Дмитрий Денисовский
Янтарный ветер

От автора

Идея написания этой книги возникла не сегодня, а довольно давно, ещё в 90-х, когда волны противоречий начали биться о два противоположных берега отличных друг от друга мнений о Великой Войне на территории, разделённой ныне, но когда-то общей и Великой Страны. Актуальность этой темы возникла сразу после обретения независимости республиками Прибалтики. Впрочем, по мнению автора, актуальность её была остра и раньше, будет остра и в ближайшем будущем, до той поры, пока, не дай бог, всепоглощающая волна глобализации не сотрёт грани идентичности народов. Пока серому, ядовитому туману всеобщей интеграции не удастся вытравить из душ нового поколения национальную гордость и память о своих предках, после того, когда последний воин той Великой Войны уйдёт на вечный покой.

Дети и внуки поколения людей, разведённых тогда по разные стороны фронта, не примирились и ныне по разным причинам, будучи уверенными в исключительной правоте своих предков, вынужденных стрелять друг в друга в то трагическое время. Потомки эти в большей степени не желают слышать и принимать доводы противоположной стороны даже по прошествии нескольких десятилетий, несмотря на то что большинство из немногих ещё оставшихся в живых седых ветеранов – участников тех событий – давно уже дали своё объяснение и оправдание национальных трагедий – «мы все выполняли свой воинский долг, но на противоположных сторонах».

Соответствует ли это истине и исторической справедливости? По мнению автора, возможно, но только в некоторой степени. Несомненно, была огромная разница в исполнении воинского долга между насильно мобилизованным солдатом – рутинным винтиком военной машины – и гитлеровским добровольцем, фанатически исполняющим звериные приказы командования другого государства, руки у которого по локоть в крови мирных жителей, подчас своего народа. Найдётся ли какое-либо оправдание и для таких людей? Стоит ли вообще заниматься поисками внешних или внутренних причин, которые подвигли этих добровольцев выбрать себе такую судьбу? Были ли у них возможности пойти другой, своей дорогой в то страшное время?

Ответов на эти вопросы у автора нет, но при написании этой книги он попытался быть объективным и беспристрастным, насколько это было возможным для человека, воспитанного в неукоснительном уважении к ветеранам Красной Армии – Армии победителей, оба деда которого сполна хлебнули фронтового лиха Великой Войны.

В то же время автор, долгое время проживший в Прибалтике, имел возможность от первых лиц услышать другое, отличное мнение, которое вряд ли может быть оправдано, но, несомненно, имеет право быть услышанным.

Автор не ставил себе цели написать исторически выверенное, документальное произведение. Задача, которую он поставил себе, – это попытка узнать и, возможно, понять характеры и мировоззрение главных героев этой книги – рекрутов Великой войны, каких были многие тысячи. Тех, чьи судьбы были изменены и переплелись благодаря этой ужасной войне.

Главные герои настоящей книги являются собирательными образами, но созданными на основе настоящих, реально существовавших людей – воинов Великой Войны, выполнявших свой солдатский долг на противоположных сторонах.

Основные детали повествования соответствуют исторической правде, подтверждённой полностью или частично архивными данными.

По замыслу автора, эта книга написана не для историков-специалистов, где многое им может показаться спорным. Эта книга для читателей, мало знающих или не знающих вовсе о ходе войны в Прибалтике и событиях того времени, показавшихся автору наиболее значимыми.

Выбрать свою сторону исторической правды в описываемых событиях предстоит читателю этой книги самостоятельно.

Примечание: поскольку подлинные, архивные протоколы допросов, использованные при написании этой книги, изложены сухим, протокольным текстом, указывающим, как правило, только краткие факты и даты, как требовалось следствием «СМЕРШ»[1] в то время, автор взял на себя право несколько литературно дополнить изложенные детали, в основном оставив кроме главных героев подлинными имена значительных участников, названия и хронологию упоминаемых в протоколе событий.

Пролог

Текст присяги Латышского добровольческого легиона Ваффен СС, которую по особо торжественному ритуалу произносили все новобранцы в день рождения фюрера

«Я клянусь тебе, о Адольф Гитлер,

Как фюреру и канцлеру Немецкого рейха в верности и бесстрашии.

Я клянусь тебе и тем, кто стоит надо мной, кого бы ты ни назначил:

Послушание вплоть до смерти! И поможет мне Бог».

* * *

Почти нет на Курляндском, ныне называемом Курземским, побережье Балтики ветров с красивыми названиями вроде баргузина, самума и сирокко. Хотя ветра дуют здесь триста дней в году, крайне редко и практически только в летнее время переставая атаковать побережье с разных сторон, когда устанавливается недолгий штиль.

Названия почти всех балтийских ветров Курземского побережья просты и лишены какой-либо романтики: преобладающие западный и северо-западные ветра называются «моряной» и «финский», именно эти сильные ветра приносят штормы и бури, в которых нередко гибли латышские моряки и рыбаки, испокон веков жившие на побережье Лиепаи, Павилосты и Вентспилса.

Восточный «земной» и юго-восточный «козлиный» ветра не так сильны и злы, но не особенно и часты на побережье песчаных дюн.

Но есть балтийский ветер с красивым названием, который пруссы, в течение сотен лет жившие раньше по соседству, но чуть южнее, на Куршской косе, называли по-немецки Bernsteinwind – «янтарный» ветер. Этот ослабевающий северо-западный ветер с моря при помощи морской зыби гонит водоросли с вымытым со дна янтарём к берегу.

В мирное время балтийский «янтарный» ветер имеет свой, присущий только ему цвет – яркий янтарный и ласковый цвет солнца, которое наконец-то проглянуло через тучи, затянувшие небо во время штормового «моряного» или «финского» ветров. Янтарный цвет ветра всегда вселял жителям побережья надежду на будущее – на скорое затишье, на хорошую погоду, на рыбацкое счастье, на безмятежную жизнь.

Но пришла Большая война, и цвет надежды «янтарного» ветра изменился на целых четыре года – теперь он нёс опасность и опустошение. Именно при таком ослабевающем ветре после штормового перерыва начинались авианалёты сначала немецких, а затем и советских бомбардировщиков, несущих смерть жителям этого янтарного края, и без того сполна хлебнувшим лиха братоубийственной войны в эти годы – войны, которая прокатилась по этой земле в обоих направлениях, сметая всё на своём пути и сея ненависть друг к другу ещё на долгие годы вперёд.

Даже после окончания Большой войны, когда долгожданная капитуляция была подписана в начале мая 1945 года страной, развязавшей эту войну, канонада орудий, разрывы авиабомб и свист пуль продолжались на побережье «янтарного» ветра до конца июня.

Когда вся послевоенная Европа уже начинала привыкать к мирной жизни и, оплакивая свои потери, занялась восстановлением разрушенного, здесь продолжала литься кровь.

Только в конце июня жестокие бои на побережье затихли и «янтарный» ветер стал уносить запах пороха и крови.

Казалось тогда, что наступивший мир принёс покой и счастье людям, пережившим все тяготы войны на этой земле, но ещё в течение нескольких последующих лет в её лесах таилась смерть.

Небольшая часть ушедших в леса вооружённых жителей этого янтарного края, выбравших ранее сторону проигравшей в войне страны, не примирились с поражением, мстили победителям и тем своим соотечественникам, которые вместе с победителями хотели строить мирную жизнь в своей стране.

Часть 1

Глава 1

Из протокола допроса офицера Истребительного соединения войск СС оберштурмфюрера СС Карлиса Бауманиса. 1945 год, март месяц, 18-го дня

Я, начальник 2-го отделения, 4-го отдела Управления контрразведки «СМЕРШ» 1-го Белорусского фронта, майор Горин А. Н., сего числа и в последующие дни допросил арестованного Бауманиса Карлиса, 1923 года рождения, уроженца г. Крустпилс и жителя г. Лиепая, улица Хеленас, д. 32, к. 4. По национальности – латыш. Образование – среднее. Холост, подданный СССР.

ВОПРОС: прошу вас отвечать правдиво и подробно. Обращаю ваше внимание, что достоверность ваших ответов будет проверяться следствием, а предоставленная вами подробная и честная информация будет, несомненно, учтена военным трибуналом при вынесении вам приговора. Также довожу до вашего сведения, что к вам не может быть применён статус военнопленного, с особыми условиями осуждения и заключения, поскольку на время начала войны и военных преступлений, вменяемых вам против Красной Армии и мирного населения, вы были подданным Советского Союза. Расскажите, как вас зовут, где и когда вы родились, состав вашей семьи?

ОТВЕТ: я, Карлис Бауманис, родился в 1923 году в городе Крустпилс, в семье ветерана – бывшего лейтенанта латвийской армии, который демобилизовался по состоянию здоровья за два месяца до вступления Латвии в состав СССР в 1940-ом году. В январе 1941 года мой отец был арестован НКВД и практически сразу расстрелян. Место расстрела и захоронения отца мне не известны. Вся моя оставшаяся семья: мать, две старшие сестры, младший брат и бабушка (мать отца) – были арестованы и депортированы в СССР. Судьба их мне не известна точно, но по информации наших соседей, полученной якобы от органов НКВД, обе моих сестры и бабушка умерли в пересыльных вагонах во время депортации в Сибирь, не доехав до пункта назначения. От матери и брата никаких писем я не получал, судьба их мне не известна. Думаю, что их тоже нет в живых…

ВОПРОС: скажите, откуда вы знаете русский язык и какими ещё языками владеете?

ОТВЕТ: мой родной язык – латышский, но во время независимости Латвии я учился в Екабпилской гимназии, где язык преподавания был частично русским, поскольку часть преподавателей была из числа русских староверов, которые издавна проживали в Латгальском крае. Также в моём родном Крустпилсе нашими соседями были смешанные русские и белорусские семьи, и язык общения детей был довольно часто русским.

Мой дед по отцовской линии, урождённый Теодор Бауман, был родом из прибалтийских немцев. В семье отца было принято говорить как на латышском, так и на остзейском диалекте немецкого языка, поэтому я также в достаточно хорошей степени владею немецким, знание которого оказалось необходимым за время моей дальнейшей службы в германской армии, как урождённому фольскдойче[2]…

ВОПРОС: каким образом вы лично избежали ареста органами НКВД и где вы находились во время вступления немецких войск в Латвию?

ОТВЕТ: в октябре 1940 года я уехал из Екабпилса и поступил на учёбу в Лиепайскую (Либавскую) морскую школу Кришьяна Валдемара на судоводительский факультет, где и учился до начала войны и взятия Лиепаи германскими войсками 29 июня 1941 года.

Почему я не был арестован органами НКВД, не знаю, фамилии я не менял, проживал в школьной казарме вместе с остальными курсантами. О причинах могу только догадываться – во время ареста семьи я находился на мореходной практике на буксире в порту Лиепая и на тот момент связи с семьёй не имел. К тому же я с детства занимался спортом – бегом и плаванием. Часто выступал на соревнованиях за различные спортивные латвийские общества, в том числе за мореходную школу, поэтому иногда отсутствовал в городе, и, по-видимому, это тоже было одной из причин, почему я избежал ареста.

Никаких политических взглядов до ареста семьи я особо не имел и мнения своего по этому вопросу никогда не высказывал. Вероятно, кто-то в органах НКВД посчитал, что я не представляю никакой опасности…

ВОПРОС: скажите, как вы избежали мобилизации в РККА перед войной?

ОТВЕТ: в мореходной школе все курсанты считались военнообязанными, но с бронью от военной службы до конца учёбы. Первый авианалёт люфтваффе на Лиепаю был произведён уже в 4 утра 22 июня 1941 года. В эти первые дни войны в Латвии началась всеобщая мобилизация, уроки в морской школе были отменены, и курсанты разбежались кто куда. На тот момент мне только исполнилось 18 лет, а до этого я не подлежал призыву как несовершеннолетний. Я со своим другом Янисом Спроге перебрались к нему на лесной хутор под Айзпуте, где и встретили время вступления германских войск в Лиепаю 29 июня и затем в Ригу – 1 июля 1941 года. Таким образом я избежал советского военного призыва до времени отступления частей Красной Армии из Латвии…

ВОПРОС: расскажите о вашем месте жительства и вашей деятельности до военной службы.

