Жюль Верн
Пять недель на воздушном шаре

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Глава первая

Речь, вызвавшая аплодисменты. – Представление доктора Самуэля Фергюссона собранию. – «Excelsior». – Портрет доктора Фергюссона. – Убеждённый фаталист. – Обед в «Клубе путешественников». – Провозглашение тостов.

Заседание Лондонского Королевского географического общества 14 января 1862 года в здании на площади Ватерлоо, № 3 было весьма многолюдным. Президент общества сэр Френсис М… делал своим почтенным коллегам важное сообщение, и речь его часто прерывалась аплодисментами. Это выступление – редкий образец красноречия – завершилось наконец следующими напыщенными фразами, в которых целым потоком изливались патриотические чувства:

– Англия всегда шествовала во главе других наций. (Заметьте: нации всегда шествуют во главе друг друга.) Этим она обязана бесстрашию своих путешественников-исследователей и их географическим открытиям. (Оживлённые возгласы одобрения.) Доктор Самуэль Фергюссон, один из её славных сынов, не посрамит своей родины. (Со всех сторон: «Нет! Нет!») Если его попытка удастся («Конечно, удастся!»), то наши разрозненные сведения о географии Африки будут дополнены и связаны в одно целое. (Бурное выражение одобрения.) Если же она потерпит неудачу («Никогда! Никогда!»), то, во всяком случае, войдёт в историю как один из наиболее отважных замыслов человеческого гения… (Неистовый топот ног.)

– Ура! Ура! – кричали присутствующие, наэлектризованные этими волнующими словами своего президента.

– Ура неустрашимому Фергюссону! – вырвалось у одного из самых восторженных слушателей.

Крики воодушевления неслись со всех сторон. Имя Фергюссона было у всех на устах, и мы имеем основание думать, что оно звучало особенно убедительно, вырываясь из глоток англичан. Зал заседаний содрогался от этих криков.

Ведь здесь было много тех самых бесстрашных путешественников, исколесивших пять частей света, теперь состарившихся, утомлённых, но когда-то полных энергии. Все они благодаря своей физической или моральной стойкости спаслись от кораблекрушений и пожаров; всем им грозили и томагавк индейца, и дубина дикаря, и столб пыток, и опасность попасть в желудок полинезийца. И тем не менее во время доклада сэра Френсиса М… сердца старых путешественников бились восторженно и в Лондонском географическом обществе ещё не было примера столь шумных оваций оратору.

Но в Англии энтузиазм выражается не только словами, он порождает деньги быстрее, чем королевский монетный двор. Тут же на заседании было принято решение выдать доктору Фергюссону для осуществления его плана две тысячи пятьсот фунтов стерлингов. Значительность суммы соответствовала важности предприятия.

Один из членов общества обратился к президенту с вопросом, не будет ли доктор Фергюссон официально представлен собранию.

– Доктор ждёт распоряжений собрания, – ответил сэр Френсис М…

– Пусть войдёт! Пусть войдёт! – раздались крики. – Любопытно увидеть собственными глазами такого необыкновенно отважного человека!

– Но, быть может, этот невероятный проект лишь мистификация, – заметил старый капитан, выделявшийся своей апоплексической наружностью.

– А что, если доктора Фергюссона вовсе не существует? – выкрикнул какой-то насмешливый голос.

– Тогда нужно было бы его изобрести, – пошутил один из членов этого серьёзного общества.

– Попросите пожаловать сюда доктора Фергюссона, – распорядился сэр Френсис М…

И Самуэль Фергюссон, нисколько не смущаясь, вошёл в зал под гром рукоплесканий.

Это был мужчина лет сорока, среднего роста и обыкновенного сложения. Лицо у него было бесстрастное, с правильными чертами и румяное – признак сангвинического темперамента. Крупный нос, напоминавший нос корабля, – какой и должен быть у человека, рождённого делать открытия. Добрые глаза, в которых светились отвага и, главное, ум, придавали особую привлекательность его лицу. Руки были длинноваты, а уверенная поступь изобличала хорошего ходока.

Весь облик доктора дышал таким спокойствием и серьёзностью, что при виде его и в голову не могла прийти мысль о мистификации, даже самой невинной.

Поэтому крики «ура» и аплодисменты замолкли лишь тогда, когда доктор Фергюссон любезным жестом попросил дать ему возможность говорить. Он направился к приготовленному для него креслу; став подле него, устремил на собрание решительный взгляд, поднял к небу указательный палец правой руки и произнёс всего одно слово:

– Excelsior![1]

Нет, никогда неожиданные парламентские запросы господ Брайта и Кобдена или выступления лорда Пальмерстона с требованиями чрезвычайных ассигнований для укрепления скалистых берегов Англии не имели такого бурного успеха, как это брошенное доктором Фергюссоном слово. Оно совершенно затмило и самый доклад сэра Френсиса М… Доктор показал себя человеком одновременно великим, скромным и осторожным. Всё дело он умудрился охарактеризовать единым словом: «Excelsior».

Старый капитан, сразу перешедший на сторону этого необыкновенного человека, немедленно потребовал, чтобы речь Фергюссона была «полностью» напечатана в «Известиях Лондонского географического общества».

Но кто же был этот доктор Фергюссон и какому делу собирался он себя посвятить?

Отец молодого Фергюссона, смелый капитан английского флота, с самого раннего возраста приучил сына к опасностям и приключениям своей профессии. Славный мальчик, по-видимому никогда не знавший, что такое страх, рано проявил живой ум, исследовательские способности и удивительную склонность к научной работе; кроме того, он обладал редким умением выходить из затруднительных положений. Ничто никогда не ставило его в тупик: даже впервые взяв вилку, он не растерялся, как это бывает обыкновенно с детьми.

Рано пристрастился он к чтению книг о смелых походах и морских экспедициях, возбуждавших его фантазию. Со страстным интересом изучал он открытия, ознаменовавшие первую половину девятнадцатого века. Он мечтал о славе Мунго Парка, Брюса, Кайе, Левайяна и даже о славе Селькирка – прообраза Робинзона Крузо, которая казалась ему не менее заманчивой. Сколько чудесных часов провёл мальчик с Селькирком на его острове Хуан Фернандес! Юный Самуэль порой одобрял действия одинокого матроса, порой не соглашался с его планами и проектами. Ему казалось, что на его месте он поступил бы иначе, быть может, лучше и, во всяком случае, не хуже! И уж, наверное, он никогда не покинул бы этого благодатного острова, где Робинзон был счастлив, как король без подданных. Никогда! Даже если бы ему, Самуэлю, предложили стать первым лордом Адмиралтейства.

Можно представить себе, как развились все эти наклонности в пору его молодости, среди приключений, пережитых во всех частях земного шара! Отец его, будучи сам образованным человеком, не преминул развить живой ум сына серьёзным изучением гидрографии, физики, механики, а также познакомить его с основами ботаники, медицины, астрономии.

Когда почтенный капитан Фергюссон скончался, сыну его Самуэлю было двадцать два года и он уже успел совершить кругосветное плавание. После смерти отца он вступил в бенгальский инженерный корпус и отличился в нескольких сражениях.

Но жизнь солдата была не по душе молодому Фергюссону: не стремясь сам командовать другими, он не желал никому подчиняться. Он вышел в отставку, стал путешествовать и, то охотясь, то составляя гербарий, добрался до северной части полуострова Индостан и пересёк его от Калькутты до Сурата – простая прогулка любителя.

Из Сурата он отправляется в Австралию и здесь в 1845 году принимает участие в экспедиции капитана Стёрта, на которого была возложена задача найти огромное озеро, расположенное, по предположению учёных, в центральной части Новой Голландии[2].

Году в 1850-м Самуэль Фергюссон возвращается в Англию. Охваченный более чем когда-либо страстью к открытиям, он до 1853 года сопровождает капитана Мак-Клюра в его экспедиции, обогнувшей американский континент от Берингова пролива до мыса Фарвель.

Фергюссон хорошо переносил все климаты и все трудности, встречаемые на пути. Он прекрасно чувствовал себя среди самых тяжких лишений. Это был тип настоящего путешественника, чей желудок сжимается и расширяется смотря по обстоятельствам, чьи ноги укорачиваются и удлиняются в зависимости от длины случайного ложа, на котором он может в любой час дня заснуть и в любой час ночи проснуться.

Поэтому неудивительно, что наш неутомимый путешественник с 1855 по 1857 год исследует в обществе братьев Шлагинтвейт всю западную часть Тибета и возвращается из этой экспедиции с запасом любопытных этнографических наблюдений.

Принимая участие во всех этих экспедициях, Самуэль Фергюссон в то же время был самым деятельным и самым популярным корреспондентом дешёвой, всего в один пенс, газеты «Дейли телеграф», стотысячный тираж которой не мог удовлетворить спрос миллионов читающей публики. Вот почему доктор Фергюссон пользовался такой известностью, хотя он и не состоял членом ни одного научного учреждения, ни одного географического общества – Лондона, Парижа, Берлина, Вены или Петербурга, ни «Клуба путешественников», ни даже Королевского политехнического общества, где тон задавал его друг, статистик Кокбёрн.

Шутки ради этот учёный предложил однажды Фергюссону следующую задачу: зная число миль, пройденных им вокруг света, длину радиуса земного шара и собственный рост, вычислить на этом основании, насколько путь, проделанный его головой, длиннее пути, пройденного его ногами. Или же, зная две эти первые величины, вычислить собственный рост с точностью до одной линии[3].

Но Фергюссон всегда держался вдали от учёных обществ, принадлежа, так сказать, к секте воинствующей, а не болтающей, и считал более полезным употреблять время на исследования и открытия, чем на споры и разглагольствования.

Рассказывают, что некий англичанин специально приехал в Швейцарию, для того чтобы осмотреть Женевское озеро. Его усадили в одну из тех старых карет, где сиденья устроены, как в омнибусах, по бокам. Случайно наш англичанин оказался спиной к озеру. И вот, объехав его кругом, он ни разу не подумал оглянуться и вернулся в Лондон в восторге от Женевского озера!

Доктор же Фергюссон не раз оборачивался во время своих странствований и, оборачиваясь, многое повидал. Это уж было в его натуре. И мы имеем основание думать, что доктор был немного фаталистом, но фаталистом особого склада: он надеялся на себя и даже на провидение, но считал, что какая-то сила толкает его путешествовать и, объезжая земной шар, он уподобляется паровозу, который не избирает направления, а мчится по проложенным рельсам.

– Не я гонюсь за дорогой, а она за мной, – часто говаривал он.

Отсюда понятно то хладнокровие, с которым доктор Фергюссон встретил аплодисменты членов географического общества. Он, не знавший ни гордости, ни тщеславия, был выше подобных мелочей. Предложение, сделанное им президенту общества сэру Френсису М…, он считал делом простым и естественным и даже не заметил, какое огромное впечатление оно произвело на собрание.

По окончании заседания доктора привезли на улицу Пэлл-Мэлл в «Клуб путешественников», где в честь него было устроено великолепное пиршество. Количество блюд соответствовало значению, которое придавалось экспедиции почётного гостя, а поданный на стол осётр был только на каких-нибудь три дюйма короче самого Самуэля Фергюссона.

Французские вина лились рекой, провозглашалось множество тостов в честь знаменитых путешественников, прославившихся своими исследованиями Африки. Пили за здоровье одних и за светлую память других, придерживаясь при этом алфавита, что уж было совершенно по-английски: пили за Аббади, Адамса, Адансона, Андерсона, Арно, Арнье, Барта, Бейки, Бельтраме, Бёртона, Бёрчела, Бика, Бимбачи, Болвика, Болдуина, Болзони, Болоньези, Боннемена, Брён-Ролле, Брауна, Бриссона, Брюса, Буркхардта, Вайлда, Вальберга, Варингтона, Вашингтона, Вейсьера, Венсана, Верне, Винко, Водейя, Галинье, Гальтона, Гольберри, Дебоно, Дезаваншера, Деккена, Денхема, Диксена, Диксона, Дочарда, Дункана, Дю Берба, Дюверье, Дюрана, Дюруле, Дю Шаллю, Жоффруа, Ибн-Батута, Кайе, Кайо, Кауфмана, Кёмминга, Кемпбелла, Клаппертона, Клот-Бейя, Кноблехера, Коломье, Крапфа, Куммера, Куни, Курваля, Лажайя, Ламбера, Ламираля, Ламприера, Лафарга, Левайяна, Лежана, Ленга, Джона Лендера, Ричарда Лендера, Лефевра, Ливингстона, Мадьяра, Мак-Карти, Мальзака, Мольена, Монтейро, Моррисона, Моффата, Мунго-Парка, Мэзана, Нейманса, Овервега, Пане, Пар-таррьо, Паскаля, Педди, Пенея, Пирса, Питрика, Понсе, Пракса, Рата, Раффенеля, Ребмана, Рилейя, Ритчи, Ричардсона, Ронгави, Роше д’Эрикура, Рошера, Рюппеля, Сонье, Спика, Такки, Таусни, Тибо, Тирвитта, Томпсона, Торнтона, Троттера, Туля, Ферре, Фогеля, Френеля, Халма, Хана, Хейнглина, Хорнемана, Хоутона, Чепмена, Штейднера, Эккара, Эмбера, Эрхардта, д’Эскейрак де Лотюра.

Наконец, подняли бокалы за доктора Самуэля Фергюссона, который своим удивительным начинанием должен был связать воедино труды всех своих предшественников и внести свой вклад в изучение Африки.

Глава вторая

Заметка в газете «Дейли телеграф». – Полемика в научных журналах. – Доктор Петерман поддерживает своего друга доктора Фергюссона. – Ответ учёного Конера. – Заключение многочисленных пари. – Различные предложения, сделанные доктору Фергюссону.

На следующий день, 15 января, в газете «Дейли телеграф» была напечатана следующая заметка:

«Наконец-то Африка раскроет тайну своих необъятных просторов. Современный Эдип[4] разгадает загадку, которая была не по силам учёным в течение шестнадцати веков. В былые времена искать истоки Нила (fontes Nili quaerere) считалось безумной попыткой, неосуществимой мечтой.

Доктор Барт, шедший до Судана по пути, начертанному Денхемом и Клаппертоном; доктор Ливингстон, проделавший свои отважные исследования от мыса Доброй Надежды до бассейна реки Замбези; капитаны Бёртон и Спик, открывшие Великие внутренние озёра, – все эти путешественники проложили для современной цивилизации три новых пути. Точка пересечения этих путей есть как бы сердце Африки, куда до сих пор не удалось проникнуть ни одному путешественнику. Сюда-то и должны быть устремлены все усилия учёных.

И вот доктор Самуэль Фергюссон, чьи славные исследования не раз были оценены по заслугам нашими читателями, возобновляет труды смелых пионеров науки, предпринимает ещё одну отважную попытку.

