Александр Рындин
Таксис

Таксис [гр. Taxis – расположение по порядку]:

1) (в биологии) реакция, возбуждаемая в растительных и животных организмах так наз. односторонним раздражением, напр. переходом от света к темноте, от холода к жару и наоборот;

2) (в лингвистике) временное отношение между действиями, относительное употребление времен и временных форм.

Пролог

I

– Сначала идет зима, потом лето, потом весна и осень. По крайней мере для меня.

Звук ручки, царапающей бумагу, заполнил комнату. Это шелестящее шуршание жутко раздражало, но он подавлял раздражение. Он просто сидел на подоконнике, смотрел в окно и что-то говорил, словом, делал все, что от него ждали.

Ведь от него ждали исповеди. Все всегда хотят одного и того же, для него это было не новостью. Исповедь – универсальный товар для бартера. Его ноздри усиленно сжимались и раздувались, но, кроме этого, ничто не выказывало злость. Одних ноздрей хватило бы максимум на утверждение какого-то возбуждения, бурлящего сейчас в нем. А каких только возбуждений не знает человек в его положении! Совершенно нестабильном и непредсказуемом.

Он попал сюда случайно, как и всегда. И всюду. Всякое место было случайным на его пути. У него во всех смыслах был свой путь. Особая выделенная траншея в запутанных линиях и тропах вселенной. Люди преклонялись перед ним, хотели, чтобы он забрал их с собой, но он не мог.

Он не мог даже ответить на вопрос, где окажется в следующее мгновение. Ученые без конца бились над попытками предугадать его траекторию, заранее предвосхитить очередное появление.

Люди толпами выстраивались в местах, наиболее располагавших к его приходу. Иногда они угадывали, иногда нет. Он взял за привычку просто начинать исповедоваться всякий раз, когда оказывался где-то перед объективами камер или восторженными лицами страждущих слушателей.

В этот раз комната была небольшой и в ней находилось необыкновенно много народа. Это несколько обескураживало, поскольку обычно он оказывался в более просторных и менее людных местах. Сейчас все походило на то, что его появление было точно вычислено каким-то неизвестным ему способом. Оттого теперь он просто говорил все, что придет в голову.

Его исповедь все больше походила на поток сознания, но вряд ли кто-либо из них мог это понять:

– Уже не помню, когда существовал где-то в привычном смысле этого слова. Кажется, что и на свет я появился из ниоткуда в никуда. Просто возник в воздухе, а потом исчез куда-то дальше. Торжество идеи над материей. Но и самих идей уже нет, мыслей и соображений тоже. Одна рефлексия, я только реагирую на ситуацию, а что, спрашивается, еще остается делать человеку на моем месте?

Риторика – лучший друг демагога, это он уяснил уже давно. Внезапно произошло то, чего прежде не случалось – к нему обратились напрямую, непосредственно:

– Извините, пожалуйста, что прерываю, корреспондент газеты «Чередень», наших читателей очень интересует: как вы уживаетесь с этим вашим даром или проклятием, как ни назови?

Он растерялся, никогда прежде к нему так не обращались. В основном лишь выкрики и возгласы, но никакой конкретики, тем более от заранее подготовленных журналистов. А журналистов тут было много. Он вспылил:

– Что вы все тут делаете?! Как вы узнали, что я окажусь именно здесь?! О чем вы мне не говорите?!

Он вскочил с подоконника и кинулся к ближайшему выходу, его окутала волна вспышек и щелчков фотоаппаратов, журналисты повставали с мест и стали хором задавать ему бесчисленные вопросы, создавая какофонию шумов и гомона. Толпа окружила его, не давая пройти. Его голова закружилась, но он не оставлял попыток добраться до двери, не понимая или игнорируя абсолютную безнадежность своего положения.

«Я уже давно живу в безумии», – думал он. А потом ему повезло. Очередное перемещение, очередной скачок.

Следующее место было не похоже на предыдущее. Снова помещение, неопределенное время суток, отсутствие нормального освещения. На полу разбросан хлам и опилки, куски различной материи, как будто тут недавно производились строительные работы или расчистка перед сносом, а может, место было заброшенным уже длительное время. Впрочем, как и всегда, он ничего не знал.

Тут было просторно и безлюдно, это успокаивало. Он тяжело дышал, пытаясь оправиться от только что пережитого стресса. И вдруг понял, что помещение, на первый взгляд казавшееся безлюдным, в действительности таковым не являлось, кто-то здесь был, этот кто-то приблизился.

– Ты тот еще фрукт, ведь так? – сказал кто-то.

Он стоял полусогнутый, все еще приходя в себя, и не сразу услышал вопрос. Но переспрашивать не пришлось. Часто происходит так, что информация задерживается где-то на периферии восприятия, словно ожидая твоей готовности ее принять. Он разогнулся и посмотрел на незнакомца. Тот положил руку ему на плечо как бы в утешительном жесте. Возможно, утешение было как раз тем, в чем он нуждался, но сейчас это вызвало раздражение, он отдернулся. Незнакомец убрал руку и сказал:

– Ладно, вижу, ты не в настроении, но я не буду ждать твоей готовности кого-то выслушать, у меня к тебе деловое предложение.

– Что? – не понял он. День становился все более странным, несмотря на то что дней как таковых для него уже не существовало.

– Ты не устал так существовать? Хотя вопрос, очевидно, риторический, кто бы не устал, верно? – усмехнулся незнакомец. – Короче, отправляйся в заснеженный край. Никаких больше спонтанных перемещений, никакого избыточного внимания людей, нормальная размеренная жизнь, где ты будешь засыпать, просыпаться, работать, думать, мечтать, возможно, строить планы. Как тебе?

Он не понимал, что это за человек и о чем идет речь. Читай он книги, этот разговор насторожил бы его, напомнив сделку с дьяволом, но он не читал книг, не смотрел фильмов, не жил нормальной жизнью, уже и не помнил, сколько времени. «Заснеженный край» – это звучало заманчиво, он сам не знал почему. Индифферентность была настолько всеобъемлющей в его сознании, что этот выбор, это решение, по сути, решением-то и не являлось.

– Почему бы нет? – сказал он, дальше все изменилось.

II

Холодало. Шел снег. Она стояла на улице, разговаривая по телефону, и ждала такси. На другой стороне пенсионер выгуливал своего ретривера. В воздухе ощущался какой-то резкий едкий запах – один из тех, которые сложно игнорировать, даже если приложить усилия. Примечательно, что именно собака, обладая наиболее острым обонянием из всех присутствовавших, не обращала внимания на него или только делала вид, что не обращает.

Это был центр города. Одна из улиц, на которых не найти большого количества точек общественного досуга и торгово-развлекательных комплексов; с дорогими квартирами и двумя-тремя офисными зданиями. По таким разве что прогуливаются парочки по выходным, когда хотят насладиться относительной тишиной, не уходя далеко от тех самых «точек», чтобы оставалась возможность чуть позже потешить себя киносеансом или обедом в модной закусочной.