ОТВЕТ: как я уже говорил, вступление германских войск в Латвию я встретил на хуторе семьи моего друга под Айзпуте. По радио передавали сводки с фронта сначала на русском, потом – на немецком и латышском языках. Мы знали о событиях, происходящих в Латвии, и были сильно напуганы и растеряны в первое время. Но в летний и осенний период 1941 года свободные руки на хуторе были нужны, и я помогал сначала ухаживать за скотом, потом – на уборке урожая. Работал за пропитание и жильё, но был доволен и этим, поскольку ехать мне было некуда. Но зима 1941–1942 гг. выдалась очень холодной и голодной. Приходившие из города в поисках еды люди рассказывали, что норма выдачи хлеба зимой жителям Латвии была сокращена до 250 граммов в день, дрова могли получать только те, кто работал, а работы нигде не было. Семья моего друга давала мне приют до февраля 1942 года, но, опасаясь тяжёлых времён, его отец попросил меня покинуть хутор…

ВОПРОС: расскажите, что вы знаете о действиях латышских националистических добровольных формирований в период лета – осени 1941 года, когда вы проживали на хуторе под Айзпуте.

ОТВЕТ: в августе 1941 года к нам на хутор пришёл сосед из близлежащего хутора, который, по его словам, добровольно записался в отряд самообороны, сформированный полковником Я. Пленснером из числа латышских фашистов. Этот сосед принёс листовку, агитирующую к добровольному вступлению в айнзацкоманду[3], созданную из латышских добровольцев для помощи немецким властям для выявления и наказания большевиков и евреев, которые не успели убежать и прятались в Лиепае и её ближайших окрестностях – Лиепайском, Айзпутском и Кулдигском уездах. Насколько я помню, в этой листовке полковник Пленснер доводил до сведения населения Курземе, что главнокомандующий германским флотом назначил его командиром латышских сил сопротивления в районе латышского побережья и передал ему в подчинение все формирования айзсаргов и латышские учреждения безопасности.

Я в то время ещё окончательно не определился в своих политических убеждениях и поэтому не стал записываться в айнзацкоманду, в отличие от моего друга Яниса Спроге, который покинул хутор и вступил в отряд самообороны по наставлению отца.

Подробности действий местных айнзацкоманд в период лета – осени 1941 года я не знаю. Мой друг, который изредка приезжал на хутор и привозил различные вещи, в основном одежду и часы, конфискованные у евреев в ходе карательных акций в Лиепайском округе, не любил говорить об этом, и я мог только догадываться. Судя по тому, что во время каждого приезда на хутор он до беспамятства напивался самогоном, а также судя по количеству привезённых им конфискованных вещей, я понимал, что карательные акции имеют тотальный и кровавый характер…

День 1-й

8 сентября 1945 года

Александр лежал без сознания, беспомощный и обессиленный. Сначала через закрытые веки начал проникать свет. Точнее, даже не свет, а ощущение света. Едва осязаемого, белого и холодного, несущего тревогу и пугающего света. Голова была абсолютна пуста – ни мыслей, ни сознания происходящего, ни желания возврата в реальность. В ту самую реальность, которая была прелюдией всего происшедшего с ним. Подсознание как-то гипнотически начало подсказывать, что покой и безмятежность остались в темноте, а всё более усиливающийся свет несёт с собой страх, волнение и ощущение необъяснимой пока тревоги. Но как бы подсознание не цеплялось за уютную темноту, серая граница была невозвратно пройдена, пелена тумана стала постепенно оседать, и настойчивый свет заставил его медленно открыть глаза.

Сначала увиденное не сильно повлияло на него, незнакомое окружающее, пожалуй, только слегка удивило. Сознание ещё не вернулось в реальность, оставшись в защищённой, замкнутой темноте. Наверное, так новорождённый ребенок, только увидевший свет, испытывает первые эмоции – удивление и страх незнакомого.

Потребовалось некоторое время, чтобы сознание этого тридцатилетнего мужчины начало складывать головоломку из пока чуть уловимых ощущений. Взгляд постепенно становился осмысленным, ещё не очень чётким, не пристальным, а, скорее, вынужденным, изучающим окружающую обстановку только по требованию инстинкта выживания, а не из-за любопытства или жизненного опыта.

По мере получения первичной информации об окружающем его мире, стала расти и та самая неосознанная тревога. Предметы вокруг начали принимать определяющиеся сознанием реальные очертания, незнакомые, но понятные и обычные. Очертания, которые можно было назвать и описать: старый дощатый низкий потолок, тусклый свет, еле проникающий через маленькое застеклённое окно с длинной трещиной поперёк, тщательно замазанной смолой. Стены из брёвен серого цвета. Сильный запах сырости. Одним словом – то ли нежилой лесной хутор, то ли старая и ветхая егерская изба, по-видимому, нежилая и заброшенная долгое время. Такие опустевшие избы остались ещё кое-где в прифронтовых лесах, не разметённых бомбёжками и не сгоревших в пожарах великой войны, прокатившейся в обоих направлениях по просторам этой многострадальной земли.

Поначалу, когда Александр пришёл в себя, его память никак не могла зацепиться за знакомые ему имена, прожитые события, предшествующие чувства и эмоции. Все попытки вспомнить хоть что-то не дали поначалу никаких результатов, только принесли ноющую головную боль, которая усиливалась постепенно и добавилась ощутимой острой болью в груди, пульсирующей при каждом вздохе. Он застонал. Неосознанно и негромко.

– Ты бы не двигался. Лежи спокойно, сейчас тебе торопиться некуда и незачем!

Фраза раздалась откуда-то извне. Голос был явно молодым, но достаточно твёрдым, с некоторой хрипотцой. Источник виден не был, звучал не успокаивающе, скорее, добавил тревоги и ощущения беспомощности. Слова эти были произнесены на русском, понятном и родном ему, но с каким-то мягким акцентом, который не удивил его, но только усилил чувство нереальности происходящего.

Он попробовал пошевелиться. Пальцы рук и ног работали, не вызывая какой-либо сильной боли.

Только сильно, но терпимо саднили порезы на лице и руках. Обе руки его были перевязаны выше кистей белыми бинтами, кое-где пропитанными засохшей уже, тёмно-бурой кровью. Но свежих кровотечений видно не было. Это несколько успокоило его, и следующей была попытка чуть поднять руки. Это движение отдалось резкой болью где-то в груди.

– Я же сказал лежать спокойно, если не хочешь, чтобы я тебя связал от греха. Ты не в госпитале, но твоему здоровью уже ничего не угрожает. Говорить-то можешь?

Фраза прозвучала равнодушно, без эмоций, но достаточно твёрдо, что подтверждало обязательное выполнение угрозы связывания хозяином этого голоса.

Он постарался ответить сухими губами:

– Говорить могу… Наверное. Где я и что со мной произошло?

– Не торопись. Здесь вопросы задавать буду я, наконец-то!

Сознание раздваивалось, принося в дополнение к головной боли и потери памяти также непонимание смысла сказанного: где – здесь и почему наконец-то?

– Мне молчать?

Спросил он тихим голосом, чувствуя свою беспомощность.

– Говорить будешь, когда я разрешу. А сейчас лежи и не двигайся, – коротко бросил хозяин, и по скрипу старой двери стало понятно, что он вышел.

За дверями избы заскулила собака, и хозяйский голос произнёс:

– Lācis, nomierinies, labs suns![4]

Фраза, предназначенная собаке, была произнесена не на русском, но язык этот, хоть и был не понятен, но знаком ему, он слышал ранее неоднократно, что подсказала стёртая, казалось бы, напрочь память.

Во дворе послышались гулкие удары топора по дереву – хозяин рубил дрова и вскоре закончил это занятие, отворил скрипучую дверь и вошёл в избу со связкой берёзовых дров, ярко пахнущих лесом и свежей древесиной. Запах этот, перебивающий запах сырости в маленькой комнатке, был приятен Александру, и коварная память перенесла его куда-то в детство, в нечёткие и смазанные моменты его босоногого десятилетнего счастья. Всплыли в памяти лица его дедушки и бабушки, очертания дедовской деревенской избы. Вспомнился и тот же приятный запах свежеколотых дров, не хватало только аромата бабушкиных пирогов и каши, приготовленных в русской печи. Причуды памяти, которая напомнила Александру прошлые картинки из детства, но пока закрыла густым туманом его настоящее, опять принесла беспокойство. Воспоминания детства были близки ему, успокаивали назойливую головную боль, и он словно строитель попытался сложить по кирпичику здание своей памяти, точнее, тех фрагментов из детства, которые поддавались восстановлению.

Несомненно, Александр не был деревенским жителем. Сначала смутно пронеслись в сознании очертания зданий большого города, широких проспектов, каких-то памятников. Затем вспомнилось, как маленький Саша едет на жёсткой телеге, пахнущей сеном и конским навозом по лесной дороге. Всплыли из памяти добрые и радостные лица дедушки и бабушки, встречающие его, приехавшего к ним в деревню из большого города на каникулы. Воспоминания эти никакими географическими подробностями пока ещё не обросли – город без названия, обычная русская деревня, обычная деревенская дорога. Всё это было похоже на чёрно-белое кино, точнее, документальную хронику перед фильмом, которые Саша ходил смотреть в какой-то кинотеатр в большом городе.

Потом почему-то вспомнились деревенская баня, невыносимая влажная жара и дедушка, который охаживает его дубовым веником. Голый Саша лежит животом на банной деревянной полке, хватает ртом горячий воздух, спина горит, но он терпит, терпит и считает секунды до конца этого истязания. Нет, конечно, не может он попросить пощады или убежать из-под твёрдой дедовской руки, тем более после слов деда:

– Молодец, Сашок! Настоящий мужичок! Русская баня – это здоровье и душе, и телу. Эка благодать!

После этих слов дед из деревянной шайки окатил Сашу водой. Вода была в меру холодной, не студёной и сразу принесла облегчение и ту самую благодать…

Эти разрозненные, но родные воспоминания детства были прерваны звуками из настоящей и не радующей его реальности – брошенными на деревянный пол дровами и открывающейся железной дверцы печки. Хозяин избы, положив туда несколько дров, пару раз щёлкнул бензиновой зажигалкой и зажёг лучину, засунув её в печку. Маленькая комната быстро наполнилась привкусом дыма, который перебил ощутимый запах бензина от зажигалки. Скрипнула печная задвижка, и с лязгом захлопнулась железная дверца. Запах дыма стал слабее, но всё равно накрыл неприятное ощущение сырости и ветхости.

Хозяин некоторое время посидел на корточках возле печки, затем бодро встал и сделал несколько шагов в дальний угол комнаты. По скорости и плавности его движений было понятно, что человек это молодой и крепкий, без одышки и лишнего веса.

Послышался звук воды, наливаемой в металлическую кружку из ведра. Гулко звякнуло ведро, поставленное обратно на деревянную скамейку.

– На, попей пока холодной воды. Потом горячего чая дам, когда чайник закипит.

Хозяин протянул алюминиевую кружку Александру и остался ждать, когда тот неловко и через боль взял её и сделал несколько глотков. Вода была вкусной, колодезной и на какое-то время принесла облегчение, заставив своим холодом отвлечься от боли в груди и голове.

– Спасибо! – поблагодарил Александр и дрожащей рукой вернул кружку хозяину, попытавшись после этого поменять положение своего тела, чтобы иметь возможность увидеть окружающую его обстановку. Это немного удалось, но увиденная картина не принесла Александру никакого облегчения – ни физического, ни морального. Сознание его хоть и прояснялось постепенно, но память последних событий пока не возвращалась. Вопросов к увиденному стало ещё больше.

Комната в избе была небольшой. Не больше сеней в обычном деревенском доме. Одна дверь на улицу, ржавая железная щеколда на ней. Посредине комнаты возле стены – старая кирпичная печка с чугунной почерневшей поверхностью, на которой стоял допотопный чайник, во многих местах помятый. Рядом с печкой находился небольшой грубый деревянный стол, ничем не прикрытый, с несколькими алюминиевыми тарелками, вложенными одна в одну, и торчащими из них ложками. Также на столе стояла обычная старая латунная масляная лампа с почерневшим стеклом в форме тюльпана.

В одном углу комнаты, том, который был ближе к его кровати, находилась ветхая деревянная лестница, ведущая наверняка на чердак. В другом углу стоял старый деревенский комод, выцветший и немного покосившийся. К нему впритык стояла скамейка с двумя вёдрами. В том же углу, напротив комода, под маленьким окном располагалась железная одноместная кровать, заправленная грубым солдатским одеялом однотонного коричневого цвета и каким-то подобием подушки поверх.

