились, присмотрелись друг к другу. Дальше – больше. Я стала ее агентом. Продажа картин шла неплохо. Не сказать, что расхватывали, но спрос стабильный был. Я их сбывала по своим каналам и связям. Кое-что успела уже наработать в мире искусства. Скрывать не стану. И эта выставка должна была раскрутить ее, поднять на новый уровень. А она – пропала… Ее нужно срочно найти.

– Надо. Да, – машинально пробормотала Анна.

Три пары глаз уставились на нее.

– Я ничего не обещаю… – поспешно проговорила она.

– И на том спасибо! – воскликнула Рита.

– А молодой человек? Или она жила совсем одна? Был у нее кто-нибудь?

Шалинская переглянулась с Ритой.

– Вообще-то я не знаю, – протянула владелица галереи. – Если кто и был, то она это не афишировала. Официального бойфренда не было. А так… я за ней не следила.

– Берешься? – Во взгляде Ритки читалась мольба.

– Я должна еще все обдумать. Фотография Ольги есть?

– В соцсетях найдешь. Если что – скину. У тебя же мои контакты имеются. – Рита посмотрела на Матвея. – Давай еще что-нибудь вкусненькое ставь на стол. Для утешения, проблемы надо заедать и запивать. Пафнутий! Да не смотри ты так! Час назад целый пакет корма слопал. И клянчишь еще. Тебя прокормить вообще можно или нет?

Кот наклонил голову набок, словно говоря: не заливай, а корми давай. Тоже мне – хозяйка!

* * *

На работе Анна рассказала обо всем своему начальнику Василию Курочкину. Тот посмотрел на нее, прищурившись, и изрек:

– Рыжикова! Тебе оно надо? Если честно? Сомнительная пропажа художницы. Чем ты здесь можешь помочь? И потом… тебе же не оплачивают это расследование.

– Не оплачивают, – согласилась Анна. – Но Рита – моя хорошая знакомая. Ты же помнишь ее. Почему бы ей не посодействовать. Как ты считаешь? Или я должна остаться в стороне от этой просьбы?

– Дело, конечно, твое. Но тогда получается, ты будешь этим заниматься в свободное от работы время. У тебя в агентстве есть свои обязанности. Пожалуйста, не забывай об этом.

– А я что, не понимаю, – почти обиделась Анна. – Не маленькая.

Увидев выражение ее лица, Вася смягчился:

– Я не хотел. Прости…

– Нет-нет, я понимаю. Работа прежде всего. Я, собственно, просто с тобой хотела посоветоваться. Разве нельзя?

– Можно и нужно… Но что я могу тебе подсказать… Пробить по базам данным? Была ли она вообще зарегистрирована в Москве. Раз она приезжая. Кто будет ее искать? Как ты себе это представляешь? А если она просто решила уехать и отдохнуть ото всех? Что бы мне ни говорили: творческие люди – народ особенный. Никогда не знаешь, что им в голову взбредет в любой момент. Сегодня – одни мысли, завтра – другие. Захотелось, сорвалась и уехала, никого не поставив в известность…

– Накануне открытия выставки? Когда была приглашена куча народу. И популярные суперблогеры. Даже какая-то там Розовая Зайка.

– Розовая Зайка – жесть. Матюги на матюгах. Неужели таких еще приглашают? Но ладно. Это не мое дело, так что смотри сама…

– Я подумаю над всем этим.

– Думать никогда не мешает, – назидательно сказал Вася.

Анна посмотрела в окно:

– Кажется, собирается дождь…

Дома она набрала в поиске «Ольга Шифман» и получила не так уж много ссылок. Ольгу называли «молодым талантом, который может составить конкуренцию старым кадрам» и «подающим надежду креативным художником». На фотографии Ольга Шифман выглядела шатенкой с голубыми глазами. Черты лица правильные, волосы до подбородка. Лицо может быть излишне кругловато на чей-то придирчивый взгляд, но Анна подумала, что, наверное, многие сочли бы девушку симпатичной, а некоторые даже назвали бы. Имелась еще пара фотографий с выставок, и все. Но хороших, четких снимков было мало. Видимо, Шифман еще не придавала значения официальному портфолио. Те, кто давно и плотно работают над своим имиджем, ничего не упускают. И фотографии у них такие, словно над ними трудилась целая армия спецов из «Календаря Пирелли», и прическа, как будто только из парикмахерской, и макияж по последним модным трендам сделан… Как сказала Рита, главная раскрутка должна была начаться на предстоящей выставке. И вдруг – такой облом, бесследное исчезновение, которое ставит под удар всю проведенную работу.

Если так много сил и средств было вложено в предстоящую презентацию, то вряд ли ее героиня могла исчезнуть просто так, внезапно… Но что же случилось? Что? Ритка тоже хороша: надавила на знакомство, думая, что Анна не откажется помочь. Хотя если отказываться, то надо это делать сразу. А коль она согласилась… «Нет, не согласилась, – возразил внутренний голос, – ты просто сказала, что подумаешь… А это разные вещи…»

И отказаться от просьбы можно в любой момент. Нет, она правильно сделала, что не стала сразу безоговорочно соглашаться. Сжечь за собой мосты она всегда успеет… Здесь проблемы никакой нет. Вот найти Шифман – задача потруднее будет.

Анна забарабанила пальцами по столу. Внезапно она подумала, как странно – что она сейчас думает об этом: не все равно ли ей, что и как… И Вася прав: зачем ей это дело. Тем более – за него не платят. Вася нервничает немного, так как находится в подвешенном состоянии. Его любимая женщина, скорее всего, уедет в командировку на год. В Германию. Ее пригласили туда работать. И Вася, конечно, здорово переживает по этому поводу. И она его понимает…

Зазвонил телефон – Рита.

– Алло! Слушай, Александра нашла ключи от квартиры, где жила Ольга Шифман. Предлагает поехать туда. Сможешь с нами? Ань?

В голосе давней знакомой звучала мольба, и Анна сдалась.

– Хорошо. Только скажи, где мы встретимся?

– Сейчас я тебе адрес продиктую, – обрадовалась Ритка

Италия. Милан. Наши дни.

Его визави опоздала на пять минут. Данила успел сделать заказ и войти в почту на мобильном, как услышал:

– Я опоздала немного, прошу прощения.

Минуту-другую он внимательно смотрел на стоящую перед ним женщину. Его не предупредили, что человек, с которым он встречается, женского пола… Рост выше среднего. Белокурая, с холодными голубыми глазами. Говорит на русском, но проскальзывает какой-то странный акцент. Он попытался его определить. Кажется, она из Прибалтики. Но он может и ошибаться. Бежевая юбка и светлая блуза. Небольшая сумочка бледно-серого цвета.

– Ничего страшного. – Данила откинулся на стуле. – Я успел сделать заказ.

– Вот и прекрасно. – Девушка улыбнулась, обнажив ровные белые зубы. – Я тоже проголодалась.

Пока она изучала меню, Данила рассматривал ее. Лет двадцать пять-двадцать шесть. Хорошо владеет собой, манеры изысканно-отточены. Такая никогда не выйдет за очерченные границы. Знает во всем меру. Потому что эта мера отточена временем и умением все и всегда держать под контролем и прежде всего себя. Волосы слишком светлые, похоже – крашеные.

Позвав официанта и сделав заказ, она посмотрела на Данилу.

– Вас мне рекомендовали. – Она назвала имя, и он кивнул.

– Да. Мы с ним были знакомы. – О большем он решил не распространяться. Таковы были правила игры. И он, и его собеседница об этом знали. Имя было как пароль, опознавательный знак. Но не более того. Все остальное – являлось зоной умолчания.

– Вы в курсе, что вам предстоит?

Тот качнул головой:

– Нет.

– Вам не обрисовали в общих чертах?

– Сказали, что все расскажете вы сами…

– Ясно. Я думала, что хотя бы в общих чертах…

Ему показалось, что она даже слегка сердится. Если только такая великолепная машина могла испытывать или демонстрировать какие-то эмоции.

Им принесли кофе.

– Вы знаете этого человека?

Она достала из сумки фотографию и протянула ее Даниле.

Он прищурился.

На снимке был изображен человек, которого, без сомнения, знали многие. Из тех, кого называют «олигархами».

– Да.

– Отлично. – Она снова улыбнулась. – А вот этого мужчину?

Данила посмотрел внимательно. Молодой человек, которому, скорее, нет еще и тридцати. Симпатичный. Такие обычно нравятся девушкам и женщинам всех возрастов. Обаяшка. Лапуля. Худощавый, с застенчивой улыбкой… Чем-то он напоминал молодого Роберта Кеннеди, брата президента.

– Это Филипп Рогов, помощник и специалист по деликатным вопросам у Коростылева. Вам нужно будет установить за ним плотное наблюдение… Просканировать все: передвижения, связи, контакты, даже разовые коммуникации.

Она замолчала. Принесли еду. Женщина заказала себе пасту с артишоками, шампиньонами и нежным сливочным сыром.

– Это все?

– Пока – да… дальше будет видно, исходя из ситуации. Пока задача – такая… Надеюсь, что я объяснила понятно.

– Понял. Лимит времени есть?

Ее глаза – холодные и одновременно яркие, остановились на нем. С минуту-другую она смотрела на него немигающим взглядом.

– Конечно, чем скорее – тем лучше.

– Это общеизвестно, – пытался пошутить он. – В России говорят: надо было сделать еще вчера.

– Как говорят в России, я знаю, – оборвала она его.

– Вы из Прибалтики? – спросил он наугад.

– Это заметно? – Она усмехнулась краешками губ.

– Скорее – интуиция. И акцент. У меня была… – Он чуть было не сказал – любовница из Эстонии. Но закончил другими словами: – Подруга из Таллина.

– Вы угадали. – Она кивнула головой. – Но ведь это к делу не относится?

– Не относится, – согласился он. – Если вышел за рамки…

– Не вышли… Но пытались…

– Простите. Не хотел, но так получилось.

Она улыбнулась:

– Все в норме.

– Задание понял.