Сейчас – в полдень, разгар рабочего дня, – здесь были только эти двое и собака. Неожиданно раздался громкий тикающий звук. Как если бы работа невидимой гигантской секундной стрелки с каких-то башенных часов по какой-то причине начала транслироваться сюда. В это сосредоточие тишины, островок привилегированного покоя в водовороте сумасшедшего темпа жизни.

Девушка отвлеклась от телефонного разговора, отодвинув трубку на небольшое расстояние от уха, и посмотрела куда-то в небо, будто звук исходил оттуда. Пожилой мужчина также с недоуменным удивлением на лице смотрел в аналогичном направлении, одна лишь собака как ни в чем не бывало продолжала усиленно нюхать помеченный кем-то фонарный столб. Ее все это не касалось.

«ТИК-ТАК, ТИК-ТАК» – раздавалось в воздухе. Каждое новое тиканье было громче предыдущего. Недоумение этих двоих сменил ужас перед чем-то необъяснимым. Девушка полностью забыла о разговоре, выронила телефон и начала бессознательно пятиться, точно ретируясь от видимой угрозы. Старик же твердо решил, что с него хватит и надо возвращаться домой, он дернул поводок, собака протестующе заскулила, не желая прерывать прогулку, но сопротивляться особо не стала, покорно проследовав за хозяином. Девушка перевела взгляд на пенсионера с ретривером от неопределенного участка на небе и крикнула:

– Эй! Вы не знаете, что это? – ей действительно приходилось кричать, шум стал нестерпимо громким.

Зная, что никого другого на улице не было, старик не останавливаясь повернул голову к девушке. Его слух был уже не таким чутким, как в юности, но сейчас, несмотря на умопомрачительный грохот тикающих секунд, он расслышал.

– Понятия не имею! Я иду домой! – крикнул он.

Девушка еще пару мгновений смотрела ему вслед, затем нагнулась поднять телефон, и ее голову срезало с шеи гигантской, на миг материализовавшейся в пространстве секундной стрелкой. Тиканье прекратилось. Старик, уже почти свернувший за угол, резко остановился и посмотрел в сторону девушки. Его собака вздернула уши, принюхалась и посмотрела туда же.

– О, Боже, – только и смог вымолвить пенсионер, глядя на обезглавленный, лежащий на мостовой труп молодой женщины. Багровая лужа медленно растекалась, образовывая полукруг. Телефон мигал и вибрировал в жиже из грязи, крови и снега. Голова откатилась чуть вниз по улице.

Глава 1

Он дышал морозной свежестью, наслаждаясь новой жизнью. Наконец-то, с установившейся размеренностью он смог начать восстанавливать события своего прошлого. Когда-то давно, около пяти лет назад, он жил в городе, работая баристой в модной хипстерской кофейне и барменом в ночном клубе. Он был домоседом и не лез в истории. Поселившись на седьмом этаже восьмиэтажного многоквартирного дома, верхний ярус которого был заброшен и периодически служил приютом для бомжей, о чем его предупреждали предыдущие арендаторы и управдом, он понятия не имел, что его ожидало.

К ноге с лаем подбежал большой хаски. Собака активно виляла хвостом-пропеллером и закинула передние лапы ему на плечи, принявшись облизывать физиономию.

– Ну все, все, прекрати! – весело сказал он, потрепав пса за холку, обняв (отчасти просто чтобы удержать равновесие) и погладив его по мохнатой спине. Собака покорно опустилась на землю, радостно и громко гавкнув.

Он огляделся: его окружала бескрайняя арктическая пустыня. Неподалеку располагалось озеро, где он мог добывать еду. Ближайшие соседи были так далеко, что, чтобы добраться до них, пришлось бы ехать одиннадцать часов на собачьей упряжке. Но он не имел ничего против такого уединения. Столько времени проведя в проклятом бреду, хаотически перемещаясь в пространстве и времени без сна и утешения, он нуждался в уединении.

Солнце отражалось от хрустящего белоснежного снега, ледяной воздух паром исходил из носа и рта. «Какой восхитительный день!» – подумал он. Приятными были даже замерзшие в носу козявки и сковывавший тело сквозь утепленную одежду холод. Он обошел свои скромные владения, покормил собак и провел необходимый осмотр хозяйства: ревизию припасов, проверку состояния генератора и т. д. и т. п.

Последние несколько недель он просто жил здесь, в этой прекрасной глуши. Работал на себя: поддерживал функционирование своей полярной станции. Здесь не было никаких сложных электронных приборов, требовавших тщательного мониторинга, не было ничего общественно полезного. Каждый компонент станции удовлетворял лишь его нужды и нужды его собак.

Это свалившееся на голову благословение заставило бы многих заподозрить какой-то подвох, но он считал, что по праву заслужил его после адского существования. Целую вечность его метало туда-сюда. Должна же быть какая-то справедливость!

Так он думал практически каждый день своего нового существования, и это утро не стало исключением. Хрустя по снегу в сторону сарая, служившего складом, он предавался воспоминаниям, но только крайне осторожно. Последнее, что он хотел, – это испортить себе ту идиллию, что пропитала здешний воздух, щедро наполнявший его легкие.

Когда он уже подошел вплотную к деревянной двери сарая, чтобы взять рыболовные снасти, заметил боковым зрением вдалеке фигуру, степенно идущую по заснеженной пустыне. От неожиданности у него округлились глаза и участилось сердцебиение. Он пытался понять свои ощущения: был ли он встревожен или просто удивлен? Но у него плохо получалось. А потому он громко свистнул, засунув пальцы в рот, с целью призвать собак, которые в настоящий момент насыщались.

Необъяснимая преданность животных сказалась незамедлительно: не прошло и десяти секунд, как они с лаем наперегонки подбежали к нему, прервав прием пищи. Дюжина сибирских хаски столпилась вокруг, с благоговением смотря на него, высунув языки. Ему нужен был только один для сопровождения. Поэтому, поблагодарив их и извинившись, он выбрал большого пса по имени Макс, а остальных отпустил.

Вместе с Максом, или «Максимусом» (его полное имя), он пошел в сторону одинокой фигуры, по-прежнему маячившей неподалеку. Сложно было угадать направление фигуры, казалось, она просто ходила кругами. Он прибавил шаг, не было сомнений в том, что собака тоже кого-то заметила. Пес насторожился, шерсть его вздыбилась, он тихонько рычал и постепенно ускорял ход, оставаясь при этом возле хозяина. Фигура замерла, встав лицом к приближавшимся.