Александра встревожило то, что висело на ржавом гвозде на стене, выше кровати: чёрный блестящий Maschinenpistole MP40, который ошибочно называют в Красной Армии автоматом Шмайсера. Зелёный брезентовый подсумок на три автоматных рожка и карабин Gewehr 43 были ремнями перекинуты через тот же гвоздь. Ко всему прочему, под кроватью виднелись несколько лежащих параллельно друг к другу противопехотных немецких гранат Stielhandgranate с жёлтыми глянцевыми деревянными ручками и зелёными колпачками.

Несмотря на частично утраченную пока память, всё это оружие было знакомо Александру на уровне подсознания. Несомненно, руки его помнили, как использовать, как собрать и разобрать всё это чужое оружие.

То, что это оружие было чужим – немецким, Александру уверенно подсказывал жизненный опыт, сидевший глубоко внутри его и не связанный с логикой и памятью.

Ещё одна важная деталь была подмечена Александром и отложена пока в архив его сознания для дальнейшего осмысления: отрывной календарь на стене с большой датой чёрным цветом, отпечатанном не по-русски – Septembris 8, 1945. Верхний листок календаря, с какой-то чёрно-белой картинкой и мелким текстом под датой, которые Александру четко видимы не были. Понятная и по-русски дата 8-ое сентября 1945 года ничего ещё не подсказала Александру, но была воспринята информативно, как один из кирпичиков, необходимых для осознания окружающей реальности.

Давняя заброшенность избы подтверждалась отсутствием занавесок на окне, фотографий на стенах, каких-либо половиков на полу и покрывал на столе и сундуке, всем тем, чем обычно украшаются и облагораживаются деревенские дома. Всё указывало на временное жильё человека, вынужденного поселиться здесь и готового в кратчайшие сроки покинуть его в любой момент по необходимости.

Александр перевёл взгляд на хозяина избы, который с возвращённой ему кружкой в руке всё ещё стоял возле кровати и изучал его откровенным взглядом зелёных глаз. Глаза были молодыми, яркими и не очень соответствовали лицу их владельца. Рыжая небольшая борода, серый цвет лица, шрам от ожога на правой скуле. Светлые и выцветшие волосы, похожие на пряди льняной пакли, торчали, закрывая уши, из-под пятнистой, чёрно-зелёной и мятой Einheitsfeldmuize – военной немецкой кепи с длинным козырьком. Верхняя одежда тоже была военного образца – незастёгнутая, двухсторонняя тёплая офицерская камуфляжная куртка войск СС, с характерным рисунком пожелтевших платановых листьев, одетая поверх коричневого шерстяного свитера. Штаны тёмно-зелёного цвета, держащиеся на чёрном кожаном ремне с какой-то потускневшей пряжкой. Через распахнутую куртку на ремне была видна потёртая кобура от офицерского пистолета Люгера, надёжного и безотказного. Никаких военных знаков различия на одежде не было, только на кепи и на левом рукаве куртки выцветшие следы указывали, что нашивки были когда-то спороты.

Внешний вид и военная форма хозяина не подсказали Александру никаких подробностей происшедшего с ним.

Но глаза, эти зелёные глаза были, несомненно, ему знакомы! Он пока ещё не мог себе объяснить, где и когда он встречался с их обладателем, но точно пересекался на каких-то извилистых дорогах его неполноценной пока ещё памяти.

– Узнал меня или ещё нет? Я, конечно, изменился немного, но не настолько, чтобы ты меня не узнал! Впрочем, наверняка я для тебя был одним из многих, чьими судьбами ты распоряжался по своей службе.

Слова эти были произнесены стоящим человеком с какой-то злой иронией, не предвещающей ничего хорошего. Затем последовало продолжение:

– Роли поменялись, теперь я для тебя и Бог, и чёрт, и судья, и палач! Ты не переживай, убивать тебя пока нет смысла, я думаю, что ты мне очень пригодишься в будущем. Контузия у тебя сильная, похоже, но думаю, что должен вскоре оклематься. А так, пару рёбер, наверное, сломано, судя по большому синяку на груди, и ещё кое-какие порезы от стекла и веток на лице и руках, но кровотечение я остановил. Дело времени, поправишься. По-моему, руки и ноги не поломаны и голова целая. А вообще, ты в рубашке родился. Твоего водителя на куски разорвало. Да и машина ваша – груда железа. Не пойму, как тебя Бог миловал, но я тебя нашёл метрах в десяти от взорванной машины. Скорее всего, во время взрыва тебя взрывной волной из неё выкинуло. Стало быть, кто-то на небе посчитал, что рано тебе в могилу, поживёшь ещё, но это уже как я решу. По совести, конечно, тебя надо было в расход пустить за всё то, что ты и такие, как ты, сделали, но я солдат и раненых не убиваю. К тому же вопросов у меня к тебе достаточно, да и скучно одному в лесу, будет с кем поговорить. Да, кстати, если вдруг решишь сбежать, не советую! Без меня далеко уйти не получится. С одной стороны топкое болото и озеро прикрывают подход со стороны моря. А с лесной стороны я все подходы заминировал, времени вполне хватало. Так что ни ты, ни какие другие нежданные гости на машинах ближе, чем на километр, не пожалуют.

Акцент был не очень сильным, но произношение русских слов с чёткими окончаниями и некоторыми паузами выдавало, что язык был не родной и заставлял говорящего слова эти вынужденно подбирать. Впрочем, словарный багаж был у него довольно богатый и правильный, паузы не длинные и не вымученные.

– Что помнишь-то? Как звать, как в моём лесу оказался? – произнёс хозяин уже более нейтральным голосом, без злости и иронии.

– Не особо помню, так… Отрывки какие-то, – осторожно ответил Александр, не зная пока, как реагировать на сказанное ему.

– Ну что ж, вспоминай, вспоминай. Мне очень надо, чтоб ты всё вспомнил. Вообще, это обычное дело после контузии – временная потеря памяти. Со мной тоже такое было. И память потерял, и рвало два дня нещадно, но ничего, отошёл, восстановился.

Хозяин избы отвернулся от Александра, подошёл к печке и налил в выпитую кружку горячей жидкости из чайника. Затем опять сделал два шага к Александру и протянул ему напиток.

– Это отвар из хвои и валерьяновых корней – в этих условиях лучшее средство для восстановления от контузии. Не обожгись, пей маленькими глотками. Невкусно, конечно, но пить надо!

Алюминиевая кружка была поднесена к руке Александра. Тот осторожно попытался её взять, это получилось. Ручка кружки была горячей и обжигала немного, но по сравнению с грудной болью при движении рукой это было терпимо и несильно беспокоило Александра. Он сделал глоток. Напиток на самом деле на вкус был отвратительным – горьким и одновременно пряным каким-то. К нему надо было привыкнуть, и после первого пробного глотка он начал понемногу пить этот горячий настой.

Хозяин избы терпеливо ждал и наблюдал. Когда кружка была выпита, он забрал её из руки Александра и протянул ему какой-то светло-коричневый брикет. – Держи галету! Попробуй поесть немного. Ты со вчерашнего дня не ел. Всю ночь без сознания лежал, хорошо хоть сегодня глаза открыл.

Галета была пресной, безвкусной, немного пахла плесенью. Александр жевал её без особого желания, но отвращения к еде не было, галета медленно была съедена. Это заметил хозяин избы и произнёс:

– Вижу, что рвоты нет, а значит, пойдёшь на поправку. Сейчас тебе только покой нужен. Постарайся меньше шевелиться, скажи, если захочешь по нужде, я тебе ведро помойное под кровать поставил. Помогу подняться, если сам не сможешь.

Последние слова Александр слышал уже неотчётливо. В комнате заметно стало теплее от горящих и потрескивающих в печи дров. Это ласковое тепло разморило его. После выпитого отвара и съеденной галеты как будто по щелчку выключателя его накрыл сон – безмятежный и глубокий. Он спал, видя во сне и опять вспоминая картинки из своего детства, к которым добавлялись и некоторые эпизоды из его дальнейшей жизни.

Глава 2

Продолжение протокола допроса офицера Истребительного соединения войск СС оберштурмфюрера СС Карлиса Бауманиса. 1945 год, март месяц, 18-й день

ВОПРОС: расскажите, как и когда вы вступили в полицейский батальон?

ОТВЕТ: по радио я каждый день слышал призывы вступать в добровольческие латышские полицейские батальоны, где обещалось, что ты будешь сыт, одет, обут. Никто не говорил про необходимость участвовать в расстрелах или карательных акциях. Объяснялось, что полицейские батальоны необходимы для поддержания порядка и помощи германской армии в борьбе с большевиками. Говорилось также, что национальные полицейские батальоны помогут в восстановлении независимости Латвии после победы германского рейха над Советской Россией.

В итоге, в основном из-за безысходности, я покинул хутор и в конце февраля 1942 года добрался до Либавы (Лиепаи), где и записался добровольцем в недавно созданный 21-й Лиепайский шуцманшафт[5] батальон…

ВОПРОС: расскажите о формировании и деятельности 21-го Лиепайского полицейского батальона, особенно о военных преступлениях данного батальона и вашей службе в нём.

ОТВЕТ: подробности о деятельности батальона мне достоверно известны только со времени моего вступления в него, в последних числах февраля 1942 года. За время моей службы в батальоне я, конечно, слышал от ветеранов батальона об осенних акциях 1941 года и расстрелах большевиков и евреев в Лиепае, в том числе о массовом расстреле в Шкедских дюнах, которые проводились айнзатцгруппой[6], из которой впоследствии был сформирован 21-й Лиепайский полицейский батальон.

Но с первого дня моего зачисления в батальон до отправки на Восточный фронт и затем до переформирования батальона во 2-ю латышскую добровольческую бригаду войск СС ни я, ни кто-либо из вновь прибывших служащих батальона, насколько мне известно, участия в убийствах гражданского населения не принимали, в отличие, например от 24-го Лиепайского батальона, который был переброшен в Белоруссию и воевал с партизанами, проводя карательные акции и массовые расстрелы. Это мне стало известно позже, по рассказам бойцов 24-го батальона, часть которого также была позднее переформирована во 2-ю латышскую добровольческую бригаду войск СС. Некоторые из этих бойцов были награждены за карательные акции во время проведения крупномасштабной антипартизанской операции «Зимнее волшебство»[7] на территории Белоруссии…

ВОПРОС: не отвлекайтесь, пожалуйста, на рассказ о 24-м полицейском батальоне, известном вам с чужих слов, а опишите подробности формирования и вооружения 21-го Лиепайского полицейского батальона, куда вы лично и добровольно вступили, а также деятельности батальона на территории Латвии?

ОТВЕТ: 21-й Лиепайский полицейский батальон был сформирован подполковником Теодорсом Рутулисом в конце февраля 1942 года из добровольцев Курземского края Латвии. Батальон состоял из трёх рот. Я был зачислен во вторую роту под командованием капитан-лейтенанта Знотена. Обмундированы мы были в униформу из старых запасов латвийской армии и чешскими шлемами с немецкой полицейской маркировкой, вооружены – русскими винтовками Мосина.

Насколько я помню, весь 21-й батальон состоял из 18 офицеров и около 450 солдат. Чуть позднее к батальону были прикомандированы также около 80 инструкторов, в основном из числа немецкой полиции, вооружённых русскими и французскими пулемётами и немецкими автоматическими винтовками.

Со времени моего вступления в батальон до марта 1942 года я с другими добровольцами проходили обучение военному делу и строевой подготовке под руководством немецких инструкторов. Нас обучали стрельбе, боевой подготовке, минному делу. Ежедневно проходили также уроки политической подготовки, где рассказывалось о последних указах фюрера, победе германского оружия, событиях на восточном фронте, зверствах большевиков. Кстати, на одном из уроков политической подготовки мне было сообщено о гибели моих сестёр и бабушки в пересыльных вагонах по дороге в Сибирь. Эта информация была получена военной полицией от наших бывших соседей из города Крустпилс, которую им якобы сообщили органы НКВД ещё до войны. Эта горькая весть, как и расстрел отца органами НКВД перед войной, а также та информация, которую я получал во время уроков политической подготовки, окончательно убедили меня в ненависти к большевикам, советскому строю и России в целом. Именно тогда сформировалось моё мировоззрение – надежда на свободную и независимую Латвию в составе третьего рейха с помощью германского оружия.