Этот неустрашимый исследователь намерен пересечь на воздушном шаре всю Африку с востока на запад. Если мы не ошибаемся, то исходным пунктом его изумительного путешествия будет остров Занзибар, расположенный у восточного берега Африки. Что же касается конечного пункта, он известен лишь провидению.

Вчера на заседании Лондонского Королевского географического общества было доложено об этой предполагаемой научной экспедиции, и тут же на заседании было ассигновано на покрытие её расходов две тысячи пятьсот фунтов стерлингов.

Мы будем держать наших читателей в курсе этой экспедиции, не имеющей прецедента в географических летописях».

Разумеется, эта заметка наделала много шума; прежде всего она вызвала целую бурю сомнений: доктор Фергюссон казался какой-то сказочной личностью. Говорили, что все это вымысел Барнума, который в своё время «подвизался» в Соединённых Штатах, а теперь мистифицирует Англию. В февральском номере «Известий географического общества», издаваемых в Женеве, появилась остроумная статейка, высмеивающая Лондонское географическое общество, пиршество в «Клубе путешественников» и даже феноменального осетра.

Петерман в своём «Бюллетене», издаваемом в Готе, заставил замолчать женевский журнал. Он лично знал доктора Фергюссона и ручался за неустрашимость своего отважного друга.

Впрочем, вскоре все маловеры были окончательно посрамлены: приготовления к путешествию делались в самом Лондоне. Стало известно, что лионские фабрики получили солидный заказ на шёлковую тафту для воздушного шара; и, наконец, британское правительство предоставило в распоряжение доктора Фергюссона корабль «Решительный» под командой капитана Пеннета.

Тут сразу со всех сторон посыпались тысячи поздравлений и пожеланий успеха. Описание подробностей экспедиции появилось на страницах парижских «Известий географического общества», интересная статья была напечатана в «Новых анналах путешествий, географии, истории и археологии», издаваемых В.-А. Мальт-Бреном, добросовестный научный труд был опубликован в немецком «Географическом вестнике» доктором В. Конером, который убедительно доказывал возможность такого путешествия, вероятность его успеха, характер препятствий и громадные преимущества передвижения по воздуху. Не одобрял он лишь отправной точки: по его мнению, разумнее было бы выбрать Массауа, маленький порт в Абиссинии, откуда Джемс Брюс в 1768 году отправился на поиски истоков Нила. Впрочем, он безоговорочно восхищался энергией доктора Фергюссона, железным мужеством этого человека, который замыслил такое путешествие и готовится осуществить свой замысел. Североамериканскому «Обозрению» трудно было примириться со славой, выпавшей на долю Англии, и оно, вышучивая проект доктора Фергюссона, приглашало его, раз уж он пускается в подобное путешествие, залететь и в Америку.

Словом, помимо газет всего мира, не было ни одного научного журнала – от «Вестника евангелических миссий» и до «Алжирского и колониального обозрения», от «Летописей распространения христианской веры» и до «Миссионерских ведомостей», – который в той или иной форме не отозвался бы на это смелое предприятие.

В Лондоне и по всей Англии заключались крупные пари: во‐первых, существует ли доктор или это только мифическая личность; во‐вторых, действительно ли будет предпринято это путешествие; в‐третьих, успешна ли будет экспедиция и, наконец, в‐четвёртых, вернётся ли обратно или погибнет доктор Фергюссон. В книгу записей о заключённых пари заносились огромные суммы, словно дело шло о скачках в Эпсоме.

Таким образом, верующие и маловеры, невежды и учёные – все обратили свои взоры на доктора Фергюссона, и он стал, сам того не подозревая, героем дня. Доктор охотно сообщал всем интересующимся самые подробные сведения о своей экспедиции, был чрезвычайно доступен и держал себя очень просто и естественно. Не один смелый искатель приключений, жаждавший разделить с ним славу и опасности, являлся к нему, но он всем отказывал, не давая по этому поводу никаких объяснений.

Многие изобретатели предлагали Фергюссону свои приборы для управления его воздушным шаром, но ни одним из них он не пожелал воспользоваться. На вопрос же, не изобрёл ли он сам подобного механизма, доктор неизменно отмалчивался. Он упорно занимался приготовлениями к путешествию.

Глава третья

Друг доктора Фергюссона. – Когда возникла эта дружба. – Дик Кеннеди в Лондоне. – Неожиданное и странное предложение. – Малоутешительная поговорка. – Несколько слов о мучениках Африки. – Преимущества воздушного шара. – Тайна доктора Фергюссона.

У доктора Фергюссона был друг. Он не был его alter ego – вторым я. Дружбы не бывает между двумя во всём похожими друг на друга людьми. И в данном случае несходство характеров, склонностей, темпераментов нисколько не мешало Фергюссону и Кеннеди жить душа в душу, а, наоборот, делало их дружбу ещё крепче.

Дик Кеннеди был шотландец в полном смысле этого слова: откровенный, решительный и упрямый. Жил он под Эдинбургом, в городке Лейте – почти что пригороде «старой коптильни»[5]. Кеннеди был большой любитель рыбной ловли, но главной страстью его являлась охота, что совершенно естественно для сына Каледонии[6], выросшего среди гор. Особенно славился Кеннеди как стрелок из карабина. Он так метко попадал в лезвие ножа, что пуля распадалась на две половины, равные даже по весу.

Лицом Кеннеди походил на Хальберта Глендиннинга, как его изобразил Вальтер Скотт в романе «Монастырь». Ростом больше шести английских футов, стройный и ловкий, он производил впечатление настоящего Геркулеса. Его внешность невольно располагала к себе: потемневшее от загара лицо, живые чёрные глаза, смелость и решительность движений, наконец, что-то доброе и честное во всём облике.

Знакомство друзей завязалось в Индии, где оба служили в одном полку. В то время как Дик охотился на тигров и слонов, Самуэль собирал коллекции растений и насекомых. Каждый из них был мастером своего дела, и найденное доктором редкое растение часто оказывалось не менее ценным, чем пара слоновых клыков, добытых его другом-охотником.

Молодые люди не имели случая спасти друг другу жизнь или оказать один другому услугу, поэтому ничто ни разу не омрачило их дружбы.

Судьба порой их разлучала, но взаимная симпатия всегда сводила вместе. По возвращении из Индии они часто расставались из-за далёких экспедиций доктора, но тот, вернувшись на родину, каждый раз неизменно проводил у своего друга несколько недель. Дик говорил о прошлом, а Самуэль строил планы на будущее: один глядел вперёд, другой – назад. У Фергюссона характер был беспокойный. Кеннеди был олицетворённое спокойствие.

После своего путешествия в Тибет доктор около двух лет не заговаривал о новых экспедициях, и Дик уже стал думать, что влечение к путешествиям и жажда приключений начали охладевать у его друга. Шотландец был в восторге. Не сегодня так завтра, размышлял он, это должно плохо кончиться. Как бы ни был опытен человек, нельзя безнаказанно бродить всю жизнь среди людоедов и диких зверей. И Дик горячо уговаривал Самуэля бросить путешествия, уверяя его, что он уже достаточно сделал для науки, а для того чтобы заслужить благодарность человечества, – и того больше.

На все эти уговоры Фергюссон не отвечал ни слова. Он был задумчив, занимался какими-то таинственными вычислениями, проводил целые ночи над опытами с необыкновенными приборами, никому до сих пор не известными. Чувствовалось, что в голове его созревает какой-то великий план.

«Что он замышляет?» – ломал себе голову Кеннеди, когда приятель неожиданно в январе покинул его и уехал в Лондон.

И вот однажды утром он это наконец узнал из заметки в «Дейли телеграф».

– Боже мой! – вскричал Дик. – Сумасшедший! Безумец! Лететь через Африку на воздушном шаре! Этого ещё не хватало! Так вот, оказывается, что он обдумывал в течение двух лет!

После каждой из этих фраз Кеннеди ударял себя кулаком по голове, и если вы представите себе эту картину, то получите понятие о его состоянии.

Экономка Дика, старушка Эльспет, решилась было заикнуться, что это сообщение ложное.

– Ну, что вы! – воскликнул Кеннеди. – Точно я не узнаю в этом своего друга. Да разве это на него не похоже? Путешествовать по воздуху! Он, изволите ли видеть, теперь вздумал соперничать с орлами! Ну, нет! Такому не бывать! Уж я сумею его образумить! Дай ему только волю – он в один прекрасный день и на луну, пожалуй, отправится.

В тот же вечер Кеннеди, встревоженный и раздражённый, сел в поезд и на следующий день был в Лондоне.

Через каких-нибудь три четверти часа его кеб остановился у маленького домика на Греческой улице, возле сквера Сохо, где жил доктор Фергюссон. Шотландец взбежал на крыльцо и пятью здоровенными ударами в дверь возвестил о своём прибытии. Фергюссон сам открыл ему.

– Дик! – воскликнул он, впрочем, без особого удивления.

– Он самый, – заявил Кеннеди.

– Дорогой Дик, ты в Лондоне в разгар зимней охоты?

– Да! Я в Лондоне.

– Для чего же ты приехал?

– Помешать неслыханному безрассудству!

– Безрассудству? – переспросил доктор.

– Верно ли то, что говорится в этой газете? – спросил Кеннеди, протягивая другу номер «Дейли телеграф».

– Ах, вот оно что! Эти газеты, надо сказать, довольно-таки нескромны. Но присядь же, дорогой Дик.

– И не подумаю! Скажи, ты в самом деле затеял это путешествие?

– В самом деле. У меня многое уже готово, и я…

– И где же оно? Я разнесу, разобью всё вдребезги!

Достойный шотландец не на шутку вышел из себя.

– Успокойся, дорогой Дик, – заговорил доктор. – Я тебя понимаю. Ты обижен на меня за то, что я до сих пор не ознакомил тебя с моими проектами!

– И он ещё зовёт это своими проектами!

– Видишь ли, я был чрезвычайно занят, – продолжал Фергюссон, не обращая внимания на возглас Дика. – У меня уйма дел, но успокойся: я непременно написал бы тебе, прежде чем уехать…

– Очень мне это важно! – перебил его Кеннеди.

– …по той простой причине, что я намерен взять тебя с собой, – докончил Фергюссон.

Шотландец отпрянул с лёгкостью, которая могла бы сделать честь серне.

– Послушай, Самуэль, не хочешь ли ты, чтобы нас обоих заперли в Бедлам[7]?

– Именно на тебя я рассчитывал, дорогой мой Дик, и остановился на тебе, отказав очень многим.

Кеннеди остолбенел.

– Если ты послушаешь меня в течение каких-нибудь десяти минут, – спокойно продолжал Фергюссон, – то, поверь, будешь мне благодарен.

– Ты говоришь серьёзно?

– Очень серьёзно.

– А что, если я откажусь сопровождать тебя?

– Ты не откажешься.

– Но если всё же откажусь?

– Тогда я отправлюсь один.

– Ну, сядем, – предложил охотник, – и поговорим спокойно. Раз ты не шутишь, дело стоит того, чтобы его хорошенько обсудить.

– Только если ты ничего не имеешь против, обсудим его за завтраком, дорогой Дик.

Друзья уселись один против другого за столиком, на котором возвышались гора бутербродов и огромный чайник.

– Дорогой мой Самуэль, – начал охотник, – твой проект безумен. Он невозможен. В нём нет ничего серьёзного и осуществимого.

– Ну, это мы увидим. Сначала попробуем, – отозвался доктор.

– Но пробовать-то именно и не надо, – настаивал Кеннеди.

– А почему, скажи на милость?

– А всевозможные опасности и препятствия? Ты о них забываешь?

– Препятствия на то и существуют, чтобы их преодолевать, – с серьёзным видом ответил Фергюссон. – Что же касается опасностей, то кто вообще гарантирован от них? В жизни опасности на каждом шагу. Может быть, опасно сесть за стол, надеть на голову шляпу… Чему быть, того не миновать; в будущем надо видеть настоящее, ведь будущее и есть более отдалённое настоящее.

– Ну вот, – сказал Кеннеди, пожимая плечами. – Ты всегда был фаталистом.

– Да, всегда, но в хорошем смысле этого слова. Так не будем же гадать, что готовит нам судьба. Вспомним-ка добрую английскую пословицу: «Кому суждено быть повешенным, тот не утонет».

На это сказать было нечего, но Кеннеди всё же нашёл немало возражений, слишком длинных для того, чтобы их здесь приводить.

– Ну, хорошо, – заявил он после целого часа препирательств, – если ты уж во что бы то ни стало хочешь пересечь всю Африку, если это совершенно необходимо для твоего счастья, то почему не воспользоваться для этого обычными путями?

– Почему? – спросил, воодушевляясь, доктор. – Да потому, что до сих пор все такие попытки терпели неудачу. Мунго-Парк был убит на Нигере, Фогель исчез бесследно в стране Вадаи, Оудней умер в Мурмуре, Клаппертон – в Сокото, француз Мэзан был изрублен на куски, майор Ленг убит туарегами, Рошер из Гамбурга погиб в начале тысяча восемьсот шестидесятого года. Как видишь, длинен список мучеников; немало жертв понесли мы в Африке. Очевидно, невозможно бороться со стихиями, с голодом, жаждой, лихорадкой, с дикими зверями и тем более – с дикими туземными племенами. А если нельзя сделать что-либо одним способом, то должно быть сделано другим; если нельзя пройти посредине, надо обойти сбоку или пронестись сверху.

– Вот это и опасно, – заметил Дик.

– Чего же бояться? – возразил доктор с величайшим хладнокровием. – Ты ведь не можешь сомневаться в том, что я принял все меры предосторожности против аварии моего воздушного шара? Но даже случись с ним что-нибудь, я окажусь тогда на земле, как всякий другой путешественник. Повторяю, мой шар меня не подведёт, а об авариях не стоит даже и думать.

– Наоборот, как раз о них-то и следует думать.

– Нет, дорогой Дик. Я не расстанусь со своим воздушным шаром, пока не доберусь до западного побережья Африки. Пока я на нём, на этом шаре, всё становится возможным! Без него же я подвергаюсь опасностям и случайностям прежних экспедиций. С шаром мне не страшны ни зной, ни потоки, ни бури, ни самум, ни вредный климат, ни дикие звери, ни даже люди! Мне слишком жарко – я поднимаюсь выше; мне холодно – я спускаюсь; гора на моём пути – я её перелетаю; пропасть, река – переношусь через них; разразится гроза – я поднимусь над ней; встретится поток – промчусь над ним, словно птица. Подвигаюсь я вперёд, не зная усталости, и останавливаюсь не для отдыха. Я парю над неведомыми странами… Я мчусь с быстротой урагана то в поднебесье, то над самой землёй, и Африка развёртывается перед моими глазами, будто страница гигантского атласа…

Слова Фергюссона тронули славного Кеннеди, но вместе с тем у него закружилась голова от картины, нарисованной его другом. Он смотрел на Самуэля с восхищением и со страхом, и ему казалось, что он сам покачивается в воздухе…

– Но постой-ка, постой, дорогой Самуэль, значит, ты нашёл способ управлять воздушным шаром? – спросил Кеннеди.