Чем ближе он подходил, тем более его удивлял вид фигуры: судя по всему, это был мужчина, одетый в коричневый твидовый костюм, словно из прошлого века. На его голове почти не было волос, зато над верхней губой красовались роскошные усы. Те волосы, что еще оставались на голове небольшими взъерошенными островками по бокам макушки и составлявшие растительность на лице, имели темно-рыжеватый оттенок. Присутствовала также легкая небритость, что прибавляло ему скорее элегантности и стиля, нежели неряшливости. Однако чем внимательнее он рассматривал незнакомца, тем более поражался странности всего его облика. Так, можно было заметить запыленность его одежды, от него будто веяло древностью и затхлостью. Подойдя к нему на расстояние в не более чем пару метров, он почувствовал исходящее от мужчины алкогольное амбре, которое тем не менее было каким-то уместным, шедшим ему.

Макс весь ощетинился и зашелся озлобленным лаем, фигура между тем не шелохнулась, пронизывая подошедшего взглядом и не обращая никакого внимания на собаку. Новоиспеченный аскет не знал, что сказать незваному гостю. Он не испытывал страха, скорее – некую растерянность. Он тихо велел псу уняться, тот покорно сменил лай легким рыком.

– Спасибо, что угомонил свою псину, а то она уже начала действовать на нервы, – произнес мужчина в костюме, по-прежнему не сводя с него глаз.

– Кто вы? – наконец выдавил из себя он, хотя в глубине души понял, что откуда-то знает незнакомца.

Мужчина улыбнулся и громко хмыкнул, издав подобие смешка. И только теперь он увидел, что от таинственной фигуры не шел пар. Это при том, что его одежда никак не могла защищать от холода при здешних температурах, но почему-то он не был удивлен этим открытием, просто немного захвачен врасплох его осознанием.

– Не помнишь, да? – спросил мужчина. – Я вот прекрасно тебя помню! Это ведь я ввел тебя в курс дела! А ты невежливый какой-то: держишь меня на холоде, когда я в таком виде!

Вновь застигнутый врасплох, он растерялся и промямлил:

– К… Конечно, прошу, пройдемте в хижину.

Незнакомец удовлетворенно широко улыбнулся:

– Хм! Другое дело, после вас!

Максимус не разделял радушия хозяина и по-прежнему исподлобья поглядывал на незваного гостя, порыкивая. Но, не смея ослушаться, покорно брел подле этой странной процессии, ничему не препятствуя.

Когда он со знакомым незнакомцем вошел в хижину, Макс остался сторожить возле входной двери просто на случай, если что-то пойдет не так. Просить об этом преданного пса даже не пришлось – это была его собственная инициатива.

Ничуть не скромничая, незваный гость вальяжно расположился в единственном в помещении кресле. Сам же домовладелец смущенно стоял при входе, не зная, куда себя деть.

– Ну, что же ты? – спросил усач. – Присаживайся, это же твой дом!

Как будто бы только того и ждал, он прошел к кровати и сел на нее, не снимая верхней одежды, хотя в доме было довольно тепло.

– Напоминает нашу первую встречу, не правда ли? – задумчиво проговорил Человек в костюме¹.

– О чем вы? – с трудом вымолвил он, поборов растерянность.

– Ах да! Точно, ты же ни черта не помнишь! Прошу прощения.

– Зачем вы здесь? Кто вы? – осмелел он. – Как вы тут оказались, почему в таком нелепом виде? О чем вы говорите?

– Воу-воу! Тихо, сколько вопросов! – наигранно воскликнул усач, схватившись за голову. – Давай по порядку! Для начала представлюсь: меня зовут Примус, а как твое имя?

Этот вопрос, как и следовало ожидать, смутил его. Ведь чего ему пока так и не удалось вспомнить из прошлого, помимо практически всей истории своей жизни, это имени. И все же он решил ответить, придумать себе имя, по возможности правдоподобное. Не то что какой-нибудь «Примус».

– Мое имя Борис, – не думая сказал он и не прогадал. Примус расплылся в улыбке и произнес:

– Голова хорошо работает, ведь тебя действительно так зовут.

Борис выдал себя, изобразив на лице крайнюю степень удивления. Он почувствовал, что таинственный незнакомец не обманывает его. Более того, он на каком-то уровне знал, что Примус в принципе не обманывает. Возможно, это было внушение со стороны или простое заблуждение, но он был готов ему верить без всяких на то оснований.

– Ты поступил нехорошо, – продолжил Примус, – нельзя избежать участи.

– О чем вы? – испуганно проговорил Борис.

– Ты взял свое бремя и просто перекинул его на весь мир, вот о чем я! – воскликнул Примус с какой-то необыкновенной интонацией. Борис от неожиданности и вспыхнувшего в нем негодования вскочил с кровати:

– А кто скинул его на меня?! Я не вызывался добровольцем! Во что превратили мою жизнь?!

– Это меня не волнует, – спокойно ответил Примус, – это вообще меня не касается, я не в ответе за твою участь, я только знаю, что это бремя твое и только твое. У каждого из нас оно есть, никто не вправе его перекидывать.

– О чем вы вообще говорите?! – крикнул Борис, не отдавая себя отчета в том, что по-прежнему сохраняет уважительную форму обращения к этому вторженцу, которого он, хоть и узнал откуда-то, по-прежнему не знал.

Примус, все еще вальяжно сидя в кресле, картинно закинул голову и громко захохотал. За дверью Максимус начал лаять, скулить и скрестись. Вскоре к нему присоединились другие собаки. Таинственному незнакомцу это явно не понравилось: он прекратил смеяться и насторожился.

– Тебе оставили защитников, не так ли?

Борис ничего не отвечал, потому как не знал, что сказать.

– Точнее, надзирателей, – словно ни к кому конкретно не обращаясь, пробурчал Примус.

– Что?! – в недоумении воскликнул Боря.

– Тебя надули, вот что! – таинственный мужчина встал с кресла и вручил ему газету, которую извлек из внутреннего кармана пиджака так внезапно, что показалось, будто она возникла из ниоткуда.

Борис нерешительно принял странный дар и, хотя давно не читал периодическую печать, даже не держал ее образчики в руках, сразу понял, что газета какая-то необычная. Заголовок «Чередень» напомнил о последнем опыте скачков, но не это зацепило его внимание. Вся первая полоса, как, собственно, и все остальные, была заполнена новостями схожей тематики, сопряженными с происшествиями исключительно диковинного и подчас необъяснимого характера, связь между которыми на первый взгляд отсутствовала. Иными словами, кто-то будто бы специально собрал коллаж из этих новостей и разместил их в одном номере газеты. Такой вывод вытекал, помимо прочего, из того факта, что события, описанные в выпуске, никак не датировались.

Также авторы одних заметок никак не ссылались на другие, но такое размещение будто бы указывало на то, что читатель должен сам поставить все точки над i, объединив их в общую картину. Борис подумал, что, будь он обывателем-подписчиком данного издания, определенно заподозрил бы неладное, получив этот его выпуск. Бегло ознакомившись с содержанием, он задал единственный пришедший в голову вопрос:

– Кто верстал этот номер?