Поскольку я был в отличной физической форме благодаря предвоенным занятиям спортом, а также из-за моего хорошего знания немецкого языка я был лично отмечен Фридрихом Еккельном[8], верховным руководителем СС и полицией Остланда, который прибыл на инспекцию батальона в середине марта 1942 года. По его личному указанию мне было присвоено звание унтер-офицера, и я был назначен инструктором 2-й роты батальона по физической подготовке…

День 2-й

9 сентября 1945 года

Эпизоды сна были не связанными, картины менялись одна на другую, подчиняясь только какой-то необъяснимой общей фабуле, построенной подсознанием Александра. Вот он с одноклассниками покупает горячие бублики у уличной торговки с плетёной корзиной на животе. Одноклассники смеются, что-то рассказывают наперебой. Мимо идут прохожие, нарядные и счастливые. Красные флаги на столбах еле колышутся тёплым ветром. Из репродуктора громко играет какой-то марш. Праздничный, солнечный, ласковый день безмятежного конца мая, наполненный детским весельем и ожиданием больших летних каникул…

Вот он, уже подросший, повзрослевший, получает аттестат зрелости на школьной линейке, в окружении своих одноклассников. Благоухающий запах сирени вокруг. Лицо матери, доброе и ласковое. Мать стоит вместе с другими радостными родителями на школьном дворе. Александр, гордый хорошими оценками аттестата, смотрит на улыбающуюся мать и ощущает безмерное счастье, наполненное ощущением светлого будущего молодого парня, у которого вся жизнь впереди…

Вот он в форме курсанта военно-юридической академии, подтянутый и стройный, идёт с какой-то девушкой по бетонной дорожке летнего зелёного парка. Девушка с мороженым в одной руке что-то весело говорит ему, он отвечает. Он видит восхищённые взгляды стайки встречных девчонок-старшеклассниц, и эти взгляды нравятся ему и вызывают ощущение гордости будущего командира Красной Армии.

Весь сон был цветным, безмятежным и состоял только из позитивных моментов – никакой грусти, никакой тревоги, никакой войны.

Сон его был прерван звоном металлической посуды. Как ни старался Александр хоть ненадолго продлить эти мгновения то ли сна, то ли добрых воспоминаний, это ему не удалось. Он окончательно проснулся. Голова почти не болела, да и общее самочувствие несколько улучшилось. Он попробовал широко вздохнуть, но это не совсем ему удалось, терпимая боль в груди ещё оставалась.

В избе было по-утреннему свежо, но не холодно благодаря недавно затопленной печке. Единственное окно запотело, и капельки воды прочертили его сверху, остановившись на смоляной замазке в нижней части. Сквозь окно внутрь избы пыталось проникнуть яркое утреннее солнце бабьего лета, обычного в этих краях в середине сентября.

Хозяин избы, одетый в шерстяной свитер, по-видимому, что-то готовил у стола, мешая алюминиевой ложкой в котелке. К привычным уже запахам добавился запах пряной тушенки.

Благодаря этому запаху Александр почувствовал, что был явно голоден. Он помнил о единственной галете, съеденной вчера, но время, когда он полноценно поел в последний раз, так в памяти пока не восстановилось.

Александр попробовал в мыслях проанализировать ход последних событий. Частично ему это удалось. Память явно понемногу возвращалась. Возвращалась она пока разрозненными эпизодами, без чётких очертаний, обрываясь на последних событиях, произошедших с ним, но отчётливо наполненная событиями вчерашними.

Александр попробовал сначала пошевелиться и затем сесть на кровати, опустив ноги на дощатый пол. С трудом, но он сделал это, хотя сломанные, по-видимому, рёбра резкой болью отозвались в груди. Немного закружилась голова, но терпимо, он схватился рукой за почерневшие железные витые прутья подголовника его кровати, чтобы не потерять равновесия. Старая кровать заскрипела, и это услышал хозяин избы. Он довольно резко обернулся, понаблюдав за Александром некоторое время, и сказал довольно приветливым тоном:

– Проснулся? Вижу, вижу, на поправку быстро идёшь. Вообще, по себе знаю – в военное время люди быстро восстанавливаются и после ранений, и после контузий. От чего доктора в мирное время неделю лечат, на войне за день заживало. А уж всяких там простуд и ангин так и вовсе никто не замечал. А может, Господь и специально не насылал на войне такие хвори, потому что и так хватало смертей и ранений. Я вот до войны очень часто с ангиной маялся, а за последние четыре года забыл о ней напрочь.

Хозяин избы явно хотел выговориться, как человек, давно находящийся в одиночестве. В тоне его отсутствовала вчерашняя злая ирония. Нет, конечно, дружеского, тёплого тона в словах тоже не было, но было очевидно, что человек приглашал к диалогу.

– Да проснулся вот. Вроде мне получше, по крайней мере, получше, чем вчера, – ответил Александр, давая понять, что диалог возможен в меру его сегодняшнего положения.

– Ну, тогда доброе утро! Сейчас есть будем. Наверняка ты проголодался. А если аппетит вернулся, значит, точно поправишься. Есть-то хочешь?

Хозяин сказал быстро, явно обрадовавшись, что Александр разговор поддерживает.

– Хочу! А ещё больше хочу, чтобы ты рассказал подробности, как я тут оказался и где мы? Пелена какая-то в голове, последних событий совсем не помню.

– Успеется, время есть. Ты сейчас поешь и опять ложись. Надо тебе отлежаться. Порезы и ссадины я тебе шнапсом и хвойным отваром промыл. Руки перебинтовал и грудь туго обтянул, чтобы рёбра восстановились. Крови изо рта не было, значит, лёгкие и внутренности не повреждены, а остальное – чепуха, оклемаешься.

После этих слов хозяина избы Александр понял, что так сильно стягивает его грудь, – это широкая, с неровными краями полоса брезента, по-видимому, сделанная из распоротого вещь-мешка не первой свежести, в несколько слоёв обёрнутая вокруг груди и не дающая широко вздохнуть.

Хозяин продолжил, подав при этом Александру ложку и тарелку с едой, из которой шёл пар:

– На, держи. Пища богов – картошка с тушёнкой! И осторожно, не обожгись. Только с печи снял.

Александр взял тарелку и ложку. Нестерпимо вкусный запах этой «пищи богов» окружил голодного парня, и он принялся жадно есть несмотря на то, что содержимое тарелки было очень горячим и немного отдавало горечью старой, проросшей картошки.

Хозяин избы также, только медленно принялся есть из своей тарелки, сидя на деревянном стуле за столом, вполоборота к Александру, и одновременно наблюдая за ним.

– Спасибо! – сказал Александр, съев содержимое тарелки, и поставил её пустую рядом с собой на кровать.

Хозяин, после некоторой паузы встав из-за стола, убрал тарелку Александра и продолжил разговор:

– Ну что, будем заново знакомиться? Меня зовут Карл или Карлис, как тебе будет удобнее называть. Ну а ты офицер, раньше, по-моему, капитан контрразведки Красной Армии, но имени и фамилии твоей я не помню, да это было мне и ни к чему. Узнал ли ты меня, гражданин начальник?

В вопросе хозяина опять прозвучала недобрая вчерашняя ирония, указывающая на то, что эти слова вызывают у него далеко не лучшие воспоминания и еле скрытую обиду.

Александр узнал его, точнее сказать, вспомнил какие-то эпизоды из жизни, связанные с собою и с ним. Не до конца восстановившаяся память ещё не могла сложить всю хронологию событий, но общая картина уже начинала вырисовываться. Каждый возникший в памяти фрагмент обрастал сопутствующими. Это было похоже на строящееся многоэтажное здание. Этаж за этажом, окна, двери, лестницы, отделка. До крыши ещё было далеко, но фундамент нагрузку держал крепко и не разрушался.

Его, Александра Горина, майора контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта, тогда ещё в начале весны капитана и начальника одного из отделов управления, свела жизнь с этим молодым латышским парнем по имени Карлис по долгу службы на долгих дорогах войны. Поэтому он и вспомнил вчера ещё его глаза. Тогда, в начале весны, глаза эти были такими же зелёными и молодыми, но взгляд был другим, не таким твёрдым, как сейчас, – тревожным, сильно уставшим и испуганным. Не всплыли пока ещё в памяти все подробности допроса этого молодого парня, но то, что он, Александр Горин, его допрашивал, причём в течение нескольких дней, это вспомнилось очевидно.

Немного поразмыслив, он решил продолжить разговор, тщательно следя за своими словами, в основном потому, что очень хотел восстановиться и собрать воедино все недостающие пока ещё фрагменты своего сознания.

– Александром меня зовут! Больше ничего не помню. Тебя тоже не помню, но я не против, если ты, Карлис, расскажешь о том, что сам знаешь. Очень это неприятное чувство – беспамятство. Чувствуешь себя маленьким, беспомощным ребёнком.

– Ну, Александр так Александр! Не верю, что не узнал меня. На войне все чувства усиливаются в несколько раз, как и проницательность. Вижу, что знаком я тебе. Но если хочешь играть в тайны, пожалуйста. Не нужны мне от тебя никакие военные секреты, тем более что война закончена и мне, в общем-то, тоже скрывать от тебя нечего. Надо думать о будущем, а твоё будущее зависит только от меня. Согласишься помочь мне, я помогу тебе, и если не будешь геройствовать в ближайшее время, тогда своим будущим внукам сможешь рассказать о том, что случилось на самом деле. Давай договоримся так, я начну рассказывать, а ты спрашивай, что тебя интересует и что ты не помнишь? А сейчас приляг опять, слаб ты ещё, отлежись.

Карлис постоял над Александром некоторое время, дождавшись, пока тот самостоятельно вернётся в горизонтальное положение на кровати.

Александр лёг, вытянул ноги и был готов слушать. Немного болело в груди, и ныли ссадины и порезы на лице и руках, но в общем состояние его разительно отличалось от вчерашнего. Ему было гораздо лучше, тем более приятное чувство сытости помогало в этом. Особенно он был рад тому, что пелена тумана в его голове начинала рассеиваться, что придавало ему спокойствия и уверенности.

– Ладно, Карлис. Поживём, увидим. Расскажи о себе и почему ты здесь?

– Ну что же, начнём, как на допросе когда-то. Я, Карлис Бауманис, бывший оберштурмфюрер СС, воевал на Восточном фронте. Думаю, что подробности моей биографии тебе хорошо известны и мне нет смысла скрывать. Если даже что-то не помнишь сейчас, потом всё равно вспомнишь. Тем более что теперь наши дороги переплелись и в ближайшем будущем нам придётся быть неразлучными. Я в конце марта попал в партизанскую засаду в Курземском котле недалеко от фронта, был контужен и доставлен вашей разведкой на противоположную сторону. Попал в отдел «Смерш», где ты допрашивал меня несколько дней, потом был перевезён в пересыльную тюрьму в Тукумс, где ждал сбора обвинительных материалов на меня и окончательного приговора трибунала. Слава богу, сразу не поставили к стенке и в середине июня повезли в Ригу давать показания в Прибалтийском военном трибунале. По дороге удалось сбежать. Подробности рассказывать не буду, ни к чему это, но при побеге добыл форму красноармейца и переоделся в неё. Передвигался ночами, днём отсыпался в лесах. Пробирался в Лиепайский уезд. Почему туда, расскажу тебе потом. Подкармливали на хуторах, почти никто не отказывал. Поскольку война только недавно закончилась, а отдельные бои в Курземском котле затихли только в начале июня, в этих краях царила послевоенная неразбериха и военные посты на дорогах были уже почти все сняты, поэтому удалось добраться до Руцавы на южной границе Лиепайского уезда почти без происшествий. Оттуда – несколько километров до побережья моря и озера Папес. Я знал о местонахождении этой избы лесника в папских болотах и точных приметах ближайшего схрона, подготовленного немцами перед отступлением. А потом всё просто – добравшись сюда, обустроился, принёс одежду, продукты и оружие из схрона. Ближайшие окрестности почти безлюдны. Озеро и болота охраняют от случайных прохожих. Дорог больших тут нет, и меня пока никто не беспокоил до этого времени. Я на всякий случай несколько лёгких противотанковых мин поставил на ближайших лесных дорогах – телегам не повредят, а грузовики с солдатами не пропустят. Да и пёс, прибившийся ко мне по дороге, тоже даст знать о незваных гостях. Так что живу пока спокойно, охочусь иногда. Изредка на озеро хожу за рыбой. Но продуктов и из схрона хватает. Даже шнапс и сигареты есть. Я-то не балуюсь этим, но, если ты захочешь, скажи.