– Боюсь, вы не совсем поняли его уровень сложности.

– Отчего же! Все прекрасно прокачал… Наперед. Задачка и вправду не из легких… Отрицать не стану. Но раз согласился, то сделаю все от меня зависящее, – Данила помолчал, а потом добавил: – И даже сверх того.

Она на минуту отложила вилку с ножом. Взгляд ярко-голубых глаз устремился на него.

– Сколько?

Он назвал сумму. Она кивнула…

– Вам в скором времени эти деньги переведут.

Данила спокойно посмотрел на свою собеседницу.

– Хорошо. Договорились. Если что – возникнут какие-то вопросы или проблемы, – я могу обратиться к вам?

– Конечно. В любое время. Даже не сомневайтесь.

Оставшись один (его визави или, на сленге, «коммутатор» ушла, не назвав своего имени. И это тоже было частью определенных правил), он подумал, насколько резко Милан отличается от всех других итальянских городов. Как будто есть Италия – и Милан. Хотя, конечно, он лукавит. Любой итальянский город неповторим, у каждого есть свое лицо, особая атмосфера. Существуют, правда, маленькие местечки, которые очаровательно похожи друг на друга, но более крупные города имеют свою ауру, которую ни с чем не спутаешь. Он, как ни странно, не любил Венецию. Она казалась ему слишком искусственно-театральной. Но свое мнение он чаще всего держал про себя. Его бы просто не поняли. Потому что любовь к Венеции давно стала неким расхожим штампом, от которого отречься было почти невозможно. Венецией было принято восторгаться, говорить о ней с придыханием, упоминать при этом Бродского, кинофестиваль, площадь Сан-Марко, гондолы и всемирно известных художников Ренессанса. Кто не поддерживает этот тренд, тот дикарь, аутсайдер культурной жизни. В Венеции он не любил прежде всего запах подгнивших водорослей и влагу, буквально проникавшую под кожу, из-за чего складывалось впечатление, что ты находишься внутри роскошного бассейна, который все же хочется покинуть и вдохнуть полной грудью свежий воздух – более сухой и легкий.

К Милану он был равнодушен, но ему нравились его кафе и рестораны весьма хорошего качества. Данила любил Геную и Рим. В Риме время воспринималось совсем иначе, чем в каком-либо другом месте. Оно текло неровными рваными скачками, где-то замедлялось, где-то, напротив, разгонялось так, что было не поспеть. Один раз он свернул с расхожей дороги и набрел на старую церковь с ветхой кладкой. В Риме такое было сплошь и рядом. На тех руинах цвел куст диких роз, неприлично ярко и буйно контрастируя с древними камнями. И тогда ему показалось, что он поймал «гения места» – вот так живо и явственно ощутив древность Рима и время, которое давно канулое в Лету, но словно прорвалось к нему из небытия.

В Риме ему нравилось все… И когда-то мелькала сумасшедшая мысль: вот бы пожить в Риме годик-другой… Но это была всего лишь мечта…

Он сидел за столом и представлял себе собеседницу, только что покинувшую его. В воздухе словно витал запах ее духов – чуть горький, с цитрусовыми нотками.

Он заказал еще одну чашку кофе. Что умели делать в Италии – так это кофе. Он помнил вкус плохого кофе в Лондоне, пресный напиток в Париже. Но в Италии знали толк в хорошем кофе. Где-то он был чуть лучше, где-то хуже. Но в целом никогда не разочаровывал.

Перед уходом он набрал номер своего знакомого. Тот мгновенно снял трубку, словно ждал его звонка.

– Ну как? – спросил его.

– Ты не предупредил меня, что это женщина!

– Это что-то меняет?

– Нет, это я к слову…

– Задание получил?

– Да.

– Вопросы есть?

– Пока нет…

Возникла легкая пауза.

– Тогда на связи.

– На связи.

У себя в отеле он растянулся на кровати и посмотрел в потолок. Задание, конечно, аховое, что называется, расстрельное. Но отказываться нельзя, иначе потеряешь репутацию. Раз откажешься, второй – больше ничего не доверят, сочтут ненадежным человеком. Так что будь добр выполни…

Круг занятий Данилы Соболевского было определить довольно трудно. Он был специалистом по разным щекотливым вопросам – от сбыта антиквариата до улаживания финансовых сделок. В круг его забот входили и дела, где он ходил по грани закона, каждый раз рискуя преступить его. Здесь он старался умело балансировать, понимая, что иногда только чистая случайность может спасти его от тюрьмы или расправы. Круг его знакомств был весьма широк: от торговцев оружием до арт-дилеров. У него была определенная репутация человека, к которому можно обратиться с самым деликатным поручением. Задания он старался выполнить точно и в срок, брался не за все, тщательно взвешивая риски и возможные потери. Он бывал в перестрелках, два раза чуть не утонул, неоднократно уходил от погони, был ранен… Что толкнуло его на этот путь? Наверное, он был просто авантюристом по натуре и скучная размеренная жизнь обывателя была не для него. За ним была определенная школа жизни, но об этом он старался не вспоминать. А уж если воспоминания накрывали его с головой, то он всеми силами сопротивлялся этому и старался переключиться на что-то другое как можно быстрее…

Его мысли перескочили на Анну [2]. В глубине души он ощущал вину за то, что не смог ей сразу объяснить про себя, свою работу, вечные разъезды, изменение планов буквально в последнюю минуту, про то, что на нормальную личную жизнь он права не имеет. Подвергать ее риску было бы подлостью с его стороны. Он врал ей о своей загруженности и приезжал в Москву все реже. Она понимала это по-своему. Как обычно понимает женщина: разлюбил или нашлась другая. Он пустил ситуацию на самотек. Выплывет – не выплывет… Хотя в глубине души понимал, что это – конец. В последний свой приезд он как-то неубедительно и бестолково врал, что страшно занят, внезапно навалилась срочная работа. И не одна… Данила ловил на себе взгляд Анны, и ему становилось не по себе. Раньше он такого взгляда у нее не видел: он был не укоризненным или обиженным, а каким-то серьезным и строгим, словно она взвешивала его на своих, ведомых только ей весах и находила легкомысленным и не стоящим внимания мужчиной. Вспомнил он и библейское: «Ты взвешен и найден слишком легким». Он тогда даже поймал себя на мысли, что боится дотронуться до Анны, настолько сам себе казался насквозь фальшивым и отстраненным. Вечер любви получился скомканным и безрадостным. Она свернулась калачиком на кровати и хотела что-то сказать, но потом просто закрыла глаза. Ему казалось, что она только делает вид, будто спит, а на самом деле не хочет никаких объяснений и разговоров – поэтому и притворяется.

Он погладил ее по волосам и посмотрел на часы: хотелось уже уехать, потому что находиться рядом с женщиной, которая будто видит тебя насквозь, – испытание не из легких.

Но куда он мог уехать в половине второго ночи? Это выглядело бы странным и неудобным. Пришлось остаться. Утром, позавтракав, он сказал скороговоркой, не глядя на Анну:

– Ну я поехал. Позвоню, пока… – В коридоре он обхватил ее руками и поцеловал в лоб. Поцелуй вышел бесплотным, почти воздушным: прикоснулся губами – и все. «Как дедушка – внучку», – подумалось с иронией…

Анна молча кивнула и закрыла за ним дверь.

Он позвонил ей вечером и сказал, что его срочно вызывают по работе и ему надо уезжать из страны. Обратно к себе, в Европу. На этот раз в Австрию. Он и вправду больше не хотел видеть этот укоризненный взгляд, грусть в глазах и скорбную складку губ. «Я для нее, наверное, подлец. Без всяких оправданий, – подумал Данила. – Подлец как есть». Пройдет время, она будет встречаться со своими подругами в кафе или где-нибудь еще и рассказывать им о неудачном романе, который остался в прошлом. Потому что мужчина как-то быстро слинял без долгих объяснений и попыток загладить вину. Ну ясное же дело, у него любовница, скажет подруга, а Анна кивнет… в знак согласия и уткнется в стакан с каким-нибудь коктейлем или смузи… Или еще какой-нибудь рестораторской хренью.

Волевым усилием он оторвался от этих картин, сотканных из реальности и воображения, и вспомнил сегодняшнюю встречу и холодную блондинку с ярко-голубыми глазами. И вдруг тихо замер, ему показалось, что он уже где-то ее видел и встречался. Но на ум ничего не приходило, он не мог вспомнить: где и при каких обстоятельствах ему довелось встретиться с этой дамочкой. Но ошибки здесь никакой быть не могло. Он редко ошибался, интуиция и память его почти не подводили. Но вот где он мог ее видеть?

Мобильный издал легкий звук. Данила взял его в руки. На его счет пришли деньги. Он резко выдохнул. Отсчет времени начался.

Глава вторая
Первый удар богов

Иногда полезно все потерять, чтобы понять, чего тебе действительно не хватает.

Клайв Льюис, британский писатель и богослов

Москва. Наши дни.

Как он встал на этот путь? Почему?

Что привело его к тому, кем он стал сейчас?

Свое детство он помнил и хорошо, и одновременно – плохо. Что-то сильнее врезалось в память, что-то слабее. При этом какие-то незначительные, с точки зрения постороннего человека, мелочи – запомнились сильнее всего. Например, утренник в детском саду, когда он хотел взять костюм сильного и храброго льва, но воспитательница дала ему наряд зайца с огромными бело-розовыми ушами, который он возненавидел с первой же минуты. Каждому ребенку нужно было надеть на себя костюм, зверушки и выступить на утреннике со стихами. Как только он надел этот костюм, у него противно зачесались глаза, а пробегавший мимо Никита Семенов дернул его за ухо. Димка – скотинка. Димка – ветчинка. Димка – розовые уши. Он хотел было зареветь. Но передумал… Так и выступил зайцем, желая провалиться сквозь землю… Единственное, что врезалось в память на всю жизнь – роль надо заслужить. И не просить. А брать самому, первым…

Школьные годы запомнились невыученными уроками, слезами матери, когда отец пил и уходил в запой. Учиться он не любил и не задумывался о том – кем станет. Но когда он был в восьмом классе, отец умер, и мать сказала, глядя на него сухими воспаленными глазами: если не будешь учиться – уходи из дома. Я тебя одна не вытяну. И тут он понял – что испугался. А испугался, потому что осознал: один мир закончился, а другой – еще не наступил. И там, в этом другом мире, – у него не будет места. Никакого. Его выгонят из дома, и он будет скитаться по углам. И вот это ощущение бездомности, которое накрыло так мощно и неожиданно, заставило его сделать глубокий выдох.