Примус, который все это время терпеливо ожидал, сначала стоя, а потом вновь усевшись в кресло и периодически поглядывая на дверь, за которой, судя по звукам, уже собрались все находившиеся на станции собаки, посмотрел на Бориса утомленно-саркастическим взглядом:

– Издеваешься? Это все, что тебя интересует?

– Вообще-то, – начал Боря, аккуратно складывая газету, – это бы многое могло объяснить. Видите ли, хоть я в последнее время не частый читатель желтых страниц (уже и не вспомнить, как давно) и хоть я мало что помню из своей личной истории, доподлинно могу сказать, что таких странных газет никогда не видел. Ни обычных секций-разделений, ни преамбул, никаких признаков периодики как таковой. Это похоже на фальшивую газету, если честно, а потому мой вопрос вполне логичен.

Сам удивившись своей рассудительности при всех творящихся странностях, Борис почти торжественно замолчал, спокойно и выжидающе глядя на Примуса. Тот с минуту глядел на него не то в недоумении, не то с презрением, а потом его взгляд смягчился, он улыбнулся и сказал:

– Нда, а ты изменился! Должен признать, как-то возмужал, помудрел, что ли! Может, ты и не помнишь ничего, но пережитое явно на тебе отразилось – муки закаляют, не правда ли?

Так восторженно-насмешливо проговорил все это Примус, что ни малейшей симпатии к нему у Бориса не осталось, если она изначально и была.

– Я помню очень многое, – довольно резко сказал Боря, – больше, чем большинство людей. Я очень многое пережил, находясь в яме, куда против воли был помещен. Бесконечность. Так что да, это на меня повлияло!

Примус вновь засмеялся, да что там, заржал, как конь. Из его глаз текли слезы, он практически растянулся в кресле от судорог, вызываемых все новыми приливами истерического хохота. Боря был в шаге от того, чтобы открыть дверь и впустить столпившихся за ней собак, которые по его приказу разорвали бы наглого незнакомца. Но пока он этого не сделал, предпочтя молча подождать окончания сцены.

Наконец, Человек в костюме отсмеялся и, вытирая слезы, сказал:

– Ты понимаешь, кому это говоришь? – спросил он, казалось, все еще со смеющейся интонацией, но уже с нотками какой-то затаенной суровости. – Я верчусь в этом много дольше твоего, а удовольствия получаю никак не больше. Ко всему прочему, просто потому, что я был первым, мне еще надо тратить силы на болванов вроде тебя.

Борис на какое-то время умолк, задумавшись над услышанным. Но потом решил не уклоняться от заданной темы:

– Так кто сверстал этот номер?

– Это наша газета, наша, понимаешь?! В твоем дырявом котелке сохранились лишь ненужные воспоминания о твоих бессмысленных странствиях и бесполезные ассоциации с прошлым существованием, которое не вернуть! Только вдумайся: ты БЕСКОНЕЧНОСТЬ перемещался, а прошло всего пять лет! Пять лет растянулись на века и века, ты принадлежишь уже другому миру. Эта газета как раз оттуда.

Боря пару мгновений переваривал слова Примуса, а потом пришел к твердому убеждению, что правда лишь частично присутствовала в них, если была там вообще. Часть про газету точно была абсурдом. Но продолжать спорить он смысла не видел. Поэтому молча выпустил, вернее, впустил собак, которые, словно прочтя его мысли, моментально ринулись на усача.

От неожиданности тот крикнул, злобное восклицание сложилось в слова: «Ах ты, паскуда!»

Прямо на глазах Бориса и ошеломленных хаски таинственный мужчина исчез, напоследок в испуге закрыв лицо руками. Осознание увиденного произошло только через несколько секунд. Когда это случилось, он громко вскрикнул «Аа!» и, отшатнувшись, упал на стену, которая на поверку оказалась еще распахнутой дверью (небольшой промах). Кубарем он вывалился на улицу, сбив дорогой с ног пару собак, столпившихся в помещении в последних рядах. Своим грандиозным падением, во время которого он успел забыть об исчезновении Примуса, испугаться падения, снова вспомнить неожиданное исчезновение, подумать, что на самом деле для него ничего необычного в этом не было, понять, что он и правда пытается перестроить свое восприятие, фокусируясь на переставших быть для него актуальными ассоциациях из мира пятилетней давности, но не успел сделать конкретных выводов, снова испугавшись падения, Борис перетянул внимание части стаи от только что пережитого сверхъестественного явления. Надо сказать, собаки были рады отвлечься от необъяснимого.

Борис быстро поборол боль, заявившую о себе, когда он перестал лететь по инерции и растянулся на снегу. Собака по имени Артемида обеспокоенно принялась слюнявить его лицо, что добавило ему решимости незамедлительно подняться. Он погладил суку по голове скорее в стремлении побыстрее отвязаться, чем из ласки. Его внимание было полностью захвачено тем обстоятельством, что газета все еще была у него в руках. Не смея позволить себе просто проигнорировать последние загадочные события, он хотел разглядеть в номере какие-нибудь ответы или подсказки. Очевидно, все в «ином мире», обитателем которого он был последние пять «земных» лет, имело глубокий и фундаментальный смысл, даже некоторую продуманность, в это заключение не вписывалась разве что бессмысленность всех пережитых скачков и мучений, так, может, они не были бессмысленными? Тысяча мыслей и соображений роилась в мозгу Бориса, ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание, если не рассудок. Голова закружилась, и он решил прекратить чтение. Хаски терлись вокруг его ног, взволнованно лая и смотря на него.

Боря потрепал нескольких, выразил словесную благодарность за преданность и специальной командой-жестом приказал животным разбежаться. Сегодня он уже не собирался рыбачить, ему надо было посидеть у камина и подумать, возможно, чуть позже почитать газету и попытаться во всем разобраться.

Глава 2

Она была одета не по погоде. Почти жадно втягивая табачный дым, она стояла на углу улицы в ожидании такси. Некоторые могли бы подумать, что она проститутка, ей было плевать. Она добила пачку, но выбрасывать ее нужды не было: четыре сигареты, как всегда, болтались в измятой упаковке.

Ее такси вскоре пришло. Она открыла пассажирскую дверцу и села в машину. Назвала адрес, даже не взглянув на водителя. Машина тронулась, из приемника заиграла знакомая мелодия из прошлых столетий. Глядя в окно, она едва заметно улыбнулась. Через полчаса тихой расслабляющей поездки она была на месте. Кафе «Лунный ветер» заключил ее в объятия, она направилась к привычному, всегда для нее зарезервированному столику.

Когда она вошла, несколько посетителей у стойки и за столиками возле входа приветственно кивнули. Если она и заметила, виду не подала. Аними не любила внимания, всякая компания вызывала куда больше раздражения, чем радости. Радость вообще была ей не свойственна.