Рассказывая это, Карлис не стоял на месте. Помыл алюминиевые тарелки и ложки в ведре с водой, положив их потом на деревянный стол. Открыв железную дверцу еле горящей печки, добавил туда несколько свежеколотых дров, лежавших прямо на полу, и, закрыв печку, поставил видавший виды закопчённый чайник на огонь. Обернувшись к Александру, он проверил, не уснул ли тот, и, убедившись в его жадном внимании, сел на грубо сколоченный деревянный стул и продолжил свой рассказ:

– Не знаю, куда ты ехал на машине в моём лесу, но подорвался на моей leichte Panzermine (нем.) лёгкой противотанковой мине. Мой маленький 4-килограммовый подарок, прикопанный в колее, разорвал в клочья твой двухдверный трофейный Opel Olympia. Тебе повезло, твоему водителю – нет. Я думаю, что тебя взрывом выбросило из машины через брезентовую крышу. Будь у «Опеля» цельнометаллическая крыша, наверняка мы бы с тобой сегодня не разговаривали. Водителя твоего, точнее, то, что от него осталось, я похоронил в лесу, а тебя перенёс к себе в избу.

На месте взрыва также собрал твои вещи в чемодан и нашёл обгоревший портфель с документами. Всё это я позже принёс сюда. Насчёт портфеля не переживай, не интересует он меня, разве что в любознательных целях!

Последнюю фразу Карлис произнёс, видя, как напрягся Александр после его слов о портфеле. Потом он продолжил уже без пауз:

– До ближайшего жилого хутора – несколько километров. Я иногда хожу туда. Старики, живущие там, вполне доброжелательно относятся ко мне, помогают в чём могут. Сын их погиб на восточном фронте, поэтому они не слишком рады советской власти и предупреждают меня о местных событиях и облавах против латышских партизан в этих краях. Иногда у них меняю шнапс на хлеб, козье молоко и картошку. В общем, тут пока довольно безопасно, и думаю, нас не потревожит никто ещё довольно долго. Но война закончилась, и, похоже, советская власть вернулась надолго, поэтому надо самому позаботиться о своей дальнейшей судьбе, никто не поможет. От ваших мне снисхождения ждать бессмысленно, точно лоб зелёнкой помажут. Здесь тоже очень долго скрываться не позволят – рано или поздно ваши и сюда пожалуют. Был у меня один продуманный, но очень рискованный план, поэтому и шёл специально в эти края. Но теперь у меня есть ты, и это обнадёживает. Стоит поразмыслить, как быть друг другу полезными в этой ситуации. Повторю, война закончилась и не стоит нам теперь вспоминать, как мы смотрели друг на друга через глазки прицелов. Жизнь продолжается, новая жизнь! Я тебя выхожу, поставлю на ноги, но и от тебя жду не благодарности, нет, а возврата долга – простого человеческого долга, извини за патетику. Согласись со мной, если бы я тебя не подобрал в лесу, ты кровью бы истёк и местным хищникам на корм бы пошёл.

– Ну, положим, ранение моё твоих рук дело. Не заминируй ты дорогу, не пришлось бы за мной ухаживать.

Александр сказал это спокойно, не желая спорить с хозяином избы. Не в том он был ещё состоянии, чтобы спорить, осознавая свою беспомощность и временную зависимость от врага. А вот то, что говорящий был ему врагом и, несмотря на свой миролюбивый тон, врагом лютым и безжалостным, Александр осознавал чётко. Понимал он, конечно, что его жизнь в теперешнем и безоружном положении зависит от хозяина избы. Прекрасно понимал, если Карлис захочет покончить с ним, большого труда это ему не составит. Поэтому, чтобы несколько сгладить обстановку, Александр спросил:

– Как долго думаешь меня тут держать?

Его вопрос как будто бы обрадовал Карлиса. Хотя никакого согласия от Александра он не получил, но продолжению разговора был явно доволен и продолжил своим слегка хрипловатым голосом:

– Ты, гражданин начальник, не торопи события и не обижайся. Относись к этому как к неизбежным обстоятельствам, как к военной необходимости. Поставь себя на моё место. Как ещё я могу защитить себя и сохранить себе жизнь? Я, между прочим, не иду мстить и убивать приспешников вашей власти, в отличие от многих моих братьев по оружию. А вот причин для мести у меня предостаточно, поверь! Захочешь, расскажу потом. И жалости от тебя не жду. Знаю, что такое чувство вам – контрразведчикам – неведомо. Поэтому и предлагаю в этих обстоятельствах быть друг другу полезными, и только! И ещё один немаловажный для тебя аргумент – если всё пройдёт, как я предполагаю, никто о нашем временном «пакте о ненападении» не узнает, и ты вернёшься к прежней жизни. Мало того, сведения, которые я тебе сообщу после того, когда ты выполнишь свою роль, будут очень полезны твоему командованию, и ты сможешь распорядиться ими по своему усмотрению. Ну что, согласен на такой расклад?

Карлис задал последний вопрос, одновременно протягивая кружку со вчерашним отвратительным на вкус, но полезным отваром, который он налил из закипевшего чайника. Александр немного приподнялся выше к изголовью кровати и лёжа взял кружку, из которой шёл густой пар. Маленькими глотками стал отпивать, морщась то ли от резко горького хвойного вкуса, то ли от слишком горячего содержимого. Странно, но вкус напитка явно отличался от вчерашнего. К вкусу хвои и валерьяновых корней добавились какие-то другие травяные привкусы, которые, впрочем, не сильно смутили Александра. Из знакомых привкусов он почувствовал только мяту и ещё, наверное, чабрец.

Он был доволен паузой в разговоре и не видел необходимости отвечать. Он нуждался в некотором времени, чтобы осмыслить и обдумать сказанное Карлисом.

Возвращающаяся наконец-то память и жизненный опыт военного лихолетья подсказывали Александру не верить этому человеку. Но какой у него был выбор? Медленно всплывали в памяти эпизоды упомянутого уже допроса. И всё то, что вспоминал о нём, ещё сильнее убеждали, что перед ним опытный, умный и хорошо обученный противник, на руках которого кровь не одного бойца Красной Армии, готовый хладнокровно убивать и дальше, не щадя и не испытывая никаких мук совести.

Но и сам Александр не был обычным, рутинным исполнителем команд своих военных начальников. Его специальная подготовка контрразведчика «Смерш» давала ему возможность быть не просто подневольным персонажем последующих событий, а начать самостоятельную игру с противником на его поле, с обязательной последующей победой, в которую он, Александр, верил, даже несмотря на временные трудности с физическим состоянием. Он чувствовал, что голова его светлела, память довольно быстро возвращалась, и это, конечно, придавало уверенности и спокойствия. Его с Карлисом противостояние началось с явной форой у противника, но это было знакомо и привычно Александру. Пауза с ответом явно затягивалась, и он произнёс:

– Похоже, выбора у меня нет. Давай только разговоры пока отложим, спать хочу, и голова немного кружится.

Очень ему нужна была сейчас отсрочка, какое-то время для анализа ситуации и прогноза дальнейших действий. Он протянул выпитую кружку Карлису, тот её взял и, выплеснув остатки хвои и кореньев в приоткрытую дверь, поставил на стол. Александр закрыл глаза, и Карлис, увидев это, сказал:

– Ну вот и ладно, поспи, поспи. Это тебе на пользу. Проснёшься, продолжим.

Александр лежал с закрытыми глазами пытаясь упорядочить и разложить по невидимым полкам свои мысли, всё больше обретающие прежнюю твёрдость, и взвешивая все прочие возможности.

Он услышал, как на опушке леса гулко закуковала припозднившаяся кукушка, перебивая редкие и тихие голоса других птиц. Почему-то не успевшая улететь в тёплые края кукушка кому-то долго доказывала своё право пребывания в осеннем лесу. Александр как-то неосознанно вспомнил народные поверья, связанные с этой птицей, которые рассказывал ему дедушка в деревне. Деревенские жители верили, что кукование вблизи жилья считается предвестником неурожая, а на крыше дома – болезней, пожара или смерти. Верили также, что если услышишь кукушку, кукующую тебе в глаза, будешь плакать, а если в спину – умрёшь, особенно если она кукует на заходе солнца. Александр никогда не верил в приметы и попытался отогнать эти зловещие поверья, всплывшие в его памяти. Попробовал ненадолго переключиться на более необходимые ему воспоминания, от которых зависела его жизнь.

Через короткое время то ли от выпитого отвара, то ли по команде нуждающегося в восстановлении организма его снова накрыл глубокий и крепкий сон.

Глава 3

Продолжение протокола допроса офицера Истребительного соединения войск СС оберштурмфюрера СС Карлиса Бауманиса. 1945 год, март месяц, 18-й день

ВОПРОС: расскажите, для каких военных или полицейских действий был сформирован 21-й Лиепайский полицейский батальон, куда вы вступили добровольцем?

ОТВЕТ: с первых дней моего нахождения в батальоне командование заявляло, что на обучение азам военного дела необходимо три месяца, поскольку большинство добровольцев 21-го Лиепайского батальона состояло из необстрелянных молодых людей, не имеющих никаких военных навыков. То есть обучение должно было закончиться где-то в конце мая, но уже с середины марта на уроках политической подготовки нам стали говорить, что фюреру в срочном порядке нужны солдаты на восточный фронт, поскольку человеческий ресурс у большевиков неограниченный и они упорно сопротивляются немецкому оружию. Мы не знали тогда про провал немецкого наступления на Москву в декабре 1941 года. На политзанятиях нам рассказывалось, что уже с сентября 1941 года Ленинград окружён, там ведутся яростные бои, которые должны вот-вот закончиться полной победой вермахта. Говорилось также, что на восточном фронте, в районе Ленинграда, нашим войскам помогают бороться с большевиками и добровольческие части испанцев, французов, голландцев и итальянцев. Мы были уверены, что практически вся Европа воюет с Красной армией плечом к плечу с доблестной германской армией.

Наши инструкторы не говорили нам, на какой участок восточного фронта нас готовят для боевых действий, но по многим особенностям нашей военной подготовки мы понимали, что нас ждёт отправка на северо-западный восточный фронт, тем более все наши немецкие военные инструкторы были приписаны к различным подразделениям, входившим в группу армий «Север»[9], которая в то время воевала под Ленинградом.

В процессе обучения нас готовили обычному военному делу, но поскольку в состав батальона были прикомандированы немецкие инструкторы из числа военной полиции, нам, конечно, также преподавались некоторые полицейские навыки, но основной задачей нам ставилось умение воевать в регулярных войсках вермахта…

ВОПРОС: расскажите об отправке на фронт и о начале военной деятельности 21-го Лиепайского полицейского батальона против войск РККА, где вы лично принимали непосредственное участие?

ОТВЕТ: как я уже рассказал ранее, обучение бойцов Лиепайского 21-го батальона должно было закончиться где-то в конце мая, но уже в самом конце марта нам объявили о необходимости привести в образцовый порядок униформу и собрать по-походному личное оружие и вещи.

Перед самой отправкой на фронт батальон в полном составе под личным командованием подполковника Теодорса Рутулиса принял участие в параде в городе Лиепае, и практически сразу после него мы загрузились в вагоны на Лиепайской железнодорожной станции и с пересадкой в Риге, а затем в Дно батальон был переброшен на станцию Красное село, расположенное в нескольких километрах от линии фронта. Прибыли мы туда в первых числах апреля, и до начала июля батальон проводил боевую подготовку и укреплял линию фронта. До начала июля активного участия в боевых действиях мы не принимали. Некоторые роты батальона были задействованы также в полицейских операциях, но ни я, ни другие добровольцы 2-ой роты батальона не принимали участия в карательных операциях против местного населения.

В начале июля 1942 года 21-й Лиепайский батальон в полном составе был передислоцирован и размещён на фронте, на участке шириной около 6 километров к юго-востоку от Урики. Все батальонные части находились на фронте, в резерве никого не осталось.