– Да нет же, это утопия.

– Как же ты полетишь?

– По воле провидения, но, во всяком случае, – с востока на запад.

– А почему?

– Да потому, что я рассчитываю на помощь пассатов, направление которых всегда одно и то же.

– Вот как… – проговорил в задумчивости Кеннеди. – Пассаты… конечно, в крайнем случае… пожалуй… быть может…

– Нет, не быть может, а наверное! В этом всё дело, – перебил его Фергюссон. – Английское правительство предоставило в моё распоряжение транспортное судно. Вместе с тем условлено, что примерно к тому времени, когда я прибуду к западному берегу Африки, там будут крейсировать три или четыре судна. И вот не дальше как через три месяца я буду на Занзибаре. Там я наполню газом мой шар, и оттуда мы устремимся…

– Мы?.. – повторил Дик.

– Да. Неужели у тебя ещё есть какое-нибудь возражение? Говори, друг Кеннеди.

– Возражение? Их у меня целая тысяча! Начнём хотя бы с такого: скажи на милость, если ты собираешься осматривать местность, подниматься и опускаться по своему желанию, то ведь тебе придётся тратить газ. До сих пор, насколько мне известно, иного способа не было, а это всегда и служило препятствием для долгих путешествий по воздуху.

– На это, дорогой мой Дик, я отвечу тебе одно: я не буду терять ни одного атома газа, ни одной его молекулы…

– И ты сможешь по своему желанию снижаться?

– Смогу по своему желанию снижаться.

– Как же ты это сделаешь?

– А это уж моя тайна, дорогой мой друг. Положись на меня, и пусть мой девиз «Excelsior» станет и твоим.

– Ну, ладно, «Excelsior» так «Excelsior», – согласился охотник, ни слова не знавший по-латыни.

Но в то же время он был твёрдо намерен всеми средствами противиться отъезду своего друга. Он сделал лишь вид, что согласился с ним, а в душе решил довольствоваться ролью зрителя.

Самуэль же после этого разговора отправился наблюдать за приготовлениями к полёту.

Глава четвёртая

Исследователи Африки: Барт, Ричардсон, Овервег, Верне, Брён-Ролле, Пеней, Андреа Девоно, Миани, Гийом Лежан, Брюс, Крапф и Ребман, Мэзан, Рошер, Бёртон и Спик.

Воздушный путь, которого собирался придерживаться доктор Фергюссон, был им выбран далеко не случайно. Он серьёзно обдумал, откуда надо начать свой полёт, и у него были основательные причины, чтобы подняться именно с острова Занзибар. Расположен этот остров на восточном побережье Африки, на 6° южной широты, то есть на четыреста тридцать миль[8] ниже экватора. Именно отсюда отправилась незадолго до того последняя экспедиция, посланная к Великим озёрам для открытия истоков Нила.

Нужно заметить, что Фергюссон имел в виду связать результаты двух главных исследований: доктора Барта в 1849 году и лейтенантов Бёртона и Спика в 1858 году.

Доктор Барт, уроженец Гамбурга, получил разрешение присоединиться вместе со своим соотечественником Овервегом к экспедиции англичанина Ричардсона, направлявшейся в Судан.

Эта обширная страна лежит между 15° и 10° северной широты, и чтобы добраться до неё, нужно проникнуть в глубь Африки на полторы тысячи миль.

До сих пор она была известна только по путешествиям Денхема, Клаппертона и Оуднея (1822–1824 годы). Ричардсон, Барт и Овервег, стремясь продвинуться дальше, прибыли сначала, как и предшественники их, в Тунис и Триполи, а оттуда в столицу Феццаны – Мурзук.

Тут они уклоняются от направления, перпендикулярного экватору, и делают крюк на запад, к городу Гат. Проводники у них – туареги, и это создаёт немало затруднений. После всяких грабежей, оскорблений, вооружённых нападений их караван наконец прибывает в обширный оазис Асбен. Доктор Барт здесь расстаётся на время со своими спутниками, чтобы предпринять экскурсию в город Агадес.

По его возвращении вся экспедиция 12 декабря снова пускается в путь. По прибытии в провинцию Дамергу путешественники разделяются, и Барт направляется в город Кано, которого достигает только благодаря своему терпению и раздаче больших сумм в виде своего рода дани.

Несмотря на сильную лихорадку, доктор Барт 7 марта покидает этот город в сопровождении одного только слуги. Главной целью его путешествия является обследование озера Чад, от которого он находится на расстоянии трехсот пятидесяти миль. Подвигаясь на восток, Барт добирается до города Цуриколо в королевстве Борну, этого ядра великой центральной африканской империи. Здесь он узнаёт о смерти главы экспедиции – Ричардсона, погибшего от переутомления и лишений. Барт направляется дальше, сначала в город Кука – столицу Борну, расположенную на берегу озера Чад, а затем в город Нгуру, которого и достигает спустя три недели, 14 апреля, через двенадцать с половиной месяцев после своего отправления из Триполи.

Вместе с Овервегом он направляется 29 марта в царство Адамауа, к югу от того же озера Чад. Здесь он достигает Йола – города, расположенного немного южнее 4° северной широты. Это самый южный пункт, куда удаётся добраться отважному путешественнику.

В августе Барт возвращается в город Кука, откуда отправляется в Мандару, Баргими, Канем и достигает самого восточного пункта своих странствований – города Массенья, расположенного на 17° 20’ восточной долготы.

После смерти своего последнего спутника, Овервега, доктор Барт 25 ноября 1852 года идёт дальше на запад, посещает Сокото, переправляется через Нигер и, наконец, добирается до Тимбукту, где томится в течение долгих восьми месяцев, перенося оскорбления шейха, дурное обращение и нужду. Но наступает момент, когда пребывание христианина в Тимбукту уже не может быть терпимо. Фулахи открыто грозят городу осадой, и 17 марта 1854 года Барту приходится бежать на границу страны, где он скрывается в течение тридцати трёх дней, терпя страшные лишения. Отсюда в ноябре ему удаётся добраться сначала до Кано, а затем до города Кука. Прожив здесь четыре месяца, он снова идёт по пути Денхема. Триполи доктор достиг только в августе 1855 года, а 6 сентября того же года он – единственный из членов экспедиции – приезжает в Лондон.

Таковы в общих чертах отважные странствования доктора Барта.

Самуэль Фергюссон отметил особенно тщательно, что Барт достиг 4° северной широты и 17° восточной долготы.

Посмотрим, что делали в это время лейтенанты Бёртон и Спик в Восточной Африке.

Различным экспедициям, поднимавшимся вверх по Нилу, ни разу не удалось достичь таинственных истоков этой реки.

По сообщению Фердинанда Берне, немецкого врача, экспедиция, отправившаяся в глубь Африки в 1840 году под покровительством Мехмета-Али, остановилась в Гондокоро, между четвёртой и пятой северными параллелями.

В 1855 году Брён-Ролле, савойец, назначенный консулом Сардинии в Восточный Судан взамен умершего Водея, выехал из Хартума под именем купца Якуба, торгующего камедью и слоновой костью. Он достиг Белении, расположенной за четвёртым градусом. Здесь он заболел и вернулся в Хартум, где умер в 1857 году.

Ни доктор Пеней, начальник египетской медицинской службы, который добрался на небольшом пароходе до местности, расположенной на градус ниже Гондокоро, и, вернувшись в Хартум, умер там от истощения, ни венецианец Миани, обогнувший водопады под Гондокоро и достигший второй параллели, ни мальтийский купец Андреа Дебоно, прошедший несколько дальше по Нилу, не могли переступить через эту заколдованную черту.

В 1859 году Гийом Лежан по поручению французского правительства отправился в Хартум по Красному морю и отплыл по Нилу с двадцатью солдатами и экипажем, насчитывавшим десятка два матросов, но и он не смог двинуться дальше Гондокоро; жизнь его была в большой опасности. Экспедиция, во главе которой стоял д’Эскейрак де Лотюр, тоже пыталась достигнуть истоков Нила.

Но путешественников останавливал всё тот же роковой предел. Посланцы Нерона некогда достигли девятого градуса северной широты; следовательно, за восемнадцать столетий было выиграно каких-нибудь пять или шесть градусов, то есть от трёхсот до трёхсот шестидесяти географических миль.

Некоторые из путешественников пытались достигнуть истоков Нила, взяв за отправной пункт восточный берег Африки.

Шотландец Брюс, путешествие которого продолжалось с 1768 до 1772 года, выехал из абиссинского порта Массауа, пересёк область Тигре, побывал на развалинах Аксума, обнаружил истоки Нила там, где их не было, и не добился никаких серьёзных результатов.

В 1844 году доктор Крапф, англиканский миссионер, основал миссию в Монбазе, недалеко от Занзибара, и открыл вместе со священником Ребманом две горы на расстоянии трёхсот миль от берега; это горы Килиманджаро и Кения, на которые недавно поднялись Хейглин и Торнтон.

В 1845 году француз Мэзан высадился один в Багамайо напротив Занзибара и добрался до Джеламора, где погиб под жестокими пытками, которым его подверг вождь одного из племён.

В 1859 году в августе молодой путешественник Рошер из Гамбурга, присоединившись к каравану арабских купцов, дошёл до озера Ньяса, где был застигнут во время сна и убит.

Наконец, в 1857 году лейтенанты Бёртон и Спик, два офицера бенгальской армии, были посланы Лондонским географическим обществом исследовать Великие озера Африки. 17 июля они покинули Занзибар и направились прямо на запад.

После четырёх месяцев неслыханных мучений (багаж их был разграблен, а носильщики перебиты) они достигли Казеха, сборного пункта купцов и караванов в области Лунных гор, и собрали здесь драгоценный материал о быте, управлении, религии, фауне и флоре страны. Отсюда они двинулись к первому из Великих озёр – Танганьике, расположенному между 3° и 8° южной широты. Добрались они до него 14 февраля 1858 года. Наши путешественники ознакомились там с разными племенами (большая часть их – людоеды), жившими по берегам озера.

В обратный путь они пустились 26 мая и 20 июня были уже снова в Казехе. Тут Бёртон заболел и несколько месяцев пролежал в постели. Спик же воспользовался этим временем, чтобы пройти более трёхсот миль к северу, к озеру Укереве. Достиг он этого озера 3 августа, но ему удалось осмотреть лишь небольшую часть его, расположенную на 2° 30’ южной широты.

Спик вернулся в Казех 25 августа и вскоре вместе с Бёртоном направился к Занзибару, куда путешественники прибыли только в марте следующего года. Отсюда эти два смелых исследователя отбыли в Англию. Парижское географическое общество присудило им премию.

Доктор Фергюссон не преминул с обычной своей точностью отметить, что эта последняя экспедиция не перешла 2° южной широты и 29° восточной долготы.

Итак, цель доктора Фергюссона заключалась в том, чтобы соединить исследования Барта с позднейшими исследованиями Бёртона и Спика. Для этого надо было продвинуться в глубь африканского материка более чем на двенадцать градусов.

Глава пятая

Сны Кеннеди. – Злоупотребление местоимениями множественного числа. – Намёки Дика. – Прогулка по карте Африки. – Между двумя точками циркуля. – Новейшие экспедиции. – Спик и Грант. – Крапф, Деккен, Хейглин.

Доктор Фергюссон очень энергично готовился к отъезду. Он лично руководил сооружением воздушного шара, делая в нём некоторые изменения, неизвестно какие, ибо доктор на этот счёт был нем, как могила. Он уже давно начал изучать арабский язык, а также разные наречия негров и благодаря своим лингвистическим способностям сделал большие успехи.

Тем временем его друг-охотник не отходил от него ни на шаг. Должно быть, Дик боялся, как бы Самуэль не улетел, не сказав ему ни слова. Не раз шотландец снова порывался убедить друга отказаться от своей затеи, но тот был непоколебим. Порой Кеннеди обращался к нему с патетической мольбой, но и это не трогало доктора. И вот Дику стало казаться, что Фергюссон как бы ускользает у него из рук. Бедный шотландец действительно заслуживал сожаления. Он уже не мог иначе как с ужасом смотреть на лазурный свод небес. Даже во сне у Дика кружилась голова от какого-то покачивания, и каждую ночь ему мерещилось, что он летит вниз с неизмеримой высоты.

Надо сказать, что во время этих ужасных кошмаров бедный Дик раза два даже падал с кровати. И он тут же показывал Фергюссону свою ушибленную голову.

– Ведь и упал-то я всего с каких-нибудь трёх футов, никак не больше, – прибавлял он добродушно, – а шишка вон какая! Посуди сам.

Этот намёк, в котором слышалось глубокое уныние, однако, не смутил доктора.

– Мы не упадём, – заявил он.

– А если всё-таки упадём?

– Говорю тебе – не упадём!

Это было сказано так решительно, что Кеннеди не нашёлся что возразить.

Особенно раздражало его то, что доктор, казалось, совсем не считался с ним, находя, что Кеннеди бесповоротно предназначен самой судьбой быть его спутником в воздушном путешествии. Это было решённое дело. Самуэль невыносимо злоупотреблял местоимением первого лица множественного числа: «мы подвигаемся вперёд», «мы будем готовы такого-то числа», «мы отправимся»… Частенько пользовался он местоимением «наш» и в единственном и во множественном числе: «наша корзина», «наше исследование», «наши приготовления», «наши открытия», «наши подъёмы»…

Всё это приводило Дика в содрогание, хотя он и решил не отправляться в это воздушное путешествие. В то же время ему не хотелось раздражать своего друга. Надо добавить, что он втихомолку выписал из Эдинбурга, сам не зная для чего, некоторое количество специально подобранной одежды и свои лучшие охотничьи ружья.

В один прекрасный день Дик притворился, будто решил уступить настояниям друга и отправиться вместе с ним: есть же хоть один шанс из тысячи на успех – при большой удаче!

Но тут же, чтобы отсрочить путешествие, он стал придумывать массу самых разнообразных увёрток и выражать сомнение в пользе и уместности экспедиции.

– Так ли в самом деле важно открытие истоков Нила? – спрашивал он. – Действительно ли это необходимо для человечества? А если даже африканские племена будут цивилизованы, станут ли они от этого счастливее?.. Да, наконец, может быть, Африка ещё более цивилизована, чем Европа?.. Это весьма возможно… И вообще, нельзя ли хоть ненадолго отложить эту экспедицию? Ведь когда-нибудь кто-нибудь да переправится через всю Африку, и притом способом менее рискованным… Без сомнения, появится какой-нибудь исследователь – ну, через месяц, полгода, год…

Но, увы, все эти разговоры и намёки имели как раз обратное действие, и Фергюссон, слушая их, лишь выходил из себя:

– Чего ж ты хочешь, мой бедный Дик, мой неверный друг? Чтобы слава досталась другому? По-твоему, надо изменить своему прошлому? Да? Отступить перед какими-то ничтожными препятствиями? Трусостью и колебаниями отблагодарить английское правительство и Лондонское географическое общество за всё, что они сделали для меня?

