Джесс Лури
Когда деревья молчат

© 2020 by Jess Lourey

© Ардисламова, А., перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Посвящается Патрику, который показал мне выход.

От автора

Я была лишь одной из сотен детей, достигших совершеннолетия в Пейнсвилле, штат Миннесота, в 1980-х годах. Я росла со знанием, что в каждом маленьком городке сирена предупреждает о комендантском часе и трезвонит, чтобы в 21:00 дети были дома; что всех детей пугают Растлителем Честером; что люди, подглядывающие за тобой в окно, – это нечто совершенно обычное. У меня были дома определённые проблемы, одни детские, другие более серьёзные, но главным «фоном» моих детских и подростковых лет были слухи о мужчине, который охотится на детей.

Я выпустилась из школы в 1988 году и переехала в Миннеаполис.

Когда Джейкоба Веттерлинга похитили 22 октября 1989 года в Сент-Джозефе, штат Миннесота, в тридцати милях от Пейнсвилла, я собиралась бросить колледж на втором курсе. И все эти слухи моих ранних лет (не выходи ночью, а то Честер тебя достанет!) как будто снова на меня нахлынули. Фотографии Джейкоба были повсюду. Люди собирались вместе, чтобы найти одиннадцатилетнего мальчика, которого похитил человек в маске и с пистолетом. Дни сменялись неделями, а потом годами, но Джейкоба так и не нашли. И тут местный блогер стал писать о возможной связи между исчезновением Джейкоба и похищением и освобождением восьми мальчиков в Пейнсвилле и его окрестностях в 80-х годах, и только тогда арестовали похитителя Джейкоба – двадцать семь лет спустя. Он показал властям, где лежат останки Джейкоба.

Это происшествие не давало мне покоя. Оно преследует многих из нас, кто жил и живёт на Среднем Западе, переворачивая с ног на голову все наши представления о маленьких общинах и безопасности детей. Истинную версию событий уже хорошо рассказали, и много раз, особенно в первом сезоне подкаста «В темноте». Мне же нужно было озвучить именно эмоциональные последствия тех событий. Как-то упорядочить мои воспоминания о том, как я росла в постоянном страхе. И когда Кэсси Макдауэлл, вымышленная героиня этой истории, явилась мне и умоляла рассказать её историю, я увидела свой шанс.

Хотя эта история вдохновлена реальными людьми и событиями, она полностью вымышлена. Но всё же я надеюсь, что персонаж Габриэля отдаст должное доброте всех этих девяти мальчиков.

Спасибо вам за прочтение.

Пролог

Запах этого грязного подвала жил во мне сдавленным криком.

В основном он не выходил из темного уголка моего мозга, но стоило только подумать о Лилидейле, как тут же набрасывался на меня и душил. Этот запах был хищным, пещерным зловонием, удушливой вонью огромного сонного монстра, состоящего полностью только из пасти и своего голода. Ряды банок были рядами его зубов, и лампочка, свисавшая с одинокого шнурка, была его нёбным язычком. Он ждал терпеливо, безмятежно, пока деревенские дети, спотыкаясь, спускались по его главной лестнице.

Он позволял нам слепо искать на ощупь этот шнурок-язычок.

И вот наши пальцы его находили.

Свет!

Конфеты, солнце и серебряные доллары становились последней радостью, которую мы испытывали перед тем, как монстр глотал нас целиком, а после переваривал на протяжении тысячи лет.

* * *

Но это неправильно.

Моё воображение, как мне говорили, та ещё штука.

Монстром был не подвал.

А мужчина.

И он не был безучастен. Он охотился.

Я не возвращалась в Лилидейл с того самого вечера. Полиция, а потом мама спросили, не нужно ли мне что-то забрать из моей спальни, и я сказала нет. Я была тринадцатилетней, а не тупой, хотя многие путают два этих понятия.

А теперь, когда мне надо вернуться из-за его похорон, эта вонь из подвала мстительно окружила меня с удвоенной силой, впиваясь, как рыболовный крючок, глубоко в мой мозг. Этот запах прокрался даже в мой сон, убедив меня, что я снова оказалась в ловушке в том глухом грязном подвале. Я брыкалась и кричала, чем разбудила мужа.

Он меня обнял. Он знает всю историю.

По крайней мере, думает, что знает.

Я прославила ее в своем первом романе, поделилась источником своего вдохновения во время книжного тура по стране. Но почему-то я никогда не упоминала об ожерелье, никому, даже Ною. Может, эта часть казалась слишком личной.

А может, я боялась выглядеть глупой.

Я могу закрыть глаза и представить его. В нынешнее время цепочку сочли бы слишком массивной, но в 1983 году она была на пике моды – золотая, из того же сплава, что и свисающий с нее амулет в виде бумажного самолетика.

Я верила, что этому ожерелью с самолетиком суждено стать моим билетом из Лилидейла.

Естественно, я не думала, что смогу на нём улететь. «Ага, конечно», – как мы тогда говорили. Но мальчик, который носил ожерелье? Габриэль? Я была уверена, что он всё изменит.

И, кажется, так он и сделал.

Глава 1

– Пятнадцать, два, ещё пятнадцать, четыре, и пара – шесть очков, – просияла Сефи.

Папа, сидящий на другом конце стола, улыбнулся настолько же сияющей улыбкой.

– Классный ход. Кэсс?

Я выложила на стол свои карты, пытаясь не показывать своего злорадства, но получалось плохо.

– Пятнадцать, два, ещё пятнадцать, четыре, и ещё пятнадцать, шесть, а вот ещё целых десять очков!

Мама подвинула наш колышек на доске:

– Мы выиграли.

Не вставая с места, я изобразила торжествующий танец плечами:

– Могу дать тебе пару уроков, Сефи, если хочешь.

– В чём? В злорадстве? – закатила она глаза.

Я рассмеялась и потянулась за попкорном. Мама приготовила огромную порцию, пересоленную и облитую пивными дрожжами. Это было час назад, когда мы только начали вечернюю игру. К концу игры миска уже почти опустела. Я порылась в остатках, пытаясь найти хоть отчасти белые попкоринки. Наполовину раскрывшиеся, как мне кажется, самые вкусные.

– Тебе ещё налить? – Папа встал, указывая на мамин наполовину полный бокал, потеющий на липком майском воздухе. В этом году лето наступило рано, – по крайней мере, так говорил мой учитель биологии мистер Паттерсон. И это испортит всем урожай.

Его, казалось, это действительно беспокоило, но я была не единственным ребенком, который с нетерпением ждал наступления жары. Мы с Сефи планировали загорать до тех пор, пока кожа не приобретет цвет печеных бобов, а тёмные волосы не превратятся в блонд. Она слышала от подруги её подруги, что детское масло на коже и уксус на волосах работают не хуже тех дорогих масел для загара с кокосовым ароматом и солнечных спреев для волос. Мы даже шептались о том, что можно найти место на краешке нашего участка, где на краю леса вырыта канава, и позагорать там голыми. Эта мысль вызывала приятную дрожь. Мальчикам не нравятся следы от загара. Об этом я узнала в «Маленьких прелестницах».

Мама подняла свой бокал и допила всё, что осталось, а потом протянула его папе.

– Спасибо, любимый.

Он подошел к ней и наклонился, чтобы крепко поцеловать, прежде чем забрать бокал. Теперь я закатила глаза вместе с Сефи. Мама и папа, в основном папа, регулярно пытались убедить нас, что нам повезло, что они все еще так любят друг друга, но гадость же.

Папа оторвался от поцелуя и увидел наше выражение лиц. Он рассмеялся своим беззвучным смехом, этакое немое хе-хе-хе, и поставил оба бокала, чтобы освободить руки и помассировать мамины плечи. Они были привлекательной парой, люди постоянно так говорили. Мама была очень красивой, и любая ее, даже нечёткая фотография служила этому доказательством, и у неё всё ещё были блестящие каштановые волосы и большие глаза, хотя после наших с Сефи родов её бедра и животик и стали больше. Папа тоже был красавцем, особенно учитывая нынешнюю популярность Чарльза Бронсона[1]. Сразу было видно, почему они поженились, особенно после того, как мама, выпив бокал вина, рассказывала, что её всегда тянуло к плохим мальчикам, даже в старшей школе.

Моя семья была маленькой: только мама, тётя Джин, моя старшая сестра Персефона (мои родители были помешаны на греческих именах) и папа. Я не знала никого из семьи с папиной стороны. Они не стоили и плевка, по крайней мере, так поклялся мой дедушка бабушке с маминой стороны той зимой, когда он умер от инфаркта миокарда. Бабушка не стала спорить. Она была покладистой леди, от которой всегда пахло свежеиспеченным хлебом независимо от времени года. Через несколько недель после смерти дедушки она умерла от удара, и звучит это так, будто это было убийством, но всё не так.

Они, родители моей мамы, потеряли сына, когда мне было три года. Наверное, он совсем спятил. Люди говорили, что он умер во время игры «у кого кишка тонка» в Камаро 79-го года, вероятно, пьяный. О дяде Ричарде я помнила только одно. Это было на его похоронах. Джин плакала, но мама плакала громче и подошла к дедушке, собираясь его обнять. Но он отвернулся от неё и так и стоял, с выражением лица грустнее, чем у потерявшегося ребёнка.

Я спрашивала её об этом лишь однажды, о том, почему дедушка её не обнял. Она ответила, что вряд ли я могла запомнить что-то чётко, потому что была слишком маленькой, и потом, прошлое должно оставаться в прошлом.

– Мне кажется, ваша мама – самая красивая женщина в мире, – вдруг сказал папа, потирая мамины плечи, пока она сидела с закрытыми глазами и мечтательным выражением лица.

– Да я и не спорю, – сказала я. – Просто снимите уже комнату.

Папа всплеснул руками, его улыбка была чуть кривоватой.

– У меня же есть целый дом. Это тебе надо научиться расслабляться. Сейчас я и тебе плечи потру.

Я перевела взгляд на Сефи. Она щелкала согнутым уголком игральной карты.

– Нет, я в порядке, – сказала я.

– Сефи? Может, у тебя затекла шея?

Она пожала плечами.

– Вот это я понимаю!

Он подошёл к ней и положил руки на её костлявые плечи. Она была на два года старше меня, но худой, что бы ни ела, с белозубой улыбкой и ямочками на щеках, Кристи Макникол[2] бы обзавидовалась, хотя я скорее съем свои волосы, чем признаю это вслух.

Папа начал массировать плечи Сефи.

– Хорошо чувствовать себя хорошо, – тихо сказал он ей. От этого у меня внутри всё зачесалось.

– Может, снова сыграем в криббидж?

– Скоро, – ответил мне папа. – А сначала я хочу услышать о ваших мечтах на лето.

Я застонала. Папа обожал мечты. Он верил, что ты можешь стать кем только захочешь, но сначала нужно это «представить». Попахивает хиппи-диппи, но к этому можно привыкнуть. Мы с Сефи переглянулись. Мы знали, что папе не понравится наш план превратиться в блондинок, тут и к гадалке не ходи. «Девочкам не надо пытаться стать кем-то для кого-то», – скажет он там. Мы сами должны управлять своим сознанием и телом.

Опять же гадость.

– Я хочу навестить тётю Джин, – предложила я.

Мама сидела с полузакрытыми глазами, но при упоминании сестры тут же воспряла.

– Отличный план! Мы можем на неделю поехать в Канаду.

– Превосходно, – согласился папа.

Моё сердце затрепетало. Мы почти никогда не ездили дальше, чем по шоссе в Сент-Клауд за продуктами, но теперь, когда мама работала учительницей на полную ставку, ходили разговоры о том, что этим летом можно будет куда-то поехать. И все же я боялась предложить навестить тётю Джин. Если бы мама с папой были не в том настроении, они бы зарубили эту идею на корню, а я правда хотела потусоваться с тётей Джин. Я безумно её любила.

Только она одна не притворялась, что я нормальная.

Она была с нами, когда я родилась, осталась ещё на несколько недель после, чтобы помочь маме, но моё первое настоящее воспоминание о ней было сразу после похорон дяди Ричарда. Тётя Джин была на десять лет моложе мамы, а значит, ей тогда было не больше семнадцати. Я заметила, как она пристально смотрела на моё горло – это делают многие люди.

Вместо того чтобы отвести взгляд, она улыбнулась и сказала:

– Если бы ты родилась двести лет назад, тебя бы утопили.

Она говорила о красном, похожем на верёвку шраме, который окружал то место, где моя шея переходила в плечи – толстый, как одна из золотых цепей мистера Ти. Судя по всему, я вылетела из мамы с пуповиной, обвитой вокруг горла, а моё тело было синим, как ягодный фруктовый лёд, глаза широко раскрыты, хоть я и не дышала. И вышла я так быстро, что доктор меня уронил.

Ну, по крайней мере, так мне говорили.

Так я и висела, как на трапеции, пока одна из медсестёр не подлетела и не размотала пуповину, которая меня душила, раскрыв амниотическую повязку. Сообразительная медсестра разрезала её, а потом ударила меня, чтобы я заплакала. Она спасла мне жизнь, но та повязка меня заклеймила. Мама сказала, что сначала это повреждение было похоже на сердитую алую змею. Выглядело весьма драматично. В любом случае, подозреваю, что медсестра была немного взволнована, когда наконец передала меня. Это было фиаско, настоящая врачебная ошибка. А ещё за несколько лет до этого на экраны вышел «Ребёнок Розмари», и все в той комнате гадали, отчего же я с такой силой вылетела из материнской утробы.

– Негоже было бы держать ребёнка, которого собственная мать дважды пыталась задушить, – закончила тетя Джин, потрепав меня за подбородок. Я тут же подумала, что это хорошая шутка, потому что они с мамой были сёстрами и обе они любили меня.

Вот еще одно безумное высказывание, которое тётя Джин любила мне бросать:

– Это Земля. Если ты знаешь, что делаешь, значит, ты не на том месте.

Она повела своими густыми бровями и закурила воображаемую сигару. Я не знала, откуда был этот жест, но она так заразительно хихикала – ее смех был похож на звон стеклянных шариков, отражающих солнечный свет, – что я засмеялась вместе с ней.