Наверное, он сильно побледнел. Потому что мать с тревогой спросила:

– Дим, ты что? Дима…

Он закрыл на секунду глаза, пытаясь привести в равновесие пошатнувшееся бытие, но когда их открыл, то понял: ощущение спокойствия и стабильности, которое было у него на протяжении всех детских лет, – уже никогда не вернется. И с этим следовало смириться и жить дальше. Прозрение было таким глубоким, что он стоял как оглушенный, не видя и не слыша растерявшуюся мать, которая с неприкрытой тревогой смотрела на него.

– Все в порядке, мам, – выдавил он улыбку. – Не беспокойся, я не пропаду. У нас все будет хорошо. Да, отца уже нет, но у тебя есть я.

Сейчас он сидел в одном закрытом загородном клубе, разговаривая со своим собеседником, и вдруг неожиданно в памяти возник тот давний разговор с матерью. Разговор вспомнился в связи с тем обстоятельством, что его знакомый как-то вскользь сказал, что само слово «стабильность» – выдумка и ложь. Природа и общество развиваются в конкурентной борьбе. «На то и щука, чтобы карась не дремал», – закончил он со смехом. Они сидели, утопая в мягких креслах. Официант был почтителен и предупредителен – то есть почти незаметен… То, что в конечном итоге и ценится в настоящих официантах. Стоял октябрь. Клуб располагался в тридцати километрах от Москвы, были слышны разговоры и смех тех, кто находился недалеко от них – на закрытой веранде и в комнатах. Они же сидели и беседовали, изолировавшиеся ото всех.

И вот тут в ответ на эту, в сущности, безобидную реплику он крепко вцепился руками в подлокотники и сказал каким-то не своим, внезапно севшим голосом:

– Стабильность имеет свой цвет, вкус и запах… У нее вкус маминых котлет, запах душистой черемухи и цвет простой зеленой тетрадки или неба, похожего на топленое молоко – утром в низинах реки.

– Да ты поэт, – усмехнулся его собеседник, хотя его глаза за стеклами очков странно блеснули.

– Ничуть. Даже могу пояснить, – сказал он снисходительно. – Я упомянул мамины котлеты – потому что детство и мамина кухня запоминаются, это сигналит о том, что в доме всегда все будет по раз и навсегда заведенному порядку. Задумывался ли ты: почему мужчины часто стараются выбрать женщин, похожих на мать? Им кажется, что внешнее равно внутреннему. И поверь мне – многие втайне мечтают, что их будущая жена станет так же готовить, как мать… Черемуха – это постоянство природы. Ты понимаешь, что весна следует за зимой, а зима за осенью. И мне близок запах черемухи – он как-то по-особому ярок. Если только так можно сказать о запахе…

– А тетрадки – те самые убогие школьные, простые и безыскусные?

– Простые тетрадки, – сказал он с плохо сдерживаемой яростью, – говорят о том аскетизме, который иногда необходим. Тетрадки сигнализируют, что ты должен учиться, чтобы чего-то достичь в этом мире. Надеюсь, что я выразился ясно?

В голосе прозвучала некая угроза, и его собеседник с недоумением поднял вверх руки.

– Ну хорошо. Хорошо. Ты мне все объяснил. Поздравляю. Может быть, теперь мы присоединимся к гостям. Кажется, мы все обсудили.

Он пожал плечами. Гости ему стали не нужны. Он вновь перенесся в детство, когда понял нутром, что надо учиться… не просто учиться, а вгрызаться в предметы, пока он не отстал от других. Иначе окажется на улице… И этот образ: как он стоит один посредине двора с портфелем в руке – никому не нужный, а мать плачет, заставил его сжать кулаки.

– Дима. – Мать погладила его по голове. – Сына, а ведь мы теперь остались одни. Понимаешь, совсем. Без папки. – И она заплакала, прижимая его к себе.

С того самого момента он поставил себе цель – стать первым учеником в классе.

Гуманитарные науки он отверг сразу: литературу, историю и русский язык… Это было не для него, слишком девчачьим. История ему нравилась, хотя казалась скучной. География была сложноватой. А вот математику, физику и геометрию пришлось учить до посинения. Он силился понять, просил учителей позаниматься с ним. Они, очевидно, из жалости – парень остался без отца, тянет одна мать – соглашались позаниматься с ним. И про себя думали: «Мальчик явно звезд с неба не хватает. Но не отказывать же…» Но потом – и довольно скоро – им пришлось взять свои слова обратно. Пацан оказался усидчивым и вскоре заданные задачи и примеры щелкал как орешки…

В воспоминания о прошлом вторглось настоящее… Раздался громкий смех, и в комнату вплыла дочка одного из замминистров.

– Вот вы где? Папа просит к нему…

Дочка была рано повзрослевшая, с глазами, бойко стреляющими по сторонам. Кокетливая барышня, желающая нравиться всем подряд и еще не знающая, на ком остановить свое внимание. Здесь был избыток здоровых девичьих гормонов, сознание собственной привлекательности и еще запах денег. Больших денег. Это неправда, что деньги не пахнут, у них есть свой запах солидности и уверенности, воздвигающих между миром и тобой непроницаемую перегородку. С одним существенным пояснением. Ты можешь отодвинуть эту перегородку и снизойти до мира, а вот мир прорваться к тебе не в состоянии. Не хватит силенок и ресурсов у людей оттуда дотянуться до тебя.

– Сейчас, – откликнулся его собеседник и вопросительно посмотрел на него. Но он отрицательно качнул головой.

– Чуть попозже. – И обратился к девушке: – Передай папе, я выйду к нему. Через какое-то время.

Она на секунду нахмурилась, но потом на ее лице вновь засияла улыбка.

– Хорошо. Так и передам.

Выйдет замуж и станет такой же, как все… Будет впрыскивать силикон в губы. Шопиться в Милане и выкладывать в инстаграм фоточки с борта собственной яхты. Станет почти неразличимой на лицо. А пока она так молода, что еще сохраняет индивидуальность. Но не понимает своего сегодняшнего счастья.

Люди ушли. А он наконец-то выдохнул. В последнее время он все больше ценил эти моменты одиночества и свободы. И странно, что сейчас именно одиночество, а не большие деньги и возможности дарили ему это пьянящее чувство. Ускользнуть от мира, что может быть ценнее в наш беспокойный и суматошный век. Вот и теперь – сидя в одиночестве, он подумал, что разговор со старым знакомым был приятен, но остаться одному – лучше. Пока сюда не ворвались очередные гости. Этот клуб для своих был ему хорошо знаком. Одно время он приценивался к его покупке – солидная недвижимость для серьезных господ – как говорилось в рекламе. Загородный клуб был расположен удобно – недалеко от Москвы, у него имелись поле для мини-гольфа, бассейн, зимний сад, прекрасный ресторан, небольшой отель, собственная конюшня. Если гости захотят остаться на ночь, все к их услугам. Купить эту собственность было заманчиво, и он чуть было не решился. Но что-то остановило его. И наверное, он поступил правильно…

Вдруг зазвонил телефон. Он посмотрел на экран дисплея. Звонила его бывшая жена.

Немного помедлив, он нажал на соединение.

– Дима, ты? – задала она вопрос, хотя прекрасно знала, что никто, кроме него, трубу взять не мог.

– Я… – ответил он, засмотревшись на красивое растение с острыми нежно-зелеными листьями.

– Я хотела сказать тебе одну новость.

– Да?

– Я выхожу замуж. Тебя не приглашаю, знаю, что ты слишком занят, но, если вдруг нагрянешь – буду рада.

– Кто он? – Было чувство, что его окатили холодной водой с головы до ног.

– Ну как тебе сказать… – в ее голосе слышалась всегдашняя насмешка. – Обычный человек, не твоего круга. Денег лопатой не гребет. Он философ.

– Философ? – Это слово он выговорил с явным отвращением, словно у него во рту внезапно оказался несвежий сыр.

– Философ. Изучает древнегреческую философию.

– Занятно, – пробормотал он, приходя в себя после неожиданного удара.

– Смешно. Правда…

– Ничуть! – мгновенно парировал он. – Это же твой выбор.

– Ну да! Я всегда была недотепа и немного не от мира сего.

– Катюша, не бери в голову. Это дело прошлое. Я поздравляю тебя от души и желаю долгих лет счастья, которого ты не обрела со мной…

– Ты просто плохо старался, – сказала она после небольшой паузы.

– Да. Я плохо старался. Я вообще – плохой парень. Груб, не отесан и не знаком с древнегреческой философией.

– Не ерничай!

– Где состоится свадьба?

– Все будет тихо, скромно, только в своем кругу… – Она назвала кафе, название которого он повторил про себя.

– Спасибо, что позвонила и пригласила. Мы же все-таки родные люди.

– Ага! Хорошо, что помнишь…

– Неужели ты всерьез думаешь, что я такая скотина…

– Нет, не думаю. – Теперь ее голос был совсем рядом, как будто она находилась здесь, в этой комнате, и сейчас что-то скажет смешное и рассмеется. Он любил ее смех – звонкий, заливистый. Смех, когда все вокруг звенело и рассыпалось серебристыми брызгами… Как давно он уже не слышал этого смеха.

– Ты не был плохим… просто жаль, что Сереженька умер. – Голос ее осекся.