– Но… – начал Кеннеди, очень любивший это слово.

– Но, – перебил его доктор, – разве тебе не известно, что я должен содействовать успеху уже действующих экспедиций? Ты, видимо, не знаешь, что новые исследователи в настоящее время приближаются к центру Африки?

– Однако… – опять начал Кеннеди.

– Выслушай меня хорошенько, Дик, и взгляни на карту!

Дик покорно устремил взгляд на карту.

– Поднимись по течению Нила, – проговорил Фергюссон.

– Поднимаюсь, – послушно ответил шотландец.

– Дойди до Гондокоро.

– Дошёл!

И Кеннеди подумал, как легко путешествовать… по карте.

– Теперь возьми циркуль, – продолжал доктор, – и поставь одну из его ножек на этот город, дальше которого не проник ни один самый бесстрашный человек.

– Поставил.

– А затем разыщи остров Занзибар на шестом градусе южной широты.

– Нашёл.

– Следуй по этой параллели до Казеха.

– Есть.

– Теперь поднимись по тридцать третьему меридиану до того места на озере Укереве, где остановился лейтенант Спик.

– Ну, поднялся и едва не очутился в озере…

– Прекрасно! А знаешь ли ты, какие предположения можно сделать на основании сведений, полученных от племён, живущих на берегах этого озера?

– Понятия не имею.

– Так слушай же: предполагают, что это озеро, южный берег которого находится на втором градусе тридцатой минуте южной широты, простирается также на два с половиной градуса севернее экватора…

– Вот как!

– …и что из северной части озера берёт начало река, которая неизбежно должна достигнуть Нила, если только это и не есть самый Нил.

– Очень любопытно!

– Теперь поставь вторую ножку циркуля на крайнюю северную точку озера Укереве.

– Готово, друг Фергюссон!

– Ну, скажи: сколько градусов между этими двумя точками?

– Около двух.

– Известно ли тебе, Дик, какое это расстояние?

– Не имею ни малейшего представления.

– Это составляет менее ста двадцати морских миль[9], другими словами – сущую безделицу.

– Да, почти так, Самуэль!

– А знаешь ли ты, что происходит в данное время?

– Клянусь, не ведаю!

– Да будет же тебе известно: Лондонское географическое общество нашло необходимым исследовать озеро, открытое лейтенантом Спиком. Находясь под покровительством этого общества, Спик (в настоящее время уже капитан) присоединился к капитану Гранту, служившему раньше в Индии, и оба они поставлены во главе многочисленной и располагающей большими средствами экспедиции. Им поручено исследовать озеро Укереве, а также дойти до Гондокоро. Они получили субсидию более чем в пять тысяч фунтов стерлингов, и губернатор капской провинции предоставил в их распоряжение отряд солдат-готтентотов. Экспедиция эта двинулась из Занзибара в конце октября тысяча восемьсот шестидесятого года. В это же самое время английский консул в Хартуме, Джон Питрик, получил от Foreign office – министерства иностранных дел – около семисот фунтов стерлингов с приказанием снарядить в Хартуме пароход, погрузить на него необходимый провиант и отправить в Гондокоро. Там пароход дождётся экспедиции капитана Спика и снабдит её всем необходимым.

– Прекрасно придумано, – заметил Кеннеди.

– Из этого, Дик, ты видишь, что надо очень торопиться, если мы хотим принять участие в этих экспедициях. И это ещё не всё: в то время как одни исследователи – на верном пути к открытию истоков Нила, другие отважно устремляются в самое сердце Африки.

– Пешком? – поинтересовался Кеннеди.

– Да, пешком, – ответил доктор, не обращая внимания на намёк своего друга. – Доктор Крапф собирается двинуться на запад вдоль Джоба – реки, протекающей у экватора. Барон Деккен вышел из Монбаза и, исследовав горы Кения и Килиманджаро, также направляется к центру материка.

– И тоже пешком? – опять спросил Кеннеди.

– Да, пешком или верхом на мулах.

– Мне подходит и то и другое, – заметил шотландец.

– Наконец, – продолжал Фергюссон, – доктор Хейглин, австрийский вице-консул в Хартуме, только что организовал очень солидную экспедицию; она отправится на поиски путешественника Фогеля, посланного в тысяча восемьсот пятьдесят третьем году в Судан на соединение с экспедицией доктора Барта. В тысяча восемьсот пятьдесят шестом году Фогель покинул Борну с намерением исследовать неизвестную страну между озером Чад и Дарфуром. С тех пор о нём не было ни слуху ни духу. Судя по письмам, полученным в июне тысяча восемьсот шестидесятого года в Александрии, он был убит по приказанию короля страны Вадаи; но по другим письмам, присланным отцу путешественника доктором Гартманом, который ссылается на свидетельство некоего жителя королевства Борну, Фогель содержится пленником в Варе; значит, надежда ещё не потеряна. Образовался комитет под председательством великого герцога Саксен-Корбург-Готского; мой друг Петерман – секретарь этого комитета. По подписке собраны средства на экспедицию, в которой участвуют многие учёные. Доктор Хейглин уже выехал в июне из Массауа. Разыскивая следы Фогеля, он должен в то же время исследовать местность между Нилом и озером Чад, связав таким образом воедино труды экспедиций Барта и Спика. И вот, как видишь, Африка будет всеми ими пройдена с востока на запад.

– Ну и чудесно! – воскликнул шотландец. – Раз у них всё так прекрасно налаживается, что же, спрашивается, нам остаётся там делать?

Доктор Фергюссон на это ничего не ответил, а только пожал плечами.

Глава шестая

Редкостный слуга. – Он видит спутников Юпитера. – Спор между Диком и Джо. – Сомнение и вера. – Взвешивание. – Джо-Веллингтон. – Джо получает полкроны.

У доктора Фергюссона был слуга, с готовностью откликавшийся на имя Джо. Это был чудесный малый; он во всём верил доктору и был безгранично ему предан. Он не только самым толковым образом выполнял все распоряжения Фергюссона, но даже предугадывал их. Словом, Калеб[10], но не ворчливый, а всегда пребывающий в прекрасном расположении духа. Лучшего слуги нельзя себе представить. Фергюссон всецело полагался на него в житейских делах и был совершенно прав. Необыкновенный, честнейший Джо! Подумать только: слуга, который сам заказывает вам обед, до мелочей знает ваши вкусы, укладывает ваш чемодан, не забывает при этом ни сорочек, ни носков, владеет вашими ключами и тайнами и никогда ни тем, ни другим не злоупотребляет!

Но надо также знать, какими глазами смотрел Джо на доктора. С каким уважением и доверием относился он к распоряжениям своего хозяина! Когда Фергюссон что-нибудь говорил, то, по мнению Джо, было просто безумием ему возражать. Всё, что доктор думал, было верно, что он говорил, – умно, всё, что приказывал, – выполнимо, всё, что предпринимал, – возможно, всё, что делал, – достойно удивления. Вы могли бы изрезать Джо на куски – что, конечно, вряд ли бы сделали, – но он и тогда ни на волос не изменил бы своего мнения о докторе.

Потому-то, когда у Фергюссона зародилась мысль совершить перелёт через Африку, для Джо это было делом решённым; никаких препятствий он не признавал. Раз доктор Фергюссон решил отправиться в Африку – значит, он со своим верным Джо уже у цели! Славный малый не сомневался в том, что без него путешествие состояться не может, хотя доктор не сказал ему об этом ни слова.

Да и в самом деле, сметливый, необычайно ловкий Джо мог оказать неоценимые услуги во время такого путешествия. Если бы понадобился учитель гимнастики для самых прытких обезьян зоологического сада, то Джо, несомненно, смог бы получить эту должность. Ему ничего не стоило прыгать, карабкаться и проделывать всевозможные гимнастические трюки.

Если Фергюссон был в этом предприятии головой, а от Кеннеди требовались сильные руки, то Джо был полезен ловкостью, проворством.

Джо сопровождал своего хозяина уже во многих путешествиях и обладал кое-какими научными сведениями, усвоенными им, конечно, своеобразно. У него была собственная философия – философия спокойствия и очаровательный оптимизм: всё представлялось ему лёгким, логичным и естественным, а потому он не знал, что такое жалобы или проклятия. Среди других достоинств Джо обладал удивительно хорошим, острым зрением. Подобно Местлину, учителю Кеплера, он был наделён редкой способностью видеть без увеличительного стекла спутников Юпитера и мог сосчитать в созвездии Плеяд четырнадцать звёзд, из которых несколько последних – девятой величины. Он ничуть этим не гордился, напротив, был скромен и почтителен, но при случае прекрасно умел пользоваться своими глазами.

При том безграничном доверии, которое Джо питал к доктору, естественно, между слугой и Кеннеди то и дело поднимались бесконечные споры по поводу готовящейся экспедиции, хотя слуга не выходил из границ почтительности.

Один был полон веры, другой – сомнений, один был олицетворением осторожности и проницательности, другой – слепого доверия; таким образом, доктор находился между сомнением и верой. Надо сказать, что он не обращал ни малейшего внимания ни на то, ни на другое.

– Ну, мистер Кеннеди… – начинал Джо.

– Ну, милый Джо…

– Дело уже почти что в шляпе: кажется, мы скоро отправимся на Луну, – продолжал Джо.

– Ты хочешь сказать – к Лунным горам? Это, знаешь, не так далеко, как Луна, но, будь уверен, не менее опасно.

– Опасно! Что вы! С таким человеком, как доктор Фергюссон!

– Мне не хочется разочаровывать тебя, милый Джо, но должен сказать, что затея доктора просто безумна. Впрочем, никуда он не полетит.

– Не полетит? Так вы, значит, не видели его воздушного шара в мастерских Митчела, в Боро[11]?

– Очень нужно мне его видеть!

– Лишаетесь, сэр, прекрасного зрелища. Ну до чего хорош! Как сработан! А корзина – игрушка! Воображаю, как удобно мы в ней усядемся!

– А ты, значит, серьёзно думаешь отправиться со своим доктором?

– Я? Да я за ним хоть на край света, – с решительным видом ответил Джо. – Не хватало ещё, чтобы я отпустил его одного, после того как мы с ним вместе объездили весь мир! А кто же его поддержит, когда он устанет? Кто протянет ему сильную руку, когда ему надо будет перескочить через пропасть? А заболей он, кто станет за ним ходить?.. Нет, мистер Дик, Джо всегда будет на своём посту при докторе Фергюссоне, или, вернее сказать, подле него.

– Славный ты малый, Джо!

– Но ведь и вы едете с нами, – заявил Джо.

– Конечно, – отозвался Кеннеди, – то есть я буду сопровождать вас, чтобы до последней минуты удерживать Самуэля от его безумной затеи. Да, я поеду за ним до самого Занзибара, рука друга вовремя остановит его, и он отступится от этой безумной затеи.

– Позвольте вам сказать, мистер Кеннеди, что вы ровно ничего не остановите! Доктор Фергюссон не какой-нибудь сумасброд. Уж он, прежде чем решиться, обдумывает дело со всех сторон. Но раз решение принято, сам дьявол не заставит его отступить.

– Ну, это мы ещё посмотрим! – бросил шотландец.

– Не тешьте себя, мистер Кеннеди, напрасной надеждой. Впрочем, самое важное – чтобы вы поехали. Для такого охотника, как вы, Африка – страна чудесная, и что бы там ни было, вы не пожалеете, что отправились туда.

– Конечно, не пожалею, особенно когда этот упрямец сдастся перед очевидностью.

– А кстати, – прибавил Джо, – вы знаете, что сегодня будет взвешивание?

– Какое взвешивание?

– Да вот надо взвесить всех троих: доктора, вас и меня.

– Как жокеев!

– Да, как жокеев. Только успокойтесь: если вы окажетесь слишком тяжёлым, вас не заставят худеть, – заберут таким, как вы есть.

– Уж, конечно, себя-то я не позволю взвешивать, – уверенно сказал шотландец.

– Но, сэр, это, кажется, необходимо. Его шар…

– Его шару придётся обойтись без этого.

– Нет, уж извините! Что же получится, если из-за отсутствия точных расчётов мы не сможем подняться?

– Чёрт возьми! Мне только того и надо.

– Да что вы, мистер Кеннеди! Доктор сейчас придёт за нами.

– Я не пойду.

– Вы не захотите доставить ему такую неприятность.

– А вот и доставлю!

– Ладно! – смеясь воскликнул Джо. – Вы говорите это потому, что его здесь нет, а стоит ему сказать вам (уж простите мою дерзость): «Дик, мне необходимо узнать твой точный вес», – и вы, ручаюсь, сейчас же отправитесь на весы, ни словечка не скажете.

– Нет, не пойду!

В это мгновение Фергюссон вошёл в свой кабинет, где происходил разговор между Диком и Джо. Он взглянул на Кеннеди, который почувствовал себя не очень-то хорошо.

– Дик, – проговорил доктор, – и ты и Джо пойдемте-ка со мной. Мне надо знать точный вес каждого из вас.

– Но… – начал было Кеннеди.

– При взвешивании ты можешь не снимать своей шляпы. Идём же, – перебил его доктор.

И Кеннеди повиновался.

Все трое отправились в мастерские Митчела, где были приготовлены так называемые десятичные весы. Доктору Фергюссону для установления равновесия в своём воздушном шаре действительно надо было знать вес своих спутников. И он заставил Дика встать на площадку весов. Тот не противился, а только пробормотал:

– Хорошо, хорошо! Но ведь это ни к чему не обязывает.

– Сто пятьдесят три фунта, – объявил доктор, занося эту цифру в свою записную книжку.

– Что, я слишком тяжёл?

– Да нет, мистер Кеннеди, – успокоил его Джо. – К тому же я очень лёгок, вот мы и уравновесим друг друга.

Говоря это, Джо сменил Кеннеди, и так стремительно это сделал, что едва не перевернул весы. Тут он принял позу статуи Веллингтона, изображённого в виде Ахилла при входе в Гайд-парк. Джо был поистине великолепен, хотя ему и не хватало щита!

– Сто двадцать фунтов, – снова записал доктор.

– Э-ге-ге… – проговорил Джо, радостно улыбаясь, сам не зная чему.

– Теперь моя очередь, – сказал Фергюссон и занёс в записную книжку свой вес: сто тридцать пять фунтов. – Все трое мы весим немногим больше четырёхсот фунтов, – заявил он.

– Но, сэр, если только это нужно для вашей экспедиции, то мне ничего не стоит похудеть на двадцать фунтов, придётся только поголодать, – обратился Джо к доктору.

– Это лишнее, мой милый. Можешь есть хоть до отвала. И вот тебе полкроны – угощайся, чем душе угодно.