Первая атака противника на линии фронта, которую защищал батальон, произошла 1 июля. Бой приняла 1-я рота батальона под командованием лейтенанта Грауманиса. Эта первая атака противника не была многочисленной, скорее, носила характер разведки боем, не была подкреплена артподготовкой и бронетехникой, поэтому была успешно отражена 1-й ротой батальона. После отражения атаки 1-я рота насчитала несколько человек с различными степенями ранения, но убитых не было.

Кровопролитные бои начались 20 июля. После артиллерийской атаки превосходящие силы Красной Армии прорвали фронт в районе расположения 21-го Лиепайского полицейского батальона, и, чтобы остановить противника, на наш участок фронта были переброшены также 115-й батальон немецкой полиции и 19-й Латгальский полицейский батальон, которым не удалось остановить прорыв, и нашим оставшимся в живых бойцам пришлось отступить и занять позиции в нескольких километрах от предыдущей линии фронта, рассредоточившись между немецкими и голландскими частями. Бои на нашем участке фронта продолжались до 28 июля, в ходе которых 21-й Лиепайский полицейский батальон понёс большие потери убитыми и ранеными. Всего в результате этих боёв батальон потерял 35 человек убитых, 140 раненых и 20 пропавших без вести.

Моя 2-я рота батальона была почти полностью уничтожена. В строю остались только 6 бойцов, включая меня. Командир 2-й роты батальона, капитан Знотен, также был убит во время отражения атаки танков противника…

День 3-й

10 сентября 1945 года

За окном избы приветливо заскулила собака, приветствующая своего хозяина. Хозяин её, очевидно, откуда-то пришёл и задержался во дворе, гладя пса. Послышался его голос:

– Lācis, noķer dāvanu, es tev atvedu kaulus![10]

Лацис, благодарный хозяину, пару раз тявкнул и, по-видимому, занялся принесённым ему подарком.

Александр проснулся и решил осторожно сесть в кровати, ожидая прихода в избу хозяина. Но при попытке подтянуть ноги понял, что ему что-то мешает. Старая, местами ржавая железная цепь была перекинута через проушину ножного изголовья металлической кровати, два раза обёрнута вокруг лодыжки его правой ноги и замкнута таким же старым, почерневшим амбарным замком.

Когда хозяин избы умудрился приковать его, он абсолютно не помнил и не почувствовал. Это было странным и немного испугало.

Он, обследовав эти своеобразные кандалы, понял, что самостоятельно освободиться не получится. Прикован он был добросовестно и со знанием дела.

Скрипучая дверь избы открылась, и вошёл Карлис с походным немецким вещмешком за плечами. Увидев, как Александр изучает замок цепи, быстро сказал:

– Не мучайся, сам не откроешь. Извини, но от греха подальше решил на тебя цепь повесить, чтобы ты глупостей не наделал, пока я отсутствую. Цепь и замок надёжные, сам проверял. На закрытых дверях избы висели, а ключ под стрехой был. Видишь, как пригодились. Но длины тебе хватит, чтобы сесть или по малой нужде встать.

Карлис снял вещмешок и, положив его на стол, стал развязывать верхние тесёмки, чтобы достать содержимое. Продолжил говорить, не прерывая своего занятия поклажей:

– Чтобы дурные мысли к тебе в голову не лезли, придётся пока на цепи побыть – я ведь вижу, что на поправку быстро идёшь, и прекрасно отдаю себе отчёт, что при первой возможности ты попытаешься меня нейтрализовать или ликвидировать, даже несмотря на моё предложение тебе. Но ничего, время есть, попробую переубедить тебя.

После некоторой паузы Карлис продолжил:

– Сходил на хутор и курицу принёс. Такая редкость в наше время! Я уже и вкус курятины забыл. Сделаю настоящий куриный суп, тебе, кстати, очень полезно для восстановления.

Пытаясь осознать своё новое, прикованное положение, Александр в ответ буркнул недовольно:

– Ты меня уже «полезным» отваром напоил, таким, что я даже не почувствовал, как ты меня, как сторожевого пса, на цепь посадил.

Улыбнувшись, Карлис продолжил:

– Ну да, добавил в отвар травяной сбор, который мне дед с хутора дал. Ты знаешь, он настоящий латышский лесной колдун! Всё про травы и другие растения знает. Спишь после такой заварки как младенец. Я, когда пришёл сюда, почти совсем спать не мог по разным причинам. А сейчас только иногда пользуюсь, правда, с более слабой концентрацией, чтобы расслабиться и выспаться. Ты знаешь, на фронте счастлив был лишнему часу для сна. Как только закрывал глаза, сразу засыпал и успевал выспаться и восстановиться. Теперь же лежишь, ждёшь этого чёртова сна, и не уснуть никак, мысли всякие в голову лезут. Уснёшь под утро и встаёшь разбитым, а мне очень надо быть отдохнувшим и бодрым. Тебе, кстати, в твоём положении такой сон только на пользу, так что не жалуйся. Лежи, выздоравливай и жди ужина.

То, что уже подходило время ужина и наступал вечер, Александр понял по начинающему темнеть свету через единственное окно избы. Всё более удлиняющаяся сентябрьская ночь побеждала тёплый свет дня бабьего лета. «Стало быть, я в беспомощном состоянии проспал целый день», – подумал Александр, мысленно пытаясь внести какие-то будущие коррективы в дальнейшие действия исходя из своего нового положения. Он спросил, при этом показательно дёрнув ногой и звякнув цепью:

– Не хочешь меня в свои планы посвятить, тем более знаешь, что помешать тебе не смогу!

Карлис занимался курицей, ловко орудуя немецким, остро наточенным ножом, разделывая её на куске доски, лежащей на деревянном столе. Уже была затоплена железная печка, засунутые туда дрова начинали потрескивать. На печке стоял почерневший котелок с недавно налитой туда водой в ожидании кипения. Не отвлекаясь от своих дел, Карлис спокойным голосом ответил:

– Не время ещё, пока продумываю варианты. Когда буду уверенным, тогда, конечно, поделюсь с тобой. Ты бы сам рассказал о себе – откуда и куда ехал хотя бы. А то пока наш разговор имеет только форму монолога с моей стороны или даже допроса. Но, если помнишь, ты меня уже допрашивал. Но, уверяю тебя, больше на допрос я не попаду! Ни в каком случае! Дорога сейчас у меня только в одну сторону – или я спасусь, или живым в руки не дамся!

Последние слова были сказаны Карлисом уверенным тоном, не дающим сомневаться в решительности говорящего.

Александр ответил ему:

– Ну, никакой военной тайны тут нет: ехал с ординарцем из Берлинской военной комендатуры в Ригу, в Прибалтийский военный трибунал. По приказу командования надо было заехать и передать кое-какие документы в Мемельскую (Клайпедскую) и Лиепайскую комендатуры. Радиатор нашего старичка «Опеля» был ещё раньше по дороге пробит пулей в Северной Пруссии, наскоро заделан и подтекал. Как назло, когда уже проехали южную границу Курземе, мотор начал закипать, и ординарец решил свернуть с дороги к озеру. По карте посмотрели, что до озера всего несколько километров. Думали быстренько искупаться, наполнить радиатор и канистры водой и так дотянуть до Лиепаи. Что произошло на лесной дороге по пути к озеру, ты знаешь лучше меня.

Карлис, подумав, с сомнением спросил:

– Хорошо, это понятно, ехали по дороге от поста к посту. Но зачем же в лес свернули без сопровождения? Знали ведь наверняка, что сейчас в лесах беспокойно? Ваши ведь численностью меньше роты не суются в глубинку.

Александр постарался ответить как можно спокойней, насколько это ему удалось, но в памяти всплыло немного простодушное, но очень доброе веснушчатое лицо его ординарца – водителя, погибшего, в общем-то, по его, Александра, вине. Он командир, и его решение последнее, не согласись он свернуть с дороги к озеру, кто знает, как бы жизнь распорядилась. Может, и водитель был бы жив, и сам Александр не попал бы в такую сложную ситуацию.

– По донесениям, которые я получил на последнем посту, этот район уже был зачищен истребительными батальонами и здесь давно не было никаких столкновений с «лесными братьями». Судя по карте, где-то сразу за озером расположена пограничная застава, и ближайший участок морского побережья патрулируется пограничниками НКВД. К тому же мой водитель сам был из местных, родом из Лиепаи. Дорогу он, в общем-то, и без карты знал. Он сказал, что до ближайшей реки, где можно долить радиатор, километров сорок. Поэтому не дотянем, закипим. Время было дневное, рассчитывали, что успеем до Лиепаи ещё засветло добраться. Вот и свернули на свою голову.

Александр, поддержав разговор, сделал дальнейшую попытку поменять тему на более человеческую и, как ему думалось, близкую Карлису:

– Скажи, почему ты так решительно настроен не сдаваться живым, если твой план провалится? Ты ведь молодой совсем, вся жизнь впереди. Даже если осудят, отсидишь, как многие тысячи твоих соратников, и вернёшься к родственникам строить новую жизнь. Насколько помню, ты ведь идейным карателем не был, деревни и людей живьём не сжигал. Да и помощь мне для тебя зачтётся, я, насколько смогу, поспособствую. Кто дорогу минировал, тоже не обязательно уточнять, мало ли сейчас мин после войны осталось. Тем более наверняка примется к сведению, если, как ты говоришь, обладаешь сведениями, интересующими советское командование. Может, не стоит усугублять своё положение и подумать над таким решением? Надо радоваться, что жизнь сберёг в такой мясорубке. Зачем сейчас, после того как война закончилась, опять пытаться играть в прятки со смертью? Стоит ли это всё слёз твоей семьи?

Последнее сказанное Александром явно пришлось Карлису не по душе, и по его дальнейшим словам стало понятно, что затронутая тема семьи была для него довольно болезненной. Он на какое-то время прекратил готовку и, обернувшись к Александру, сказал тоном, в котором уже не было и намёка на доброжелательность:

– Что ты знаешь о моей семье? Ты, чёртов победитель! Вы ещё до войны пришли на мою Родину, не спросив разрешения, и по-своему усмотрению стали распоряжаться судьбами и жизнями тех, кто сотни лет жил на этой земле до вас. Вам не понравились наш уклад жизни, наши привычки, наша судьба, которую мы сами для себя выбрали и выстрадали. Какой бы она ни была, эта наша жизнь до вас, плохой или хорошей, но это была НАША жизнь! И судить её могли только МЫ, латыши, а не пришлые люди с красными флагами! И что вы принесли нам? Чуждую для нас большевистскую идею, какие-то сомнительные блага для некоторой части населения, которая к вам примкнула, но горе и смерть тем, кто не принял вас. Горе и смерь даже тем, духовно не принявшим вас, кто никак не сопротивлялся вам и не делал вам ничего плохого. В чём был виноват мой отец, расстрелянный вами сразу, как только первые красные флаги появились на домах моего родного Крустпилса? В том, что он, будучи офицером латвийской армии, воевал за свободу и независимость своей страны? С немцами воевал, между прочим, хотя сам был по национальности остзейским немцем, но родившимся в Латвии и до последних своих дней воспринимавшим Латвию как свою единственную родину. А в чём были виноваты моя мать, сёстры и братик, увезённые вами в Сибирь и наверняка сгинувшие там! Братику было семь лет. Когда он успел стать для вас врагом? В чём их вина перед вами? А ты говоришь, чтобы я подумал о слезах своей семьи! Некому по мне плакать. Некому!