С этого начинался любой визит тёти Джин. Шутка про то, как меня надо утопить, парочка пространных цитат про жизнь, а потом мы танцевали под её кассеты Survivor и Джонни Мелленкампа. Она рассказывала мне всё о своих путешествиях и разрешала попивать медовый ликёр, который она тайком привезла из Амстердама, или предлагала мне печенье, которое она так любила, а я притворялась, что оно не такое уж и солёное. Сефи всегда хотела присоединиться к нам, я видела, как она мнётся рядом, но она никогда не знала, как правильно запрыгивать на аттракцион под названием «тётя Джин».

А я знала.

Мы с тётей Джин были закадычными подружками.

Так я легче воспринимала то, что папа любил Сефи намного больше меня.

Я сморщила нос. Он прямо-таки светился от этих массажей. Мама ушла, чтобы налить им с папой ещё вина, хотя это он предложил, потому что уже затянул с плечами Сефи.

– Сефи, – спросила я, потому что её глаза были закрыты, а мне это надоело, – а какая у тебя мечта на лето?

Она ответила тихо, почти что шёпотом:

– Я хочу устроиться на работу в кафе-мороженое.

Папины руки перестали массировать. У него на лице возникло выражение, которому я не смогла придумать название, хотя мне казалось, что я почти его уловила. Он тут же сменил эту странную гримасу на глуповатую улыбку, которая приподняла его бороду на пару сантиметров.

– Здорово! Ты сможешь отложить на колледж.

Сефи кивнула, но внезапно стала казаться какой-то слишком уж грустной. С самого декабря у неё постоянно мистически менялось настроение. Такая смена темперамента совпала со временем, когда у неё появились сиськи («Санта-Клаус доставил!» – дразнила её я), так что даже мне не нужно было быть Лорой Холт из «Ремингтон Стил»[3], чтобы понять, что одно событие связано с другим.

Мама вернулась в гостиную с полным бокалом в каждой руке, всё её внимание было приковано к отцу.

– Сыграем ещё раз в криббидж?

Я откинулась назад, чтобы взглянуть на кухонные часы. Была половина одиннадцатого. Все ребята, с которыми я говорила, считали крутым тот факт, что у меня не было время «отбоя». Пожалуй, я согласна. И всё же завтра начиналась последняя неделя моего седьмого класса.

– Я пойду спать. Можете поиграть втроём, если хотите.

Мама кивнула.

– И пусть тебя не кусают клопы! – сказал папа.

Я даже не взглянула на Сефи, когда уходила. Мне было неприятно оставлять её с ними, когда они уже выпили, но потом я решила, что мы теперь квиты, если учитывать, что она всегда засыпала первой в те ночи, когда мы оставались одни и иногда спали вместе. Она разрешала мне ложиться к ней в кровать, и это было очень мило, но потом она вырубалась, как выключатель, а я лежала там и мучалась от каждого звука, а в таком старом доме, как наш, ночью было много необъяснимых стуков и скрипов. А когда я наконец засыпала, прикрыв одеялом всё, кроме рта и носа, у неё случался спазм, и я снова просыпалась.

Я пыталась вспомнить, пока шла в ванную, когда в последний раз мы спали в одной кровати, но не могла, как ни старалась. Я сполоснула лицо, затем потянулась за зубной щёткой, придумывая завтрашний наряд. Если я проснусь на сорок пять минут раньше, то могу взять горячие бигуди, но я не договорилась с Сефи и уже вышла из-за стола. Я почистила зубы и сплюнула, прополоскав рот все той же колодезной водой с привкусом металла, от которой кончики моих волос стали оранжевыми.

Я не смогла бы оказаться в своей спальне наверху, минуя угол гостиной. Я не отрывала глаз от пола, высоко подняв плечи и погрузившись в свои мысли. Моя домашняя работа была сделана, все тетрадки сложены в мою папку, совсем ещё новенькую, за исключением заклеенного скотчем разреза около шва, даром что я нашла её на гаражной распродаже.

Первым уроком завтра должен был быть английский, но вместо этого нам объявили общий сбор в спортзале. Развешанные повсюду плакаты объявляли «Симпозиумом по самосохранению», который некоторые умные восьмиклассники сократили до «Симпозиума змей». ССС. На этой неделе до меня дошли слухи, что дети Лилидейла исчезают, а потом возвращаются изменившимися. Все это слышали. Инопланетяне, как утверждали старшие ребята в автобусе, хватали детей и исследовали их.

Я знала все об инопланетянах. Когда я стояла в очереди за покупками, большеглазые зеленые существа смотрели на меня с обложки «Нэшнл Инквайрер» прямо под фоткой обезьяньего ребёнка-вампира Элизабет Тейлор.

Конечно. Инопланетяне.

Наверное, симпозиум должен был положить конец этим слухам, но мне кажется, не стоило его проводить завтра. Перерыв в нашей рутине – ещё и учитывая то, что это была последняя неделя в школе, – только больше всех взвинтит.

Я была уже на полпути к лестнице, когда услышала стук, от которого у меня на шее зашевелились маленькие волоски. Он звучал так, будто доносился прямо из-под меня, из подвала. Это был новый звук.

Мама, папа и Сефи, должно быть, тоже услышали его, потому что перестали разговаривать.

– Старый дом, – наконец сказал папа, но его голос дрогнул.

Я взбежала по лестнице, пронеслась по лестничной площадке, плотно закрыла дверь и натянула пижаму, бросив футболку и махровые шорты в корзину для грязного белья, прежде чем завести будильник. Я решила, что возьму горячие бигуди. Сефи же их себе не забила, и кто знает, может, я сяду рядом с Габриэлем на симпозиуме. Я должна выглядеть на все сто.

Я ужасно устала, но с верхней полки на меня укоризненно смотрела стоящая среди других моих сокровищ «Хочешь – верь, хочешь – нет» Нелли Блай. Тётя Джин прислала мне её в качестве раннего подарка на день рождения. В этой книжке было полно самых фантастических историй и рисунков – например, рассказ Мартина Дж. Спалдинга, который был профессором математики в возрасте четырнадцати лет, или прекрасной Антонии – «несчастная женщина, которой любовь всегда приносила смерть!»

Я наслаждалась всеми этими историями, читая только по одной за ночь, чтобы они продлились как можно дольше. Я призналась Джин, что когда-нибудь стану писательницей. Достижение такой цели требовало практики и дисциплины. И не важно, насколько я устала. Мне нужно было изучать ночную Нелли.

Я открыла книжку на рандомной страничке, и моё внимание сразу же привлёк рисунок гордой немецкой овчарки.

Я удовлетворённо улыбнулась. Такое я могу написать. Мой план состоял в том, чтобы начать писать одну такую «Нелли» в неделю, как только закончатся занятия в школе. Я уже написала пакт, который назвала «Летние писательские обязанности Кэсси». В него входил план прислать своё портфолио в компанию «Нелли Блай Интернэшнл Лимитед» до Дня труда и штраф (никакого телевизора целую неделю), если я не выполню условия своего пакта. Я попросила Сефи засвидетельствовать, как я его подписываю.

Я убрала огромную жёлтую книжку обратно на свою полку с сокровищами и потянулась, прислушиваясь к мышцам. Как им больше хотелось спать: растянувшись под кроватью или свернувшись калачиком в кладовке?

«Растянувшись», – сказали они мне.

Что ж, ладушки. Я схватила подушку и покрывало с моей кровати и засунула сначала подушку под пружины кровати. Я пролезла за ней на спине, волоча за собой покрывало. Мне пришлось сжаться, чтобы добраться до самого дальнего угла. Луна освещала комнату так, что я могла разглядеть чёрные кольца над головой.

Это было последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в сон.

Глава 2

– Твой папа всё ещё спит, – сказала мама, когда я вошла на кухню следующим утром. – Не шуми слишком сильно.

Это была кодовая фраза, означающая: «На завтрак будут хлопья».

– И ты считаешь, что это честно, что ему можно так отсыпаться? – нахмурилась я.

Мама бегала по кухне: вынимала мясо, чтобы разморозить его к ужину, выкладывала обед на видное место специально для папы, упаковывала себе еду на день.

– Если бы жизнь была честной, то дети бы не голодали, – сказала она, даже не взглянув в мою сторону.

Но я была не в том настроении.

– Может, когда я состарюсь, то смогу спать целый день.

Мама напряглась, и я на секунду испугалась, что зашла слишком далеко. Она могла многое выносить, но когда она срывалась, то её несло без остановки.

– Он набирается сил, – наконец сказала она, снова ныряя в холодильник. – У него есть новый проект.

Это объясняло, почему все выходные он был ещё страннее, чем обычно.

Донни Макдауэлл был художником и солдатом, именно это он говорил людям. Только одно он выбрал, а другое – нет, рассказывал он. После выписки из больницы они с мамой попытались уехать в Сент-Клауд, но ему город казался слишком шумным. Он заявил, что его будущее лежит в деревне, где он сможет вернуться к своим корням и жить как первопроходец – естественно и свободно.

Когда мне было четыре, мама с папой подтянули штанишки и отправились в Лилидейл. Единственным моим воспоминанием о жизни в Сент-Клауде было то, что я рано вернулась домой от подруги и обнаружила папу голым в постели с лучшей подругой мамы. Мамина подруга тоже была голой. Я побежала искать маму и увидела, что она катается на велосипеде по кварталу и плачет. Она не стала со мной разговаривать. Я никогда больше не спрашивала её об этом, как и не спрашивала о том, почему дедушка отвернулся от неё на похоронах дяди Ричарда.

Кроме этого, я почти ничего не помню о жизни там. Лилидейл стал для меня настоящим домом, а не просто местом, куда мы переехали. Я не помнила, как папа с мамой сажали сирень, которая теперь заслоняла дом от дороги, густая, как сказочный шиповник. К тому времени, как амбар превратили в папину студию, я уже ходила. Когда они переделали красный сарай в пышную комнатку в арабском стиле, я была уже достаточно взрослой, чтобы помогать красить стены, хотя Сефи жаловалась, что я слишком много проливала краски.

Наш папа любил бывать на улице, по крайней мере днем. По ночам он хватал бутылку и отправлялся в свою студию или подвал, чтобы заняться «личной работой». Или плюхался перед телевизором, пил и становился либо напряженно тихим, либо мегаразговорчивым и рассказывал нам всем о том, что набил целый желудок свинца в каких-то джунглях и с тех пор не мог даже смотреть на рыбу, потому что это был его последний приём пищи, поэтому ему пришлось смотреть, как она вылезает вместе с остальными его внутренностями. Если он продолжал пить – такое случалось нечасто, но все же случалось, он смотрел на меня или на Сефи так, словно был чудищем, нашедшим твоё укрытие, и тогда мама говорила, что будет лучше, если мы ляжем спать пораньше и не будем выходить до следующего утра.

Игры по вечерам, как вчера, были редкостью, скорее какой-то папиной причудой.

Новый проект всё объяснял. Он всегда хвастался, что может продать свои работы за большие деньги, но не хочет быть очередным винтиком в машине капитализма. Его скульптуры правда были впечатляющие, хоть он и делал их редко. Он вырезал, сгибал и сваривал самых красивых существ и цветы из простого металла. Этот контраст просто убивал меня – как он мог сотворить кровоточащее сердце высотой в десять футов из стали и цветного металла, такое настоящее, такое мягкое на вид, что приходилось дотрагиваться до него, чтобы убедиться, что это не настоящий цветок и муравей на его стебле. Но ты действительно ощущал металл, холодный зимой, обжигающе горячий летом.

На пяти гектарах нашей фермы он создал страну чудес Вилли Вонки, о масштабах которой знал только он один. Он восстановил большую часть дикой природы, и мы помогали ему прокладывать тропинки через лес – этакие извилистые тайные дорожки, где можно было наткнуться на парящего металлического шмеля, сверкающего коваными железными ресницами, или поиграть в прятки в саду металлических ромашек. Люди были впечатлены, когда приезжали, по крайней мере, дважды в год во время своих легендарных (по словам отца) вечеринок.

– Как тебе повезло, что у тебя такой творческий отец! – восклицали гости. – Вся твоя семья такая неординарная. Как бы мне хотелось, чтобы мое детство было таким же! Ты хоть понимаешь, как тебе повезло?

Я понимаю, почему они так говорили, и иногда они говорили так убедительно, что я и сама начинала проникаться всеми этими соплями. И длилось это ровно столько, сколько мне было нужно, чтобы оглядеться и посмотреть, чем занимаются взрослые. Мой желудок скрутило при мысли об этом.

– Я могу тихо пожарить яичницу.

– Недостаточно тихо, – сказала мама.

На кухню прошествовала Сефи.

– Я люблю хлопья, – заявила она.

Я повернулась, чтобы зыркнуть на неё, но была слишком шокирована её внешним видом. Она намалевалась кучей косметики. Вероятно, она думала, что всё будет нормально, ведь папа всё ещё спит, но фигушки мама разрешит ей выйти из дома, если она похожа на нимфоманку из топ-видео ZZ.

Я кашлянула.

Мама продолжила возиться.

Я кашлянула снова, громче.

Мама глянула на Сефи. Она не выпучила глаза, а слишком их сузила. Но потом её лицо вдруг стало таким вялым и усталым.

– Я вам обеим запакую обед.

Я надулась. Да ни за что Сефи не выйдет из дома в таком виде, как будто на неё чихнула Мэри Кей, мне-то даже не разрешили побрить ноги. Но прежде чем я успела сформулировать свой аргумент, Сефи удивила меня.

– Может, ты нас подбросишь? – спросила она маму.

Я растеряла весь свой пыл. «Отличная работа», – сказала я Сефи своим выражением лица. С горячими бигудями, которые я использовала сегодня утром, всё пошло не так, как я планировала. Поездка в школу могла бы хоть ненадолго отсрочить встречу с одноклассниками. Такова уж особенность маленького городка. Все знают, как ты обычно выглядишь, и когда ты появляешься не такой, как всегда, то лучше тебе быть на высоте или не быть вообще.

Я абсолютно точно не была на высоте.

– Не-а, – ответила мама, разворачивая буханку домашнего хлеба, чтобы отрезать шесть ломтиков. ― Мне нужно успеть на работу, чтобы подписать бланк апелляции до семи.

Я быстро сообразила. Если мне придется ехать на утреннем автобусе, то как минимум меня обзовут «Кудряшкой Сью». Возможно, «Розанной Розаннаданной».