Этот день был Другим. Так она разделяла дни вообще: хоть она и не хаотически перемещалась в пространствах мироздания, а просто жила от рассвета до заката, время давно перестало иметь значение. Поэтому для нее были только просто дни и Другие дни. Такими были те, в которые происходила всякая хрень. Вот и сейчас она почти не удивилась, когда, оказавшись у своего столика, увидела сидевшего за ним Примуса, чуть более взъерошенного и помятого, чем обычно. Если обыкновенно общая несвежесть, затхлость и неряшливость облика шли ему, теперь в привычной растрепанности проглядывались раздражение и взвинченность.

– Смерть как счастлива тебя видеть, – произнесла она голосом, полным сарказма, – чего тебе надобно?

Не дожидаясь ответа, она села за стол, уже зажигая сигарету, незаметно извлеченную из кармана пальто, которое было на ней всегда. Как твидовый костюм на Примусе.

– Тот придурок! – изрек Примус, чем вызвал вопросительно-выжидающий взгляд Аними без единого, впрочем, намека на энтузиазм и заинтересованность. Она сделала затяжку и стряхнула немного пепла в неизменно стоящую в центре стола пепельницу, всегда остающуюся чистой. Затем она перевела взгляд с собеседника куда-то на стену со старинной (или просто стилизованной под старину) лампой и задумалась.

Какое-то время, просто вдыхая и выпуская из ноздрей дым, она сверлила взглядом кирпичную стену, перебирая в голове бесчисленные воспоминания о бренном существовании, будто они были набором слайдов, которые высвечивались проектором. Не сразу она сообразила, что Примус безостановочно о чем-то вещает:

– Эй! Слушаешь меня вообще, мисс Уныние? – Примус не любил, когда его игнорируют, но еще больше он не любил терять самообладание. Похоже, в данный момент было и то и другое. – Тот придурок, которого мы с тобой и Обливио вербовали, выскочил! Поселился на отшибе и пытается вновь зацепиться за Повседневность!

– И как это меня касается? – проговорила Аними, выдержав небольшую паузу.

– Это наша с тобой ответственность, вот как! – воскликнул Примус, а потом устало откинулся на стуле и во всем известном жесте прикрыл глаза ладонью, легонько их растерев. – Как же все это надоело, каждые несколько веков появляются долбаные умники, которые все портят.

Аними молча курила и задумчиво посмотрела на коллегу. В этот момент к столику подошел официант:

– Чего-нибудь желаете? – спросил он.

– Кофе, черный, – сказала Аними.

– А вы? – официант обратился к Примусу.

– А мы все всегда с собой носим, – ответил тот, достав из внутреннего кармана пиджака бутылку шотландского виски, всегда заполненную на треть. Затем открутил крышку, сделал щедрый глоток, закрутил крышку и убрал ее обратно.

Официант понимающе откланялся. Когда он ушел, наступило недолгое молчание, прерванное, вопреки обыкновению, Аними:

– Если честно, не понимаю, отчего ты так переживаешь. Уж не знаю, в каком мире ты обитаешь, но, насколько мне известно, тут никто никого не нанимает, не увольняет и не налагает дисциплинарные взыскания. Все идет своим чередом.

– А это? Ты видела это? – спросил Примус, запустив руку под полы пиджака. Несколько секунд он что-то сосредоточенно искал, но, очевидно, безрезультатно. – Черт! Она осталась у него.

– Кто? – спросила Аними, выдохнув очередную порцию дыма.

– Газета, последний выпуск.

Внезапно возле столика возник официант, не тот, что принял заказ. У него в руках был самый свежий номер «Чередня».

– Прошу, – услужливо проговорил официант, – для наших завсегдатаев всегда отложена газета. Любой каприз на ваш вку…

– Оставь эти условности кому-нибудь другому! – перебил Примус, вырвав газету из его рук. – Но благодарю.

Когда официант сгинул, усач разложил перед курильщицей тот самый номер, который демонстрировал Борису. Она все так же без энтузиазма, почти томно оглядела издание. Примус дал ей время с ним ознакомиться, как недавно сделал для отшельника: манер ему было не занимать.

Все еще раскуривая сигарету, Аними неспешно перевернула страницу, и легкая усмешка коснулась ее губ, когда она пробежала глазами очередную заметку. Усач приметил это:

– Что именно тебя рассмешило?

– Да ничего, – сказала Аними безжизненным, то есть обыкновенным для нее, тоном, – некоторые катаклизмы весьма изобретательны.

– Аа! Ты про деваху со срезанной часами головой? – весело проговорил Примус. – Да-да, и правда забавно! Ха-ха-ха-ха!

Он так громогласно хохотал, что несколько посетителей кофейни обернулись на него. Однако его смех был столь заразительным, что возмущения это ни у кого не вызвало, даже Аними не смогла не улыбнуться, что происходило крайне редко.

Когда Примус угомонился, вытирая глаза от слез (как всегда случалось с ним после приступа хохота), произнес:

– Уу-ху-ху! Спасибо, мне это было нужно. Ну, так что думаешь?

– О чем именно? – спросила она, уже успев закурить следующую сигарету.

Как раз в этот момент подошел официант с кофе. Поставив его перед Аними, он удалился.

– Как мы поступим? – терпеливо пояснил Примус.

– А нам обязательно следует что-то предпринимать? – спросила Аними, немного помолчав. – Может, этот мир нуждается в небольшой встряске.

– Родная моя, этот мир – последняя из наших проблем, дело во всех мирах, – убежденно сказал усач.

– И? – только и выпалила Аними, сделав небольшой глоток кофе.

Примус громко выдохнул, закатил глаза и запрокинул голову, а после стукнул по столу кулаком со словами:

– Ладно! Чего ты хочешь? Что мне нужно сделать, чтобы убедить тебя помочь?

Аними смерила его взглядом, а потом сказала:

– Для начала объясни, почему тебе это так важно.

Мужчина в твидовом костюме объяснил. Газета по-прежнему лежала на столе между ними. Блюдце из-под кофе стояло на ее нижнем правом углу, как раз частично закрывая постоянную рубрику.

Глава 3

Борис добрался до этой рубрики, изучая «Чередень», сидя в кресле перед камином. Том самом кресле, в котором ранее этим днем располагался усатый таинственный знакомый незнакомец. Рубрика называлась «Разговоры Шутника и Параноика».

Очевидно, это были расшифровки диалоговой радиопередачи с двумя бессменными ведущими. Судя по краткому описанию колонки, напечатанному мелким шрифтом, самого аудиального аналога вроде как и не было. Равно как и нужды в нем. В этом Борис убедился, стоило ему начать читать. Ведь он сразу почувствовал, что будто бы не читает, а слушает радиошоу. Уже с первых строчек в его голове зазвучали чужие голоса. Но, как ни странно, это не испугало его, в этом не было вообще ничего пугающего. Опыт был абсолютно адекватным и каким-то привычным.