Это была болезненная и запретная тема. Их сын Сережа прожил ровно два месяца и умер во сне. Больше детей у них не было, и это явилось началом конца их брака. Катя ушла в себя, а он – с головой погрузился в работу, вместо того чтобы помочь, поддержать жену в такой сложный момент. Он вел себя неправильно, и следствием такого его свинского поведения стало то, что он потерял женщину, которую по-настоящему любил… А теперь она выходит замуж спустя пятнадцать лет после того, как они развелись… И он не мог переварить эту мысль. Ну вот никак… ему внезапно стало жарко. Кровь прилила к лицу. Катя выходит замуж, повторил он вслух негромко, как будто привыкая к этой мысли… И что ей не сиделось в своей фирме? Занималась бы интерьерами… После развода Катя, хотя он обещал положить ей щедрое содержание, сказала, что обойдется и меньшей суммой. Она вдруг ушла из бухгалтеров и занялась дизайном интерьеров. Закончила какие-то крутые курсы и стала работать в фирме, имевшей хорошую репутацию. Вскоре она стала ценным сотрудником. И когда он звонил ей спросить: как дела, она с гордостью говорила, что сдала еще один объект заказчику, и тот остался работой доволен и даже помимо денег получила благодарность. Он слушал ее вполуха, думая – вот почему она ушла, взбрыкнула? А ведь могли бы вместе пережить этот сложный период, подставив плечо друг другу. Так было бы легче. Неужели она думает, что он не переживал смерть сына… просто не хотел показывать это, понимая, что ей в любом случае еще хреновей…

Но теперь все позади, и Катя, его Катя открывает новую страницу своей жизни. Он хотел пройти в зимний сад, откуда открывался вид на ровное поле, чтобы немного успокоиться. Ему не хотелось сейчас выходить к гостям. Лучше побыть наедине с самим собой. Вид растений – перистых, лохматых, цветущих и вьющихся приводил его в состояние умиротворения. Дома в квартире у него тоже был зимний сад на лоджии, за которым ухаживал специальный садовник, приходящий два раза в неделю.

В зимнем саду никого не было. Вид на поле и вправду был чудесным… Фонари освещали пространство около дома. Часть поля утопала в темноте, потом шли ровной полосой деревья… Послышались какие-то голоса… Он узнал и женщину и мужчину…

Повинуясь какому-то непонятному чувству, он юркнул за большую разлапистую пальму и отступил в глубокую тень. Вошедшие остановились неподалеку от него.

Раздался звук поцелуя…

Он усмехнулся.

Знал бы муж, чем сейчас занимается его жена… Он было решил, что сейчас будет банальное соитие вдали ото всех, пока гости сидят на веранде. И подумал, что сглупил, спрятавшись здесь. Но гости ушли. И он подумал, что ему тоже пора уходить…

Он быстро покинул загородный клуб, сославшись на неотложные дела. Напился в каком-то дорогом ресторане, потом поехал домой. Позвонил одной из своих подружек и хотел было вызвать ее, но передумал, так и заснул в квартире прямо на полу, не раздеваясь. В голове вертелась свадьба с бывшей женой. Ее смех, их счастливые лица. Шампанское, ее белое платье с красивыми оборками и незнакомая прическа, которая ей ужасно шла… На свадьбе он все норовил ее чмокнуть в щеку, но она уворачивалась, и он попадал губами в ухо.

Затем все завертелось, и он провалился в сон… Проснулся ночью. Мобильник пискнул. Он посмотрел на экран. Там была эсэмэска – уведомление от оператора. «Абонент по-прежнему недоступен». Он установил автодозвон своему помощнику Филиппу Рогову, но тот до сих пор не объявился, и Коростылев подумал, что это очень странно: раньше Филипп себе такого не позволял. Исчезнуть почти на двое суток и не подавать никаких признаков жизни. Что случилось? Что-то произошло. Он поднялся с пола и прошел на кухню. Там налил в стакан простой воды и залпом выпил.

Мысли снова вернулись к Филиппу. А потом – к Италии. Точнее – к Ватикану.

Москва. Наши дни.

Чужая квартира всегда вольно или невольно говорит о своих обитателях. Нужно только внимательно считывать знаки, разбросанные вокруг, улавливать сигналы, которые могут сказать о многом, если к ним присмотреться. Квартира, где жила Ольга Шифман, находилась в одном из московских переулков, в доме с маленькими, почти игрушечными балконами, куда можно поставить только горшок с цветами. Двухкомнатная квартира была просторной, с высокими потолками и длинным коридором, в котором не составит труда заблудиться.

Александра Шалинская посмотрела на Риту, Матвея и Анну, словно колеблясь перед тем, как открыть дверь. Матвей категорически не хотел отпускать их одних, и все согласились, если что – мужчина подмога.

«Если что» – в этих двух словах таилась опасность. «Если что» это мог быть труп с признаками разложения» или живой человек, которого пытают бандюки. «Если что» таило пугающую неизвестность, и потому присутствие Матвея было позарез необходимым.

Матвей стоял рядом с Александрой, готовый вступить в бой и прикрыть остальных членов маленького отряда. Все были напряжены, и потому звук ключа, поворачивающегося в замке, был для них оглушителен и резок. Открыв дверь, побледневшая Александра повернулась к ним.

– Тихо! – попросила она.

Все молча кивнули, готовые к чему угодно…

Но в квартире царила тишина, почти непроницаемая, глухая, плотная… Они проследовали друг за другом по коридору, потом вышли на кухню. И здесь Александра подала голос:

– Оля!

В ответ тишина.

Они зашли в первую комнату, спальню. Все здесь было скомкано, перевернуто вверх дном. Скомканное покрывало валялось на полу. Ящики письменного стола открыты. Стул лежал ножками кверху у окна…

– Боже! – ахнула Александра, приложив ладони к щекам. – Мама!

Рита мгновенно схватила ее за локоть.

– Саш! Успокойся, прошу тебя… не надо.

Ни слова не говоря, та ринулась в соседнюю комнату, и вскоре все услышали пронзительный вопль.

Кинулись туда. Анна сразу поняла, что то была мастерская. Там царил тот же самый разгром. Картины лежали на полу, мольберт – сломан…

– Все! – обреченно сказала Александра. – Это конец. Но где же Оля? Ее убили? – истерично воскликнула она, обращаясь ко всем.

Первой нашлась Рита.

– Саш! Ну брось! Ее нет. Значит… – Она запнулась. – Надежда остается. Правда? – обратилась она за поддержкой к Матвею.

– Она могла куда-нибудь уехать…

– Учинив такой разгром? Скорее – ее похитили. А как ты считаешь? – задала она вопрос Анне.

Та подавила вздох:

– Версии, конечно, могут быть разными. Трудно говорить, не имея на руках никаких фактов и доказательств. Надо надеяться на лучшее.

– Лучшее! – истерично хохотнула Александра. – Где ты возьмешь это лучшее? У меня скоро выставка открывается. А здесь…

– Пропали выставочные материалы?

– Похоже на то.

– Возьми себя в руки, – строго сказала Рита, – и подумай: куда могла деться Ольга?

– Боже мой! Ну откуда я знаю. Она была всегда такой… нормальной… Без закидонов, которыми славится вся эта публика. И я сразу поняла, что с ней можно работать. А тут что-то непонятное случилось. И где Оля?

Шалинская зарыдала.

– Пошли на кухню, – скомандовала Рита. – Там все обговорим.

В шкафчике нашли чай, бутылку виски, печенье и конфеты. В холодильнике – копченую колбасу, сыр, помидоры и салат.

Рита быстро накрыла на стол. Они разлили по стаканам виски, и Рита обратилась к Анне:

– Ну, что скажешь? Ты у нас самая прокачанная по этой части.

– Пока ничего. Надо подавать заявление в полицию о пропаже. Кстати, я попробую обратиться к одному знакомому следователю. Вдруг поможет.

– Это – выход! – повеселела Рита – Не тяни! Обратись к нему как можно скорее.

* * *

Павел Рудягин впоследствии неоднократно вспоминал этот день. Бывает так, что предстоящие дни и дела не предвещают никаких хлопот, все идет по накатанной, но кто-то там наверху решает, что хватит тебе прохлаждаться, и устраивает задачку с квестом повышенной сложности.

И этот кто-то, без сомнения, обладал своеобразным чувством юмора.

В Москву Павел переехал недавно. Квартира ему досталась от одной очень дальней родcтвенницы, и если честно сказать, то чисто случайно. Квартира в центре Москвы, которая стоит по нынешним временам баснословных денег. Павел понял, что распространяться об этом факте не следует, потому что москвичи, конечно, народ хороший, но как говорил в романе «Мастер и Маргарита» известный персонаж – «квартирный вопрос их испортил».

А еще, как сказал кто-то из великих: «счастье любит тишину», и с этим было трудно не согласиться.

Павел в двухкомнатной квартире обустраивался постепенно. Не выкидывал разом и не трогал вещи умершей хозяйки, только раздал одежду и кое-какую хлипкую мебель отнес на помойку. А так все оставил практически в неприкосновенности. Ему нравилось входить в эту квартиру – с несовременным дизайном и старинной мебелью… казалось, что он попал в другое время, контрастирующее с вечно спешащим веком. Павел приехал из небольшого городка под Ярославлем, скучал по родным, хотя боль от разлуки с ними с течением времени притупилась и стала не такой острой и болезненной. До переезда в Москву он и не думал, что будет так скучать по своим – родителям, сестре и собаке.

Но жизнь есть жизнь, и тут уже ничего не попишешь…

В то утро Паша только приступил к завтраку, который обычно состоял из большой чашки кофе или чая и тарелки с яичницей, к ней прилагались тонко нарезанная колбаска и овощи по сезону. И вдруг раздался телефонный звонок. Это был начальник. Паша отодвинул тарелку и задал вопрос:

– Что-то срочное?

Хотелось в ответ услышать – нет, звоню просто так или что-то в этом роде. Но начальник бросил кратко: приезжай, тут труп у нас…

– Хорошо. Еду.

Начальник продиктовал ему адрес, по которому Паше следовало приехать, и он поспешил, про себя думая, что его жизнь скучной или рутинной не назовешь никак. Только и успевай поворачиваться… Он допил уже остывший кофе и выехал на работу.