Глава седьмая

Параметры воздушного шара. – Вычисление его подъёмной силы. – Две его оболочки. – Корзина. – Таинственный аппарат. – Запасы провизии. – Окончательные расчёты.

Доктор Фергюссон уже немало времени был занят обдумыванием всех подробностей своей экспедиции. Понятно, что воздушный шар – это чудесное средство передвижения по воздуху – неотступно занимал его мысли.

Прежде всего стремясь к тому, чтобы объём шара не был слишком велик, он решил наполнить его водородом, который в четырнадцать с половиной раз легче воздуха. Добывание этого газа особых трудностей не представляет, и именно с ним при воздухоплавательных опытах достигнуты наилучшие результаты. После самого тщательного подсчёта Фергюссон пришёл к заключению, что воздушный шар со всем, что он содержит, должен весить четыре тысячи английских фунтов[12]. Вслед за этим надо было вычислить необходимую при этом подъёмную силу и, исходя из неё, определить ёмкость шара. Масса весом в четыре тысячи фунтов вытесняет сорок четыре тысячи восемьсот сорок семь кубических футов воздуха; другими словами, сорок четыре тысячи восемьсот сорок семь кубических футов воздуха весят примерно четыре тысячи фунтов.

Создав шар ёмкостью в сорок четыре тысячи восемьсот сорок семь кубических футов[13] и наполнив её вместо воздуха водородом, который в четырнадцать с половиной раз легче и потому весит в этом объёме всего двести семьдесят шесть фунтов, мы облегчим вес шара на три тысячи семьсот двадцать четыре фунта. Эта разница между весом вытесняемого воздуха и весом содержащегося в оболочке газа и составит подъёмную силу шара.

Но если, как было сказано, ввести в воздушный шар сорок четыре тысячи восемьсот сорок семь кубических футов газа, то оболочка его окажется наполненной до предела, а этого не должно быть, ибо по мере того как шар будет подниматься в менее плотные слои атмосферы, газ, заключённый в оболочке, станет расширяться и непременно разорвёт её. Поэтому обыкновенно шар наполняют всего на две трети. Доктор же в силу каких-то своих, только ему одному известных соображений, решил наполнить шар лишь наполовину, а так как нужно было забрать с собой сорок четыре тысячи восемьсот сорок семь кубических футов водорода, шару надо было дать ёмкость вдвое большую.

Фергюссон придал своему шару удлинённую форму, считающуюся наилучшей, причём горизонтальный диаметр его равнялся пятидесяти футам[14], а вертикальный – семидесяти пяти[15]. Таким образом получился сфероид объёмом приблизительно в девяносто тысяч кубических футов.

Если бы доктор мог пользоваться двумя шарами, то шансов на успех у него было бы больше. В самом деле, лопни вдруг в воздухе один из них, можно было бы, выбросив балласт, удержаться на другом. Но дело в том, что управлять двумя шарами, сохраняя в них одинаковую подъёмную силу, очень трудно.

И вот Фергюссон после долгих размышлений сумел очень остроумно использовать преимущество обоих шаров, устранив их неудобства: он заказал две оболочки разных размеров и поместил их одну в другую. Внешняя оболочка вышеуказанного размера заключала в себе меньшую, горизонтальный диаметр которой равнялся сорока пяти футам, а вертикальный – шестидесяти восьми. Этот внутренний шар, объём которого равнялся шестидесяти семи тысячам кубических футов, должен был плавать в окружавшем его газе. Из одного шара в другой открывался клапан, дававший возможность при надобности соединять их между собой.

Это расположение шаров представляло то преимущество, что если бы при спуске понадобилось выпустить газ, то можно было бы начать с большего шара и даже при необходимости совсем его опорожнить; в резерве нетронутым остался бы меньший шар. В случае же сильного ветра имелась возможность освободиться от внешней, ненужной, оболочки, и меньшая, наполненная газом, в состоянии была бы лучше выдержать напор ветра, чем обыкновенный шар, наполовину потерявший газ.

Да и вообще, при каком-нибудь злоключении – порвись, например, оболочка большого шара – меньшая оставалась бы в резерве. Обе оболочки были сделаны из плотной, кручёного шёлка, лионской тафты, пропитанной гуттаперчей. Это смоло-камедное вещество обладает абсолютной непроницаемостью и не подвержено действию кислот и газов. У верхнего конца сфероида, где сосредоточено почти всё давление, тафта эта была положена вдвое.

Такая оболочка способна была сохранять газ любое время. Каждые девять квадратных футов её весили полфунта – следовательно, вся оболочка внешнего шара, имевшая одиннадцать тысяч шестьсот квадратных футов, весила шестьсот пятьдесят фунтов. Оболочка же внутреннего шара, поверхность которого равнялась девяти тысячам двумстам квадратным футам, весила лишь пятьсот десять фунтов; таким образом, обе оболочки весили тысячу сто шестьдесят фунтов.

Сеть, поддерживавшая корзину, была сплетена из чрезвычайно прочной пеньковой верёвки. Что касается обоих клапанов, то им уделялось столько внимания и забот, как если б дело шло о руле корабля.

Круглая корзина, имевшая в диаметре пятнадцать футов, была сделана из ивовых прутьев на лёгкой железной арматуре. К нижней её части были приделаны эластичные рессоры для смягчения толчков при спуске. Вес корзины вместе с сетью не превышал двухсот восьмидесяти фунтов.

Кроме того, доктор приказал сделать из листового железа в две линии толщиной четыре ящика. Они сообщались между собой трубами, снабжёнными кранами. К этим ящикам был присоединён змеевик двух дюймов в диаметре, оканчивавшийся двумя прямыми трубками, из которых одна была длиной в двадцать пять футов, а другая всего в пятнадцать.

Эти железные ящики были помещены в корзине таким образом, чтобы занимать как можно меньше места. Змеевик, который следовало приделать позже, уложили отдельно, равно как и мощную гальваническую батарею Бунзена. Весь этот аппарат был так искусно скомбинирован, что весил не больше семисот фунтов, включая двадцать пять галлонов воды в особом ящике.

Инструменты, предназначенные для путешествия, были следующие: два барометра, два термометра, два компаса, секстант, два хронометра, искусственный горизонт и теодолит для наблюдения за далёкими и недоступными глазу предметами.

Гринвичская обсерватория предложила свои услуги доктору Фергюссону. Впрочем, доктор не собирался заниматься физическими наблюдениями. Он хотел иметь лишь возможность ориентироваться и определять местонахождение главных рек, гор и городов.

Фергюссон запасся тремя надёжными железными якорями, а также лёгкой прочной шёлковой лестницей футов в пятьдесят длиной.

Он также вычислил очень точно вес съестных припасов, состоящих из чая, кофе, сахара, сухарей, солонины и пеммикана – мясного порошка, содержащего в себе при незначительном объёме много питательных веществ. Помимо необходимого количества водки, доктор брал ещё с собой два ящика питьевой воды, по двадцать два галлона[16] каждый.

По мере потребления этих припасов нагрузка воздушного шара должна была уменьшаться. Надо знать, что равновесие шара в воздухе чрезвычайно неустойчиво. Даже незаметное уменьшение нагрузки шара может ощутительно изменить его положение. Доктор не забыл также ни тента, прикрывающего часть корзины, ни одеял, составляющих всю постель путешественников, ни охотничьих ружей с запасом пороха и пуль. Вот подсчёт всего находившегося в воздушном шаре:

Таков был состав груза в четыре тысячи фунтов, который доктор Фергюссон предполагал взять с собой. Балласта «на самый непредвиденный случай», как говорил Фергюссон, он брал всего двести фунтов, ибо благодаря своему аппарату вовсе не собирался им пользоваться.

Глава восьмая

Джо преисполнен важности. – Командир транспортного судна «Решительный». – Погрузка. – Арсенал Кеннеди. – Прощальный обед. – Отплытие 21 февраля. – Научные беседы доктора в кают-компании. – Дюверье и Ливингстон. – Подробности предполагаемого воздушного путешествия. – Кеннеди вынужден молчать.

К 10 февраля все приготовления были почти закончены. Оболочки обоих воздушных шаров, заключённые одна в другую, подверглись сильному давлению нагнетённого в них воздуха и с честью выдержали это испытание, показав, как тщательно они были изготовлены.

Джо от радости не чувствовал под собой ног. С озабоченным видом, но сияющий, он то и дело носился с Греческой улицы в мастерские Митчела. Безмерно гордый тем, что сопутствует доктору, Джо охотно давал всевозможные пояснения даже тем, кто его об этом и не думал спрашивать. Мне кажется даже, что он заработал несколько полукрон, показывая аэростат, сообщая слушателям идеи и планы доктора и давая им возможность взглянуть на Фергюссона в полуоткрытое окно мастерской или на улице. Но не следует ставить ему это в вину, он имел право поспекулировать на любопытстве и восхищении своих современников.

16 февраля «Решительный» бросил якорь у Гринвича. Это было винтовое судно водоизмещением в восемьсот тонн, с прекрасным ходом, на котором Джемс Росс побывал в своей последней полярной экспедиции. Командир «Решительного» Пеннет пользовался репутацией очень милого человека и с особенным интересом относился к путешествию доктора Фергюссона, которого издавна уважал и ценил. Командир Пеннет был скорее учёным, чем солдатом, что, однако, не мешало ему иметь на своём судне четыре пушки, правда, до сих пор не причинившие никому ни малейшего вреда и лишь грохотавшие иногда самым безобидным образом.

Трюм «Решительного» специально приспособили для помещения в нём воздушного шара, и 18 февраля днём он был переправлен туда со всевозможными предосторожностями. Корзина и снасти, якоря и верёвки, съестные припасы, ящики для воды, которые предполагалось наполнить по прибытии на Занзибар, – всё это было погружено под присмотром самого доктора Фергюссона.

Кроме того, на борт судна погрузили десять бочек серной кислоты и десять бочек железного лома, нужных для добывания водорода. Это было больше, чем требовалось, но доктор учитывал возможность потерь. Части аппарата для добывания газа, размещённые в тридцати бочонках, тоже уложили на дно трюма.

Все эти приготовления закончились вечером 18 февраля. Доктору Фергюссону и его другу Кеннеди были предоставлены две комфортабельно обставленные каюты. Шотландец, продолжая клясться, что он ни за что на свете не двинется с места, тем не менее явился на «Решительный», захватив с собой целый арсенал: два охотничьих двуствольных ружья, которые заряжались с казённой части, и превосходный карабин эдинбургской фабрики Мура и Диксона. С помощью этого замечательного карабина наш охотник мог свободно попасть на расстоянии двух тысяч шагов в глаз серны. Для непредвиденных надобностей шотландец захватил ещё с собой два шестизарядных револьвера Кольта; но всё его оружие плюс пороховница, патронташ, дробь и пули, взятые в достаточном количестве, не превышали предельного веса, разрешённого ему Фергюссоном.

Трое наших путешественников прибыли 19 февраля днём на «Решительный» и были с большим почётом встречены его командиром и офицерами. При этом у доктора Фергюссона, по обыкновению поглощённого мыслями о своей экспедиции, вид был довольно холодный, Кеннеди казался взволнованным больше, чем ему хотелось это показать, а Джо подпрыгивал от возбуждения и всех смешил. Надо сказать, что он очень быстро стал общим любимцем в помещении боцманов, где ему была отведена койка.

20 февраля Лондонское географическое общество дало доктору Фергюссону и Кеннеди парадный прощальный обед. На нём присутствовал также капитан Пеннет со своими офицерами. Обед был очень оживлённый, вино лилось рекой, и заздравные тосты провозглашались в таком количестве, что вполне могли обеспечить присутствующим сто лет жизни. Председательствовал за обедом сэр Френсис М… Хотя и сильно взволнованный, он держал себя с полным достоинством.

К великому смущению Дика Кеннеди, на его долю тоже пришлось немало тостов. Выпив за здоровье «неустрашимого, славного сына Англии» Фергюссона, пили также «за его смелого товарища, не менее отважного Кеннеди». Дик сильно покраснел, но это было принято за скромность, и аплодисменты только усилились, а шотландец стал ещё краснее.

За десертом пришла телеграмма от королевы; она посылала привет двум путешественникам и желала им успеха в их предприятии. Были провозглашены новые тосты в честь её величества.

В полночь, после трогательных прощальных слов и горячих рукопожатий, присутствующие на обеде разъехались по домам. Лодки «Решительного» дожидались у Вестминстерского моста; в них разместились капитан, офицеры, пассажиры, и быстрое течение Темзы понесло их к Гринвичу.

В час ночи все на «Решительном» уже спали.

21 февраля, в три часа утра, были разведены пары, а в пять поднят якорь. Заработал винт. «Решительный» двинулся к устью Темзы.

Нечего и говорить, что все разговоры на борту вращались вокруг экспедиции доктора Фергюссона. Видеть и слышать доктора было достаточно для того, чтобы почувствовать к нему полнейшее доверие, и скоро ни один человек на «Решительном», кроме шотландца, не сомневался в успехе его предприятия.

Во время долгих праздных часов морского путешествия доктор прочёл в кают-компании офицерам настоящий курс географии, и молодёжь положительно была увлечена открытиями, сделанными в Африке за последние сорок лет. Доктор знакомил офицеров с экспедициями Барта, Бёртона, Спика, Гранта, описывал им эту таинственную страну, ставшую предметом научных исследований. На севере, рассказывал он, молодой Дюверье занимается изучением Сахары и собирается привезти в Париж предводителей туарегов. При содействии французского правительства снаряжаются две экспедиции, которые выйдут одна с севера, а другая с запада и встретятся в Тимбукту. На юге неутомимый Ливингстон продвигается к экватору и в марте 1862 года поднимается вместе с Мэкензи вверх по реке Ровума. Фергюссон был убеждён, что в девятнадцатом веке тайна Африки, в которую люди не могли проникнуть целых шесть тысяч лет, будет наконец раскрыта.

Офицеры особенно заинтересовались путешествием Фергюссона, когда тот подробно ознакомил их со своими приготовлениями. Им захотелось даже проверить его вычисления. По этому поводу между слушателями возникали споры, в которых доктор охотно принимал участие.

Больше всего удивляло офицеров то сравнительно небольшое количество припасов, которое доктор решил взять с собой. Однажды один из них заговорил об этом с доктором Фергюссоном.

– Это вас удивляет? – спросил доктор.

– Конечно.

– А сколько, вы считаете, может продлиться моё путешествие? Пожалуй, вы думаете – целые месяцы? Глубоко ошибаетесь. Если бы путешествие затянулось, мы погибли бы, не достигнув цели. Да будет вам известно, что от Занзибара до побережья Сенегала не больше трёх с половиной тысяч миль, ну, предположим даже, – все четыре тысячи. И вот, делая по двести сорок миль за двенадцать часов – это, заметьте, меньше скорости наших поездов, – нам будет достаточно и одной недели, чтобы пролететь всю Африку, ведь мы будем двигаться безостановочно, днём и ночью.