<– Добрый вечер, дамы и господа! Ну или день, или какое у вас там время суток за окном! С вами Шутник и Параноик!

– Да-да-да! Мы рады снова быть с вами! Тема сегодняшнего выпуска:

разговор об оккультизме!

– Разговор об оккультизме!

– Итак, что можно сказать об оккультизме? Оккультных науках? Оккультном вообще?

– А что действительно можно сказать о чем-то вообще?

– Не надо, Параноик, не начинай этих экзистенциальных томлений! Сегодня мы говорим об оккультизме!

– Не стоит так часто это повторять, а то еще беду накликаешь!

– Ну, полагаю, поэтому тебя и называют «Параноиком»!

(характерный аккомпанемент барабанов, явно записанный закадровый смех)

– Да, что и говорить, Шутник, сегодня ты, как всегда, в ударе! Если ты не понял, это был сарказм.

– О-хо-хо! Не стоит, Параноик, не стоит пытаться шутить. Это не твое. Итак, что ты можешь сказать об оккультном?

– Ну, недавно я задумался о том, почему иные миры часто представляются нам какими-то нарочито мрачными и пугающими. А потом я понял, что страх – самая примитивная и в то же время самая доступная эмоция.

– То есть невыразимое говорит с нами, обывателями, через страх. Ты это хочешь сказать, Параноик?

– Именно! Ну и еще такая мысль: представь на секундочку царство насекомых, всегда и везде присутствующих. У многих (и я не исключение) есть фобии, связанные с этими братьями нашими меньшими: тараканами, пауками, личинками. А теперь скажи мне, Шутник, испугался бы ты, увидев того же таракана в увеличенном в несколько раз объеме до габаритов, соответствующих человеческим или превышающих их?

– Хм, вот так вопрос! Вынужден сказать, что, скорее всего, да.

– А теперь ответь мне, Шутник, не связано ли это с тем, что мир насекомых страшен априори?

– Хм! Воистину вопрос заковыристый! Пожалуй, ради смеха позволю себе допустить такое предположение.

– В таком случае, принимая во внимание вышесказанное, гипотеза моя такова: мы настолько низшие существа в бескрайних пространствах мироздания, что проникнуть или соприкоснуться с потусторонним можем на уровне лишь насекомых, жизнедеятельность которых везде, во всех мирах и измерениях, пугает до усрачки! (простите речь).

– Ха-ха-ха-ха! Ну ты и завернул, Параноик! Что ж, пора дать шанс высказаться и нашим преданным слушателям (или читателям: кому как нравится). Звоним?

– А, была не была! Звоним!>

Внезапно газета в руках Бори, а именно колонка, которую он читал, зазвонила. Непостижимым образом, не поддающимся внятному описанию, напечатанные слова, даже сами буквы в словах, синхронно заплясали в такт вибрации, которую издавали. Между тем текст не покидал бумагу и оставался вполне себе двухмерным, а бумага по-прежнему оставалась просто бумагой. Или так только казалось?

Звонок был самым стандартным. Как если бы звонил обыкновенный телефон, вот только не было тут телефона, только эта проклятая газета. Совершенно растерявшись и не зная, что предпринять, Борис отбросил на пол злосчастный выпуск «Чередня». Сам он вскочил с кресла и уже было направился на улицу подышать свежим воздухом, чтобы прочистить мозги. Когда вдруг, к своему ужасу, осознал, что звонок прекратился и кто-то говорит. Голос, нет, два голоса, идентичные тем, что он слышал, читая колонку, наперебой что-то выкрикивали. Что именно, разобрать не вполне удавалось, поскольку источник, очевидно, разорялся в пол.

«Мм-мм! Мммм! М!» – доносилось из распластанной у камина газеты.

В нерешительности Борис стоял на месте как вкопанный, а потом двинулся к голосам неверными шагами. Пламя камина отбрасывало сюрреалистические тени на стены и потолок хижины. Окружающая атмосфера как будто вторила творящемуся абсурду. Недолго ему удалось прожить с ощущением стабильности и покоя. Жизнь, казавшаяся ему раем, которая многим показалась бы воплощением уныния и тоски, вновь выскользнула у него из-под ног по велению каких-то фантастических сил. Сейчас – в форме говорящей газеты, к которой он продолжал постепенно приближаться.

И вот нечленораздельные мычания издавались уже совсем у его ног. Борис отбросил сомнения, решив для себя, что в них не было никакого смысла, и подобрал номер обеими руками. Как только бумага оторвалась от пола, голоса стали более отчетливыми:

– Эй! Есть там кто?

– Говорю тебе, Шутник, вешал бы ты трубку. С нами явно не хотят говорить!

– Что ж, похоже, ты прав, Параноик.

С иррациональным и вполне рациональным ужасом Боря развернул газету, чтобы оглядеть заветную колонку. С буквами происходило что-то невообразимое: слова отсутствовали и были на месте, сфокусировать на них взгляд не получалось. Но стоило ему просто обратить на них взор, голоса заговорили еще громче и отчетливей:

– Подождите! Похоже, не все потеряно!

– Пожалуйста, представьтесь для наших слушателей! – услышал Борис голос человека, называвшего себя «Шутник».

– Б… Борис, – промямлил Боря.

– Борис! – воскликнул Параноик. – Приятно познакомиться с вами! Для начала скажите, что думаете о нашей рубрике?

– Я… Я… – начал было Борис, но его перебили:

– Не надо давить на человека столь каверзными вопросами, Параноик! Лучше скажите нам, Борис, что думаете об оккультизме?

Совершенно потерявшись, аскет потерял и дар речи, но вновь им овладела непонятная уверенность, и он решил не обращать внимания на очевидную абсурдность происходящего:

– Вообще-то, даже не знаю, – заговорил он, – в последнее время происходит столько всего необъяснимого, а если честно, то даже и не в последнее. Боюсь, оккультное для меня теперь стало повседневностью.

– Хм! Что же странного случилось, Борис? Я чувствую, что остальные слушатели заинтригованы не меньше, чем ваш покорный слуга, – проговорил Шутник.

– И это я еще задаю каверзные вопросы? – вмешался Параноик.

– Ну, тут уж действует золотое правило: «сказал „а“ – говори „б“».

Борис молча согласился с этим утверждением и продолжил:

– Ну, несколько лет назад я…

И тут воспоминания нахлынули на него с небывалой яркостью: комната на восьмом этаже над его квартирой. Там были усач, еще двое… Две девушки. Блондинка с веером и рыжая в зеленом пальто. Они что-то ему говорили, сказали, что теперь он…

– Ээ… Похоже, что-то не так со связью, Шутник.