В комнате по вышеуказанному адресу уже находилась его коллега Светлана Демченко. Она кратко поздоровалась с ним и кивнула на труп.

– Убили. Судя по всему, вчера, но это еще надо установить.

– Кто он?

– Филипп Рогов, помощник бывшего депутата Госдумы Дмитрия Коростылева. Изувечили так, что не узнать… Застрелили. А потом лицо искромсали.

Павел едва удержался, чтобы не присвистнуть. Он вспомнил, как кто-то из команды недавно напевал, правда, по другому поводу: «Депутаты, депутаты, а я маленький такой».

– Однако!

– Работа такая, – проворчала Светлана. – Ничему не удивляться.

– Разве я удивляюсь? Но все же… – Свою мысль он не закончил.

Раздался голос патологоанатома:

– Предварительно… – сказал тот, кратко здороваясь с Павлом.

– Кого-нибудь уже опрашивали? Жену, родных?…

– Он холостяк. Сейчас приедет его девушка.

Марина Байрюк приехала через пятнадцать минут. Это была блондинка среднего роста с распущенными волосами до плеч и накачанными силиконовыми губами. Одета она была в джинсы, меховую курточку и белый кашемировый свитер. На ногах – зеленые полусапожки.

Она не стала голосить или заламывать руки, просто побледнела и опустилась на стул.

– Вчера вечером. Да? – задала она вопрос.

– А почему вы об этом спрашиваете?

– Филипп на связь не выходил. Мы должны были созвониться. Я звонила, но он не брал трубку. А потом телефон был заблокирован.

– Кстати, телефон нашли? – обратился Паша к Светлане.

Та отрицательно качнула головой.

– Нет.

Марина сделала движение, намереваясь пройти в соседнюю комнату.

– Не надо! – Светлана жестом остановила ее.

– Филипп! – вскрикнула она. – Ты где?

Марина переводила взгляд то на Павла, то на Светлану, она словно не верила тому, что совсем рядом лежал ее любовник. Мертвый. Уже без жизни. Она рвалась удостовериться, что он – там.

– Сядьте, – властно сказала Светлана. – Подождите. Сейчас вас пустят. Скажите, какие отношения связывали вас с убитым?

– Мы были любовниками. Собирались пожениться.

– Как давно были знакомы?

– Десять месяцев.

– Чем вы занимаетесь?

– Я помощник нотариуса.

– Где познакомились? – Светлана задавала вопросы почти без передышки.

– У знакомых на вечеринке в кафе.

– Что вы можете сказать об убитом?

– Ну… он был хорошим человеком, веселым, компанейским. Мечтал открыть собственную фирму.

– У него не было своего бизнеса? – задал вопрос Павел.

– Нет. Он собирался накопить достаточную сумму денег и потом открыть свое дело.

– В какой области?

– Новая платформа для потребителей. Магазин онлайн. Одежды, обуви, аксессуаров…

– Не наблюдали ли вы в последнее время каких-то изменений в его характере? Был ли он подавленным или, наоборот, нервозным. Существовали ли какие-то проблемы…

Марина так отчаянно замотала головой, что казалось – та вот-вот свалится с плеч.

– Нет. Ничего не было. Как всегда.

– Пожалуйста, подумайте, – вставил Павел. – Может быть, что-нибудь вспомните…

– Не было у него никаких проблем, – почти выкрикнула Марина. – Не было!

Павел выразительно посмотрел на Светлану:

– Когда вы в последний раз виделись?

– Два дня назад… Ой. Нет… три…

– Так три или два?

– Три! Вчерашний день не считается. – Она приложила ладони к щекам.

– При каких обстоятельствах вы встречались в последний раз?

– В этой квартире. Я приехала к нему, осталась до утра…

– И все было как обычно?

Она кивнула.

– То есть вы утверждаете, что ваш любовник находился в своем обычном состоянии?

– Да.

– Скажите, а кого из его друзей вы знали?

Марина задумалась. Ее лоб был гладким без единой морщины. Наверное, вколола себе ботокс, отвлеченно подумал Павел. Сейчас даже молодые себе колют. Лоб как кожура яблока. Без признаков жизни.

– Я знала только двух. Володю Гришечкина и Марата Хамилова.

– Их контакты?

– Телефонов нет. Они мне были ни к чему. Знаю, что Володя работал в компании «Строй-инвест», а Марат имел какое-то предприятие совместно с Кипром.

– Название не знаете?

– К сожалению, нет…

Взгляд Павла остановился на большом портрете, висящем на стене. На нем был изображен высокий мужчина в полный рост, в костюме, позади него взвился занавес, как в театре…

– Как я понимаю, это портрет Филиппа?

– Да.

– Кто его рисовал?

– Не знаю.

Паша подошел ближе. Подписано: Ольга Ш… Дальше неразборчиво. И дата. Получается, что портрет нарисован примерно полгода назад.

Выполнив еще ряд формальностей, Паша покинул квартиру. К нему присоединилась Светлана.

– Зайдем в кафе? – предложила она. – Перекусим.

– Идет.

Перед высоким бокалом пива Светлана сказала, глядя мимо него:

– Либо дамочка что-то скрывает, либо она и правда мало что знает.

Есть еще второй вариант: убитый не очень-то посвящал ее в свои дела. Похоже, не доверял. Или считал, что ни к чему давать о себе лишнюю информацию. А так могло быть в том случае, если информация представляла опасность.

– Как он мог не доверять ей? Они же собирались пожениться.

– Это мы знаем только со слов Байрюк. Поди разберись, что там было на самом деле. Может быть, ни о чем подобном Рогов и не помышлял. А эти слова – фантазии его любовницы, которая поскорее хочет выскочить замуж. Разве так не может быть? Скорее, так и есть, – убежденно сказала Светлана.

– Могло быть и так. Твой вариант вполне правдоподобен.

Демченко фыркнула.

– Конечно правдоподобен. Уж я-то насмотрелась на девиц, которые стремятся довести до загса и заполучить в мужья перспективных молодых людей с собственной жилплощадью и деньгами. А Рогов был из таких. Связи, статус, деньги. Такие на дороге не валяются. Вот Байрюк и старалась. Но нам сейчас это все не так важно. Нужно прочесать круг знакомых Рогова и понять, за что его убили. Хорошо бы еще связаться с его непосредственным работодателем – Дмитрием Коростылевым.

– Ты думаешь, это реально?

– Почему нет? Надо только подумать, как лучше это сделать… Давай еще по кофе закажем. Пиво – хорошо, но заряд бодрости не помешает.

За два дня до описываемых событий.

В той же квартире.

Он стоял посреди комнаты и мучительно пытался понять, что же ему нужно делать… Как ни странно, ничего путного на ум не шло, и от этого он раздражался на самого себя. Он, Филипп Рогов, – молодой, перспективный, «с блестящими аналитическими данными», как характеризовал его когда-то прошлый работодатель, владелец крупнейшего консалтингового бюро, и вдруг раскис до такой степени, что не мог сообразить – что сделать в первую очередь, а что – во вторую. А ведь он славился умением быстро находить нужную информацию, анализировать ее и молниеносно принимать верное решение. Сейчас все определяет время. Скорости жизни таковы, что, если будешь долго раскачиваться, пролетишь как фанера над Парижем. И он не мог себе этого позволить… Но сейчас он… напряженно думал и пытался принять самое лучшее и оптимальное решение из всех возможных. И понимал, что это – нелегко…

Он пробежался по телефонной книжке. Марина звонила, но он ее как-то не особо вежливо оборвал… Разговаривать с ней ему совершенно не хотелось. Не было настроя. Иногда он и сам удивлялся, что поддерживал с ней отношения. Она ему явно не подходила. Но здесь был один секрет, в котором он бы никому не признался. Дело в том, что эта Маринка до дрожи в коленках напоминала ему одну девчонку, в которую он был влюблен с седьмого по девятый класс. Олесю Солнцеву… Поворотом головы, смехом, губами, цветом волос. Нет, конечно, Маринка не была копией Олеси, но все же пробуждала воспоминания. И от этого становилось не по себе. И данное сходство бросилось в глаза сразу, как только он познакомился с Маринкой на каком-то глупейшем корпоративе, куда его буквально затащили. Он не хотел идти. Но увидев Марину, понял, что иногда небеса шутят и дают возможность повторить прошлое, пусть и в иных формах. С того самого момента у него уже не возникало мысли о том, знакомиться с Маринкой или нет, делать ее своей любовницей или пройти мимо. Участь Марины Байрюк была решена…

Да, она оказалась глупа, капризна, с претензией, но, когда она смеялась или откидывала волосы назад, он понимал, что может простить ей многое. Наверное, психологи объяснили бы это незакрытым гельштатом. И так и было. Один крутой психолог, берущий адские суммы за один сеанс, ему объяснил: «Ты тащишься от своей юности и пытаешься отыграть старое. Ты спишь с ней, а в мечтах представляешь свою девчонку». «И это плохо?» – спросил Филипп. Мужчина подался вперед. Сеанс проходил в его офисе, где все было чисто, стерильно, только большой аквариум отвлекал внимание. «Это не плохо и не хорошо, это твоя проблема, и тебе с ней работать и жить», – сказал психолог после недолгого молчания. «Жить, – не понял Филипп. – Это что, на всю жизнь?» – «Совсем не обязательно. Но чем скорее вы с этим расстанетесь, тем быстрее перейдете к следующему этапу взросления…»

Маринке он, естественно, ни о чем не говорил. Она пребывала в твердой уверенности, что дело потихоньку движется к свадьбе, но старалась не настаивать ни на чем и не торопить события, потому что женские журналы сыграли с дамами плохую шутку: они призывали относиться к мужчинам с терпением, пониманием, ждать, сколько нужно, и не торопить события, так как мужчины – существа пугливые и не любят, когда на них нажимают. Но это была полуправда, а если честно, то – ложь. Потому что если мужчине нужна женщина, то он тащит ее в загс сам и не собирается ждать или быть деликатным и терпеливым… Все измеряется степенью любви, которой в данном случае у него к Маринке не было… Робкое волнение и странное смятение он испытал, когда познакомился с молодой художницей – Ольгой Шифман… Но там все было весьма непросто. И поэтому он отошел в сторону, наверное, оставив у нее не совсем хорошее впечатление о себе. И мысли об этом иногда приходили и травили душу.