– Мой учитель естествознания сказал, что ему нужны пустые контейнеры для посадки растений для летней школы, – сказала я. – Разве у папы нет таких в подвале? Ты можешь оставить апелляцию, отвезти нас с этими горшками в Лилидейл, чтобы помочь другому учителю, и вернуться в Кимболл до первого урока! Трижды победа.

Мама свела брови, но я видела, что она обдумывала это предложение.

– Ладно, – наконец согласилась она.

Мы с Сефи запищали от восторга.

– Папа сказал, что они в подвале? – спросила мама, таким образом давая понять, что она хочет, чтобы мы поскорее их взяли, пока она не передумала.

– Ага! – кивнула я.

Папа предпочитал, чтобы мы с Сефи не ходили в наш грязный подвал и сарай – два места, куда, по его словам, должны ходить только взрослые. Обычно я без вопросов держалась подальше от подвала. В тот единственный раз, когда я туда зашла, он выглядел как могила, только тела и не хватало. Мы с Сефи решили, что он выращивает там грибы да может и еще парочку вещей, из-за странного запаха и потому, что он раздавал сушеные грибы, как баночки с газировкой, когда начинались эти его вечеринки. Но если бы у меня было мамино разрешение и если бы это означало поездку в школу, то я с радостью помчалась бы туда. Я повернулась к двери в подвал и чуть не врезалась в папу.

Все мы трое с мамой и Сефи застыли, как мне показалось. Я точно знаю, что я-то застыла, а сердце так и грохотало в груди.

Я отошла назад, избегая папиного взгляда.

– Я ведь говорил никогда не ходить в подвал! – прорычал папа низким и опасным голосом. На нём были его белые семейники, больше ничего. С пылающими щеками я отвела взгляд от густых волос на верхней части его бедер и таких же волос чуть выше пояса нижнего белья. Мы с Сефи накопили денег, чтобы купить ему халат на Рождество. В тот единственный раз, когда он его надел, он не стал его завязывать.

– Она просто хотела взять несколько старых горшков, которыми ты не пользуешься, – сказала мама. Мне не понравилось, что её голос звучал так, будто она умоляла. – Они нужны учителю Кэсси по естествознанию.

Папино молчание лежало между ним и мамой, как оружие. Она ни в коем случае не нарушит его первой, она никогда этого не делала, и поэтому он наконец заговорил.

– Я не знаю, что для тебя значит никогда, – сказал он, – но для меня это и значит никогда.

Мама вся сплющилась, как это бывает в мультиках, когда персонаж зажат между двумя камнями и кажется нормальным спереди, но потом поворачивается, чтобы уйти, и сразу видно, что его раздавили, как блин.

– Прости, – сказала она. – Ты прав.

Папа посмотрел на неё взглядом «ещё как я прав, чёрт возьми», всей своей ухмылкой и бровями указывая на её глупость. Я даже не пошевелилась. Я не хотела, чтобы он заметил мои волосы или что-то ещё на моем теле.

– Я хотела отвезти девочек в школу, – продолжила мама тусклым, как запотевшее стекло, голосом.

Нет-нет-нет-нет, не давай ему ещё поводов разозлиться.

Я рискнула глянуть на Сефи. Было видно, что она думала о том же. Я не знала, почему ей захотелось поехать в школу на машине, но мы обе уже этому обрадовались.

– Тогда вам лучше поторопиться, – сказал папа, с ухмылкой глядя на часы. – Только если у вас нет машины времени.

Я выдохнула.

Мама взглянула на сэндвичи, которые она готовила. Я видела, как она подсчитывает, стоят ли деньги, которые ей придется потратить на наш обед, той ссоры, которая непременно случится, если она сейчас будет спорить с отцом.

– Ты прав, – сказала она, запихивая хлеб обратно в пакет и вытирая глаза.

Завязав пакет с хлебом, она обошла стол, чтобы поцеловать папу. Я чувствовала его запах даже с того места, где стояла: перегар, волосатое утреннее дыхание, пот. Гадость. К чему вообще весь этот сыр-бор с подвалом?

Сефи схватила меня за руку и вытащила на улицу.

Глава 3

Мама не только преподавала английский: осенью она работала тренером по бегу и консультантом по ежегодникам, начиная с декабря, весной – учила риторике. «Приходится подписываться на всё в первый же год, иначе потом тебе не дадут работу», – сказала она. Я знала лишь то, что мне нравилось бывать с ней в старшей школе Кимболл, даже если всего на десять минут.

К ней относились с уважением, потому что она вела факультативы, и нам с Сефи удавалось быть частью этого. И не важно, что мамина причёска и одежда давно устарели. Люди такого и ожидают от учителей. Имело значение только то, что она была умна. И хорошо справлялась со своей работой. Я видела, как люди к ней относились.

– Доброе утро, миссис Макдауэлл! – чирикали ранние пташки моей маме.

Она улыбалась в ответ. Мы направлялись в офис – я и Сефи с важным видом шли рядом с ней. Она сказала, что мы можем остаться в машине, но нетушки, ни за что. Меня даже не волновало, как нелепо выглядят мои волосы.

Когда мы вошли в офис, секретарша Бетти уже была на своём месте. Она была одной из тех дружелюбных, болтливых женщин, которые носили слишком высокие колючие брюки. Когда мы вошли, её лицо просияло.

– Чудесная причёска, Кэсси! – сказала она мне ещё до того, как я полностью прошла через проём.

Я пригладила волосы. Как-то я видела пуделя. Тот выглядел лучше меня. Но, может, по дороге мои волосы чуть распрямились? Тогда я буду не так паниковать в школе.

– Спасибо.

– И Сефи, тебе очень идут эти голубые тени!

Сефи просияла.

Это было прекрасное место. Тут всё выглядело таким обычным, прямо как в сериалах.

– Похоже, что сегодня будет жарко, – продолжила Бетти, кивком указав на окно, пока передавала какие-то документы.

– До летних каникул осталась всего неделя, – улыбнулась мама. – Одну недельку можно что угодно потерпеть.

Бетти кивнула.

– Так мило с вашей стороны прийти в школу пораньше, Пег. Вы же знаете, что вы тут самый лучший учитель?

Я знала.

– Вы мне льстите. – Мама черканула своё имя на протянутом документе. Она поднесла ручку к губам, застыв так, пока дольше обычного изучала следующий документ. – Мне надо отвезти девочек в школу, но я вернусь к половине восьмого, если что.

– Ваш профессионализм – просто чудо, – просияла Бетти, а потом её взгляд упал на меня и Сефи – и улыбка растаяла, чуть исказившись, как пластик на костре, – Вы, девочки, ходите в Лилидейл, да?

Мы кивнули, всё ещё сияя от гордости. У меня была красивая причёска, у Сефи – красивое лицо, а мамин профессионализм – просто чудо. Мы ждали следующего комплимента от Бетти, но она вдруг как-то смутилась.

– Что такое? – спросила мама, передавая документ. – Вы в порядке?

Бетти снова с волнением глянула на нас со Сефи, затем натянуто улыбнулась и покачала головой.

– Я в порядке. А вам, девочки, удачного дня в школе.

Бетти попыталась сглотнуть, но, похоже, у неё в горле внезапно пересохло. Мама это заметила.

– Что-то не так.

Бетти что, вздрогнула?

– Это… только слухи.

Мамины брови почти что сошлись.

– Какие слухи?

Бетти снова взглянула на меня и Сефи. Она явно не хотела ничего говорить при нас, но мама не поддалась.

– У меня нет секретов от моих девочек, – сказала мама.

Бетти резко вздохнула:

– В эти выходные в Лилидейле изнасиловали мальчика.

Она сказала это как одно слово:

вэтивыходныевлилидейлеизнасиловалимальчика

Я с трудом разобрала эти слова, и они всё равно показались мне абсолютно абсурдными. Мальчиков не насилуют. Это же только девочек насиловали. Только если это не очередные истории про похищение инопланетянами? Я в замешательстве уставилась на маму.

Однако та, казалось, медленно превращалась в камень, так что от неё не было никакого толку.

– Какого мальчика? – спросила Сефи.

Нас отвлек резкий – вшухвшухвшух – звук вертолета, пролетающего над головой. Папа всегда говорил, что вертолеты – это плохая примета. Судя по тому, как вела себя Бетти, она была с ним согласна.

Бетти откашлялась, словно не обратив внимания на вопрос Сефи. Она наклонилась к маме, понизив голос:

– Люди говорят, это сделала мужская банда из Миннеаполиса.

Мой пульс участился. Банда. В окно ворвался утренний ветерок, взъерошив сложенные на батарее бумаги. В воздухе стоял густой запах капусты, как будто кто-то тушил скунса на медленном огне. Мама всё ещё не двигалась.

Бетти снова заговорила, хоть никто на её последнюю реплику и не ответил:

– Считают, что те бандиты из Миннеаполиса следили за мальчиками, охотились на них, а потом схватили того, кого было проще поймать. – Она сделала паузу, обмахнув ладонью лицо. – Я не хочу дальше распространять слухи. Они и без меня прекрасно разлетаются. Я просто хотела, чтобы вы знали, чтобы смогли уберечь своих детей.

Я не знала, имела ли она в виду меня и Сефи или детей из маминого класса. Наверное, и то, и другое.

– Это произошло только в Лилидейле? – спросила мама. Она как будто квакнула это, как лягушка.

Бетти снова глянула на нас с Сефи краем глаза.

– Пока что.

Глава 4

Миссис Яновски, наша директриса, вышла на середину зала с улыбкой на лице и микрофоном в руке.

– Добро пожаловать на наш «Симпозиумом по самосохранению»!

Сначала её никто не слушал. Я посмотрела, как она это восприняла. Но ей было всё равно. Каждому, кто видел ее, было понятно, что ее терпения хватит на нас всех. Когда мы наконец успокоились, она сделала вид, что так и было задумано.

– Спасибо. – Её улыбка стала шире. – Нам повезло: наш симпозиум посетил особенный гость ― сержант Бауэр из Лилидейла.

По залу прокатился гул, шёпот «легавый» и «коп», как будто у кого-то из нас, малолеток из средней школы, в самом деле были причины бояться полиции. Уж не знаю, для кого это объявление могло стать сюрпризом, ведь сержант Бауэр стоял у стены, полностью облачённый в свою синюю униформу, с тех пор как мы вошли в спортзал. Его младшая дочь училась в девятом классе вместе с Персефоной. Я знала его со времен одной из вечеринок моего отца, – знала лучше, чем мне бы хотелось.

Он улыбнулся и неторопливо подошёл вперед, чтобы взять микрофон у миссис Яновски.

– Привет, ребята, – прогремел он. – Кто готов к лету?

Свист и топот сотрясли трибуны.

Сержант Бауэр поднял свободную руку. Свет ламп отражался от его серебряных наручных часов.

– Так я и думал, – хмыкнул он. Он был обладателем полных губ, красных, словно раздраженных от постоянного прикосновения щетинистых усов. – Я сам не так давно здесь учился, поэтому знаю, что вы заслужили перерыв. Но мне нужно, чтобы вы меня послушали. – Он тук-тук-тукнул по микрофону, прежде чем продолжить. – Потому что это очень важно. Этим летом мы вводим новую программу, предназначенную для того, чтобы вы все были в безопасности, и мне нужно о ней рассказать. Первым делом будет введён комендантский час.

Это вызвало новую волну гула, и я готова поспорить, что большинство детей даже не знали, что такое комендантский час. Они просто знали, что надо жаловаться, когда взрослый говорит тебе о чём-то для твоего же блага. Я тоже присоединилась к гулу, потому что какого чёрта. Учителям, занявшим первый ряд трибун, пришлось встать и повернуться, чтобы заставить нас замолчать. Вот тогда-то я наконец увидела Габриэля, сидящего внизу справа. Увидев его, я почувствовала ту же теплоту, как если бы получила письмо от тёти Джин.

Когда все снова затихли, сержант Бауэр продолжил с напряженным выражением лица:

– Комендантский час начинается ровно в девять вечера. Все вы должны быть дома до захода солнца. – Что-то изменилось в его голосе, и от этого в комнате стало намного холоднее.

У меня по спине пробежал холодок. Сначала Бетти утром говорит об изнасиловании мальчика, а теперь ещё и это. Мама сказала нам по дороге, что нам не нужно ни о чём беспокоиться, но Бетти определенно казалась напуганной. И Бауэр тоже. Внезапно он полностью завладел нашим вниманием. Он, казалось, почувствовал это, повернувшись так, что пистолет у него на поясе оказался на виду. С того места, где я сидела, пистолет казался крошечным и игрушечным, пристёгнутый к его устрашающему чёрному поясу кожаной застёжкой.

Я задумалась, стрелял ли он в кого-нибудь.

Он снова повернулся, и пистолет скрылся из виду.

– Вы услышите городскую сирену, – продолжил он, – ту самую, которую мы включаем во время торнадо. Она будет звучать одну минуту, и если вы всё ещё будете на улице, когда она стихнет, то нарушите закон.

На этот раз крик не удалось заглушить. Все ребята стояли и кричали. Я осталась сидеть на своем месте, не шелохнувшись. За четыре мили от города я не смогу услышать сирену, у меня нет причин беспокоиться о комендантском часе. Впрочем, я бы не возражала, если бы это означало, что я могу жить там, где могу ходить по магазинам и гулять с друзьями в парке.

Сержант Бауэр снова заговорил, перекрикивая шквал:

– Если вас будут сопровождать родитель или опекун, – сказал он, – то вам ничего не грозит. Убедитесь, что вы точно знаете этого взрослого.

Я рассеянно почесала шрам на шее. Что за тупая ремарка. Кто ходит по ночам со взрослыми, которых не знает? Я снова посмотрела на его часы, воображая, что вижу черные волоски на запястье, вьющиеся вокруг них. Он носил их, когда я случайно наткнулась на него на вечеринке моего папы, вместе с жетоном. Спорю, он даже меня не заметил.

Все ребята снова вышли из-под контроля, так что мистеру Коннелли, руководителю оркестра, пришлось взять инициативу в свои руки. Все любили мистера Коннелли. Он был тем самым учителем – молодым, умным и разговаривал с нами, как с людьми. Я не то что бы прям запала на него, в отличие от большинства девочек из моего класса. Мне просто нравился его запах: как у ароматической свечи с корицей и яблоком, – и нравились складки на его брюках цвета хаки. Он и сейчас был в них, когда вышел на середину спортзала к сержанту Бауэру, который, клянусь, напрягся при приближении мистера Коннелли. Наверное, сержант не хотел покидать сцену.