Говорил это Карлис очень эмоционально, видно было, что это давно накипело в его душе, судя по непроизвольным слезинкам, блеснувшим в уголках его зелёных глаз. Дальше накал его речи несколько снизился, и он продолжил уже более спокойным тоном:

– Но немцы, по правде, оказались не лучше. В начале войны я этого не понимал. Это и немудрено, что мог понимать неопытный 18-летний латышский пацан в то время? Казалось, пришли немцы – освободители! Выгнали ненавистных большевиков. Все наши доморощенные фюреры уверяли нас в то время, что немцы – это наши союзники, а не захватчики. Вермахт, якобы, поможет нам восстановить независимую и свободную Латвию. Что для этого также надо очистить родину от скрывающихся большевиков и евреев – их пособников. Да, был голод, разруха, была подчас неоправданная жестокость против тех, кто мыслил иначе, но как нам говорилось, всё это временно, всё пройдёт, всё восстановится. Надо только сейчас помочь нашим союзникам-немцам окончательно добить красную гидру в её же логове, чтобы она уже никогда не посягала на нашу Родину. Знали мы об успехах германской армии, считали её непобедимой и чувствовали себя неопытными, младшими братьями доблестных немцев. Поэтому тогда тысячами записывались в добровольцы. Надеялись мы на скорую победу и на радостное, свободное послевоенное время восстановления независимой Латвии. Как мы ошибались! Начал понимать я это сначала на восточном фронте, видя отношение к нам самих немцев. Несмотря на то, что мы вместе с ними проливали кровь в боях с большевиками и подчас лежали на соседних койках в госпиталях после ранения, они считали нас людьми второго сорта. Нет, не совсем Untermensch (нем. недочеловеки), но, конечно, далеко не младшими братьями, а, скорее, не совсем расово-полноценными и только временными союзниками, не способными быть высшими командирами не то, что в немецких, а даже в наших национальных соединениях. А вернувшись после ранения с восточного фронта в Латвию в 44-ом, я убедился ещё больше в нашем общем заблуждении – массовая принудительная мобилизация, тюрьмы, полные латышами, попавшими туда за любую провинность, всеобщий страх перед вездесущими агентами СД и Гестапо, конфискация продовольствия у крестьян в пользу доблестно воюющей армии, концлагерь в Саласпилсе близ Риги, который в том числе охраняли и мои бывшие однополчане из 19-ой гренадёрской латышской дивизии. Они-то мне за рюмкой шнапса шёпотом рассказывали о том, что там происходит. Не о такой свободной Латвии мы мечтали в 41-ом! Одним словом, как мы говорили тогда, попала наша многострадальная Латвия в обильно смазанные мёдом, но очень острые и удушающие когти германского орла.

Но ты наверняка понимаешь, если сам выбрал свою сторону и военную судьбу, будь добр следовать ей. Я пришёл добровольцем в 42-ом и поэтому, будучи верен данной мною присяге, гнал от себя чёрные мысли, не желал узнать обратную сторону медали и не видел иного выхода, как воевать до конца за ту сторону, которую выбрал сам. Я не был фанатиком национал-социализма и фюрера, но после восточного фронта я, став офицером специальных подразделений СС, просто учился выполнять свою сложную и интересную работу. Эта учёба и сама работа мне нравились, у меня получалось, меня награждали и хвалили. Это затягивало, и другой дороги для себя, кроме как стать настоящим разведчиком-диверсантом, я не видел. Учители были достойными мастерами своего дела, на которых я и такие, как я, очень хотели стать похожими. В разведшколе войск СС, кстати, учителя уже не делили нас по чистоте крови на немцев и латышей. Мы все бывшие фронтовики – как офицеры, так и рядовые, были одной общей национальности и членами элитного единого сообщества разведчиков-диверсантов войск СС, которые набирались опыта и знаний от своих старших братьев – инструкторов. С опытом росла убеждённость в правильности выбранной нами стороны и решимость воевать с противником до последней возможности, до последнего вздоха.

Ближе к концу 44-го, когда уже начиналось нередкое массовое дезертирство, я осуждал их – этих молодых латышских ребят, которые просто хотели жить. Господь уберёг стрелять в своих, но рука бы тогда не дрогнула, получи я приказ уничтожить дезертиров. Я был солдатом, верным присяге и исполняющим все приказы командиров. Но это было такое время – время войны!

Сейчас же нет ни войны, ни тех командиров, которые давали мне эти приказы, нет моей страны, нет даже той страны и того фюрера, которому я присягу давал. И получается, что я сам по себе. Сам должен решать свою дальнейшую судьбу без оглядки на кого-либо. Я сам теперь волен решать рисковать ли мне, надеясь на дальнейшую свободу или тихо сложить руки и быть опять в вашей власти, когда вы будете решать, жить мне или нет. И выбрал я риск, но не бездумный, а подготовленный, с большой надеждой на благополучный исход. Вот поэтому, гражданин начальник, брось эти ненужные теперь уже разговоры про мою семью и про сдачу в плен. Разговоры эти пустые и на меня никак не влияющие. Давай договоримся, если хочешь хорошего отношения к себе с моей стороны, перестань агитировать сдаться. А вот поговорить о себе, о том, что на душе, это можно, это приветствуется… Заговорился я что-то, а вода в котелке уже закипела! – сказал Карлис и, повернувшись к печке, стал брать со стола и опускать в кипящую воду куски потрошёной курицы. Затем, опять взяв в руки нож, начал нарезать несколько лежащих на столе проросших картофелин, головку лука средних размеров и пару свежих морковин.

Александр, прослушав эту своеобразную исповедь, стал, наверное, лучше понимать, что творится в душе этого человека с непростой судьбой. Но возвращающиеся в память детали допроса этого латышского парня – бывшего оберштурмфюрера СС, подсказывали не раскисать и не надеяться на его кажущееся сегодняшнее милосердие. Но в этой обстановке Александр был благодарен Карлису за его откровенность и поэтому решил поддержать разговор:

– Больше агитировать не буду. Это твоё решение. Но не ответить на сказанное тобой не могу, ради хотя бы исторической справедливости. Вижу, что ты человек умный и достаточно эрудированный. Поэтому, мне кажется, ты способен сделать объективную оценку действительным фактам. Я не учитель и наставлять тебя не буду, но очень хочу, чтобы ты меня тоже выслушал. Ты ведь знаешь, кто я и что по долгу моей службы мне приходилось иметь дело с различными архивными документами, поэтому я, наверное, владею большей информацией, чем ты. Знаешь, при изучении этих документов подчас открывается такая горькая и страшная правда, которая может не нравиться и не подходить под рамки того мировоззрения, которое ты сам для себя выстроил. Но знать эту правду необходимо, хотя бы для того, чтобы не повторять своих ошибок в дальнейшей жизни. Готов ли ты послушать меня?

Карлис, закончив нарезку овощей и также бросив их в котелок вдогонку уже кипящей там курице, взял ложку и, сев на стул возле печки, стал иногда помешивать ею, приоткрывая при этом другой рукой крышку котелка. Не меняя положения, он сказал:

– Да уж знаю, конечно, кто ты, и о твоей службе догадываюсь. И послушать тебя готов, если агитировать сдаться не будешь. До этого времени судьбы сложились у меня и у тебя такие, какие сами выбрали. Но не знаю, как ты, а я вот не хочу быть ни от кого зависимым в дальнейшей своей жизни, даже если её осталось совсем мало. Хватит, нахлебался сполна приказами и чужими решениями. Знаешь, не хочется больше быть похожим на кусок дерьма, плывущий по медленной реке и не знающий, к какому берегу тебя прибьёт. Когда от этого и так никому не нужного дерьма ничего не зависит, и плывёт оно по воле чужих течений или ветра. Не знаю, поймёшь ли ты меня или нет, поверишь мне или нет, но я сейчас совсем другой человек, не тот, которого ты когда-то допрашивал. Всё это осталось там, во вчерашней, военной жизни, которую необходимо забыть как можно быстрее и думать только о будущей, свободной и самостоятельной судьбе, которую ты сам сможешь себе выбрать, будь какая-либо, хотя бы минимальная возможность для этого. Ну да ладно, давай, Александр, наверное, и твою историю, и другие наши разговоры перенесём на завтра, если ты не против. Скоро суп будет готов. А пока держи шнапс и бинты, сам сможешь руки себе перевязать? Порезы на лице тоже шнапсом промой.

С последними словами Карлис встал, на время оставив кипящий котелок, открыв крышку и положив её на стол. Взял с полки покосившегося комода упаковку бинтов с отпечатанной на ней свастикой и бутылку немецкого прозрачного шнапса. Разорвал упаковку, открыл пробку бутылки и подал это всё Александру. Тот утвердительно кивнул и коротко произнёс:

– Смогу, уверен, что смогу. А разговоры пусть будут завтра.

Он медленно сел в кровати, длина цепи позволила это сделать. Взял бинт и бутылку, сжав её в ногах, стал делать себе перевязку, сначала разматывая со своих рук местами бурые от крови бинты. Острый запах шнапса немного перебивал аппетитный дух готовящегося куриного супа. Эти запахи отвлекали его от болезненных ощущений при снятии старых, присохших к порезам бинтов.

Наконец, бинты были сняты. Порезы слегка стянулись, не открыв больших кровотечений. Лишь в нескольких местах через них слегка проступила яркая, свежая кровь. Александр, удовлетворённый увиденным, взял сначала одной, потом другой рукой бутылку со шнапсом и осторожно, мелкой струйкой полил его на порезы. Они горели, но терпимо. Поставив бутылку на пол, он поочерёдно перебинтовал себе руки, попросив Карлиса перерезать ножом бинт. Кусочек оставшегося свежего бинта промочил шнапсом и протёр им лицо, которое нещадно защипало в первые мгновения. Затем всё успокоилось. Карлис, уже сняв котелок с печи и разлив содержимое по алюминиевым тарелкам, забрал у Александра бутылку со шнапсом, закрыл её пробкой и поставил обратно на полку. Зажёг масляную лампу на столе. Протянул Александру горячую тарелку, ложку и кусок доски с многочисленными следами порезов от ножа. Сам сел за стол и начал есть. Александр, положив доску себе на колени, поставил на неё тарелку и стал ложкой очень осторожно, чтобы не обжечься, отхлёбывать вкуснейший суп, в котором лежали куски настоящей курятины, со вкусом, также практически забытом им за годы войны. Он ел, и опять всплыли в памяти картинки его счастливого, безоблачного, мирного детства – дедовская деревенская изба и похожий вкус настоящего куриного супа, приготовленного бабушкой в русской печи. Дед всегда забивал курицу в день «Сашкина приезда». Ему, маленькому Сашке, было очень жалко курицу, да и он, привыкший в городе к магазинным продуктам, отказывался есть этот бабушкин суп и начинал только после грозного наставления деда. Очень доброго, на самом деле, и любящего его деда, который во время семейного обеда за круглым столом мог запросто слегка треснуть Сашку по лбу деревянной ложкой, если тот начинал «баловать». Это было не больно, но очень обидно, тем более в присутствии старших двоюродных сестёр-погодок, которые также приезжали на каникулы в деревню. После затрещины Сашка тёр лоб, показывая боль больше для вида, когда бабушка начинала хлопотать над ним, бросая грозные взгляды на деда. Сёстры хихикали в кулак, опасаясь также познакомиться с дедовской деревянной ложкой. Но его дед, который в нём души не чаял, никогда почему-то не наказывал сестёр. Дед, бывший ветеран «германской» и кавалер Георгиевского креста, часто называл Сашку бойцом или солдатом и готов был проводить с внуком всё своё время, свободное от деревенских работ. Никогда не забыть рыбалок с дедом на лодке, на большом озере, как ходили с ним по грибы, как укрывались в стогу с сеном от неожиданно налетевших в поле дождя и грозы и многого другого, о чём приятно было вспоминать, и очень не хотелось эти воспоминания прекращать.

Доедали уже почти в темноте, огня маленькой масляной лампы, зажжённой и стоящей на столе, хватало только, чтобы увидеть очертания предметов. Карлис, собрав пустые тарелки, выходил во двор, чтобы налить воды и отдать куриные кости Лацису. Каждый лёг по своим кроватям, и без каких-либо разговоров оба довольно быстро заснули.

Глава 4

Продолжение протокола допроса офицера Истребительного соединения войск СС оберштурмфюрера СС Карлиса Бауманиса. 1945 год, март месяц, 18-й день

ВОПРОС: расскажите, каким образом был переформирован 21-й Лиепайский полицейский батальон и в какие подразделения СС он вошёл, в каком районе фронта воевал? Какое звание войск СС получили вы лично?

ОТВЕТ: в ходе первых боев, о которых я уже рассказывал, батальон понёс большие потери. Все инструкторы из числа немецкой военной полиции были откомандированы в другие части группы армий «Север», а часть из оставшихся в живых офицеров и солдат батальона пополнили ряды 19-го Латгальского полицейского батальона, который также понёс большие потери в ходе первых боёв.

В итоге численность 21-го Лиепайского полицейского батальона сократилась до 100 бойцов без каких-либо пополнений. Из оставшихся бойцов были сформированы две роты под командованием капитан-лейтенанта Кана и старшего лейтенанта Гинтерса.

Я же был назначен командиром отделения батальонной полевой разведки. В наши обязанности входили добыча языков противника на противоположной линии фронта и разведывательные действия по корректировке огня в районе первой линии обороны противника. Отделение полевой разведки состояло из девяти бойцов, отобрать которых из числа бойцов батальона поручили лично мне.