– Да подожди ты, Параноик, человек о чем-то явно задумался!

– Меня прокляли, – безжизненным тоном произнес Борис, все еще осознавая глубину этого откровения.

Однако на радиоведущих это едва ли произвело какое-то впечатление. После нескольких секунд гробовой тишины Шутник и Параноик хором сказали:

– Ии?

– Как это «ии»?! Это ли не лучший пример оккультного?! – воскликнул Борис. В ответ Шутник и Параноик разразились раскатистым хохотом.

– О Боже! Шутник! Похоже, тебя только что уделали, передавай пальму первенства этому юмористу!

– Не могу дышать! – только и смог воскликнуть Шутник в истерических завываниях.

Борис стоял посреди комнаты, держа газету в руках, наполняясь смущением и негодованием, как если бы его оскорбили при всем честном народе или в прямом эфире. Собственно, в определенном смысле так и было. В сумятице, происходившей в его голове, не хватало еще и неловкости, а потому он без колебаний швырнул газету в огонь камина.

– Аааааа!!!! – услышал Борис истошные вопли. – Он решил сжечь нас, сжееечь!!

На долю секунды Боря даже испугался, пока сквозь специфический звук горящей бумаги и дров не услышал заливистый хохот ведущих, уже совсем невнятно что-то говоривших друг другу и, видимо, продолжавших шутить. От необычайного потока странностей, к которым, казалось бы, он уже давно должен был привыкнуть, Борис свалился без чувств возле кресла перед камином, где само пламя как будто смеялось над ним и его невежеством.

Глава 4

«Лунный ветер» гудел от смеха, вызванного вмиг ставшего хитом очередного эпизода «Разговоров Шутника и Параноика». Аними и Примус находились в эпицентре этой феерии. ВШаге было не так много радостей, поэтому, как и в повседневном мире, продукты масс-медиа порой служили настоящей отдушиной для обывателей.

Аними терпеть не могла большие толпы и общественные сборища, даже связанные с таким легким и отвлеченным поводом, как юмористическая передача. Тем более в этот раз он не был столь отвлеченным и легким. Учитывая изначальную обеспокоенность Примуса, несложно вообразить, что с ним происходило, когда любимая подписчиками колонка постоянной рубрики «запела» определенными голосами, вернее, голосом. Не желая привлекать такого внимания к своей, как он считал, проблеме, усач почти закипел от злости, резко вскочив из-за стола и бросившись прочь от всеобщего хохота и рукоплесканий (что было редкостью для такого смехача, как он). Аними флегматично поднялась вслед за ним, предвидя, что в покое он ее не оставит. В ее зубах была зажата очередная из неизменно последних четырех остающихся сигарета.

Они вышли из кафе. Примус был сам на себя не похож: его всегдашние развязность и легкомысленное хладнокровие сменились подлинным негодованием и мелочной раздражительностью.

– Каков подлец! – кричал он на всю улицу. – Это же догадаться надо так поднасрать!

– Успокойся, – сказала Аними, – не думаю, что он специально. Скорее, это твоя вина: кто оставил ему газету?

Примус умолк, он стоял посреди тротуара, весь растрепанный и надутый от негодования, уперев руки в бока. Сначала он посмотрел на Аними, как будто собирался отчитать ее за хамство, а затем словно бы осекся, не успев произнести задуманный ответ. Усач отвел взгляд и нетерпеливо выдохнул через раздутые от возбуждения ноздри (не то чтобы ему было необходимо дышать).

– Черт! – выругался он. – Ладно, времени у нас еще меньше, чем я предполагал, нам нужно отправляться прямо сейчас!

– Ты кое о чем забыл, – безынтонационно проговорила Аними, выпустив облако дыма, – я не могу, как ты, мгновенно переноситься из одного места в другое.

После этой реплики Примус в отчаянии прикрыл ладонью глаза, еще раз нетерпеливо выдохнув:

– Ну, что ж, в таком случае давай искать транспорт, – отчеканивая каждую букву, ответил он.

Рыжая курильщица в бессменном зеленом пальто едва заметно улыбнулась (что, как упоминалось выше, происходило совсем нечасто), в ее глазах появился озорной блеск (чего вообще практически никогда не случалось):

– Я знаю, где его можно раздобыть.

∞

В одной захолустной деревне обитало семейство кочевников. Они исходили весь земной шар и решили обосноваться в этом небольшом поселении. В обмен на кров они обязались рассказывать местным истории своих похождений. Захолустье располагалось на таком далеком отшибе, что его жителям было интересно абсолютно все, что не являлось частью их бесконечно приевшегося обихода.

В семействе было двое детей: мальчик по имени Ша и его сестра Фэй. С самого детства они спорили о природе вещей. Фэй настаивала, что всем правит Порядок, определенная система закономерностей, в то время как ее брат придерживался совершенно иного мнения. Он полагал, что первичен Хаос, который когда-то кто-то по глупости решил упорядочить, даже не так – попытаться упорядочить. Столкнувшись с такой неразрешимой задачей, люди, по мнению Ша, решили единодушно поверить в иллюзию порядка, теша себя ложью о какой-то изначальной централизованной системе. Он настаивал, что Хаос – куда более тонкая материя, чем думают: он не видел его абстрактным понятием, просто оттеняющим концепцию взаимосвязанности и последовательности, наоборот – необъятная сущность Хаоса, его непознаваемость и неопределенность приравнивали его к Богу или понятию Бога.

Фэй любила брата, но была непреклонной в своих убеждениях, а потому как-то ночью, после длинного дня, наполненного событиями, общением и, как и всегда, этим самым спором, она убила его. Задушила подушкой, пока он спал. Главный парадокс этого акта заключался в том, что Фэй совершила непростительный и варварский поступок, несущий в себе черты не цивилизованной упорядоченности, но того самого, превозносимого ее братом Хаоса. И в то же время этот поступок оправдывался в логической системе, выстроенной Фэй в соответствии с, как она считала, общими принципами Порядка.

Первое время она сохраняла хладнокровие и душевный покой, идущий от ощущения органичной оправданности и целесообразности своих действий.

Ей успешно удалось закопать брата в лесу, на опушке которого стояла деревня. Она вернулась домой на заре, ей все сошло с рук. Поиски Ша начались утром. Все переполошились, обыскивая каждый дом, каждый уголок, погреб, канаву, колодец, куст, компостную яму – ничего.

Пришлось признать жуткую истину: ребенок ушел или был насильно уведен в лес. Ничего страшнее никто не мог себе представить. Даже родители семейства, повидавшие виды и объездившие весь свет.