– Но в таком случае вы ничего не увидите, не сделаете никаких съёмок, вообще совсем не исследуете страны, – возразил офицер.

– Вам надо иметь в виду, – ответил доктор, – что раз я хозяин моего воздушного шара и по своему желанию поднимаюсь и снижаюсь, то я могу сделать остановку, где мне заблагорассудится, особенно когда мне будут угрожать слишком сильные воздушные течения.

– А вы с ними, несомненно, встретитесь, – вмешался в разговор капитан Пеннет, – ведь, знаете, там бывают ураганы, несущиеся со скоростью более двухсот сорока миль в час.

– Ну, вот видите, при такой скорости можно перелететь всю Африку в каких-нибудь двенадцать часов, – проговорил, улыбаясь, доктор, – проснуться на Занзибаре, а заснуть в Сен-Луи.

– Но разве воздушный шар может быть унесён ветром с такой скоростью? – спросил другой офицер.

– Такие случаи бывали.

– И шар устоял?

– Конечно. Например, во время коронации Наполеона в тысяча восемьсот четвёртом году. Аэронавт Гарнерен выпустил тогда из Парижа в одиннадцать часов вечера воздушный шар с надписью, начертанной золотыми буквами: «Париж, двадцать пятое фримера тринадцатого года. Коронование императора Наполеона его святейшеством Пием Седьмым». На следующее утро, в пять часов, жители Рима видели, как этот самый шар парил над Ватиканом, затем он пронёсся над Римской областью и упал в озеро Браччано. Как видите, воздушный шар в состоянии выдержать подобную скорость.

– Воздушный шар – да, но человек? – отважился спросить Кеннеди.

– Человек тоже может выдержать это по той простой причине, что воздушный шар всегда неподвижен по отношению к окружающей его атмосфере. Ведь движется не самый шар, а вся масса воздуха. Попробуйте зажечь в корзине вашего воздушного шара свечу, и вы увидите, что пламя её не будет даже колебаться. И аэронавт, поднявшийся на воздушном шаре Гарнерена, нисколько не пострадал бы от быстроты этого полёта. Впрочем, я вовсе не намерен испробовать подобную скорость, и если я смогу зацепиться ночью за какое-нибудь дерево или неровность почвы, то, поверьте, не премину это сделать. К тому же мы берём с собой продовольствия на два месяца. А когда мы будем приземляться, ничто не помешает нашему искусному охотнику снабжать нас в изобилии дичью.

– Ну и раздолье же будет для вас, мистер Кеннеди! – воскликнул один юный мичман, с завистью поглядывая на охотника.

– Да плюс к этому ещё слава, – заметил другой офицер.

– Господа, – ответил шотландец, – поверьте, я очень тронут вашими комплиментами… но… знаете ли… не имею права их принять…

– Как? – раздалось со всех сторон. – Разве вы не полетите?

– Нет, не полечу.

– Так вы не будете сопровождать доктора Фергюссона?

– Не только не буду сопровождать его, но и отправился я с вами единственно для того, чтобы удержать его в последнюю минуту.

Все посмотрели на доктора.

– Не слушайте его, – проговорил Фергюссон своим обычным спокойным голосом. – По этому поводу с ним не стоит препираться. В сущности, он прекрасно знает, что полетит.

– Клянусь чем хотите! – закричал Кеннеди. – Уверяю…

– Лучше не клянись, дорогой Дик. Ты вымерен, взвешен, и не только ты сам, но и твой порох, и твои ружья, и твои пули… так что об этом и говорить не стоит.

И правда, с этого момента до самого прибытия на Занзибар Дик вообще ни о чём не говорил. Он молчал.

Глава девятая

«Решительный» огибает мыс Доброй Надежды. – На баке. – Курс космографии «профессора» Джо. – Управление воздушными шарами. – Исследование воздушных течений. – Эврика!

«Решительный» быстро нёсся к мысу Доброй Надежды. Погода держалась чудесная, хотя море и начинало волноваться.

Через двадцать семь дней после отплытия из Лондона, 30 марта, на горизонте показалась Столовая гора. В подзорную трубу можно было уже видеть город Кейптаун, расположенный среди амфитеатра холмов, и вскоре «Решительный» бросил якорь в его порту. Капитан зашёл сюда только для возобновления запаса угля, на что потребовался всего один день. На следующее утро «Решительный» направился к югу, чтобы, обогнув южную оконечность Африки, войти в Мозамбикский пролив.

Джо не впервые путешествовал по морю, и он сразу почувствовал себя как дома. Прямодушие и весёлость славного малого расположили к нему все сердца. К тому же на него как бы падали лучи славы доктора. Слушали его, как оракула, и, по правде сказать, ошибался он не больше других оракулов.

И вот, в то время как доктор читал в кают-компании свой курс географии офицерам, Джо царил на баке и по-своему излагал историю, в чём, впрочем, он только следовал примеру величайших историков всех времён.

Естественно, что и на баке разговоры всё больше вертелись вокруг воздушного путешествия. На первых порах Джо трудно было убедить некоторых упрямцев, что такое путешествие вообще возможно, но когда матросы поверили в него, их воображение так разыгралось, что всё казалось им нипочём.

Увлёкшийся рассказчик уверял своих слушателей, что за этим воздушным путешествием, конечно, последует немало других. Это только, уверял он, начало многих сверхчеловеческих предприятий.

– Видите ли, друзья мои, – говорил он, – когда испробуешь такой способ передвижения, без него уже трудно обойтись. И когда в следующий раз мы полетим, то уже не будем держаться над Землёй, а станем забирать всё вверх и вверх.

– Вот как! Значит, прямо на Луну отправитесь! – с восторгом воскликнул один из слушателей.

– Очень нам нужно на Луну! – возразил Джо. – Это уж слишком просто, каждый может там побывать. К тому же на Луне и воды нет, придётся тащить с собой огромное её количество, да ещё прихватить и бутылки с воздухом, чтобы было чем дышать.

– Пусть так! Но скажи: джин-то там есть? – спросил один из матросов, большой любитель этого напитка.

– И джина там, мой милый, не найдёшь. Нет, зачем же на Луну? Мы полетим на те замечательные планеты, о которых часто рассказывал мне доктор. И начнём мы наше путешествие, скажем, с Сатурна…

– Это того, что с кольцом? – спросил квартирмейстер.

– Да! У него есть обручальное кольцо, только неизвестно, куда девалась его жена.

– Но как же вы можете взлететь так высоко? – воскликнул поражённый юнга. – Видно, ваш доктор сам дьявол.

– Какой же он дьявол! Для этого он слишком добр.

– А куда же вы полетите после Сатурна? – поинтересовался самый нетерпеливый из слушателей.

– После Сатурна? Да побываем на Юпитере. Удивительная страна, доложу я вам. Там день продолжается всего девять с половиной часов, так что лодырям там – житьё! А год – длиною в двенадцать земных лет. Это, пожалуй, выгодно для людей, которым осталось жить каких-нибудь полгода, – порядочно-таки продлит их существование.

– Двенадцать лет? – переспросил юнга.

– Да, дружок, ты там сосал бы ещё свою соску, а тот вот дяденька, которому за пятьдесят, был бы теперь мальчуганом четырёх с половиною лет.

– Ну, это уж небылицы! – в один голос закричали все присутствующие на баке.

– Истинная правда, – настаивал Джо. – И то ли ещё бывает! Если станешь всё торчать на этой Земле, так, пожалуй, ничего не узнаешь и будешь не умнее морской свинки. А вот поживи ты маленько на Юпитере, тогда кое-что и увидишь. Да, кстати, скажу я вам: там надо держать ухо востро – у Юпитера ведь спутники далеко не тихого нрава.

Все на баке смеялись, но наполовину верили Джо. А он уже описывал планету Нептун, где так хорошо принимают моряков, затем уверял, что на Марсе главную роль играют военные, так что это начинает даже раздражать. На Меркурии же – препротивном месте, по его словам, – живут только одни купцы да воры, и те и другие так похожи друг на друга, что их и не отличишь. Наконец, он описывал им Венеру, да так, что дух захватывало.

– Когда же мы вернёмся из этой нашей экспедиции, – заявил весёлый рассказчик, – нам, знаете, дадут орден Южного Креста: вон он там блестит в петличке у Бога…

– И что будет вполне заслуженно, – в один голос заявили матросы.

В таких оживлённых разговорах и проходили вечера на баке. А в это же время в кают-компании шли своим чередом научные беседы доктора Фергюссона с офицерами.

Однажды разговор коснулся способа управления воздушным шаром, и Фергюссона попросили высказаться по этому вопросу.

– Не думаю, – начал доктор, – что когда-нибудь можно будет управлять воздушным шаром. Мне известны все испробованные и предлагаемые способы, – ни один из них не имел успеха, и ни один, мне кажется, не пригоден. Вы, господа, конечно, прекрасно понимаете, что я должен был серьёзно заняться этим вопросом, но разрешить его, при данном состоянии механики, мне было не под силу. Для этого надо изобрести двигатель необыкновенной мощности и невероятной лёгкости. А при всём том нельзя было бы противостоять сколько-нибудь значительным воздушным течениям. Надо сказать, что до сих пор учёные занимались вопросом управления корзиной, а не самим шаром. И это было, по-моему, ошибкой.

– Между тем, – заметил кто-то из присутствующих, – есть много общего между воздушным шаром и судном, которым, однако, легко можно управлять.

– Да нет же, – ответил Фергюссон, – общего тут чрезвычайно мало или совсем нет. Воздух гораздо менее плотен, чем вода, в которую судно погружено только до половины, в то время как воздушный шар весь плавает в атмосфере и остаётся неподвижным по отношению к окружающей его среде.

– Так вы думаете, доктор, что наука воздухоплавания сказала уже своё последнее слово? – спросил собеседник.

– Нет! Конечно, нет! Нужно искать иной выход. Если нельзя управлять воздушным шаром, то надо научиться удерживать его в благоприятных воздушных течениях. По мере того как вы поднимаетесь ввысь, воздушные течения становятся гораздо ровнее и постояннее. Там, в вышине, на них не оказывают уже влияния долины и горы, избороздившие поверхность земного шара. Они-то, как известно, главным образом и меняют направление ветров и их силу. И вот, когда атмосферные зоны будут изучены, воздушному шару можно будет держаться в наиболее благоприятных из них.

– Но тогда, чтобы попасть в эти благоприятные зоны, придётся беспрестанно то подниматься, то опускаться, – заметил капитан Пеннет. – А именно в этом, дорогой доктор, я и вижу настоящую трудность.

– Почему же, дорогой капитан?

– Согласитесь, что эти подъёмы и спуски, если они и не будут большим препятствием для простых воздушных прогулок, могут оказаться очень затруднительными при долгих путешествиях.

– Объясните, пожалуйста, капитан, почему вы так думаете?

– По той простой причине, что воздушный шар может подниматься только при сбрасывании балласта и снижаться благодаря выпусканию газа. А при таких условиях ваши запасы балласта и газа скоро будут исчерпаны.

– В этом-то, конечно, весь вопрос, дорогой мой Пеннет. Это единственное затруднение, которое наука должна преодолеть. Дело не в том, чтобы управлять воздушным шаром, а в том, чтобы заставить его подниматься и опускаться без затраты газа – ведь газ-то, если можно так выразиться, его сила, кровь, душа.

– Вы правы, дорогой доктор, но эта задача ещё не решена, способ этот ещё не найден.

– Простите, найден.

– Кем?

– Мною!

– Вами?

– Вы сами прекрасно понимаете, что, не будь этого, я не рискнул бы предпринять на воздушном шаре перелёт через Африку – ведь в течение каких-нибудь суток мой газ истощился бы.

– Но в Англии вы об этом не сказали ни слова.

– Да, я не хотел, чтобы по поводу моего открытия велись публичные дебаты. Какой в них смысл? Я тайно производил подготовительные опыты, и они меня вполне удовлетворили. И я не считал себя обязанным кого-либо об этом осведомлять.

– Ну что ж, дорогой Фергюссон, можно просить вас открыть нам вашу тайну?

– Сейчас сообщу её вам, господа. Способ мой очень прост.

Любопытство всех присутствующих было возбуждено до крайности. И доктор Фергюссон спокойным тоном рассказал то, что изложено в следующей главе.

Глава десятая

Предыдущие попытки подъёма и спуска на воздушном шаре. – Пять ящиков доктора. – Горелка. – Калорифер. – Способ применения. – Верный успех.

– Не раз уж пытались подниматься и снижаться на воздушном шаре без затраты газа и сбрасывания балласта. Французский аэронавт Менье стремился этого достигнуть, нагнетая сжатый воздух в оболочку шара. Бельгийский доктор Ван-Хекке пробовал при помощи крыльев и лопастей придать шару вертикальное движение. Но в большинстве случаев силы этой оказалось недостаточно. В общем, результаты опытов Менье и Ван-Хекке были ничтожны.

И я решил подойти к этому вопросу смелее. Прежде всего я совершенно изъял из употребления балласт, кроме крайних, экстренных случаев, как, например, авария аппарата или необходимость срочно подняться выше, чтобы избежать какой-нибудь непредвиденной опасности.

Мой способ подъёма и снижения воздушного шара основан на расширении и сжатии газа, находящегося в оболочке, посредством изменения его температуры. И вот как я этого достигаю. У вас на глазах погрузили на судно вместе с корзиной шара несколько ящиков, назначение которых вам было неизвестно. Этих ящиков всего пять.

Первый из них содержит около двадцати пяти галлонов воды, в которую я прибавляю несколько капель серной кислоты для увеличения её электропроводности. Затем эту воду я химически разлагаю с помощью мощной бунзеновской батареи. Вода, как вы знаете, состоит из двух частей водорода и одной части кислорода. Кислород под действием электробатареи поступает с её положительного полюса во второй ящик. Третий ящик, вдвое большего размера, помещённый над вторым ящиком, принимает в себя водород, получаемый с отрицательного полюса батареи. При помощи кранов, из которых у одного отверстие вдвое больше, чем у другого, эти два ящика соединяются с четвёртым, который называется смесительным. Здесь действительно смешиваются оба газа, полученные в результате разложения воды. Ёмкость смесительного ящика – около сорока одного кубического фута.

В верхней части этого ящика находится платиновая пробка, снабжённая краном.

Вы уже, конечно, догадались, господа, что описываемый мною аппарат есть не что иное, как кислородно-водородная горелка, температура которой выше температуры кузнечного горна.

Теперь я перехожу к описанию второй части моего аппарата.