Если удастся провернуть одно дело, тогда он сможет стать более самостоятельным. И кто знает, как все повернется… Потому он с нетерпением ждал звонка из Италии, который мог поступить в любой момент… Но что делать сейчас?

Раздался звонок в дверь… Он пошел открывать.

Перед ним стоял человек, которого он знал так же хорошо, как и себя.

И он отступил в сторону, пропуская его…

– Ну проходи! Рад видеть…

Глава третья
Пейзаж с уликой

Не судите чужого прошлого – вы не знаете своего будущего.

Марк Аврелий

Несколько лет назад. Саратов.

Река, без сомнения, придает любому пейзажу нотку элегии и грусти. Она как необходимое дополнение к окончательному ландшафту – делает его законченным и совершенным. Город без нее точно еда без соли или харчо без перца. Так говорил о Волге их учитель географии.

– Человек не создан для просиживания штанов в городах, которые суть ловушки для нашей цивилизации, человек – это покоритель земель, и он обречен на новые открытия. Еще много чего неизвестного есть в наших широтах, а потом увидеть все своими глазами – разве это не замечательно! Вот когда я беседовал с Юрой Сенкевичем… – При этом учитель делал многозначительную паузу, оглядывая класс с победным видом.

Бедный Георгий Нодарович не знал, что большинству его учеников имя бессменного ведущего «Клуба путешественников» Юрия Сенкевича ни о чем не говорит… Старенький Георгий Канихидзе говорил страстно и экспрессивно, воздевая руки вверх. Ему было уже за семьдесят, и держали его в школе только потому, что других учителей географии найти было трудно. Время от времени молодые педагоги появлялись, но надолго не задерживались, доказывая, что они существа временные. А Георгий Нодарович – величина постоянная.

Директриса Алла Николаевна считала, что место учителя географии у них заколдовано и бороться с этим бесполезно – нужно просто смириться с данным фактом раз и навсегда и не портить себе нервы.

Ольга обожала географию – тому виной, наверное, был сам учитель, рассказывающий о своем предмете так, что хотелось немедленно отправиться в пустыню Гоби или подняться на кручи Мачу-Пикчу. Он не мог смириться с беспощадным временем и поэтому старался быть неизменно подтянутым – в костюме с галстуком и носовым платочком в кармашке. Еще от него всегда шел слабый, но терпкий аромат мужского одеколона…

По географии у Ольги была твердая пятерка. И она этим гордилась. Так же как пятерками по истории, литературе и русскому языку. С математическими дисциплинами дело обстояло хуже. Когда возникал вопрос о профессии, мать озабоченно поджимала губы.

– Вот кем ты станешь? – ворчала она. – Сейчас нужно быть юристом или бухгалтером, чтобы преуспеть и не пропасть. А так, куда ты пойдешь? Надо уже думать об этом, определяться. Нельзя отмахиваться от такого важного вопроса. Вот дочка моих знакомых… Алина… ты ее знаешь. Уже определилась. Она пойдет на экономический…

Ольга фыркала, слушая эти слова. Но глядя на мать, делала серьезное лицо и так же, как и она, озабоченно кивала головой. Лучше не спорить с родительницей, а делать вид, что соглашаешься с ней, так спокойней. Когда мать выходила из себя, то становилась резкой, категоричной и долго отходила от вспышек раздражения.

Ольга хотела стать художником. Но об этом даже и заикаться не следовало, потому что глаза матери наливались слезами, а потом в них появлялось выражение тоски и скорби. Поэтому надо было быть совсем бессердечным человеком, чтобы идти на такой садизм. Быть художником в представлении матери – это значит тихо спиваться, вести асоциальный образ жизни и предаваться легкомыслию и разврату. А в летне-осенний сезон вместе с другими собратьями по кисти выставлять свои пейзажи, портреты и натюрморты на набережной и призывно заглядывать в глаза прохожих, главным образом туристов, в надежде на то, что они купят твои картины. Местные живописцы старательно рисовали Волгу в разных ракурсах и изгибах, а также изощрялись в изображении храмов и улочек города, мечтая, что однажды придет кто-то, кто их оценит и купит все работы разом, и тогда можно будет устроить себе праздник – накупить в магазине всякой вкусной еды и бутылочку вина и напиться, сидя в собственной квартире или на лавочке на набережной, и при этом любоваться самой красивой рекой в мире – матушкой-Волгой.

Способности к рисованию у Ольги обнаружились лет в пять. Ольга помнила, как ей купили набор красок, и она, схватив кисть, принялась яростно изображать солнце, небо и домики, которые видела за окном. Дома при этом получились кривыми, солнце синего цвета, а небо, наоборот, – желтого.

Этот рисунок хранился в папке вместе с другими, время от времени она доставала их и пересматривала.

Потом была художественная школа, где Ольга старательно выполняла все задания учителей. Те хвалили ее и говорили, что у девочки талант. Но мать словно не слышала этих слов и всегда испуганно опускала глаза, чтоб Ольга не подумала, что она ждет продолжения этих занятий или что они, Боже упаси, станут ее профессией.

Но Ольга себя не представляла никем другим, хотя и понимала, как трудно матери растить ее одну без отца, который погиб, когда дочери было восемь лет. С тех пор образ папы все больше стирался из памяти, несмотря на то что Ольге отчаянно хотелось сохранить его… Она даже сделала портрет отца с фотографии, которая стояла на буфете. Матери портрет понравился, и она повесила его у окна – на видное место. Но спустя некоторое время сняла, сказав, что плачет, когда смотрит на него.

Жизнь матери с отцом была звонкой и веселой. Женился он на ней вопреки воле своих родителей, которые считали, что Валя не чета их сыночку, и поэтому ему нужно найти себе более подходящую партию. Но отец пренебрег их советами и женился на Вале – студентке института, а через год появилась она – Ольга.

Отец папы был когда-то партийной шишкой, мать его – учительницей, потом с началом перестройки у Николая Степановича появился собственный бизнес, а Элеонора Александровна подалась в городской департамент образования.

Молодую семью они стойко игнорировали, отец метался между двумя домами, надеясь как-то примирить всех. Напрасно: мать отца Элеонора Александровна – грузная женщина с высоко взбитой прической и недовольным выражением лица – поставила на всех контактах большой жирный крест. Когда отец, вопреки всем доводам здравого смысла, привез свою семью к родителям, Элеонора Александровна вытерпела их ровно десять минут, потом встала и ушла в другую комнату, показывая тем самым, что визит закончился. Ольге было три года, и она ничего не помнила из того исторического свидания, на которое ее родители возлагали надежды на примирение.

Я такое испытывала унижение, рассказывала мать, что это было просто кошмаром. Думала, как бы мне провалиться сквозь землю.

Молодая семья решила жить, не обращая внимания на отношения старших. Жили они дружно, отец, правда, все же иногда заезжал к своим, после свидания с родителями возвращался к ним сердитый, пытался что-то сказать матери, но она его прерывала и говорила, что ничего объяснять не надо. Она все понимает, лучше отпустить ситуацию и жить своей жизнью, как будто бы ничего и нет.

Они так и жили. С какой ностальгией Ольга потом вспоминала дружную жизнь семьи – летом купание в Волге, зимой – катание на лыжах, вечерами семейное чаепитие за столом и длинные разговоры обо всем. За столом она засыпала, тогда отец брал ее на руки и переносил в комнату, опускал на кровать, затем мать ее раздевала и накрывала мягким одеялом, подкладывая под бок плюшевого темно-коричневого медведя с бантом на шее.

Все закончилось в один момент, отец попал в ДТП – насмерть. Мать постарела и потеряла интерес к жизни сразу и бесповоротно, как будто лучшая и самая яркая часть ее жизни навсегда отлетела и упокоилась на кладбище вместе с любимым мужем.

Отношения со свекровью не вышли из состояния глубокой арктической заморозки. Только два раза в год Элеонора Александровна присылала матери деньги, на нее, на Ольгу. Но видеть их все равно не хотела.

Мать умерла, когда Ольга была студенткой педагогического института. Она не любила преподавание и будущую профессию, но пошла в пединститут, чтобы не расстраивать мать. Та считала, что учителя будут востребованы всегда и на кусок хлеба Ольга себе заработает. Она по-прежнему рисовала, но понимала, что, скорее всего, ее увлечение перейдет в разряд необязательных хобби. И в старости она будет показывать детям и внукам свои картины с легкой улыбкой: вот какой чудилой когда-то была ваша бабушка.

Мать умерла от инфаркта. Прихватило ее дома, и приехавшая «Скорая» уже ничем помочь не могла.

Похоронив мать, Ольга ощутила себя такой одинокой, что возникло искушение напиться, прыгнуть в Волгу и уже не выныривать обратно. Это мимолетное искушение развеялось, но тоска и отчаяние не проходили… Но здесь случилось нечто из ряда вон выходящее. К Ольге пожаловала сама Элеонора Александровна.

Она позвонила в дверь. Ольга открыла, не посмотрев в глазок, и опешила. Грузная седая старуха стояла перед ней, опираясь на палку и сверля ее своими глазами-буравчиками.

– Дай пройти! – строго заявила она, отодвигая Ольгу палкой.

Ольга отступила в сторону, по-прежнему – в молчании.

– Язык проглотила? – язвительно осведомилась старуха. – Где тут у тебя кухня? Чаю сделай.

– Лучше в комнату. Кухня маленькая.

В комнате старуха опустилась на диван и, опираясь на палку, смотрела прямо перед собой.

– Чай несладкий. Диабет, – скомандовала она. – Конфет и варенья не предлагать.

– Конфет и варенья нет. Так что предлагать нечего. Есть пряники. Правда, не очень свежие.

– Пряники не надо. Тогда только чай.