Фэй позволила себе ни о чем не беспокоиться и на все вопросы отвечала, что ничего не знает. Ей верили, с чего бы не верить девочке четырнадцати лет? На третью ночь поисков Фэй увидела сон: она была в комнате с дубовыми стенами и потолком, в центре комнаты стоял дубовый стол. В его изголовье в противоположном от нее конце помещения сидел Ша. Он сложил руки замком перед собой и спокойно смотрел на новоприбывшую. Фэй была немного напугана, но не удивлена, ей не надо было ничего объяснять – она сама нашла стул и села напротив брата.

– Стало быть, ты убила меня, Фэй, – произнес Ша, – я понимаю, что это произошло из-за нашего с тобой извечного спора. Мне только хотелось бы услышать, какими именно доводами ты руководствовалась, когда решила совершить то, что совершила? В какую закономерность вписывается такой поступок?

Фэй ответила не сразу, но отмалчиваться она не собиралась: глупо пытаться что-то скрыть, будучи во сне. Она посмотрела в глаза своему младшему брату и сказала:

– Порядок необходимо поддерживать. Если этого не делать, он забудется, если он забудется – мы будем наказаны. Несоблюдение правил всегда карается. Ты, к примеру, их соблюдать не хотел и мог смутить других.

– Какая восхитительная логика! – язвительно проговорил Ша. – Знаешь что, Фэй? Из тебя выйдет отличный диктатор: ты так самозабвенно веришь своим собственным суждениям! Это действительно восхищает! Однако есть одна маленькая загвоздка, противоречие в твоих речах.

– И какое же? – серьезно спросила Фэй.

– Если всем правит Порядок, если он первооснова, если есть, как ты говоришь, конкретная система правил и закономерностей, с чего вдруг люди должны поддерживать ее работу?

– Глупый брат, ты так ничего и не понял: мы и есть эта самая система, мы винтики ее механизма, она держится на нас.

Ша, улыбаясь, кивал:

– Безусловно, ты права. А знаешь, отчего это так? Почему я согласен с тобой?

– Нет, – просто ответила Фэй.

– Потому что твои слова подтверждают мою правоту, разумеется. Ведь если система держится на нас, если, так сказать, гром гремит, только когда есть слушатель, – без нас ее не будет, поскольку некому будет ее поддерживать. Порядок без тех, кто может его сформулировать, пропадает. Он становится чем-то непостижимым, существующим вне какой-либо понятной схемы: Хаосом.

– Нет! – крикнула Фэй, стукнув кулаком по столу. – За это я и убила тебя! Ты фундаментально неправ и неисправим!

Ша начал заливисто хохотать, Фэй недоуменно негодовала, не зная, что и сказать. Ша заходился смехом все больше и больше, сквозь всхлипы он произнес:

– Ты убила меня, потому что злилась! И сейчас ты злишься, потому что понимаешь, что подменила понятия: подстроила «систему» под свои желания, нашла удобную трактовку! Ха-ха-ха-ха! Никогда еще я не был так безоговорочно прав! Своим поступком ты обнаружила полную несостоятельность твоей позиции!

Он все смеялся и смеялся, а Фэй распирал гнев. Забыв о том, что это сон, она кинулась на брата через стол, ей пришлось бежать прямо по нему, чтобы добраться до Ша. Но это оказалось непросто: кровный родственник и одновременно заклятый враг не приближался по мере того, как она неслась к нему на всех порах. Вдруг она ощутила характерное для ночных кошмаров ощущение слабости во всех членах: ноги стали ватными, и она едва могла их волочить, а Ша все сидел и смеялся на дразнящем непреодолимо небольшом расстоянии от нее.

Внезапно стол, комната и Ша рассеялись в воздухе, Фэй очутилась в темноте и слышала только остаточное эхо ядовитого смеха брата. Потом рассеялась и тьма: Фэй была в Общем доме – месте деревни, отведенном для собраний и праздничных трапез. Она была не одна: помещение освещалось настенными факелами, тут собрались все жители, включая ее родителей. Видимо, она ходила во сне. К моменту пробуждения в Общем доме установилась гробовая тишина. Фэй была достаточно умной, чтобы понять, что произошло: хватило одного взгляда на беззвучно плачущую мать и прижимавшего ее к груди встревоженного отца, а также на шокированные лица аборигенов. Теперь все знали, что она натворила. Осознав это, Фэй сошла с ума. Ее рассудок разрушился в одно мгновенье: только что она стояла посреди помещения в окружении общины, а в следующую секунду уже билась в конвульсиях на полу.

С тех пор Фэй замкнулась в себе и ни с кем не разговаривала, ее держали отдельно от всех, ухаживали за ней и кормили. А потом, в один погожий весенний день, она исчезла из деревни бесследно. Никто больше никогда ничего о ней не слышал.

Глава 5

Борис очнулся от скрежета когтистых лап по входной двери. Скрежет сопровождался взволнованным лаем. Он не сразу опомнился, но необходимость угомонить собак помогла собраться. Поднявшись и открыв дверь, Боря успокаивающе выставил руки, как бы говоря: «я в порядке, не переживайте». Хаски ощутимо расслабились, повиляли хвостами и разошлись по своим делам. Он закрыл входную дверь и вернулся к креслу перед уже угасающим камином.

Пожалуй, не в первый раз аскету пришлось признать необыкновенный ум и довольно странное поведение питомцев. Собаки, конечно, животные сообразительные, но тут доходило до шестого чувства: они всегда предвосхищали его появление, заранее предвидели малейшую неловкость в движениях, которая могла бы привести к травмам. Еще в самом начале жизни в заснеженном крае, когда неловкость сопутствовала почти каждому его действию в столь непривычной обстановке.

Он вспомнил слова Примуса о собаках, что они были оставлены ему в качестве… Защитников? Надзирателей?

– Похоже, я ударился головой, – невольно произнес Боря вслух, потирая ушибленный затылок. Его взгляд метнулся к тлеющим углям, среди которых на удивление легко можно было разглядеть останки говорящей газеты.

Богатый на события день разрушил целостность созданного вокруг Бориса вакуума. Пытаться его восстановить было бессмысленно, и не покидало ощущение, что хижина, заснеженная пустыня вокруг, даже замерзшее озеро за версту отсюда – все это в любую секунду может провалиться сквозь землю. А он сам, в свою очередь, отправится неприкаянным призраком метаться по лабиринтам мироздания. От этой перспективы его бросило в дрожь.

Он вдруг понял, что «завис», стоя посреди комнаты, затем проанализировал работу всех телесных систем: ему было прохладно («надо затопить печь»), побаливал затылок («но уже несильно, наверное, прошло какое-то время»), он слышал шум ветра за стеной и треск дотлевающих углей. Взгляд Бори между тем задержался на произвольном участке стены. Произвольном, но все же остававшемся в поле зрения, а следовательно, обрабатываемом мозгом участке. На дереве были небольшие пятна, характерные для подобного покрытия. Такие нередко имеют сходство с силуэтами или «рожицами».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Прозвище как-то само напросилось в качестве основного для этого персонажа.

Вернуться