В нижнюю часть герметически закрытого аэростата вставлены на небольшом расстоянии друг от дружки две трубки. Одна берёт начало в верхних слоях водорода, другая – в нижних. Обе они снабжены в нескольких местах каучуковыми сочленениями, позволяющими им выдерживать колебания воздушного шара. Нижние концы этих трубок опущены в металлический сосуд цилиндрической формы, который называется сосудом нагрева и находится в корзине воздушного шара. Сосуд этот закрыт снизу и сверху двумя дисками из того же металла. Трубка, идущая из нижней части шара, входит в сосуд через нижний диск и внутри него принимает форму змеевика, занимающего почти всю высоту сосуда. Прежде чем выйти из сосуда, змеевик входит в маленький конус, вогнутое основание которого, имеющее форму сферического колпачка, обращено книзу. Из вершины этого конуса выходит другая трубка, которая, как я уже упоминал, берёт начало в верхних слоях водорода в шаре. Сферический колпачок конуса сделан из платины, чтобы он не расплавился при высокой температуре. А горелка эта помещается на дне сосуда нагрева, посреди спиралей змеевика, так, что верхняя часть пламени слегка касается платинового колпачка.

Вы, без сомнения, знаете, что такое калорифер, предназначенный для отопления домов, и вам известно, как он действует. Воздух пропускают из помещения в трубы, откуда он возвращается нагретый. Так вот, аппарат, который я вам только что описал, – в сущности тот же калорифер.

И в самом деле, что же тут происходит? Когда горелка зажжена, водород, находящийся в змеевике и в вогнутом маленьком платиновом конусе, нагревается и быстро поднимается по трубке, ведущей в верхнюю часть шара. Образовавшаяся внизу пустота заполняется газом из нижней части шара. Газ тут также нагревается и, поднимаясь, пополняется вновь образовавшимся газом. Таким образом, по трубкам и змеевику происходит чрезвычайно быстрое движение газа, который, выходя из шара, непрерывно нагревается и снова в него поступает. При нагревании на один градус газ расширяется на одну четырёхсотвосьмидесятую своего объёма. Если я повышу температуру на восемнадцать градусов[17], то водород, заключающийся в воздушном шаре, расширится на восемнадцать четырёхсотвосьмидесятых своего объёма, или на тысячу шестьсот семьдесят четыре кубических фута; следовательно, он вытеснит ещё тысячу шестьсот семьдесят четыре кубических фута воздуха, что увеличит его подъёмную силу на сто шестьдесят фунтов. Это равносильно выбрасыванию балласта такого же веса. Если я повышу температуру на сто восемьдесят градусов, то газ расширится на сто восемьдесят четырёхсотвосьмидесятых своего первоначального объёма, вытеснит шестнадцать тысяч семьсот сорок кубических футов воздуха, и подъёмная сила шара увеличится на тысячу шестьсот фунтов.

Вы понимаете, что я могу легко изменять условия статического равновесия моего воздушного шара. Объём его был рассчитан таким образом, что, наполненный до половины, он вытесняет как раз такое количество воздуха, которое равно по весу самому шару, наполненному водородом, а также корзине с пассажирами и всей её нагрузкой. Наполненный таким образом шар держится в воздухе в строгом равновесии: он не поднимается и не снижается.

Чтобы подняться, я с помощью горелки довожу газ в шаре до температуры более высокой, чем температура окружающего воздуха. От нагревания газ расширяется, шар увеличивается в объёме и поднимается тем выше, чем больше я нагреваю водород.

Снижение достигается естественным образом: понижением температуры в горелке, отчего газ внутри шара постепенно охлаждается. Вообще же подъём шара должен происходить, конечно, гораздо скорее, чем его снижение. И это очень благоприятное обстоятельство: надобности в быстром снижении у меня никогда не будет, и, наоборот, при очень быстром подъёме я могу избежать разных осложнений. Опасность ведь таится не вверху, а внизу.

Впрочем, как я уже говорил вам, у меня есть некоторое количество балласта, который в случае экстренной надобности даст мне возможность подняться ещё скорее. Клапан, находящийся на верхнем полюсе шара, является только предохранительным клапаном. Воздушный шар содержит неизменное количество водорода. Подъём и снижение, повторяю, происходят только благодаря изменению его температуры.

А теперь, господа, я хочу сообщить вам ещё одну подробность: горение водорода и кислорода на конце горелки порождает водяные пары; поэтому я снабдил нижнюю часть цилиндрического сосуда трубкой с клапаном, действующим при давлении в две атмосферы; следовательно, когда пар достигает такого давления, он сам автоматически выходит наружу.

Наконец, познакомлю вас со следующими точными цифровыми данными: двадцать пять галлонов воды, разложенные на составные части, дают двести фунтов кислорода и двадцать пять фунтов водорода. При нормальном атмосферном давлении это составляет тысячу восемьсот девяносто кубических футов первого газа и три тысячи семьсот восемьдесят кубических футов второго, итого пять тысяч шестьсот семьдесят кубических футов их смеси. Моя горелка расходует при открытом кране двадцать семь кубических футов смеси в час, давая пламя по крайней мере в шесть раз сильнее пламени больших горелок светильного газа. Держась же на значительной высоте, я сожгу в среднем не более девяти кубических футов в час. Значит, двадцать пять галлонов воды мне хватит на шестьсот тридцать часов воздушного плавания, что составляет немногим больше двадцати шести дней.

А так как я по своему желанию могу спускаться на землю и возобновлять свой запас воды, то моё путешествие может продолжаться сколько угодно.

Вот вам и вся моя тайна, господа. Она очень проста, и потому я уверен в успехе. Мой способ, основанный на расширении и сжатии газа, как видите, исключает надобность и в громоздких крыльях и в механических двигателях. Калорифер, с помощью которого я изменяю температуру, и горелка для его нагревания не представляют никаких неудобств и мало весят.

Итак, я думаю, что у меня имеются все нужные условия для успеха.

Этой фразой закончил доктор Фергюссон свою речь, вызвавшую самые горячие, искренние аплодисменты. Тут нельзя было сделать ни единого возражения: всё было обдумано и предусмотрено.

– Но всё-таки, – заметил капитан, – это дело опасное.

– Что из этого, раз оно выполнимо! – просто ответил Фергюссон.

Глава одиннадцатая

Прибытие на Занзибар. – Английский консул. – Враждебное отношение местных жителей. – Остров Кумбени. – «Вызыватели дождя». – Наполнение воздушного шара. – Старт 18 апреля. – Прощание. – «Виктория».

Благодаря попутным ветрам «Решительный» шёл скорым ходом. В Мозамбикском проливе погода была особенно благоприятна. Удачный морской переход казался добрым предзнаменованием и для воздушного перелёта. Каждый жаждал поскорее добраться до Занзибара и там помочь чем только возможно доктору Фергюссону в его последних приготовлениях.

Наконец показался город Занзибар, расположенный на острове того же названия, и 15 апреля, в одиннадцать часов утра, «Решительный» бросил якорь в его гавани.

Остров Занзибар принадлежит маскатскому имаму, союзнику Франции и Англии. Это, несомненно, лучшее его владение. В гавань Занзибара заходит множество кораблей из соседних стран.

Остров отделён от африканского материка проливом шириной не более тридцати миль.

Занзибар ведёт обширную торговлю камедью, слоновой костью и в особенности чернокожими, так как он является крупным рынком невольников. Сюда свозятся с материка все пленники, захваченные в боях, а бои эти не прекращаются, ибо вожди африканских племён беспрестанно воюют между собой.

Эта торговля ведётся по всему восточному берегу вплоть до Нила. Г. Лежан видел, что она идёт совершенно открыто на французских судах.

Не успел «Решительный» войти в гавань, как на нём появился английский консул с предложением своих услуг доктору Фергюссону. Уже целый месяц он следил по европейским газетам о проектируемом перелёте, но до сих пор принадлежал к многочисленному разряду скептиков.

– Я сомневался, – заявил консул, протягивая руку Самуэлю Фергюссону, – но теперь все мои сомнения исчезли.

И он тут же пригласил к себе доктора, Дика Кеннеди и, конечно, милейшего Джо.

Консул был так любезен, что познакомил доктора с несколькими письмами капитана Спика, и Фергюссон узнал из них, что капитан и его спутники претерпели страшные муки и от голода и от непогоды, прежде чем добрались до страны Угого. Теперь же, как видно, они принуждены продвигаться чрезвычайно медленно, встречая на пути беспрестанные затруднения, и вряд ли в ближайшее время смогут дать знать о себе.

– Вот те опасности и лишения, каких мы сумеем избежать, – заметил доктор.

Багаж трёх путешественников был отправлен на дом к консулу. Воздушный шар собирались выгрузить на занзибарском берегу, где для него было выбрано очень удобное место у сигнальной мачты, позади огромного здания, которое защищало бы его от восточных ветров. Эта массивная башня, походившая на бочку, по сравнению с которой Гейдельбергская бочка показалась бы всего лишь бочонком, играла роль форта, и на её плоской верхушке дежурила стража – вооружённые копьями мужчины из племени белуджи, шумливые бездельники. Но незадолго до предполагаемой выгрузки шара консул был извещён о том, что туземное население намерено силой воспрепятствовать ей. Нет ничего более слепого и бессмысленного, чем страсти, внушённые фанатизмом. Известие о приезде христианина, который решил подняться в воздух, возмутило местных жителей. Негры, взволнованные больше, чем арабы, усмотрели в этом полёте что-то враждебное их религии. Они вообразили, что замышляется какое-то зло против Солнца и Луны. А так как оба светила являются предметом поклонения у африканских народов, то и было решено силой воспротивиться столь нечестивой экспедиции.

Узнав о таких настроениях местных жителей, консул сообщил о них доктору Фергюссону и капитану Пеннету. Капитан ни за что не хотел отступать перед угрозами, но его друг, доктор, разубедил его в этом.

– Конечно, в конце концов нам удалось бы выгрузить шар, – сказал Фергюссон, – и гарнизон имама даже оказал бы нам своё содействие, но знаете, дорогой капитан, порой для несчастного случая довольно одного мгновения. Какой-нибудь злостный удар – и шару будет нанесён непоправимый вред, а наше путешествие сорвано. Нет, тут надо действовать осмотрительно.

– Но как быть? Если мы высадимся на африканском берегу, то там встретимся с теми же трудностями. Что же делать?

– Ничего не может быть проще, – заявил консул. – Взгляните вон на те островки, расположенные за гаванью. Выгрузите ваш шар на одном из этих островков, окружите его цепью матросов, и он будет в полной безопасности.

– Великолепно! – воскликнул Фергюссон. – А мы спокойно займёмся последними приготовлениями.

Капитан тоже одобрил это предложение, и вскоре «Решительный» подошёл к островку Кумбени.

Утром 16 апреля шар благополучно выгрузили на лужайку среди леса. Здесь на расстоянии восьмидесяти футов друг от дружки были вбиты два столба вышиной также в восемьдесят футов. На столбах была установлена система блоков, благодаря которой с помощью поперечного каната и был поднят шар. Пока он был совершенно пуст. Внутреннюю оболочку соединили с внешней так, что обе были подняты одновременно.

К нижней части оболочек были прикреплены трубки, через которые должен был поступать водород.

День 17 апреля прошёл в установке аппарата для добывания водорода. Он состоял из тридцати бочек, в которых происходило разложение воды с помощью железа и серной кислоты. Полученный водород, очищенный от примесей, поступал в большую центральную бочку, откуда и направлялся по двум трубкам в оболочку. Таким образом, каждая из оболочек наполнялась строго определённым количеством газа. Для этой операции потребовалось тысяча восемьсот шестьдесят галлонов серной кислоты, шестнадцать тысяч пятьдесят фунтов железного лома и девятьсот шестьдесят шесть галлонов воды.

Наполнение оболочек газом началось около трёх часов утра и длилось почти восемь часов. За час до полудня воздушный шар, одетый в сетку, грациозно покачивался над своей корзиной, удерживаемый большим количеством мешков с землёй. С особой тщательностью был установлен аппарат для расширения газа и прилажены в цилиндрическом сосуде трубки, сообщающиеся с обеими оболочками.

Якоря, верёвки, инструменты, походные одеяла, тент, съестные припасы, оружие – всё было размещено в корзине на заранее намеченных для этого местах. Вода запасена была ещё в Занзибаре. Двести фунтов балласта в виде песка, помещавшегося в пятидесяти мешочках, также были уложены на дно корзины, так, чтобы они всегда находились под рукой. К пяти часам вечера все эти приготовления были закончены. Пока шла работа, вдоль всего берега островка стояли часовые, а шлюпки с «Решительного» курсировали по проливу.

Туземцы проявляли свой гнев дикими криками, гримасами и кривлянием. Жрецы носились среди толпы, ещё больше разжигая её фанатизм. Некоторые из самых рьяных пытались было вплавь добраться до острова, но их легко отогнали.

Тут пущены были в ход заклинания и колдовство. «Вызыватели дождя», утверждавшие, что они повелевают тучами, стали призывать ураган и каменный ливень (так негры зовут град). Для этого они собрали листья со всевозможных деревьев и принялись кипятить их на медленном огне. В это же время с помощью длинной иглы, вонзённой в сердце, был убит баран. Но, увы, небо по-прежнему было безоблачным… Ни баран, ни гримасы не помогли.

Неграм не оставалось ничего другого, как устроить буйную оргию, напившись «зембо», этого жгучего ликёра, приготовляемого из кокосовых орехов, и «тогва» – чрезвычайно хмельного пива. А их песни, лишённые мелодии, но ритмичные, слышались всю ночь до рассвета.

Около шести часов вечера наши путешественники в последний раз сели за обеденный стол в кают-компании «Решительного» вместе с капитаном и офицерами. Кеннеди, к которому никто не обращался ни с какими вопросами, что-то про себя бормотал, не сводя глаз с доктора Фергюссона.

Прощальный обед был невесел. Приближение минуты разлуки навевало на всех грустные размышления. Что сулила отважным путешественникам судьба? Будут ли они когда-нибудь снова среди друзей, у домашнего очага? А если почему-нибудь они не смогут воспользоваться для передвижения своим шаром, что станется с ними среди диких племён, неведомых стран, в необъятных пустынях?

Все эти мысли, до сих пор только мелькавшие в головах присутствующих, теперь всех волновали, их воображение разыгралось. Доктор Фергюссон, как всегда, хладнокровный и невозмутимый, тщетно старался рассеять общее подавленное настроение.

Опасаясь со стороны негров каких-нибудь враждебных выходок против доктора Фергюссона и его спутников, все трое остались ночевать на «Решительном». В шесть часов утра они покинули свои каюты и переправились на островок Кумбени.

Восточный ветер слегка покачивал воздушный шар. Вместо удерживавших его до сих пор мешков с землёй были поставлены двадцать матросов. Командир Пеннет явился со своими офицерами присутствовать при торжественном старте.

Тут Кеннеди подошёл к доктору и, взяв его за руку, проговорил:

– Итак, Самуэль, ты бесповоротно решил лететь?

– Бесповоротно решил, дорогой мой Дик.