Он даже отпрянул, когда мистер Коннелли закрыл микрофон рукой и попытался что-то сказать сержанту на ухо. Но что бы ни сказал мистер Коннелли, это сработало, потому что вскоре он уже держал микрофон.

– Не могли бы мы все уделить офицеру всё свое внимание? – спросил мистер Коннелли.

Ему пришлось повторить это ещё четыре раза, но в конце концов все заткнули рты.

– Спасибо. – Мистер Коннелли отдал микрофон обратно сержанту, который выглядел не особо-то благодарным. Сержант кашлянул перед тем, как снова начать.

– Как я уже говорил, очень важно, чтобы вы все были дома к девяти часам, до начала комендантского часа. Я и мои товарищи офицеры будем патрулировать улицы с 20:30 на машинах в поисках нарушителей. И вам не повезёт, если мы вас поймаем.

Слова сержанта Бауэра заставили меня вспомнить «Пиф-паф ой-ой-ой», фильм, который я смотрела по телевизору у бабушки с дедушкой, когда они ещё были живы. Один из злодеев фильма, похититель детей, был гротескной кошмарной куклой, лишь отдаленно напоминающей человека. У него был длинный нос, слишком длинный, а губы были влажными и красными, что делало его похожим на сержанта Бауэра. Похититель детей протягивал гигантские леденцы и яркие ириски, чтобы заманить детей в свою клетку.

Тебе не повезёт, если я тебя поймаю.

Я стряхнула с себя мурашки.

– И еще кое-что, – сказал сержант Бауэр, подводя итог самому короткому и дерьмовому симпозиуму, который когда-либо проводила начальная и средняя школа Лилидейла. – Всегда передвигайтесь парами. Чтобы я никого из вас, ребята, не видел этим летом в одиночестве.

Это добило нас всех – всех до единого.

На этот раз дело было не в словах и даже не в его тоне.

Я думаю, именно тогда мы впервые почувствовали, что ждет нас этим летом.

Глава 5

– Кэсси!

Моё имя было почти проглочено гулом голосов в переполненном перед вторым уроком коридоре. Я не смогла увидеть, кто мне кричал.

– Кэсси! Сюда.

Наконец-то я заметила мистера Кинчелоу, моего учителя английского. Это был невысокий рыжеволосый мужчина с профилем Боба Хоупа, собаку съевший на шутках про Джейн Остин. Я проталкивалась боком в потоке детей.

– Здравствуйте, мистер Кинчелоу. Вы что, следите за нами?

– Кто-то же должен убедиться, что вы, дурашки, сможете найти дорогу в нужные кабинеты, – сказал он, подмигивая. – Хочу сказать, что ты отлично справилась с тем сочинением.

Я мгновенно почувствовала – даже не гордость, скорее, смущение, а на самом деле всё смешалось и походило на американские горки, особенно учитывая оставшееся волнение после предупреждения Бетти и симпозиума.

– Вы уже прочитали моё сочинение?

Я писала сочинение по символизму, базируясь на «Дорогой Эсме – с любовью и всякой мерзостью»[4]. Сочинение было на пять напечатанных страниц плюс страница с цитатами. Весь прошлый месяц я провела в библиотеке, просматривая нужные источники, и нервно сдала работу в прошлую пятницу.

– Дважды, – сказал он, улыбаясь.

Я опустила голову и посмотрела в пол.

– Спасибо.

– Ты писательница, Кэсси. Не отрицай.

Ну всё. От этого я улыбнулась так широко, что щеки заболели. Прозвенел звонок, грохотом сообщая, что мы уже должны быть на следующих занятиях, поэтому мистер Кинчелоу помахал мне. Поток учеников подхватил и понес меня в сторону оркестровой комнаты, а я сияла от тепла его похвалы. Он уже не в первый раз говорил мне, что я должна стать писательницей, но всем учителям иногда приходится говорить всякую милую чушь своим ученикам, чтобы они не чувствовали, что зря потратили свою жизнь на образование. Я так надеялась, что это совсем другой случай, но правды никогда не узнать.

Был только один способ проверить это. Я подожду, пока мои статьи Нелли Блай «Хочешь – верь, хочешь – нет» не будут опубликованы, и тогда я получу свою первую награду. Я приглашу мистера Кинчелоу в город, где будет проходить церемония, возможно, в Нью-Йорк, но не скажу ему, зачем. Мы вместе поедем в зал награждений и даже сядем рядом. Я надену очки, и у меня будет самое серьёзное выражение на лице, и я надену красное платье без бретелек для официальных событий. Мы будем говорить о старых добрых временах, а потом назовут моё имя. Я притворюсь удивленной, извинюсь, потом выйду на сцену, улыбаясь и махая рукой. Я подойду к микрофону и скажу:

Я здесь сегодня только потому, что мой учитель английского верил в меня…

И если он тогда заплачет, то я узнаю, что он всегда говорил мне правду.

Я вошла в музыкальный класс, оглядев море ребят. Большинство из них всё ещё разговаривали со своими друзьями, медленно двигаясь к своим местам. По привычке я искала Линн и Хайди – до прошлой осени мы были лучшими подружками. Наши родители тусовались вместе и всё такое. Но потом мы перестали дружить, и с тех пор я проводила время то с одними ребятами, то с другими.

Вы можете подумать, что наш класс – всего-то навсего восемьдесят семь детей – очень дружный. Вы ошибётесь. Дети из маленьких городков – это камешки в реке, которые разбрасывает течение, образуя кучки, которые меняются, когда течение набирает силу, и тогда мы оказываемся в совершенно новой компании. Может быть, то же самое происходит и в больших городах, я не знаю.

Я не увидела ни Линн, ни Хайди.

Габриэля тоже.

Мне в уши ударила какофония звуков, издаваемых проверяемыми инструментами. Мистера Коннели не было видно на его привычном месте в начале класса. Моё настроение резко поднялось. Может, он ещё не успел прийти.

Я поспешила схватить свой кларнет.

Инструментальная комната была одним из моих любимых мест во всей школе. С задней ее стороны, обычно скрытая за грудой пультов, пряталась потайная дверь, доходившая мне только до колен – остатки того, что было построено ещё до тех времён, как мои родители пошли в эту среднюю школу. Она вела в цементную комнату размером с большую спальню, где раньше хранились школьный водонагреватель и топка, но теперь пустовавшую. Раньше кладовка была заперта, но теперь ее оставили открытой, и туда можно было прокрасться и что-нибудь вытворить. Некоторые ребята клялись, что они там курили, но я никогда не могла унюхать ничего подобного.

Мне нравилось там прятаться, потому что там было темно и тихо, как в склепе, особенно по сравнению с шумом основной комнаты, где сейчас настраивались трубы, стучали барабанные палочки, мальчики толкали друг друга, а девочки сплетничали и рассказывали истории. Кларнеты хранились в левом углу. Я открыла футляр, щелкнув замком, и стала там рыться, засовывая в рот язычок кларнета, чтобы смочить его, пока собирала инструмент. Я размышляла о банде из Миннеаполиса, крадущейся по Лилидейлу, когда голос из кладовки заставил меня вздрогнуть.

– Кэсси?

Я пискнула и подпрыгнула от неожиданности выше головы.

– Линн?

Она пряталась в слепой зоне между полками и потайной дверью. Увидев мою бывшую лучшую подругу, я заволновалась еще больше. Она выглядела ужасно – её лицо было пепельно-серым и всё в слезах. Когда мы с ней тусовались, то часто плакали вместе, но не так. Она выглядела испуганной. Мой живот скрутило ещё сильнее. Да у меня причёска не та, чтобы справляться сейчас с кризисом.

Она кивнула, и это меня ещё больше запутало. С чем она соглашалась? С тем, что была Линн?

– Что ты там делаешь? – спросила я, слыша отголоски грохота моего сердца. – Мы совсем скоро начнём играть.

Она нагнулась ко мне немного, все еще продолжая прятаться.

– Я не могу туда выйти.

Я оглянулась через плечо и посмотрела за дверь. Инструментальная комната находилась на одном уровне с верхним ярусом оркестровой комнаты, а это означало, что видеть её могли только барабанщики.

– Ты забыла свой инструмент?

Она покачала головой, как бы отвечая: «Нет, не в этом дело».

Я попыталась вспомнить, видела ли я её вообще сегодня. От следующей мысли у меня кровь застыла в жилах. Неужели Линн тоже изнасиловала банда из Миннеаполиса в эти выходные? Она подарила мне мою первую булавку «для подружек» ещё в четвертом классе. Мы никогда не ссорились из-за мальчиков. Когда ей понравился Ларри Уилкокс, я выбрала Эрика Эстрада. Она хотела Бо Дьюка? Мне было хорошо и с Люком. Мы поклялись быть друзьями навечно, вот только прошлой осенью она перестала звонить.

Мой голос звучал как наждачная бумага.

– Тебя кто-то обидел?

– У меня начались месячные.

Я моргнула.

– Только что?

– Да, видимо, – кивнула она.

Она шагнула на свет. На передней части ее коричневых вельветовых штанов было тёмное пятно. Оно могло бы сойти за тень, если не приглядываться, но когда Линн обернулась, я поняла, что просто так это не скрыть.

– И столько вот вышло сразу?

Она проигнорировала мой вопрос.

– Что же мне делать, Кэсси?

Я с трудом оторвала взгляд от пятна.

– Мы должны незаметно пробраться в кабинет медсестры. У неё есть всё нужное.

Мне никогда этим самым «нужным» не приходилось пользоваться. Вообще, при других обстоятельствах я бы завидовала, что у Линн раньше начались месячные. Но теперь она выглядела слишком испуганной, чтобы я чувствовала что-то кроме жалости.

– Я не могу выйти в таком виде! Все увидят.

Я снова оглянулась через плечо. В оркестровой комнате по-прежнему царил хаос.

– Может, и нет. Мистер Коннелли еще не пришёл.

Она снова начала тихо плакать.

Мне было больно на неё смотреть. Она была права. Все это увидят. А в таком городе, как Лилидейл, такие вещи не забываются. Я стянула свой красивый жакет цвета морской волны, который надевала только раз в девять дней, чтобы он не переставал быть особенным.

– Вот.

– Ты же так любишь эту куртку.

Моя улыбка удивила даже меня. Она запомнила.

– Всё нормально. Мама сошьёт мне другую. Завяжи на талии, и никто сзади ничего не увидит. А я пойду впереди.

Она подтянула куртку на талии и потерла щёки.

– Видно, что я плакала?

– Совсем чуть-чуть, – соврала я. Она выглядела так, словно её лицо ужалили пчелы-убийцы. – Но если ты отвернешься от всех и будешь смотреть на часы, как будто тебя действительно волнует время, то я готова поспорить, что никто не заметит.

– Спасибо.

Она схватила меня за руку, и для меня это было просто рождественским подарком – что я могу подарить кому-то чувство безопасности.

Вот только мы больше не были в безопасности.

Сержант Бауэр явно дал нам это понять.

Глава 6

«Малыш Джон» – один из четырёх баров Лилидейла. Только там был Пакмен, но папа не поэтому так его любил. Он ходил в этот бар ещё до того, как они установили эту игру. Думаю, просто некоторые места иногда нравятся людям больше, чем другие.

С «Малышом Джоном» мне было почти всё понятно. Это был маленький бар с особой атмосферой ― в тесной и прокуренной комнатке на стойке стояли бутылки со свиными ножками и маринованными яйцами, плавающими в мутной жидкости, а за ними – полки с янтарным, зелёным и прозрачным алкоголем. Вдоль одной стены тянулись доски для игры в дартс, с другой сверкал Пакмен, и хоть мужчины в баре всегда пялились на нас с Сефи, мы чувствовали себя частью чего-то тайного, когда заходили внутрь.

– А можно нам по четыре четвертака? – спросила я папу, моргая, чтобы привыкнуть к темной пещере бара после яркого майского дня. На заднем плане играл «Tupelo Honey».

Когда мы с Сефи вышли из автобуса, папа казался более раскованным, чем обычно. Не совсем счастливым, но как будто не таким уж погруженным в свои мысли и угрюмо неразговорчивым. Он сказал, что ему нужно съездить в город за сварочными материалами и мы с Сефи должны будем помочь погрузить их в трейлер. Я не хотела ехать. У меня была гора домашних заданий, а кроме того, предупреждение Бетти и ужасный симпозиум вывели меня из равновесия. Первый раз в жизни мне не очень-то хотелось ехать в город.

Но папа сказал, что у нас нет выбора.

Когда мы доехали до Лилидейла, он предложил зайти в «Малыша Джона», как будто только тогда подумал об этом.

– Сегодня жарко, – сказал он. – Будет здорово выпить чего-нибудь холодненького.

Я была совсем не против. Чаще всего, когда мы проезжали мимо «Малыша Джона», он покупал нам газировку – мне виноградную, Сефи клубничную – и в любом случае он редко оставался там достаточно долго, чтобы напиться, тем более средь бела дня и в общественном месте. Но когда мои глаза привыкли к темноте и я увидела в баре только двух человек – бармена, вытирающего стойку, и сержанта Бауэра, прислонившегося к стене с банкой пепси, я сразу всё поняла.

Это была совсем не случайность, что мы там оказались. Сержант Бауэр и мой отец что-то замышляли. От осознания этого у меня как будто запершило в горле. Папа подошёл к бару, поставил ногу на подставку и схватился за край стойки.

– Виски с содовой, – сказал он.

Я не узнала бармена. Он был старше большинства моих учителей, и лицо у него было как у бульдога. Он одним глазом следил за мной и Сефи, а другим – за напитком, который готовил для моего папы. Он мало налил виски, я заметила. Я была уверена, что папа рассердится, но он только ухмыльнулся, бросив пятерку на стойку.

– Дайте моим девочкам по газировке, – сказал он. – И сдачу выдайте четвертаками, чтобы они могли на них поиграть.

Папа схватил свой стакан и подошел к сержанту Бауэру, на котором не было униформы, но который держался при этом не менее величественно. «Он должен ловить тех, кто нападает на мальчиков, – подумала я, – а не в баре с моим отцом фигнёй всякой страдать».

– Мне клубничную, а моей сестре виноградную, пожалуйста, – сказала Сефи, возвращая моё внимание к бармену.