В начале августа 1942 года командир батальона подполковник Рутулис подал в отставку из-за болезни, и капитан немецкой полиции Якобс принял командование батальоном.

Август и вся осень 1942 года на фронте прошли довольно спокойно, батальон занимался строительными работами, укрепляя линию обороны. За это время были только единичные боестолкновения на фронте и также часть бойцов была несколько раз задействована для борьбы с диверсантами и партизанами противника, но больших потерь батальон не понёс, за исключением нескольких убитых и раненых.

В начале зимы 1943 года 21-й Лиепайский полицейский батальон занял укреплённый район обороны в 2 километрах к северу от станции «Кискино», и до января 1943 года батальон вёл незначительные столкновения с противником, после чего был передислоцирован в округ Дудергоф.

В начале февраля 1943 года командир батальона капитан Якобс сообщил нам, что 21-й Лиепайский батальон был зачислен во 2-ю латышскую добровольческую бригаду 42-го гренадёрского полка СС в качестве 1-го батальона. Кроме нашего батальона, во 2-ю латышскую бригаду СС вошли также 16-й, 18-й, 19-й, 24-й и 26-й латышские полицейские батальоны, действовавшие в составе группы армий «Север».

В том же феврале 1943 года я за боевые заслуги получил звание обершарфюрер СС с соответствующими знаками различия войск СС. Звание обершарфюрер СС соответствовало званию фельдфебеля в войсках вермахта…

ВОПРОС: что вы знаете о создании латышского добровольческого легиона СС (позднее – Ваффен СС)? Кто был его создателем?

ОТВЕТ: с начала зимы 1943 года в основном из писем родственников, которые получали мои соратники, мы знали, что в Латвии началось формирование добровольческих частей войск СС под командованием генерала Рудольфса Бангерскиса[11], которому было присвоено звание бригаденфюрера СС.

Мы знали, что набор добровольцев шёл с большим трудом, и в феврале германскими властями был объявлен всеобщий призыв всех мужчин в Латвии, родившихся в период между 1919 и 1925 годами. Мы, будучи на фронте в тот момент, отнеслись к этому одобрительно, поскольку видели острую нехватку солдат на фронте и уже понимали затяжной характер войны и всё более усиливающееся сопротивление большевиков.

Как нам сообщали с Родины, генерал Бангерскис потребовал от немецких властей, чтобы командование вновь созданного латышского легиона СС было поручено только латышам, что якобы было обещано лично рейхсфюрером Гиммлером. Согласно приказу Гиммлера от 24 марта 1943 года, который нам был объявлен на общем построении, в структуру вновь сформированного латышского легиона СС вошли 15-я латышская добровольческая дивизия СС и наша 2-я бригада СС, которая позднее, в декабре 1943 года, была переформирована в 19-ю латышскую дивизию СС. На всеобщем построении мы торжественно принесли присягу добровольческих подразделений войск СС, и с этого времени наша бригада полностью попала под командование штаба войск СС, входящих в группу армий «Север».

Несмотря на то что генералу Бангерскису было присвоено очередное звание группенфюрера СС, а позднее, в апреле 1943 года, он получил назначение на пост генерал-инспектора легиона СС, реальное командование легиона было возложено на немцев. Фактическим командиром легиона стал бригадефюрер СС П. Хансен. Позже соединением последовательно командовали немцы: бригадефюрер СС Шульд, оберфюрер СС Бок, группенфюрер СС Штреккенбах.

Насколько я знаю, уже позднее, в июне 1944 года, наименование «добровольческая» дивизия было заменено на «Ваффен». Соответственно, полное наименование 19-й дивизии стало звучать так: 19-я латышская Ваффен-гренадёрская дивизия СС, по-немецки: 19 Lettische Waffen-Grenadier-Divisionder SS. Такое переименование было связано с тем, что всё более ясный исход войны не способствовал набору добровольцев и латышские дивизии СС стали пополняться в основном из числа мобилизованных новобранцев…

ВОПРОС: расскажите о составе, вооружении и обмундировании 2-й латышской добровольческой бригады войск СС, позднее вошедшей в 19-ю латышскую дивизию СС?

ОТВЕТ: за счёт полученного по мобилизации пополнения удалось увеличить численность 2-й латвийской добровольческой бригады СС и позднее развернуть её в 19-ю латвийскую добровольческую дивизию СС. Общий состав 19-й латвийской добровольческой дивизии СС к концу 1943 года составил около 10500 солдат и офицеров.

Высший командный состав латышского легиона состоял преимущественно из немецких офицеров СС, вооружённых немецким оружием и обмундированных в форму войск СС. Средние командные должности в легионе занимали бывшие офицеры латвийской армии, также обмундированные в форму войск СС. Сам легион был построен по принципу немецкой армии, обмундирование рядового и унтер-офицерского состава было частично бывшей латвийской армии, частично – войск СС. Вооружены рядовые легионеры были немецким, чешским и румынским оружием…

День 4-й

11 сентября 1945 года

Александр проснулся первым. Через окошко уже пробивались первые рассветные лучи солнца. В окружающем лесу было тихо, лишь нечастые и никем не встревоженные птичьи голоса иногда были слышны где-то в чаще.

Печка давно выгорела и не грела. Поэтому в избе было по-осеннему довольно прохладно. Осень уже начинала брать своё у бабьего лета, до той поры, пока яркие и всё ещё тёплые дневные солнечные лучи не продлевали летнюю пору.

Александр лежал на кровати, открыв глаза, и думал. Если не считать боли в груди при попытках пошевелиться, состояние его заметно улучшилось со вчерашнего дня. Порезы на руках и лице немного саднили, но особенного беспокойства не вызывали. Особенно его обрадовало, что память практически восстановилась, кроме того периода, когда он находился в бессознательном состоянии, с момента взрыва мины до того, когда он очнулся в избе. Это побудило его продолжить свой анализ ситуации с учётом того, что он всё помнил теперь уже и мог мысленно просчитывать дальнейшее развитие событий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«СМЕРШ» – управление советской военной контрразведки, созданное 19 апреля 1943 года постановлением Государственного комитета обороны СССР. В качестве названия организации была принята аббревиатура от лозунга «Смерть шпионам».

Главное управление контрразведки (ГУКР) «СМЕРШ» было преобразовано из бывшего Управления особых отделов НКВД СССР с передачей в ведение Народного комиссариата обороны СССР. Начальником ГУКР «СМЕРШ» стал комиссар госбезопасности (ГБ) 2‐го ранга Виктор Абакумов, руководивший Управлением особых отделов.

В целях конспирации сотрудникам всех ведомств «СМЕРШ» надлежало носить форму одежды и знаки различия воинских частей и соединений, ими обслуживаемых.

Основными задачами органов контрразведки «СМЕРШ» были борьба со шпионской, диверсионной, террористической и иной подрывной деятельностью иностранных разведок в частях и учреждениях Красной Армии и ВМФ, а также в тылу.

Вернуться

2

Фо́льксдойче (нем. Volksdeutsche) – обозначение «этнических германцев» до 1945 года, которые жили в диаспоре, то есть за пределами Германии. В отличие от «рейхсдойче» (нем. Reichsdeutsche, «германцев рейха»), принадлежность к «фольксдойче» («германскость») устанавливалась по отдельным признакам – по «семейной истории» (были ли родители немцами), по немецкому языку как родному, по имени, по церковным записям и т. п.

Вернуться

3

Айнзацкоманды (нем. Einsatzkommandos рус. «команды развёртывания» предшественники Einsatzgruppen) – специальные подразделения, следовавшие в 1941 году за германской армией и осуществлявшие акции – массовые расстрелы евреев и большевиков на оккупированных советских территориях. Айнзацкоманды были объединены в 4 айнзацгруппы: группа A действовала в Прибалтике и под Ленинградом, группа B – в Белоруссии и на московском направлении, группа C – на территории Украины, группа D – на Черноморском побережье, в Крыму и на Кавказе. При проведении акций айнзацкоманды пользовались помощью местного населения – на каждого солдата айнзацкоманды приходилось не менее 10 местных полицаев.

Вернуться

4

Лацис, успокойся, хорошая собака! (Лат.)

Вернуться

5

Шутцманша́фт (нем. Schutzmannschaft), сокр. шу́ма (нем. Schuma), от шу́цман (нем. Schutzmann) – сотрудник охранной полиции в Германии до 1945 года. Особые охранные подразделения, сформированные и включённые первоначально в состав вспомогательной полиции Третьего рейха на оккупированных территориях в годы Второй мировой войны. Карательные батальоны, действовавшие под непосредственным командованием немцев и вместе с другими немецкими частями. Как правило, формировались из местного населения и военнопленных. Позднее на базе отдельных батальонов были сформированы части Ваффен СС.

Вернуться

6

Айнзацгруппы полиции безопасности и СД (нем. Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei und des SD, сокр. EGr, рус. «целевые группы», «группы развёртывания») – военизированные эскадроны смерти нацистской Германии, осуществлявшие массовые убийства гражданских лиц на оккупированных ею территориях стран Европы и СССР.

Вернуться

7

Операция «Зимнее волшебство» (нем. Operation Winterzauber) – карательная антипартизанская операция, проведённая латышскими полицейскими батальонами при поддержке СД, литовского и украинского полицейских батальонов в период с 15 февраля до начала апреля 1943 года в треугольнике Себеж – Освея – Полоцк на севере Белоруссии и в Себежском районе Псковской области. Сама постановка задачи предполагала массовое уничтожение находившихся в зоне операции деревень и значительной части местных жителей. Это осознавали как руководители операции, так и её исполнители. «Все русские и белорусские деревни на границе с Латвией, которые в первую очередь образуют опорные пункты для нападений со стороны бандитов, следует полностью сжечь», – указывалось в приказе № 363 командирам групп Шредеру и Кнехту. В советских источниках количество погибших во время «Зимнего волшебства» мирных жителей составляет не менее 10–12 тысяч человек.

Вернуться

8

Фридрих Еккельн (нем. FriedrichJeckeln) – немецкий военный деятель и военный преступник. Обергруппенфюрер СС и генерал полиции Третьего рейха на оккупированной территории СССР во время Второй мировой войны. Руководил широкомасштабным уничтожением евреев в Прибалтике, Белоруссии и на Украине. Дата рождения – 2 февраля 1895.

2 мая 1945 года в Берлине взят в плен советскими войсками. На судебном процессе в Риге за военные преступления Ф. Еккельн был приговорён военным трибуналом Прибалтийского военного округа к смертной казни и 3 февраля 1946 года публично повешен в Риге.

Вернуться

9

Группа армий «Север» (нем. HeeresgruppeNord, «Наземная группа армий "Норд») включала в себя 18-ю, 16-ю армии и 4-ю танковую группу вермахта под командованием генерал-фельдмаршала Вильгельма фон Лееба. Задача группы армий «Север» – захват Прибалтики и Ленинграда. Общий состав на декабрь 1941 года: 793000 человек – 23 пехотных дивизии, три танковых и три моторизованных дивизии, 646 танков, 830 боевых самолётов, 1200 орудий. В состав группы также входил 1-й воздушный флот Люфтваффе под командованием генерал-полковника Альфреда Келлера.

Вернуться

10

Лацис, лови подарок, я тебе кости принёс! (Лат.)

Вернуться

11

Рудольфс Бангерскис (Бангерский), в прошлом выпускник Санкт-Петербургского пехотного юнкерского училища и Императорской Николаевской военной академии, участник русско-японской (1904–1905 гг.), Первой мировой (1914–1918 гг.) войн, полковник Русской императорской армии, генерал-лейтенант в войсках адмирала А.В. Колчака в годы Гражданской войны в России и военный министр в составе правительства Ульманиса Латвии, генерал-инспектор войск СС. Дата и место рождения: 21 июля 1878 г., Таурупская волость, Латвия. 21 июня 1945 г. арестован английскими войсками в Германии. 20 ноября 1945 г. переведён в лагерь для латышей, белорусов и т. д. во Фрисланде. 25 декабря 1945 г. освобождён. Не был выдан СССР и проживал в Западной Германии. Погиб 25 февраля 1958 года в Ольденбурге (Нижняя Саксония, ФРГ) в автокатастрофе (виновник не установлен).

Вернуться