– Но, не правда ли, я сделал всё, чтобы этому помешать?

– Всё!

– Тогда, значит, моя совесть чиста, и я отправляюсь с тобой.

– Я был в этом уверен, – ответил доктор, не скрывая того, насколько он растроган.

Наступил момент прощания. Капитан и офицеры горячо обняли и расцеловали своих бесстрашных друзей, в том числе, конечно, и славного Джо, гордого и сияющего. Каждому из присутствующих хотелось пожать руку доктору Фергюссону.

В девять часов утра трое аэронавтов заняли свои места в корзине воздушного шара. Доктор зажёг горелку и полностью открыл кран, чтобы достигнуть наибольшей температуры. Через несколько минут шар, до этого времени державшийся на земле в полном равновесии, начал тянуть вверх. Матросы стали понемногу отпускать удерживающие его канаты. Корзина поднялась над землёй футов на двадцать…

– Друзья мои! – закричал доктор, стоя с обнажённой головой между двумя своими спутниками. – Дадим нашему воздушному шару имя, которое должно принести ему счастье. Назовём его «Викторией»[18]!

Прокатилось оглушительное «ура».

– Да здравствует королева! Да здравствует Англия!

К этому моменту подъёмная сила воздушного шара ещё больше увеличилась. Фергюссон, Кеннеди и Джо послали своим друзьям последний привет.

– Отпустить канаты! – скомандовал доктор.

«Виктория» быстро поднялась в воздух. И в этот момент на «Решительном» раздался салют из четырёх его пушек…

Глава двенадцатая

Перелёт через пролив. – Мрима. – Разговор Кеннеди с Джо. – Предложение, сделанное Джо. – Рецепт хорошего кофе. – Узарамо. – Злосчастный Мэзан. – Гора Дутуми. – Карта доктора. – Ночлег над сикомором.

Воздух был чист, ветер умерен, и «Виктория» поднялась почти вертикально на высоту тысячи пятисот футов, что было отмечено падением барометра почти на два дюйма[19].

На этой высоте быстрое воздушное течение понесло шар к юго-западу. Какая чудная картина развернулась перед глазами наших воздухоплавателей! Остров Занзибар был весь как на ладони. Расстилались зелёные поля всевозможных оттенков, кудрявились рощи и леса…

Жители острова казались какими-то насекомыми. Их крики мало-помалу замирали вдали, доносились только пушечные салюты…

– Как всё это красиво! – воскликнул Джо, первым нарушив царившее молчание.

Но ему никто не ответил. Доктор был погружён в свои барометрические наблюдения и записывал некоторые подробности подъёма. А Кеннеди глядел и не мог наглядеться на раскрывавшуюся перед ним картину.

Солнечное тепло усиливало действие горелки, газ в оболочке всё расширялся, и «Виктория» достигла высоты двух тысяч пятисот футов.

«Решительный» казался отсюда простой лодкой, а африканский берег вырисовывался на западе в виде длинной пенящейся каймы.

– Что-то вы молчите, – заметил Джо.

– Мы смотрим, – отозвался доктор, направляя свою подзорную трубу на землю.

– А мне вот необходимо говорить.

– Ну и не стесняйся. Болтай себе, сколько душе угодно.

И Джо разразился бурей восторженных возгласов.

При перелёте через пролив доктор решил держаться всё на той же высоте, чтобы видеть берег на большом протяжении. Он беспрестанно смотрел на термометр и барометр, висевшие под полуспущенным тентом. Второй барометр, прикреплённый снаружи, должен был служить для ночных вахт.

После двух часов полёта «Виктория», подвигаясь со скоростью восьми с лишним миль в час, уже была над материком. Доктор счёл нужным снизиться; он уменьшил пламя горелки, и «Виктория» оказалась всего на высоте трёхсот футов.

Эта часть восточного побережья Африки называется Мрима. Густая кайма манговых деревьев покрывает здесь берег, и благодаря отливу можно было разглядеть их толстые корни, подмытые волнами Индийского океана. На горизонте виднелись дюны, прежде составлявшие береговую линию, а на северо-западе возвышалась остроконечная гора Нгуру.

«Виктория» теперь летела над селением Каоле – доктор нашёл его на карте. Туземцы при виде шара яростными криками выражали свой гнев и страх. Они стали пускать стрелы в чудовище, парящее в воздухе, но, к счастью, не могли достичь шара, и он величественно раскачивался над головами бессильно беснующихся туземцев.

Ветер относил шар к югу, что нисколько не смущало доктора; он даже был рад, так как это давало ему возможность проследить путь, пройдённый капитанами Бёртоном и Спиком.

Кеннеди стал так же болтлив, как и Джо. Оба они обменивались восторженными фразами.

– Долой дилижансы! – восклицал один.

– Долой пароходы! – восклицал другой.

– Долой железные дороги! – подхватывал Кеннеди. – Едешь ты по ним через разные страны и ровно ничего не видишь.

– То ли дело наша «Виктория»! – вставлял Джо. – Не чувствуешь, что двигаешься. Природа сама развёртывается перед вами.

– А виды-то какие! Виды! На удивление! Один восторг! Кажется, что спишь в гамаке и видишь сон.

– Кстати, не пора ли позавтракать? – вдруг спросил Джо, у которого от пребывания на свежем воздухе разыгрался аппетит.

– Мысль недурная, мой милый, – согласился Фергюссон.

– Приготовить завтрак недолго: сухари да мясные консервы, – заявил Джо.

– И сколько угодно кофе, – добавил доктор. – Знаешь, Джо, я разрешаю тебе занять немного жара у моей горелки: в ней его больше чем достаточно. И можно не бояться пожара.

– А это было бы ужасно! – заметил Кеннеди. – Ведь над нами нечто вроде порохового погреба.

– Не совсем так, – отозвался Фергюссон. – Но тем не менее, если бы газ воспламенился, он понемногу выгорел бы, и мы неизбежно спустились бы на землю, что было бы далеко не приятно. Но не бойтесь! Наш шар закрыт герметически.

– Ну так давайте же завтракать, – предложил Кеннеди.

– Завтрак подан, господа, – объявил Джо. – Кушайте, я тоже не буду отставать от вас, но в то же время займусь приготовлением кофе, да такого, что у вас слюнки потекут.

– Что правда, то правда, – подтвердил доктор, – у Джо среди многих его талантов есть один замечательный: уменье приготовлять этот чудесный напиток. Он смешивает кофе каких-то разных сортов, но держит это в строжайшем секрете.

– Так и быть, сэр, раз мы в воздушном пространстве, я уж открою вам свой секрет. Видите ли, я приготовляю смесь из трёх равных частей кофе: мокко, бурбонского и рио-нуньец.

Через несколько минут появились три дымящиеся чашки кофе, которым и был закончен сытный завтрак, приправленный чудесным настроением его участников. Насытившись, каждый из аэронавтов занял свой наблюдательный пост.

Страна, над которой пролетал шар, была чрезвычайно плодородна. Узкие извилистые тропинки терялись под сводами густой зелени; виднелись поля созревшего табака, маиса, ячменя; там и сям мелькали плантации риса с его прямыми стеблями и пурпурными цветами. В клетках, укреплённых на сваях, можно было разглядеть овец и коз: видимо, так их здесь спасали от зубов леопарда. Куда ни посмотришь, всюду поднималась к небу роскошная растительность. Поселений было много, и в каждом из них при виде «Виктории» начиналось всеобщее смятение и раздавались вопли. Доктор Фергюссон предусмотрительно держался на такой высоте, куда не могли долететь стрелы. Туземцы, сбившись в кучу у своих близко стоящих друг от дружки хижин, долго посылали вслед путешественникам свои бессильные проклятия.

В полдень доктор, взглянув на карту, высказал предположение, что они несутся над страной Узарамо[20]. Внизу показались кокосовые пальмы и дынные деревья. Джо подобная растительность ничуть не удивила: очутившись в Африке, он считал всё естественным. Кеннеди попадалось на глаза немало зайцев и перепёлок, которые словно ждали его выстрела. Но это было бы бесполезной тратой пороха ввиду невозможности подобрать дичь.

Воздухоплаватели подвигались со скоростью двенадцати миль в час и вскоре над селением Тунда достигли 38°20’ восточной долготы.

– Как раз здесь, – заметил доктор, – Бёртон и Спик заболели сильнейшей лихорадкой и одно время считали свою экспедицию провалившейся. Они ещё недалеко отошли от берега, а усталость и лишения уже давали себя чувствовать.

Действительно, в этой местности вечно свирепствует малярия. Чтобы избежать опасности заполучить её, доктор решил держаться повыше, над миазмами этой сырой земли, из которой жгучее солнце выкачивает испарения.

Иногда можно было различить караван, – видимо, в ожидании ночной прохлады он отдыхал в «краале» – обширном пустыре, окружённом изгородью и колючим кустарником, где странствующие торговцы находят защиту не только от диких зверей, но и от местных разбойничьих племён. При виде «Виктории» туземцы в панике разбегались. Кеннеди хотелось посмотреть на них поближе, но Самуэль каждый раз восставал против этого.

– У предводителей их имеются мушкеты, – пояснил доктор, – а «Виктория», согласись, представляет собой слишком хорошую мишень для пуль.

– А разве, получив маленькую пробоину, шар упадёт? – спросил Джо.

– Положим, сразу он не упадёт, но вскоре эта пробоина превратится в большую дыру, через которую и выйдет весь газ.

– Ну, тогда нам надо держаться на почтительном расстоянии от этих разбойников, – заявил Джо. – А интересно знать, что они должны думать, видя нас парящими в воздухе? Пожалуй, они не прочь и поклоняться нам.

– Пусть себе поклоняются, только издали, – отозвался доктор, – это всегда лучше. Но взгляните-ка – вид местности уже меняется. Селения попадаются реже, а манговые рощи совсем исчезли. На этой широте они уже не растут. Поверхность земли стала холмистой, что говорит о близости гор.

– В самом деле, – согласился Кеннеди, – мне кажется даже, что вон там виднеются какие-то возвышенности.

– На западе, не так ли? – переспросил доктор. – Это первые отроги горной цепи Уризара и гора Дутуми, за которой я рассчитываю приземлиться на ночлег. Сейчас я усилю пламя горелки, так как нам нужно держаться на высоте от пятисот до шестисот футов.

– Какая, однако, хитроумная выдумка, сэр, вот эта самая горелка! – воскликнул Джо. – Так просто: взять да и повернуть кран! Никак нельзя сказать, чтобы это было трудно или утомительно!

– Ну, здесь мы уж будем чувствовать себя лучше, – проговорил Кеннеди, когда «Виктория» поднялась, – а то, по правде сказать, отражение солнечных лучей от этого красного песка было невыносимо.

– Что за великолепные деревья! – воскликнул Джо. – Хотя это и естественно здесь, но очень уж красиво! Какой-нибудь десяток таких деревьев – и вот вам целый лес!

– Это баобабы, – объяснил доктор. – Вот взгляните-ка на то дерево: в нём, наверное, будет футов сто в окружности. Быть может, именно под этим самым баобабом в тысяча восемьсот сорок пятом году и погиб француз Мэзан. Мы как раз над селением Джеламора, куда он отважился отправиться совершенно один. Шейх этой страны схватил несчастного француза и привязал к подножию баобаба; под звуки воинственных песен он медленно перерезал ему сухожилия, начал резать горло, но остановился, чтобы наточить затупившийся нож, потом оторвал голову у несчастного француза раньше, чем успел отхватить её ножом. И, знаете, этому злосчастному Мэзану было всего двадцать шесть лет!

– Неужели Франция не потребовала, чтобы преступление было наказано? – спросил возмущённый Кеннеди.

– Франция-то потребовала, и её союзник, властитель Занзибара, сделал всё, чтобы захватить убийцу, но это ему не удалось.

– Тогда я очень попрошу вас, сэр, не делать здесь остановок, – заявил Джо. – Уж, пожалуйста, послушайте меня, мистер Самуэль: давайте поднимемся повыше.

– Тем охотнее, милый Джо, что гора Дутуми уже перед нами. Если мои вычисления верны, то мы перелетим через неё до семи часов вечера.

– Что, мы и ночью будем лететь? – спросил охотник.

– По возможности нет, – ответил доктор. – Хотя, принимая все меры предосторожности и будучи начеку, мы и при ночном полёте ничем не рисковали бы. Но ведь недостаточно только пролететь над Африкой, надо ещё и увидеть её.

– Пока нам жаловаться на эту самую Африку не приходится, сэр, – заметил Джо. – Какая там пустыня! Это самая возделанная, плодородная страна на свете! Вот и верьте после этого географам!

– Подожди, Джо, подожди; посмотрим, что будет дальше, – сказал доктор.

Около половины седьмого «Виктория» была уже у горы Дутуми. Чтобы перелететь через неё, надо было подняться больше чем на три тысячи футов, для чего доктору пришлось повысить температуру газа лишь на восемнадцать градусов. Действительно, можно было сказать, что Фергюссон управляет своим шаром одним мановением руки. Кеннеди указывал ему на препятствия, которых следовало избегать, и «Виктория» благополучно пронеслась над самой горой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Высочайший! (лат.)

Вернуться

2

Новая Голландия – первоначальное название Австралии.

Вернуться

3

Линия – мера длины, равная 2,54 мм.

Вернуться

4

Эдип – герой греческих преданий, разгадавший загадку Сфинкса.

Вернуться

5

Насмешливое название Эдинбурга. – Примеч. авт.

Вернуться

6

Каледония – древнее название Шотландии.

Вернуться

7

Бедлам – психиатрическая больница в Лондоне.

Вернуться

8

Миля равна 1,609 км.

Вернуться

9

Морская миля равна 1,852 км, или 1’ дуги земного меридиана.

Вернуться

10

Калеб – персонаж из повести Чарлза Диккенса «Сверчок на печи».

Вернуться

11

Южное предместье Лондона. – Примеч. авт.

Вернуться

12

Английский фунт равен 453,6 г.

Вернуться

13

Английский кубический фут равен 0,028315 м³.

Вернуться

14

Английский фут равен 30,48 см.

Вернуться

15

В этих размерах нет ничего необычайного. В 1784 году в Лионе Монгольфье построил аэростат ёмкостью в 340 тысяч куб. футов, который поднимал груз в 20 тонн. – Примеч. авт.

Вернуться

16

Галлон равен 4,546 л. – Примеч. авт.

Вернуться

17

Речь идёт о шкале Фаренгейта, один градус которой равен ⁵/9 градуса Цельсия. При нагревании на 1° по Цельсию газ увеличивается на ¹/273 часть того объёма, какой он занимал при 0°.

Вернуться

18

«Виктория» – по латыни значит «победа».

Вернуться

19

Около пяти сантиметров. При каждых ста метрах подъёма давление барометра падало на 1 см. – Примеч. авт.

Вернуться

20

«У» на местном языке означает страна. – Примеч. авт.

Вернуться