Он потянулся в холодильник, достал две влажные бутылки с содовой, одну сливовую, как тёмная ночь, а вторую ярко-красную, как мараска[5], и сорвал с них крышки открывашкой, лежавшей под стойкой. Я сглотнула подступающую слюну. Бармен поставил обе бутылки на стойку. Я шагнула вперед и потянулась за своей, уже почти ощущая сладкую виноградную воду, чувствуя, как она скользит по моему горлу и наполняет мой желудок.

Я уже почти взяла бутылку в руки, когда бармен обратился прямо ко мне.

– В бар нельзя детям, – проворчал он.

От этих слов жар мгновенно прилил к моему лицу, как от пощечины. Я взглянула на папу, но он уже наклонялся к сержанту Бауэру так близко, как будто вот-вот поцелует его в ухо. Я ждала, что кто-нибудь вышвырнет нас с Сефи из «Малыша Джона», с того самого момента, как мы впервые вошли внутрь. Это отчасти и было причиной восторга, вызываемого этим местом. Но я не хотела, чтобы этот момент наступил, и уж точно не была готова к тому, какой маленькой я в этот момент почувствую себя.

Бармен, казалось, старался не улыбаться, но вовсе не от хорошего настроения. Он знал, что ведет себя грубо, сначала открыв бутылки и уже потом сказав, что мы не можем их взять. Я не могла взять эту виноградную газировку, уж точно не после того, как он ударил меня своими словами. Это было бы попрошайничеством. Мы стояли лицом к лицу, он и я, и мы могли бы смотреть друг другу в глаза вечно, если бы Сефи не протянула руку и не схватила обе бутылки, быстро и осторожно, стараясь не задеть ничего на стойке.

– Простите, – сказала она бармену. – За сестру тоже прошу прощения.

Бармен сердито посмотрел на неё, но схватил папину пятидолларовую купюру и шлепнул на стойку четыре четвертака. Я без труда их забрала, но не стала смотреть ему в глаза. Сефи пихнула меня локтем, но это было не нужно. Я уже шла по направлению к углу, где стоял Пакмен, рядом с папой и сержантом Бауэром.

Мне всё ещё было странно видеть их вместе. Ещё год назад папа ненавидел полицию больше, чем вшей. Говорил, что они всего лишь правительственные собачонки, которые пытаются отнять у нас свободу. И вдруг он решил пригласить сержанта Бауэра на одну из своих вечеринок. Эта мысль встревожила маму, но он настоял на своём. Он напомнил ей, что они с Бауэром учились вместе, ещё в старших классах, и поэтому не было ничего такого в том, что они с недавних пор решили проводить время вместе. Бауэр сходил на эту вечеринку только прошлой осенью, но с тех пор они с папой, похоже, встречались по любому поводу.

– Я первая. – Голос Сефи вывел меня из задумчивости; она уже опускала в игру четвертак. Забавная музычка взбудоражила мою кровь. Я очень хорошо играла в Пакмена. У Сефи получалось фигово, но она не оставляла попыток.

Краем глаза я заметила, как папа возвращается к бару. У бармена уже была наготове новая порция виски, как и банка пива для Бауэра. Папа с хлопком положил на стойку купюру и схватил оба напитка. Я задумалась, сколько маминой зарплаты на это уходит.

Сефи всё продолжала пожирать точки Пакменом. Папа вернулся к Бауэру. От этих напитков они стали громче.

– …трахал её до тех пор… – сказал сержант Бауэр так тихо, что его не услышал бы никто, кроме моего папы или нас, играющих рядом в игру.

Мой папа хмыкнул.

Я нагнулась к игре, мечтая о том, чтобы на мне была броня.

– …всё эти грибы, – сказал мой папа, всё ещё посмеиваясь.

При этих словах я оживилась. Однажды он купил нам пиццу в «Малыше Джоне». Одну из таких замороженных и идеально круглых, которые бармен совал в мини-печь. Она была настолько вкусная, что я могла бы просто завернуться в неё. Я попыталась расслышать ещё что-нибудь, но теперь они оба вели себя тише.

Я думаю, они говорили о мальчике, который пострадал в прошлые выходные. До меня долетали слова вроде «изнасилован» и «каждые несколько лет, как чума».

Часть меня хотела спросить Бауэра, действительно ли на мальчика из Лилидейла напали, как сказала Бетти. И если всё это правда, знала ли я его. После симпозиума ребята только об этом и перешёптывались, но в тот момент у меня не было близкого друга, которого я могла бы спросить о нападении.

А потом настала моя очередь играть в Пакмена. Я почти заработала бесплатную игру в первом же раунде.

Глава 7

Никакой пиццы так и не было, только ещё алкоголь да ругательства.

У нас с Сефи закончились четвертаки, поэтому мы просто прятались в безопасной тени игровой машины и попивали газировку крохотными глотками, чтобы ее хватило надолго.

«Не все мужчины похожи на моего отца, сержанта Бауэра и тех, из банды Миннеаполиса, – подумала я. – Есть и хорошие».

Я это знала из-за Габриэля.

Габриэль Уэллстон.

Я начала планировать с ним будущее с прошлого декабря.

Тогда я уже знала, кто такой Габриэль, конечно. Он был на год старше меня и такой красивый, как с обложки журналов. Уровень Рики Шродера. Его отец был стоматологом, а мама работала на ресепшене в клинике отца. Он ездил со мной в автобусе, и только он один не смеялся над моими самодельными джинсами без бренда – вообще безо всякого бренда, даже не Lee. (Мама мне вышила на заднем кармане улыбающееся солнышко, что уж тут скрывать.) Я бы на него запала чисто из-за этого проявления человеческого приличия, но затем наступил день декабря, когда поехала на автобусе без Сефи, потому что она осталась дома с кишечной инфекцией. Из-за этого рядом со мной было пустое место, которое сразу же занял Габриэль.

Сидел со мной в самый первый раз.

Моё сердце забилось чаще. Я рассматривала узоры льдинок на окне автобуса, думая о том, что Роршах мог бы сэкономить кучу чернил, если бы переехал в Миннесоту. Однако все эти мысли рухнули на землю, как только бедро Габриэля коснулось моего. Там было полно других мест, которые он мог бы занять. Это было событием всей моей жизни. Он был так близко, что я чувствовала запах химически-сладкого кондиционера для белья, которым пользовалась его мама. Моё сердце сдавливалось от того, что я была к нему так близко. А люди на нас пялились? А он пригласит меня на свидание? А у него уже подготовлено признание в любви?

Не-а.

– Вот, держи варежки. – Он смотрел прямо вперёд, когда кинул их мне. Его голос был ровным и слишком быстрым.

Мои щеки полыхнули лесным пожаром. Я вынула руки из подмышек, куда их приходилось засовывать каждую поездку на автобусе с тех пор, как температура упала ниже эскимосской. Я почти уверена, что видела пингвинов в парках, сгрудившихся вокруг горящей бочки на пути из города. Воздух был таким холодным, что его было видно, такой голубовато-серый туман, и если вдыхать слишком быстро, то замерзают ноздри. У меня были варежки, конечно же были, но я предпочитала фруктовый лёд, в который превращались мои пальцы, тому самодельному вязаному убийству, которое мама переделала из свитеров ручной работы. (Вообще, это безумие хоть когда-нибудь кончится?)

У Габриэля виднелась его собственная пара перчаток – кожа, из-под запястий выглядывал тёплый на вид флис. Те, что он мне предлагал, были такого же фасона, но поношенные. Они выглядели такими тёплыми, как горячие подушечки для рук, а автобус был таким ледяным, что я был уверена: кто-то оставил дверь в ад открытой. Но я, разумеется, не могла их принять. Я выдернула из кармана свои потёртые рукавицы из старого свитера.

– У меня есть перчатки.

Его брови изогнулись.

– Я так маме и сказал.

Мой румянец стал настолько ядерным, что было удивительно, как автобус не взорвался в огне, прежде чем взмыть на Луну, подпитываемый исключительно моим стыдом. Габриэль и его мама говорили обо мне. Я уверена, они обсуждали, как мы бедны; что у моей зимней куртки есть проклеенная дыра на спине, из которой высовываются белые перья, как лопнувший попкорн, если я слишком быстро сажусь; что у нас с Сефи одинаковые причёски – длинные с челкой – с тех пор, как мне было три, а ей пять, потому что это единственная причёска, которую умеет стричь мама. Какая же фигня, готова поспорить, что у него в кармане была пара перчаток и для Сефи. Божечки. Может ли человек умереть от смущения? Потому что если так, то я первая в очереди.

Габриэль продолжал говорить, глядя прямо перед собой, и только тогда я заметила, что он не Рики Шродер. Он был симпатичнее. Твою за ногу, вблизи он был Риком Спрингфилдом.

– Но мама сказала, что ты окажешь мне огромную услугу, если возьмешь их. Что если ты их не возьмёшь, то мне придется тащить их в пожертвования для армии, потому что нам их негде дома хранить, и что мне самому придется ехать туда на велосипеде. На холоде.

Было видно, что он врёт, чтобы я могла сохранить лицо. Господи. Ему было всего тринадцать лет. Откуда ему быть таким изощрённым? Но мне был дан шанс быстро расправиться с этой ситуацией.

– Спасибо.

Я схватила перчатки и сунула их в карман куртки. Это было тяжело, учитывая, что мои руки распухли от холода, но я не могла надеть удобную варежку, не тогда. Мне нужно было подождать хотя бы день, пока мое лицо перестанет пылать.

Как только перчатки скрылись из виду, а я захотела раствориться в кресле (таков же протокол светской беседы после того, как твоя жизнь закончилась?), Габриэль сотворил невозможное. Он выдал мне секретную улыбку «родители такие глупые, но мы-то крутые». Я не знаю, как он такое проделал, но эта улыбка заставила обрадоваться, что я разрешила ему сделать мне одолжение.

Какая чушь.

Тогда-то он дёрнул себя за воротник пальто в стиле Родни Дэнджерфилда, и я впервые заметила ожерелье, которое изменит мою жизнь.

– Оно новое? – показала я на него пальцем.

Он улыбнулся и просунул большой палец под цепочку, чтобы протянуть амулет. Это был крошечный золотой бумажный самолетик.

– Да. Мама подарила мне на Рождество. Я стану пилотом.

– Он такой красивый, – вздохнула я. Моя рука потянулась к моей шее. Я помассировала знакомую теплоту-верёвку своего шрама. Мне было интересно, скроет ли ожерелье мое уродство, но, клянусь, это была лишь мимолетная мысль. Я бы никогда это и не вспомнила, если бы не то, что случилось потом.

– Он на тебе тоже будет хорошо смотреться, – сказал Габриэль.

И вот тогда я впервые на законных основаниях представила его своим парнем.

Поверьте, я всё понимаю. Пит из секонд-хенда (угадайте, как я заслужила такое прозвище) встречается с самым популярным парнем в Лилидейле? У меня не было шансов, это было до такой степени нелепо и невероятно, что я, скорее, пройду голой по тундре, прежде чем признаюсь в этом кому-нибудь, даже тёте Джин. Но в его доброте было что-то такое, что пронзило мое сердце, и разве это не любовь? Это стало бы сказкой про Золушку, только вместо принца, принёсшего туфельку, Габриэль предложит мне ожерелье, которое идеально скроет мой шрам. Когда он пойдет учиться на пилота, я пойду с ним. Мы будем уже достаточно взрослыми. И мы построим вместе совершенно новую жизнь, нормальную.

С той самой поездки я постоянно носила в своём кармане любовь к нему. Мне надо было тут же вручить её ему в обмен на перчатки, но шипы моего стыда были слишком острыми. К тому времени, как они отступили, было бы глупо поднимать эту тему. А потом всё растворилось, и мне оставалось только ждать удачи – какой-то ситуации, когда мы бы с ним тусовались и стреляли друг в друга любовными дротиками.

Когда она наступит, я шутливо скажу:

– Эй, помнишь, когда ты думал, что мне нужны перчатки?

– Да, – засмеётся он. – С тех пор я хочу подарить тебе своё ожерелье с бумажным самолётиком.

И с этого момента наши отношения расцветут.

Каждый день я искала эту удачу.

Может, завтра?

– Пора идти, – наконец сказал папа. Его лицо блестело. У нас с Сефи уже давно не было ни содовой, ни четвертаков, а в животах урчало. Мы сидели у двери, надеясь, что папа поймёт намёк и уйдёт, но он не отвлекался от интересного разговора с Бауэром. Мы вышли за ним на улицу.

– Держи своих друзей близко, а врагов ещё ближе, – сказал папа, когда мы наконец-то залезли в фургон, в его голосе отчётливо звучала бравада.

Вот только я-то видела, что он был напуган.

Мама вряд ли обрадуется, что мы так поздно приедем домой, когда завтра в школу, а папа за рулём пьяный, но дело было не в этом. Нет, он выглядел так, словно был просто вне себя от страха, и это меня встревожило.

Сефи было еще хуже, должно быть. Это единственное объяснение, почему она нарушила правило не разговаривать с отцом, когда он пьян.

– Ты в порядке, папочка?

Она его так практически не называла. Я думала, что он уже не ответит, но он всё же решился, его голос был похож на шум ветра.

– Настолько в порядке, насколько может быть человек в маленьком городке, где нет ничего страшного.

Я задумалась над тем, что он имел в виду. Они с Бауэром так о многом говорили. Ну, я спрашивать не собиралась, особенно когда папа был в таком настроении. Я выглянула в окно, рука коснулась стекла. Я представила, как блеск городских огней соединяется с моими пальцами и что я могу управлять ими, как дирижёр оркестром. Мы так и не взяли сварочные материалы.

Когда ни Сефи, ни я не задали последующего вопроса, папа хмыкнул.

– Бауэр сказал, что они осваивают участок у озера рядом с нашим домом и для этого прокладывают новые линии электропередач. Там будут всякие раскопки и стройки. Наши налоги взлетят выше крыши.

Я кивнула. Всё встало на место. Папа боялся, что нам не хватит денег. Поэтому он так весь трясся.

Вот только это не объясняло, почему я внезапно почувствовала себя такой загнанной.

Глава 8

– Томатный суп. Мерзость.