Когда Ольга вернулась в комнату, старуха сидела, устремив взгляд на стены.

– Твои? – кивнула она на картины.

– Мои.

– Коля тоже рисовал… Хотел стать художником, но я сказала, что нужно получить нормальную профессию. Он пошел в юристы…

– Вы сломали ему жизнь! – выпалила Ольга, выпятив вперед подбородок.

– Молчи! Он причинил мне такую боль, засранец! Ты даже не представляешь! Он ведь должен был жениться на совсем другой девушке. Дело шло к свадьбе. Но тут ему встретилась твоя мать, и все пошло прахом. Боже, сколько было надежд! Такая приличная семья, с достатком и связями. Коля мог сделать такую карьеру…

Ольга хотела было возмутиться, но потом решила сдержать эмоции.

– Увы! Сожалеть не могу…

– Тебя никто не спрашивает. А теперь, как видишь, и муж мой умер…

Ольгин дед, он же муж Элеоноры Александровны, умер пять лет назад.

– Сочувствую, – вставила Ольга.

– Мне твое сочувствие ни к чему! Как живешь?

– Живу…

– Ясно.

– Ваш чай, – напомнила Ольга. – Без сахара. – И она протянула старухе чашку.

Отпив глоток, та сморщилась.

– Слабый.

– Вам крепкий?

– Не надо. Сядь!

Ольга послушно опустилась на стул.

– Как жить думаешь?

– Учусь в институте, приобретаю нормальную профессию.

– Я знаю. Сказали… А дальше?

– Пока не знаю. Там будет видно, еще ничего для себя не решила.

– Профессия нравится?

– Терпимо. Юрист – хуже, – съязвила Ольга.

Возникла пауза…

– Н-да! Квартирка неважная. Жених есть?

– Нет.

– А бойфренд или как это теперь называется? Раньше – хахаль…

– Вас так моя личная жизнь интересует? Это после стольких лет отсутствия?

– А ты – язва. Это хорошо. В обиду себя не даешь. Сильный характер женщине очень нужен, и даже больше, чем мужчине. Я это всегда знала… Будешь лапочкой – сожрут, не моргнув глазом. – Старуха поднялась.

– Буду заходить в гости. Иногда. Не возражаешь?

– Нет.

– Оставь свой телефон. Напиши на бумажке, я сейчас без очков не разберу.

Написав на листе, вырванном из блокнота, свой телефон, Ольга протянула лист Элеоноре Александровне. Та спрятала его в карман кофты.

– Собаку бы завела, чтобы не так скучно было.

– Боюсь ответственности.

Элеонора Александровна бросила на нее странный взгляд, значения которого Ольга не поняла, и, стуча палкой, выплыла из комнаты. Запах приторно-сладких духов тянулся за ней шлейфом.

С тех пор иногда бабка стала приходить к Ольге, предварительно позвонив. Визиты были краткими. В основном Элеонора Александровна расспрашивала Ольгу о житье-бытье, рассказывала какие-то подробности из жизни ее отца и уходила, оставив на столе деньги. «На жизнь», как говорила она. Ольга мучилась. Ей не хотелось брать деньги, но и жить на что-то надо было. Она пыталась устроиться на работу, но получала копейки, кроме того, ей не хотелось забрасывать учебу. Поэтому скрепя сердце она выдавливала непременное «спасибо» и брала деньги, ощущая, как они буквально жгут руки.

Когда Ольга заканчивала третий курс, Элеонора Александровна умерла. Тихо. Во сне, сном праведницы, как сказала соседка, которая взялась помогать с похоронами. Соседка была вертлява, лет шестидесяти, по виду – любительница выпить. Она бросала на Ольгу взгляды, в которых читалась неприкрытая зависть. Как поняла Ольга из каких-то обмолвок, Элеонора Александровна обещала ей немецкий сервиз и ковер на стене. И еще мутоновую шубу. Ни слова не говоря, Ольга отдала и сервиз, и ковер, и шубу.

Благодарности она не дождалась. Судя по всему, соседка рассчитывала и на квартиру. Но здесь в силу вступило завещание, согласно которому Ольга объявлялась единственной наследницей хорошей квартиры в доме для партийных работников с видом на Волгу. Квартира была просторной, двухкомнатной, с окнами, в которые поочередно заглядывало солнце, и складывалось впечатление, что в течение всего дня она была залита светом.

Тот момент, когда она решилась на самый странный и рискованный поступок в своей жизни, Ольга помнила хорошо.

Она сидела на балконе с видом на Волгу. Был август, но уже не жаркий, скорее – прохладный. Такую погоду Ольга любила особенно. Она вспомнила, как мать обычно называла такой август – нежно-хладным. Откуда взялось это слово – Ольга не знала, но и вправду в такой погоде была нежность и прохлада. Ветерок овевал лицо. Солнце грело тихо и ласково, и во всем ощущались благодать и умиротворение. Ольга посмотрела вниз. Набережная Волги была хорошо видна. Вдоль нее выстроились художники со своими нехитрыми картинами. Один раз Ольга попробовала встать вместе с ними, но получила жестокий отпор. Алкоголик, в котором, казалось, едва душа держалась, надвинулся на нее, сплевывая сквозь зубы.

– Слышь, шалава. Ноги уноси-ка. А то костей не соберешь. Я здесь уже не первый десяток стою. А ты думаешь, явилась, и все тут. Все на твою мазню и кинулись. Клиента думаешь перебить. Ты еще жизни не нюхала. Цаца какая. Мотай, говорю, отседова. Ну! Кому говорю! – От него пахло перегаром, выцветшие голубые глаза наливались кровью, и Ольга сделала шаг назад. Окружающие смотрели на нее с любопытством и тоже… с ненавистью. Пожилая художница в пестром балахоне, который скрывал ноги с набухшими венами. Высокий и нескладный молодой человек, похожий на Буратино, настолько он был угловат и худощав. Маленький и верткий заросший мужичонка цыганистого типа. Молодая девушка с прозрачными глазами и тонкими руками. И во взглядах всех этих людей полыхала ничем не прикрытая ненависть к Ольге, посмевшей затесаться в их ряды и составить конкуренцию… Они были готовы в любой момент дать ей отпор, лишь бы не позволить встать на набережной со своими картинами.

Ольга повернулась, быстро сложила свои картины в большую папку, а потом побежала, словно полетела. Ей было противно, обидно, и вдруг она поняла, что ее никогда не примут здесь за свою, потому что место в таком ряду покупается не способностями, а чем-то другим – сплоченностью, клановостью, общей неудачливостью и убогостью… Здесь люди жили прошлым и настоящим, но никак не будущим…

Сейчас, глядя на Волгу, Ольга подумала, что жизнь идет гораздо быстрее, чем она себе представляла. Да, эта мысль – банальна, но как верна!

Деревья уже пожелтели и сверху напоминали зелено-желтые шары, плывущие над землей… На горизонте справа виднелся маленький теплоходик… Ольга вцепилась в перила и подалась вперед…

Что ее ждет здесь, в этом застывшем пейзаже, где все неизменно годами: Волга, набережная, родной город… И сможет ли она как-то устроиться здесь, найти свое место? Преподавать в школе? У нее душа не лежала к этому. И в пединститут она поступила только по настоянию матери. Но мамы уже нет… Нет и Элеоноры… И вообще она теперь – круглая сирота, сиротинушка, как говорится в сказках… Стало жаль себя, и предательски защипало в носу… Ольга снова откинулась назад на стуле. Ее никто и ничто здесь не держит. И она чужая всем…

Решение пришло неожиданно, и она даже удивилась, что раньше не подумала об этом… Она продает материнскую квартиру, бросает пединститут и уезжает в Москву. Будет поступать в художественное училище через год и станет учиться рисовать по-настоящему. Как художник, а не самоучка. От этой мысли по спине прошла дрожь. Да, все будет именно так, как она задумала. И откладывать свой замысел нет никакого смысла, нужно просто решиться. И все…

Она довольно быстро продала материнскую квартиру, перетащив все вещи к Эллеоноре Александровне. На руки ей выдали миллион двести. Часть денег агентство по недвижимости удержало в качестве платы за посредничество.

Ольга прикинула, что ей этой суммы надолго не хватит, жизнь в Москве дорогая, надо бы растянуть финансовую подушку на определенное время. Для начала она решила снять в Москве комнату и там осмотреться, потянет ли она отдельную квартиру или ей лучше жить в коммуналке.

Разбирая старые вещи Элеоноры Александровны, Ольга наткнулась на странную фотографию. Старую и нечеткую, на которой были изображены двое, мужчина лежал на женщине, снимали их сбоку и на приличном расстоянии. Лицо мужчины более или менее было видно, женщины – практически нет. Его руки тянулись к ней, он будто собирался ее душить… По спине Ольги прошла дрожь… Что это? Как фотография попала к Элеоноре? Она перевернула снимок и увидела надпись. Дмитрий Коростылев. Катастрофа. И дальше – дата. Июль. 1997 год.

Ольга подошла к окну: вид на Волгу был замечательным. Дул ветерок… Она отложила снимок и решила сходить за продуктами. В холодильнике было пусто.

Она вспомнила школу, одноклассников, хорошо бы повидаться с кем-то из них. Но сначала нужно сходить в магазин и купить продукты…

В магазине она неожиданно столкнулась с учителем географии Георгием Нодаровичем Канихидзе. Он как раз выходил из магазина с авоськой в руках.

– Георгий Нодарович! – окликнула его Ольга.

Он поднял на нее глаза.

– А… – Он запнулся.

– Ольга Викентьева, – подсказала она ему.

– Да. Да, Олечка! Как ты?

– Я – нормально. Собираюсь переехать в Москву.

– Все почему-то считают, что переехать в Москву – это благо. О своей родине забывают.

– Ваши уроки я очень любила. Вы прекрасный учитель.

– Сейчас я уже не работаю. Ушел.