Я потрясла головой. Хизер Коул будет жаловаться даже на то, что выиграла в лотерею. Меня томатный суп меня вполне устраивал, тем более что его подавали с жареным тостом с сыром и яблочным пирогом. Я бы многое за это отдала. Обеденная карта стоила 8,50 $, восемьдесят пять центов за обед, и я купила её на свои накопленные деньги. Я ела горячий обед только когда были мои любимые блюда. В остальное время я приносила коричневый пакет, который пах как старое яблоко независимо от того, что было в нём лежало.

– Я съем твой томатный суп, если ты не хочешь.

Хизер повернулась, чтобы уставиться на меня. Я не приняла это на свой счет. Я знала её ещё с детского сада. Она часто так делала.

– Я не говорила, что не хочу его.

Я оглянула столовую, чтобы найти место. В воздухе витал звон металлических вилок на пластиковых подносах, шум от резкого смеха и громких разговоров. Из-за того, что занятия почти закончились, учителя не висели над нами и не прогнали после официальных двадцати минут на обед.

Это означало, что я не со стопроцентной гарантией найду себе место.

Единственное свободное место было рядом с Иви, которая тоже училась в моём классе с детского сада. Левый глаз у нее был карий, цвета какашек. Если бы вы увидели камень такого цвета, то однозначно пнули бы его ногой. Второй её глаз был зелёный, цвета морской стекляшки. Шрам на моей шее и её глаза по идее должны были нас свести, но не свели. Если бы мы тусовались вместе, то наша странность потеряла бы свой шарм. Одна чудачка = необычно; две чудачки = странно.

Иви поймала мой взгляд. Она не улыбнулась, просто указала глазами на свободное место, показывая, что я могу туда сесть, если хочу. За это она мне и нравилась. Мы обе знали, что к чему. И не притворялись, что будем друзьями.

– Привет, – сказала я, усаживаясь.

– Привет, – ответила она, держа в одной руке маркер, а в другой – тост с сыром.

Вблизи её лицо казалось лисьим. Но это быстро отступало на второй план: её разноцветные глаза затмевали всё остальное. У неё были острый нос и маленькие острые зубы, и я это точно запомнила.

– Над чем ты работаешь?

Она срезала кончик сэндвича своими зубами-лезвиями, положила его и подняла лист бумаги, на котором рисовала. Мы сидели за столом неудачников – с детьми, от которых пахло фермой, толстыми детьми, цирковыми уродцами вроде нас с Иви, некоторыми новичками, и никто из нас не разговаривал. Конечно, здесь мне некому было признаться в своей любви к Габриэлю.

Я сосредоточилась на нарисованной от руки листовке Иви, читая ее вслух.

– Игровое время, каждую субботу с одиннадцати до двух, парк Ван-дер-Куин. – Она раскрасила буквы-пузыри и нарисовала двух качающихся девочек. Я поморщилась. Это было так по-детски. – Ты устраиваешь игровые встречи?

Она закатила глаза и положила листовку обратно на стол, рисуя голубые ленты в волосах девочек.

– А ты разве не слышала?

Если и есть вопрос, от которого человек может ощетиниться ещё больше, я такого не слышала. Кроме того, люди больше не шептались о том, что в выходные напали на мальчика. Они уже кричали об этом. За сегодняшнее утро я, кажется, стала свидетельницей всех возможных слухов, какие только можно было придумать, и уже не только о бандах и пришельцах. Теперь ещё и вампиры. В некоторых версиях этой истории мальчика пытали, заставляли пить кровь своих похитителей, а потом идти домой голым. Вот только никто к своим рассказам не добавлял имён. Так на кого же напали?

Я уже почти решила, что ни на кого, что это была всего лишь такая собака из сплетен, которая бегала по Лилидейлу и кусала всех людей на своём пути, прежде чем исчезнуть.

Я оторвала кусочек тоста и окунула его в суп. Засунув его в рот, я смаковала сливочный сыр, смешанный с солёным супом. Я поискала взглядом Габриэля и нашла его на другом конце комнаты, за главным столом. Ну конечно. Он мог бы стать королём этой столовой. Он был самым красивым, самым милым, самым взрослым. У него были злые и высокомерные друзья, но не он. Отсюда мне не было видно ожерелья с бумажным самолётиком, но я была уверена, что он его носит.

Он неожиданно посмотрел в мою сторону, и улыбка осветила его ямочки. Моё сердце бешено заколотилось, глаза раскрылись, а щёки запылали. Он искал меня в тот же момент, что и я его? Я что, жевала с открытым ртом?

– Детей забирают.

Я посмотрела на Иви. Я и забыла, что она что-то говорила.

– Что?

Она постучала пальцем по листовке. Даже ногти у неё были острые.

– Кто-то нападает на детей. В городе ещё есть какой-то вуайерист. Мне кажется, что это один и тот же человек. Но я не позволю им украсть своё детство, поэтому я создам место для игр, безопасное и открытое, где мы все сможем собраться вместе.

Но я не позволю им украсть своё детство. Да бога ради, кто так говорит? Неудивительно, что мы сидели за столом с лузерами. Я кивнула головой в сторону флаера Иви.

– Удачи тебе с этим.

Она пожала плечами и вернулась к своему рисунку. Что-то в её поведении заставляло меня нервничать. Она была такой… уверенной. Все остальные обменивались слухами, но Иви, похоже, что-то знала. Мне не нравился колючий холод, который пробежал по моей коже.

– А ты на что уставился? – спросила я новенького, которого застала за разглядыванием моего шрама на шее. На вид ему было не больше десяти, может, одиннадцать, но коротышка.

– Да ни на что, – сказал он, снова опуская взгляд на свой поднос.

Я нахмурилась.

– Он только что сюда переехал, – сказала Иви, не отрывая взгляда от своего рисунка. Она говорила так, словно была его гидом. – Его зовут Фрэнк, и в следующем году он будет учиться в шестом классе, но сейчас никто не знает, что с ним делать. Его родители хотели, чтобы он походил в последние дни в школу, чтобы познакомиться со всеми до лета.

Я покосилась на него. Он изучал свою еду так, словно в ней хранились все ответы. Ну что ж, не было никакого смысла знакомиться с ним, когда до конца школы оставалось всего три дня. У меня были более насущные проблемы. Например, Иви даже не притронулась к своему яблочному пирогу. Я подумывала спросить её, будет ли она его есть – она захапала себе один из крайних кусочков, а на них было больше сахарной пудры, – но мне не хотелось снова начинать разговор. Похлопывание по моему плечу заставило меня и вовсе забыть о пироге.

– Возьми свой пиджак, – там стояла Линн, а за ней была Хайди.

Я забрала пиджак, с облегчением отметив, что он выглядел чистым.

– У меня будет вечеринка на день рождения. – Линн протянула мне розовый конверт. – Вот твоё приглашение.

Моё сердце сделало осторожный счастливый прыжок, когда она вложила в мою руку конверт. Он пах, как спрей после ванны от Джин Нейт и был украшен наклейками из жвачек. Я боялась взглянуть на него, опасаясь, что на нём будет нацарапано «Собачка Кэсси-Лесси» или какое-нибудь менее приятное моё прозвище. Но на нём не было никакого имени, вообще ничего. Она не собиралась приглашать меня, по крайней мере, до вчерашнего события в оркестровой.

Я проглотила комок еды, который жевала, но мои слова всё равно звучали нечётко.

– Когда она будет?

Разумеется, я знала, когда у Линн день рождения. За неделю до моего, и мы их отмечали вместе каждый год с детского сада. Одним летом наши родители даже устроили общую вечеринку.

– В это воскресенье. В приглашении написано. – Она улыбнулась, но коротко и натянуто.

– Спасибо.

Она кивнула и развернулась. Её джинсы были из Guess. Я вздохнула.

– Я думала, что вы больше не общаетесь.

Я снова обернулась к Иви. Она всё ещё рисовала. Маленький город – все всё знают. Только неужели это грусть в её голосе? Внезапно я почувствовала себя ужасно, держа в руке приглашение на вечеринку, на которую её не звали. Я сунула конверт в мой задний карман.

– Наверное, я не пойду.

Иви пододвинула свой поднос ближе ко мне.

– Можешь съесть мой пирог, если хочешь.

Я потянулась за ним, сглатывая слюну.

– Но будь осторожна, если всё же пойдёшь на вечеринку, – сказала Иви. – Не оставайся одна. Когда детей забирают, то это не навсегда. Они возвращаются. И они уже не такие, какими были прежде.

Мой живот от этого сильно скрутило.

– В каком смысле?

Она указала через всю столовую на Марка Крэбли. Все называли его «Краб» из-за его фамилии, к тому же он всё время молчал. Его отец ездил на огромном грузовом пикапе, перевозил вещи людей при переезде. Он редко бывал дома, поэтому Краба и его братьев в основном воспитывала их мама. Их дом в буквальном смысле стоял не на той стороне дороги, и я не из тех людей, которые говорят «в буквальном смысле», когда они имеют в виду «по большому счёту». Крэбли жили по другую сторону железнодорожных путей, там, где лужайки у людей были грязнее травы на обочинах, а за облупившимися заборами расхаживали громкоголосые собаки.

Местные жители называли это место «Впадина».

Все ребята из Впадины ездили на моём автобусе, поэтому я хорошо их знала.

Краб принял свою буйную среду обитания слишком близко к сердцу, а это означало, что он сидел перед кабинетом директора почти каждый день.

– Это на Краба напали в прошлые выходные?

Она кивнула.

– Моя мама работала всю ночь в больнице и была там, когда привезли Краба. Это случилось в воскресенье. Вот почему ввели комендантский час.

Томатный суп свернулся у меня в горле. Это уже не было похоже на нелепую сплетню Бетти или неугомонную собаку. Мама Иви видела это. В другом конце переполненной столовки Краб держал голову Рики Тинка в захвате, а Уэйн Джонсон смотрел на них. Поскольку все трое были друзьями, для взрослого это могло показаться мальчишеской забавой. Но если ты рос вместе с Крабом, то знал, что так Краб мог себя вести только в плохом настроении.

– И он уже вернулся в школу?

Иви прикусила нижнюю губу, её острые зубы казались поразительно белыми на фоне тёмно-розовой кожи.

– Ага. На следующий же день. Вчера.

Столовая погрузилась в тень, когда облако закрыло солнце. По прогнозам, сегодня должно быть двадцать четыре градуса, но весна ещё не успела прогнать холод из всех тёмных уголков.

– Так на Краба напала эта банда из города?

Иви закатила глаза.

– Я же сказала, что это, наверное, тот самый вуайерист его похитил. Все его называют «Растлитель Честер». Мама сказала, что Крабу пришлось провести всю ночь в больнице. Сказала, что ему нужно было носить подгузники.

Тысяча муравьёв с иголками вместо ног переползли через мои лодыжки и начали маршировать к голове.

– Я больше не хочу об этом говорить, – прошептала я, чувствуя, как мой обед начинает брыкаться в животе. – Я просто хочу то ожерелье с самолётиком.

– Что?

Я покачала головой, схватила свой поднос и пошла к кухне. Я боролась с желанием обернуться и посмотреть, не отбрасывает ли Иви тень в форме лисы.

В конце школы, где находился класс по деревообработке, был женский туалет. Им никогда не пользовались. После того как я оставила свой поднос, я направилась прямо туда, потому что хотела побыть одна. Внутри были три пустые кабинки. Я выбрала самую дальнюю от двери. Я залезла на крышку унитаза, обхватив колени так, чтобы мои ноги не касались земли. Если я не выйду отсюда в ближайшее время, то опоздаю на алгебру, но мне нужна была передышка.

Может, прошлым вечером папа испугался не из-за денег.

Может, он узнал подробности о нападении на Краба.

Я услышала, как кто-то зашёл в туалет.

– …лучше для школы, – сказала женщина. Было похоже на миссис Пуглизи, учительницу по домоводству. Моё сердце рухнуло в пятки. Находиться в туалете с учителями было просто ужасно. Это же кошмар – слышать, как они издают все эти человеческие звуки.

Включился кран в раковине. Может, они просто хотели помыть руки. Я заглянула под дверцу и увидела две пары ног. Тогда я поняла, что если они сделают то же самое, то решат, что они здесь одни, потому что я всё ещё сидела с поднятыми коленями, хотя ноги уже начали дрожать от усилий.

– Мистер Коннелли хороший учитель, вот что лучше для школы, – ответила другая женщина. Я была уверена, что это миссис Яновски, директриса, и теперь, раз они начали говорить про учителей, я ни за что не дам о себе знать.

– Даже если он и есть тот самый вуайерист?

У меня во рту стало сухо. Мистер Коннелли?

– Он не вуайерист, Кэрол, – сказала миссис Яновски. – Готова поклясться своей карьерой.

– Именно это ты и делаешь, – ответила миссис Пуглизи. – Ты же знаешь, что он голубой.

– Кэрол!

Я почти почувствовала через металлическую дверь, как она на это пожала плечами.

– Я не говорю ничего нового. Взрослый мужчина всё ещё живёт со своими родителями. У его мамы на прошлой неделе был инфаркт. Ты об этом слышала? Это объясняет, почему он больше не может контролировать свои наклонности. Такой стресс сводит людей с ума.

Каблуки зацокали до кабинки рядом с моей, затем послышалось шорох разматываемой туалетной бумаги, а затем звук высмаркивания. Миссис Яновски никак не отреагировала на шоу миссис Пуглизи, но ту это совсем не остановило.

– Мальчик, на которого напали, теперь тоже может стать голубым. Ты об этом не думала?

Это вызвало во мне трепет ужаса. Такие вещи вообще могут быть заразными?

– Что ты от меня хочешь? – спросила миссис Яновски откуда-то рядом с раковинами. – Чтобы я выгнала мальчика из школы за то, что на него напали?

Миссис Пуглизи вышла из кабинки рядом с моей, тихое бульк сообщило мне о том, что она выбросила использованную бумажку.

– Ну это уже глупости, – сказала она. – Я лишь говорю о том, что ты должна быть готова. Ты услышишь то же самое от родителей.

Миссис Яновски вздохнула. Я не услышала её ответ, потому что они зацокали из туалета до того, как она заговорила.

Миссис Пуглизи не стала мыть руки после того, как высморкалась.

Я опустила ноги и растёрла затёкшие пальцы. Я собралась с духом и выглянула из туалета, посмотрев в обе стороны.

Всё чисто.

Вот только я уже не верила, что в Лилидейле когда-нибудь снова будет чисто.

Глава 9

Воздух, льющийся в окна школьного автобуса, пах свежевыжатым лаймом, и, несмотря на дурацкий день, я была полна будоражащей надежды. Лето близко. Я рассказывала Сефи о том, что подслушала в туалете, но без особого энтузиазма.

– Тебе надо было за ними проследить.

Она забила наше обычное место, новое обычное место через проход от Габриэля, то самое, на которое я убедила ее пересесть после инцидента с перчатками, но он ещё не пришёл. Школьные автобусы Лилидейла первыми забирали старшеклассников, что, по-моему, было нелогично, но наверное, они считали, что старшие дети могут справиться с долгой поездкой лучше, чем малыши.

Забрав старшеклассников, автобусы ехали в комбинированную начальную и среднюю школу, чтобы загрузить нас малолеток, прежде чем маршрут начинался официально. Первыми высаживались ребята из города, за ними – из Впадины, жившие на краю Лилидейла, а самыми последними – ребята из деревни. Утром этот маршрут шёл наоборот. Это означало, что мы с Сефи садились первыми – солнце едва вставало на горизонте – и выходили последними.

Крохотным бонусом к этому дерьмовому раскладу было то, что когда Габриэль ездил на автобусе, я могла смотреть, как он садиться и выходит. Иногда днём мама ждала его на крыльце их чистого и просторного дома, дорожку к дому с обеих сторон украшали маленькие кустики, которые выглядели как зелёный пушистый ковёр. Она всегда выглядела счастливой, когда видела его. Я задумалась, что бы она подумала обо мне.

От этой мысли я задрожала и резко вернулась в реальность.

– Ну да, ага, конечно, так бы я и проследила, – сказала я Сефи. – Я даже и не пыталась.

Краб с важным видом прошествовал по проходу, его локоть, возможно случайно, задел моё плечо. Я внимательно изучала его спину, ища какие-то признаки того, что на него напали. Он всё ещё казался агрессивнее обычного, но на этом всё. Я потёрла больное место, которое он задел, гадая, знала ли Сефи, что именно о нём говорила Бетти. Краб всегда ездил с нами на автобусе. Софи знала его так же хорошо, как и я, может, даже лучше. А ещё лучший друг Краба, Уэйн Джонсон, запал на Сефи, и она вроде бы отвечала ему взаимностью. Он был на год младше её и даже беднее нас, но Сефи нравилось внимание. Может быть, Уэйн о чём-то ей сказал.

– Ты слышала о том, что случилось к Крабом? – тихо спросила я.

Софи пожала плечами и надулась ещё сильнее. Это был знак того, что у нее есть дела поважнее меня.

– Да господи боже, Сеф, в чём проблема?

Автобус резко отъехал от тротуара. Габриэля не было.

Карл, наш водитель автобуса, казалось, проверял всех мальчиков – возможно, искал Габриэля, как и я. Сефи так долго не отвечала, что я уж подумала, что она меня не услышала. Наконец она повернулась ко мне.

– Я заваливаю химию.

Я дёрнулась, как от укуса змеи.

– Папе это не понравится.

Он ненавидел любое внимание, обращённое на нас или наш дом.

– Я знаю. – Она угрюмо уставилась на свои руки.

Моё сердце опускалось всё ниже и ниже. Папа у нас всегда боролся за равенство. Так что если он разозлится на неё, то жизнь всех превратится в несчастье.

– Как ты могла?

Она пожала плечами и пнула старую сумку, стоявшую у ее ног.

– Это всё равно дурацкий предмет.

У неё задрожал подбородок. Ситуация становилась всё хуже и хуже. Сефи сделала себя невидимкой – застенчивая студентка, учащаяся в основном на тройки, которая хорошо играла в волейбол и никогда не выходила за рамки дозволенного. Но если она сейчас заплачет, то ей конец. Слёзы гарантировали ей ужасное прозвище, как только придурки вокруг нас смогут придумать что-нибудь, что рифмуется «плаксой».

Автобус отъехал от школы. Я продолжала массировать место, которое задел Краб, когда мне кое-то пришло в голову.

– Стоп, ты сказала, что заваливаешь. Это значит, что ты пока ещё не завалила, да? Хочешь, я помогу тебе всё выучить?

Сефи наклонилась вперёд, чтобы вытащить конверт из своей сумки.

– Можешь попытаться, но это ничего не изменит. Мне всё ещё нужно, чтобы мама и папа подписали это письмо, в котором говорится, что у меня есть два дня, чтобы исправить двойку, или мне грозит летняя школа.

– Глупая Сефи, это изменит всё. Если мы будем усердно заниматься сегодня и завтра, то ты нормально сдашь экзамен. Следовательно, никакой летней школы, а отсюда вытекает, что папа не разозлится. Ты же знаешь, что ему всегда больше нравится, когда мы придумываем план, а не просто приносим ему плохие новости.

Я видела, как вращаются колёсики в её голове.

– Ты думаешь, я смогу выучить всю химию за две ночи?

– А ты вообще ничего не знаешь? – простонала я.

– Это трудный предмет! И миссис Татар хуже всех. Вот увидишь, когда пойдёшь в старшую школу.

Я в этом сомневалась. И, кроме того, мама всегда говорила, что плохой учитель – это окно, а не стена. Я открыла рот, чтобы возразить, но не успела даже пикнуть, как весь воздух в автобусе взорвался.

– Зелёный Гоблин!

Я не знаю, кто это крикнул, но реакция была мгновенной. Все на моей стороне автобуса резко вдохнули и приклеились к окнам в поисках зелёного «Шевроле Импала». Те, кто сидел через проход, кричали нам, чтобы мы подтвердили наличие Гоблина. Он носил это прозвище уже целую вечность, возможно, ещё со средней школы. Он учился в Лилидейле, окончил школу примерно в то же время, что и папа.

У Гоблина было суровое лицо, сплошь угловатое и заросшее щетиной, губы такие тонкие, что рот казался просто разрезом, и чёрные фарфоровые кукольные глаза. Он выглядел так, словно от него за версту несло дряхлостью, хотя на вид ему было не больше сорока. В основном он держался особняком, но излучал ту самую жуткую частоту, которую улавливали детские радары. Это было жёсткое и немедленное правило, чтобы все кричали «Зелёный Гоблин» и задерживали дыхание в тех случаях, когда его машина проезжала мимо нашего неуклюжего автобуса, что было чаще, чем вы могли бы подумать, потому что он жил в конце автобусного маршрута, чуть дальше от нас с Сефи. Нам также полагалось задерживать дыхание, когда мы сталкивались с ним на людях, но поскольку он был нашим соседом, мы с Сефи иногда забывали об этом правиле. Особенно в это время года – мы часто видели его, когда ездили на велосипеде, чтобы проверить участок с дикой земляникой. Она росла прямо у дороги на его стороне канавы, но мы обе слишком трусили, чтобы подбежать и схватить её, хотя она рано плодоносила и сияла на солнце, как рубины.

– Ложная тревога. Это не Гоблин! – крикнула я, и воздух со свистом вырвался из наших ртов так громко, что это походило на несчастный случай на фабрике воздушных шаров. Возбуждение от возможного появления Гоблина на последней неделе занятий в школе взбодрило нас всех, и Карл оставил попытки угомонить нас, хотя его опущенные глаза всё ещё изучали мальчиков. Сефи забыла про химию, мы все просто смеялись и болтали о лете, и я чувствовала себя прекрасно, пока Карл не подъехал к нашей подъездной дорожке и мы с Сефи последними не покинули автобус.

Мы шагнули в облако дорожной пыли, смахивая её с глаз. Мы смеялись и толкали друг друга локтями, но всё это хорошее настроение свалилось с нас, как тяжёлое пальто, когда мы увидели, что нас ждет. Не знаю, как у Сефи, но мой пульс участился, потому что там стоял папа, и на его лице играла буря. Его верхняя губа была оттянута назад в усмешке, которая говорила нам о том, что он в плохом расположении духа и что мы с радостью можем к нему присоединиться.

Глава 10

Он стоял, скрестив руки на груди, пока автобус отъезжал, и я забыла всё о том, что сказала мне Иви, о том, что я подслушала в ванной, о Крабе, о Гоблине, о Линн, у которой раньше меня начались месячные, даже об ожерелье Габриэля, потому что взгляд отца был направлен на нас, как боевой снаряд. Наверное, ему позвонили из школы на тот случай, если Сефи «потеряет» письмо по дороге домой. Некоторые дети так делали. Не мы. Нас учили никогда не врать родителям.

Полоска пота скатилась по моей спине и впиталась в спортивный бюстгальтер. Стрекотали цикады, а воздух казался пыльно-пурпурным от сирени, взметавшей вверх свою пыльцу, словно танцовщица – пышную нижнюю юбку. Я облизнула губы и почувствовала вкус соли.

Папа и Сефи смотрели друг на друга сверху вниз, как снайперы, вот только она уже начала опускать голову. Когда папа был так взбешен, его зеленые глаза вращались в глазницах, сверкая драконьим гневом. Мне хотелось спрятаться за спину Сефи, но это было бы ужасной трусостью.

– Привет, пап, – сказала я, пытаясь нарушить повисшее напряжение. – Какие у нас сегодня задания?

Он меня проигнорировал, и это довело Сефи. Она уже и так вся напряглась, но его гробовая тишина заставила её заплакать.

– Прости, пап, но я заваливаю химию, – шмыгнула она носом. – Возможно, мне придётся ходить в летнюю школу.

Я схватила её за руку.

– Возможно. Это не точно. Я уже сказала, что помогу ей заниматься. Если она хорошо сдаст экзамен, то ей поставят хорошую оценку, и тогда никто не будет сюда приходить и проверять, как она занимается.

Я говорила слишком быстро. Папа всё ещё не смотрел на меня. И он так и не заговорил, но это было в десять раз хуже, чем если бы он кричал.

После того, как он целую минуту смотрел на Сефи так, будто она была грязью на его ботинке, папа резко развернулся и зашагал по подъездной дорожке к дому.

– Пап? – крикнула я.

Плач Сефи превратился в завывания.

– Всё не так плохо, – успокаивала её я. – Давай подождём, пока он уйдёт, а потом посмотрим, дома ли мама.

Мама почти всегда могла вытащить папу из такого состояния. Иногда мне казалось, что это её главная работа на этой планете, не считая оплаты счетов. Папа свернул с подъездной дорожки, прошел через сад и зашёл в дом, громко хлопнув дверью. Мои плечи облегченно опустились. Дом был самым подходящим местом для него в таком настроении. Тогда он не будет на солнце, и если он выпьет, то сразу успокоится.

Я не боялась, что он выпорет Сефи или что-то в этом роде. Он никогда не бил нас и очень этим гордился. Третий муж его матери был жестоким человеком. Он бил папу за любое нарушение, а иногда – и просто, чтобы повеселиться, как говорил папа. Это продолжалось до тех пор, пока папа не стал достаточно большим, чтобы дать отпор. На этом месте истории папа лукаво делал паузу.

«Со мной не стоит связываться», – говорил он, скривив губы.

Но были вещи и похуже ударов.

Мы поднялись на небольшой холм между главной дорогой и домом. Фургон «Фольксваген» был припаркован перед летней кухней, а это значило, что мама уже дома. Я глубоко вздохнула.

– Не переживай, Сефи! Мама даст ему выпить, и мы всё обсудим.

Мы побежали к дому, от нас разлетался пух одуванчика. Змейка, моя трёхцветная кошка, подбежала, чтобы я её погладила, но у меня не было времени. Мы промчались через крыльцо, бросили сумки на стол в гостиной и нашли маму с папой на кухне – конечно же, папа держал высокий бокал без льда.

Когда мы вошли, мама зажмурилась, но потом одарила нас улыбкой. Я была поражена тем, как хорошо они смотрелись, даже когда у мамы было такое взволнованное лицо, а у папы – злое.

– Как дела в школе? – спросила она.

Я постаралась выпрямиться и как можно шире расправить плечи.

– Сефи заваливает химию, но я помогу ей всё выучить, она сдаст экзамен, и всё будет хорошо.

Мама не сводила глаз с Сефи, хотя её слова явно были обращены к папе.

– Я согласна.

Папа проглотил целый стакан бесцветной жидкости и протянул его маме, которая без слов снова налила туда водку с водой напополам.

Когда он схватился за свой второй стакан, то наконец заговорил:

– Сефи, ты же знаешь, как важна школа.

Я уверена, что не я одна в этой комнате сразу же расслабилась. Сефи перестала плакать, а из маминых глаз исчезла настороженность. По первым словам папы после долгого молчания всегда можно было догадаться, каковы правила его новой игры. Иногда он становился мрачным или жутким. Но на этот раз он говорил нормальные вещи. Я, мама и Сефи поспешили поддержать эту мысль.

– Да, – сказала мама. – Это самое важное в твоём возрасте.

– Я знаю, – Сефи, с готовностью согласилась, вытирая глаза, – я совершила ошибку. Миссис Татар просто невозможна, но я должна была ходить на дополнительные занятия.

– Ты согласен, что мне надо ей помочь, да, папа? – Я чуть не захлебнулась в собственной желчи, вынужденная присоединиться к этому умасливанию отца, как будто он был младенцем-переростком, но это сработало.

Он сделал глоток своего напитка, выпивая за раз полстакана.

– Тебе повезло, что я рассудительный человек, Персефона, и я хочу, чтобы ты тоже послушала, Кэсс. Мой отчим был тем ещё засранцем. Он до крови меня избивал, если у меня что-то не получалось. Я же всего лишь хочу, чтобы у вас всё было хорошо.

Мама обняла папу за талию. Мы с Сефи изобразили на лицах сочувствие, хотя, по-моему, она действительно это чувствовала. Мы слышали эту историю тысяча пятьсот миллионов раз.

– Знаете, насколько я рассудителен? – продолжал он. – Я даже отвлёкся от работы, чтобы помочь нашим новым соседям передвинуть диван. Правда, Пег?

– Мы считаем, что они милые, – улыбнулась мама. – Их фамилия Гомес.

– Достойные люди, – сказал папа, под конец его язык начал чуть заплетаться, – но не очень образованные.

Они с мамой кивнули друг другу. Они оба гордились своими магистерскими степенями – у папы по истории искусства, а у мамы – по педагогике.