Только теперь Ольга заметила, как он сдал. Всегда подтянутый, одетый с иголочки, надушенный одеколоном – сейчас Георгий Нодарович выглядел как обычный старик. В памяти также мелькнули слова директрисы Аллы Николаевны, что место учителя географии заколдовано, потому что как только Георгий Нодарович уходил и на его место брали другого учителя географии, так спустя весьма непродолжительное время новичок странным образом покидал школу и вновь приходилось обращаться к старому преподавателю.

– Я сейчас один. Жена Роза Михайловна умерла год назад. Дочь живет в другом городе. Но что-то я разжалобился. Неправильно это… Значит, у вас, Оля, все хорошо. Я рад.

Внезапно Ольга вспомнила одну вещь.

– Георгий Нодарович! Помните, вы как-то говорили, что ведете учет всем событиям, которые происходят в нашем городе? У вас вроде есть такая тетрадь. Куда вы все записываете?

– Да. Есть. Правда, сейчас я уже ничего не веду. Все осталось в прошлом.

– Я хочу спросить вас об одной дате… Что было в нашем городе в то время?

– Для этого нужно подняться ко мне домой. Там и посмотрим.

– Спасибо. Может быть, вам помочь донести сумку до дома?

– Если нетрудно, конечно. Неудобно, что такая прекрасная молодая леди будет помогать такой развалине, как я…

– Ничего, и вы совсем не развалина.

Бывший учитель географии обитал в старом доме без лифта. В подъезде стояли детская коляска и велосипед, пахло кошачьей мочой. Он жил на втором этаже. Коврик перед дверью был сбит набок.

– Заходите чай попить. Разносолов нет, но чем могу, тем и порадую…

– Какие разносолы, ничего не надо. – Ольга пожурила себя за то, что не догадалась в магазине чего-нибудь купить. Надо было оставить Георгия Нодаровича на улице на несколько минут, а самой сбегать в магазин.

В доме стояла тишина. Потом раздалось шуршание, сверху спрыгнула белая с черным пятном на боку кошка и уставилась на Ольгу желтыми глазами.

– Муська. Фу. Иди на место…

Кухня была маленькой, не повернуться… На окне росла буйная герань.

– Осталось от Розы, – кивнул Георгий Нодарович. – Так и цветет, как прежде, ничего цветам не делается…

– Давайте, я похозяйничаю на кухне, – предложила Ольга. – Вы отдыхайте.

– Чайник поставьте. Я сейчас…

Когда чайник вскипел, Георгий Нодарович пригласил гостью в комнату. К тому времени он уже переоделся: никаких домашних треников и футболок, старик вышел к Ольге в костюме с галстуком и надушился тем самым одеколоном, запах которого она, казалось помнила до сих пор… Несмотря на все возражения, он усадил Ольгу в кресло. Сам принес поднос с чашками, банкой кофе, сахаром и печеньем.

– Рассказывай. Что да как. Старикам все интересно. Они только и живут воспоминаниями да чужими жизнями.

– У меня все хорошо. Собираюсь всерьез заняться рисованием.

– Поздравляю. Лучше открыть свое призвание поздно, чем никогда…

– Георгий Нодарович, скажите, пожалуйста, никакой катастрофы в июле 1997 года не происходило в нашем городе?

– Одну минуту.

Бывший учитель встал и подошел к полке, откуда снял толстую тетрадь.

– Вот здесь все…

Ольга заерзала от нетерпения.

– Какая дата, говорите?

– Июль 1997 года.

Георгий Нодарович смотрел в тетрадь.

Она слышала, как гулко стучит ее сердце.

– Да. Была автокатастрофа, но ее попытались замять.

– Почему?

– Виновником аварии был человек, которого сейчас все знают. Тогда он был не столь известен. Олигарх Дмитрий Коростылев. Это случилось 27 июля 1997 года.

Значит, на счету Коростылева еще одно преступление? Ведь на фотографии видно, как он душит девушку…

Глава четвертая
Портрет без права передачи

Случай – псевдоним Бога, когда он не хочет подписываться собственным именем.

Анатоль Франс

Москва. Наши дни.

Павел понимал, что встретиться с друзьями убитого Филиппа Рогова нужно как можно скорее. Телефоны, которые ему передала Марина Байрюк, он аккуратно переписал в записную книжечку, так как привык не особо доверять гаджетам. У него на глазах глохли, терялись и навсегда замолкали телефоны людей, которые в тот момент в ярости восклицали: «Как же так! Знал бы – переписал все в добротную телефонную книгу, столько контактов потеряно! Мамма миа…» И все в этом духе. Прогресс прогрессом, думал Павел, а старые методы еще никого не подводили. Нужно только не забывать о них, иначе останешься без связей. Без нужных телефонов. А это в наше время весьма серьезная мини-катастрофа. И есть такие телефоны, которые не восстановить…

Позвонив по первому номеру, Павел понял, что его здесь ждет облом… Никто к телефону не подходил, когда же он попробовал позвонить во второй раз, прозвучало «Абонент временно недоступен». Со вторым другом Филиппа Рогова ему повезло больше, хотя тот долго не мог понять, что ему хотел сказать Павел. Судя по фоновому шуму, Лисенков Николай Владимирович находился где-то в кафе или в магазине.

– Что?! – почти кричал он в трубку. – Не понял? Филипп умер. Ой-ты елы-палы. – В голосе послышалось искреннее огорчение. – Я же ему несколько дней назад звонил, разговаривал. Как же так? Да-да, понимаю. Надо встретиться. Я… – Он задумался. – Буду свободен после пяти. Устраивает? Говори, начальник, где и когда?

Рудягин, немного подумав, назначил встречу в одном уютном кафе, спрятанном в московских двориках. Интерьер был не пафосный. А главное – цены умеренные, что для столицы являлось большой редкостью.

Николай Лисенков оказался крепким мужчиной лет шестидесяти в джинсах и кожаной куртке.

Он поздоровался с Павлом и спросил, отводя глаза:

– Никакой ошибки нет? Это точно Филипп?

– Нет, Николай Владимирович, к сожалению, никакой ошибки здесь нет. Это Филипп Рогов.

– Жаль пацана. – Он снял в кафе кепку и положил ее на край стола. – Эх…

– Вы давно знакомы?

– Дай, начальничек, пива себе закажу. Это можно?

– Я и сам собирался предложить вам пива и какую-нибудь закусь…

– Ты еще и платить за меня хочешь? Нет, начальничек, я еще способен сам за себя заплатить. С финансами у меня пока все в порядке. Не знаю, долго ли так будет… Посмотрим… Пока не жалуюсь…

Через пару минут перед ними появились два высоких бокала с пивом, тарелка с гренками и еще винегрет.

– Люблю винегрет. Его еще моя жена покойная делала, Вероника. Спасибо ей за детей. Двое у меня. Сын, правда, погиб… – Лицо собеседника Павла помрачнело. – Когда ему восемнадцать лет было. А Машка – дочь – мамашей уже стала. Трех внучат подарила. Как будто бы за себя и за Кирюху… Что ты хотел про Филиппа спросить?

– Как и где вы с ним познакомились?

– Вопрос хороший… Этот мальчонка буквально сох по машинам. И разбирался в них. Его первый автомобиль был куплен с моей подачи. «Фольксваген».

Он позвонил по объявлению и приехал. Так мы и стали с ним общаться…

– Когда это было? – Павел достал блокнот и ручку.

– Дай сообразить? – Николай Владимирович поднял глаза вверх. – Лет шесть назад. Да. Где-то так. Но мне этот малец сразу понравился. Чем-то он покойного Кирку мне напомнил. Такой же серьезный, самостоятельный… К старшим прислушивается.

– Как часто вы виделись?

– Ну как часто? Он – занятой человек, когда его машина ремонта требовала – приезжал. Иногда заглядывал просто так… Поверишь ли, сидели в моем допотопном гараже и беседовали. Несколько раз брал меня прокатиться на яхте своей. У него маленькая яхта была, так мы по Истре катались, выходили на канал… хорошо было. Плывешь себе, вода вокруг плещется. Пивко же опять холодненькое, закусон всякий…

– Э-э-э-э. – Дальше Павел не мог точно сформулировать свой вопрос. Вернее, он понимал, что это прозвучит крайне бестактно. А хотел он спросить попросту о том, что могло связывать успешного карьериста Филиппа Рогова и простого автомеханика Николая Лисенкова. Но как бы это поизящнее сформулировать… Чтобы не прозвучало слишком обидно… – Как вы думаете: почему Филипп тянулся к вам?

– Так это, думаю, понятно: машинки он любил – это раз. А потом у мальца отца не было. Вот ему и хотелось мужского общества, чтобы просто посидеть. Поговорить…

– Делился ли он с вами какими-то проблемами на работе?

– Да что я в его работе понимал? Он то на бирже играл, то у какого-то депутата был помощником. Для меня все эти современные работы – лес темный. Если бы он и поделился проблемами, что бы я мог ему посоветовать… – Здесь Николай Лисенков сделал движение, которое не ускользнула от Паши. Он как будто бы задумался… над чем-то…

– Если вам есть что сказать – говорите… – попросил Павел.

– Вообще-то, в последний раз, когда мы виделись, мне показалось, что он как-то посерьезнел. Словно над чем-то усиленно думал. Так бывает, когда какая-то проблема не оставляет. Бьешься над ней, мучаешься… Я даже спросил его: ты чего, Филипп? А он вскинул глаза и ничего не ответил.

– Вы встречались в гараже?

– Нет, я его к себе пригласил. Обстановка у меня неважная, ремонт давно надо сделать, но он никогда этого не показывал… Я еще пошутил тогда: может, жениться надумал? А он так встрепенулся: нет-нет… Я об этом даже и не думал… А я в ответ на его слова еще хмыкнул: как это не думал, разве судьба будет спрашивать. В один прекрасный день встретишь девчонку и поймешь, что пропал.

– У него же есть знакомая… Марина Байрюк. Его любовница.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Подробнее об этом в романе Екатерины Барсовой «Заветный ковчег Гумилева».

Вернуться

2

Подробнее о знакомстве смотри книгу Екатерины Барсовой «Роковое пророчество Распутина».

Вернуться