– Старый дом Свенсонов? – уточнила я. Мы проезжали мимо него на нашем автобусне, прямо перед поворотом к Гоблину, а затем прямиком к нашему дому. Когда-то у миссис Свенсон рядом с кухней был салон красоты, где она могла подзаработать. Она проколола мне уши по пять долларов за каждое, хотя одно из них так заразилось, что мне пришлось вынуть серёжку и дать дырке зарасти.

– Он самый, – кивнула мама.

– Там всё ещё висит вывеска «Продается», – сказала Сефи.

– Они скоро её снимут, – ответил папа. Он уже расслаблялся, а его голос становился беспечным. – У них трое детей, и они сказали, что им иногда нужна будет помощь сиделки.

Сефи просияла. Она копила на кукольную голову Барби для причёсок. Правда, сейчас явно был неподходящий момент, чтобы сообщить родителям, что она решила не идти в колледж, а исполнить свою мечту и стать парикмахером.

– Я могу помочь! – сказала она.

– Нет, если не сдашь химию, – хмыкнул папа. – Кэсси может понянчить детей.

– Хорошо, – ответила я слишком быстро.

Он наконец-то обратил на меня свой взор, его глаза стали похожи на бусинки от водки.

– А как у тебя дела в школе, Кэсси?

Я знала, что ему нужно. Он любил заканчивать свои лекции чувством стыда, независимо от того, как они начинались. Я не хотела отвечать ему, не хотела никак участвовать в унижении Сефи.

– Нормально.

– Ты всё ещё дружишь с этой девочкой? С Линн? Я её уже давно не видел.

Мои щёки загорелись. Сейчас не стоило упоминать о моём приглашении на день рождения.

– Не, мы уже не общаемся.

– Её родители наконец-то пришли на одну из наших вечеринок прошлой осенью, да ведь, Пег? Тогда они мне показались недостойными нас.

Мама похлопала его по руке.

– Налить тебе ещё воды?

Он допил оставшееся и передал ей стакан. Мы с Сеф напряжённо наблюдали, добавит ли она туда водку. Но она, слава богу, не стала, и поднесла стакан под керамический дозатор для воды. Мы наполнили десять пятигаллонных ёмкостей в общественном водохранилище в Сент-Клауде. Они фильтровали воду прямо из Миссисипи, и на вкус она была чистой, как облака. Гораздо лучше, чем наша металлическая колодезная вода.

– Девочки, – сказала мама, – почему бы вам не пойти и не позаниматься до ужина? Нам с папой надо кое-что приготовить для следующей вечеринки.

– Что? – спросила я, сжимая вместе мои руки. Предыдущая была в сентябре – первая и единственная, на которую пришли родители Линн, как и сержант Бауэр. Я могла бы и догадаться, что скоро будет новая вечеринка, но я всегда надеялась, что последняя была последней.

– Ага, в субботу, – сказал папа. – Мы отметим начало лета. Это будет большая вечеринка. Больше всех предыдущих. Может, и последняя, пока государство не пустит эти электропровода, и тогда мы лишимся всякого уединения.

Мы с Сефи не смотрели друг на друга, но мне и не надо было видеть её лицо, чтобы понять, что она, как и я, совершенно не расстроится, если эта вечеринка станет последней. Мы поплелись к ней в комнату и сразу же углубились в химию. Пара часов моих вопросов – и она уже усвоила основы. У неё ничего не получалось, потому что она и не пыталась, но на самом деле она была умной. Если завтра вечером мы снова будем вместе заниматься, я знала, что она всё сдаст.

– Эй, Сефи, – спросила я, когда она настолько выучила таблицу Менделеева, насколько могла за один присест. – Я хотела сказать тебе ещё в автобусе. Это на Краба напали, нам вчера утром об этом говорила Бетти. У нас был симпозиум в школе, хоть нам и не сказали, из-за чего весь сыр-бор. В городе введут комендантский час.

– Я знаю, – сказала она.

Я видела, что ничего она не знала.

– Иви сказала, что ему сильно досталось. Она не думает, что это было банда. Считает, что это был какой-то вуайерист. Ты о нём слышала?

– Все слышали.

Я вздохнула. Сефи правда очень хотелось чувствовать себя умной.

– Конечно. Но вот что я думаю. Неважно, был это один человек или целая банда. Если кто-то напал на Краба и смог улизнуть, то они попытаются снова.

Я наблюдала, как Сефи обдумывает эту мысль.

– Полиция поймает тех, кто это сделал.

Я представила сержанта Бауэра. Ну не знаю.

– Я попытаюсь докопаться до истины, – сказала я, не подумав. Но я произнесла эти слова, и они прозвучали правильно. Я собиралась стать писателем уровня Нелли Блай «Хочешь – верь, хочешь – нет», и разве это не было похоже на журналистское расследование? И вообще, сколько людей захотят со мной дружить, если я выясню, кто напал на Краба?

Куча, вот сколько.

Как только идея родилась, она начала всё больше формироваться. К тому времени, как мама позвала нас на ужин, я уже начала планировать, что надену, когда начну расследование.

Всё моё волнение почти исчезло, когда я увидела, как они с папой бурно планировали вечеринку. Даже у курицы был привкус пепла, когда я думала о том, что будет в субботу. Сефи тоже кусок не лез в горло. Мы быстро поели, вымыли посуду и разошлись по своим комнатам.

К тому времени, как я закончила свою домашнюю работу, было уже почти одиннадцать. Окно моей спальни было открыто, из него сочилась пахнущая грязью прохлада позднего майского вечера, наполняя мою комнату. Я была измотана, но у меня был долг.

Я открыла Нелли Блай, сунув лицо в книжку, чтобы понюхать странички, проведя по ним щеками. Затем притворилась, что слова написаны шрифтом Брайля, закрыв глаза и проводя по ним пальцами. Когда я поняла, что придётся использовать глаза, я погрузилась в чтение.

Я закрыла книжку и вздохнула. Нам с Сукарно было бы о чём поговорить. Иногда я не знала, где заканчиваюсь я и начинаются мои проблемы. Мы жили бы лучше без папы. Я говорила об этом маме, и не раз. Она всегда отвечала, что я драматизирую.

Время спать. Моё тело просило меня свернуться.

В объятиях своего шкафа я уютно устроилась на облачно-фиолетовом одеяле, которое сшила мне бабушка и которое было таким мягким, что мы с Сефи могли на нём кувыркаться, не рискуя вывихнуть себе шею. Если я вытяну руки над головой, то мои пальцы смогут поиграть на вешалках, как на колокольчиках. Обычно их сладкое динь-динь меня успокаивало.

Всё было идеально для сна, но я никак не могла уснуть. И я точно знала, почему. Всё дело было в жажде. Она началась два часа назад, но я не могла выйти из своей комнаты. Папа топтался на кухне внизу, эти звуки усиливались из-за решётки в моем полу.

Решётка была установлена так, чтобы тепло поднималось на второй этаж еще тогда, когда это был продуваемый сквозняками старый дровяной фермерский дом. Теперь у нас была печь, и мы со Стефи переделали отверстие в полу в глазок. Мы часами сидели, прижав уши к кованому железу, и слушали, как мама с папой ссорятся, устраивают вечеринки или занимаются всякими гадостями. Однажды мы даже опустили пустую банку из-под овсянки, проделав в ее боках дырки и продев в них бечевку. Мы сняли решётку и опустили в дыру этот «кухонный лифт». Мама клала туда еду, и мы рывком поднимали банку обратно и съедали все, что было внутри, хихикая до боли в животе. Это продолжалось до тех пор, пока мы не забыли вынуть оттуда яблочные огрызки, и тогда вся банка стала склизкой.

Отвлекаться на воспоминания не помогало.

Моя жажда сводила меня с ума.

Я пошевелилась, зарываясь в свое лоскутное гнездо. Я сглотнула, но моя слюна только наполовину скатилась в горло, прежде чем раствориться. Не помогал и тот факт, что если я открою дверцу шкафа и загляну через эту решетку, то смогу увидеть дозатор воды. Один щелчок, и у меня будет достаточно жидкости, чтобы утолить самую страшную жажду. Я предположила, что именно так львы охотились на антилоп – просто прятались вокруг воды, пока более слабые, мясистые животные не могли больше терпеть и не приходили на водопой.

Я не буду такой тупой.

Мама ушла в комнату где-то в девять. Если бы она все ещё была в гостиной, то я бы попросила её подать мне стакан воды и надеялась, что папа не вмешается.

Что он там делал? В это время ночи он обычно устраивался в своем кресле на противоположной стороне дома. Сегодня вечером он, казалось, метался между гаражом и кладовкой с дверью в подвал. Его дыхание было тяжелее, чем обычно.

Мне так хотелось пить, но я не могла спуститься.

Это было одно из моих немногих жизненных правил, те счастливые амулеты, которыми я гремела, чтобы оставаться в безопасности.

Спи там, где ты защищена.

Не ходи в ванную, когда мама уже в постели. На всякий случай под кроватью я хранила ведро.

И уж точно не ходи за водой после темноты.

Глава 11

– Следующий!

В раздевалке нашей оркестровой комнаты есть особый запашок – он появляется от всех слюней в духовых инструментах, которые там скапливаются, а потом стекают на пол. Я продиралась сквозь этот «аромат», выдёргивая изо рта язычок и закрепляя его на кончике кларнета, пока спешила к маленькой репетиционной комнате, куда меня звал мистер Коннелли. Одна из стен этой комнаты представляла собой ряд окон, выходящих на пол оркестровой.

Прошлой ночью мне удалось поспать всего пару часов, а это означало, что сегодня утром я выглядела, как кукла из «Тёмного кристалла»[6]. Я была почти благодарна, что Габриэля не было в автобусе. Обычно меня радовало то, что по средам первым уроком была музыка, где мы увидимся с мистером Коннелли. Но после тех сплетен в туалете от миссис Пуглизи и миссис Яновски я чувствовала страх, а не приятное волнение. Если Коннелли был потенциальным подозреваемым в нападении на Краба, я просто обязана была провести расследование.

– Здравствуйте, мистер Коннелли, – сказала я, закрывая за собой дверь, и заняла своё место. Мы с Хизер Коул даже не обменялись взглядами, когда закончился её урок и начался мой. Если она была первой скрипкой, то я третьей, причём безо всяких шансов на повышение. Скажем так, я ходила на музыку только ради галочки в моём резюме. Он улыбнулся своей коронной улыбкой кинозвезды, и все мои переживания насчёт тех слухов растворились. Коннелли ни за что не обидит ребёнка. Мы все его любили. Многие мои одноклассники панибратски звали его Коннелли или мистер Кей. Я тоже хотела быть такой крутой и репетировала свои фразочки дома. Привет, Коннелли! Ну что, в выходные вы, наверное, потусили на славу?

Дальше я и не продвинулась.

Он показал на мой кларнет, добытый на гаражной распродаже.

– Как там твой гусиный свисток, вкусный?

– Ага, как мороженое. – Я подняла инструмент. Я хотела играть на флейте, но мы с мамой так и не нашли её, хоть и прочесали все распродажи в округе. Моими вариантами были либо этот кларнет, либо барабаны – палочки были достаточно дешёвыми, мы их и новыми могли купить. Но, к сожалению, я даже под дулом пистолета не умею держать ритм.

Коннелли, которого я хотя бы про себя так называла, засмеялся.

– Знаешь, это прекрасный инструмент.

Я плюхнулась на свой стул. Этот разговор у нас был уже не раз.

– Просто произведение искусства.

– Знаешь, что общего было у Арти Шоу и Бенни Гудмена?[7]

– Что они были не так умны, чтобы играть на саксофоне?

– С таким настроем ты никогда не получишь первую партию, – хмыкнул он.

– Ага, и с такими пальцами, – потрясла я ими перед ним. – И все же Земля продолжает вертеться.

От этой шутки он открыто рассмеялся, и так громко, что к нам повернулся Чарли Клосс, который ждал по ту сторону окна своего урока на пикколо. Бедняге, видимо, не досталось листовки, в которой объяснялось, на каких инструментах мальчикам круто было играть.

– Давай начнём с «Апаче». – Коннелли открыл мои ноты и поставил метроном, а потом дунул в круглый камертон – для меня он был бы едва ли полезнее, если бы из него посыпались блёстки. Я поставила пальцы для первой ноты и начала играть, компенсируя громкостью то, чего мне недоставало в таланте.

Мы прошлись по всей песне пять раз, и только после он довольно кивнул.

– У тебя хорошо получается, Кассандра.

Он называл меня полным именем. Это мне тоже нравилось.

– Спасибо.

Он сложил мои ноты и протянул их мне, вставая вместе со мной. Наши пальцы соприкоснулись. Это произошло случайно, но он резко убрал руку, как будто я его обожгла.

– Простите, – сказала я, бездумно нажимая клавиши на кларнете.

Он сунул руки в карманы брюк. Казалось, будто между нами опустилась невидимая стена, но я не могла понять, почему.

– Ты не против продавать попкорн? – спросил Коннелли, игнорируя эту стену.

Я попыталась сглотнуть, но вместо этого у меня вышел какой-то щёлкающий звук.

– В этом году у нас попкорн?

Это была традиция с четвёртого по восьмой класс продавать летом еду, обычно шоколадные батончики, чтобы собрать деньги на ежегодную осеннюю поездку оркестра старшеклассников. Я редко продавала много из-за того, что жила от города очень далеко. Большинство домов находилось по меньшей мере в полумиле друг от друга, и там люди сами покупали себе шоколад в ближайшем магазине, а не пёрлись за тридевять земель.

– Ага. – Он открыл картонную коробку у своих ног и вытащил глянцевую брошюру, на обложке которой было изображено девять сортов попкорна. Он протянул её мне, стараясь держать свои руки подальше от моих. – Инструкции внутри.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Американский киноактер, известный главным образом благодаря ролям в вестернах.

Вернуться

2

Американская киноактриса.

Вернуться

3

Американский детективный сериал 1980-х годов, главная героиня которого – Лора Холт – талантливый детектив, вынужденный скрываться под мужским именем, так как клиенты детективного агенства не привыкли доверять женщине.

Вернуться

4

Рассказ Дж. Сэлинджера.

Вернуться

5

Мараскиновая вишня.

Вернуться

6

Фантастический фильм 1982 года, главные герои которого выглядели как своеобразного вида куклы.

Вернуться

7

Великие джазовые кларнетисты.

Вернуться