Данила Резак
Месть обреченных

Глава 1. Смерть – это только начало

Темно – коричневые стены городских построек покрывали капли испарины. В городе царила жара. Солнце уже неделю сводило с ума снующих взад-вперед ремесленников, торговцев и моряков в запыленной и просоленной насквозь одежде, которая не высыхала даже при сильном ветре, дувшем на Шленхау с моря. Особенно доставалось нищим. Попрошайки, расплодившиеся за последние три года как крысы в трюме чумного капера, жарились на улицах, прикрывая свои тощие бледные тела, покрытые язвами и лишаями. На их хмурых лицах читались скорые перемены к худшему. Через два месяца герцог Юрбурга Гендин фон Клаурэ должен будет посетить Шленхау как главный претендент на престол. Возможно, даже состоится его коронация и Шленхау получит столичные права. А в столице голодных и озлобленных быть не может по определению. Что будет с бедолагами – знают лишь в кулуарах городской Стражи. Их будут вывозить из города к Пепельным Холмам, а на тамошних алмазных приисках выживают единицы. Сброд теснился по узким вонючим улочкам портовой части города и выпрашивал милостыню, напоминая о другой стороне жизни недовольным слоям зажиточного люда.

– Пшел вон, скотина!

Смачно пнув тяжелым сапогом по лицу худого как глист побирушки, оружейник Дитрих Груббер брезгливо плюнул на высохшее лицо старичка.

– На хлеб денег не хватает, а на кружку «Doppelganner» клянчить завсегда готовы! Пропойцы проклятые! Драть вас, сволочей…

Нищий захрипел, бережно прикрыв разбитый нос, и отполз в темную арку, ведущую в один из узких, завешанных тряпками дворов огромного портового города.

Толстая туша оружейника как таран продиралась через разномастную толпу. Настроение Груббера читалось на его вспотевшем нахмуренном лбу как на листе гербового пергамента: «Ради Падшего, не трогайте меня, и я вас не трону». Мастер зашел в трактир и заказал бутылку «Черной вдовы». Сел в одиночестве в углу, обхватил лысую голову и тоскливо уставился на оловянную кружку с погнутой ручкой. Через час он был уже в стельку пьян.

«Отче Отступник… Что же мне теперь делать», – шептал толстяк и методично опрокидывал вино в рот. «Что же, скажите на милость, мне делать-то теперь? А?» – задавал он вопрос в пустоту прогорклого воздуха полупустого заведения.

Мысли Груббера были мрачны и выхода из создавшегося положения, судя по всему, оружейник не видел.

Причиной столь неуютного душевного состояния был недавний выход Дитриха из руководства Гильдии Кузнецов, а потом и полный разрыв со старейшей организацией ремесленников в городе. Решение об уходе созревало в голове Груббера уже давно, тем более, что дела его шли в гору, а отчисления в общую казну давно тяготили. Пользы от подобных взаимоотношений оружейник не видел никакой, зато очень скоро после разрыва с гильдией понял, сколько вреда своему делу он принес. Заказы его перебивались, дощечки с восхвалениями его лавки, развешанные по городу, оказались сорваны через день, хотя в прежние времена, узнав о подобном, Груббер бы ни за что в это не поверил. Последней каплей в чаше терпения несчастного ремесленника стал пожар, случившийся на пустом складе рядом с его кузней, который поставил бы Груббера и его семейство на паперти до конца жизни, если бы не умелые действия Ночной Стражи, не давшей огню перекинуться на оплот дохода оружейника. Тут было о чем призадуматься. В карманах звенело уже серебро, и Груббер отчаянно прикидывал, когда придется перейти на медяки. Вдрызг разругавшись напоследок с главой гильдии «Папашей» Йоханом Флукингером, Груббер нажил себе непосильного врага. Только остатки гордости не позволяли Дитриху пойти «на мировую», однако он понимал, что если дела так пойдут и дальше, то возможно через пару лет кто-нибудь так же пнет его сапогом в морду, как он пьянчужку сегодня. Груббера передернуло от отвращения и жалости к самому себе.

– Скоро этот занюханный крысятник станет столицей, а я буду не у дел…

Закопченный потолок безымянного трактирчика давил на сознание, к тому же группа подогретых пивом морячков в углу за столом завела старую песню, которая привела оружейника в еще более глубокое уныние и печаль.

Пьяные голоса на все лады затянули «Дикую охоту».

Это был тяжкий год чумы и смертей,

Это был тяжкий год гробов и костей.

Над полями безмолвно летала старуха с косой.

Груббер стучал пальцами по столу. Последний раз он продал оружие три недели назад, и то это был незатейливый бастард, такой же огромный и неуклюжий, как все военные мечи.

– Дочь… Что будет с Гердой… Я еще не накопил ей достаточного приданого, чтобы удачно выдать девку замуж. Отчего она пошла не в мать? Характер – вся в меня, такая же упрямица. Тяжело нынче сосватать девку, если она не красива и не умна. Не дал Отступник… Дурочка, она просто добрая дурочка, моя Герда.

На деревьях веревки, в веревках ворьё,

На погостах кричало беду воронье,

И земля умывалась под утро кровавой росой.

Голод пальцем костлявым стучался в дома,

Приближалась холодная, злая зима

Гнили слабые, сильные духом сходили с ума.

Груббер встал из-за стола и, шатаясь, побрел к морякам, держась за стены и выписывая ногами кренделя. Те орали припев:

И грызлась в небе свора черных псов,

И кляча дохлая несла по тучам черта,

И взор охотника всем нам смотрел в лицо,

И шла по наши души Дикая охота!

Груббер подошел к столу и долго всматривался в раскрасневшиеся лица морских бродяг, которые, не замечая стиснутых губ и блуждающего взора стоящего над ними исполина, продолжали тяжкую повесть…

Я покинул свой дом и очаг затушил,

И скитался по свету, и странником жил,

Я искал свое счастье в далеких и диких краях.

– Братцы, сделайте одолжение…

И я понял, что правды нигде не найду,

И я понял, до солнца вовек не дойду,

И прозренье не светит в тумане, как в море маяк.

Парни, послушайте…

Все завязло в войне, утонуло в вине,

Все горит в золотом, похотливом огне,

И куда б не пришел я, везде это видится мне…

– Заткнитесь, мать вашу! – заорал взбешенный Дитрих, разбив об угол стола еще не пустую бутылку и угрожающе зажав горлышко в руке. Темное вино, похожее на кровь, полилось по щелям, выбоинам и царапинам стола. Моряки ошеломленно смотрели на здоровяка. Некоторые привстали и стиснули кулаки. Жилетки из бордового сукна, что были на рыбаках, заплясали в глазах Груббера, и он в изнеможении опустился на лавку: «Простите. Я, кажется, напился, как свинья. Выпейте со мной? За будущего короля?»

Моряки успокоились. Посыпались смешки, шуточки и вскоре оружейник начисто забыл о неприятностях.

* * *

«Улица Длинных Ножей» встретила оружейника гробовой тишиной. Кругом не было никого, и Груббер без приключений добрался до родной лавки. Дочери дома не оказалось.

«Наверняка с подругами лясы точит на берегу. Надеюсь, эта засранка хотя бы прибралась».

Только Дитрих собирался подняться на второй этаж, чтобы бросить свое тучное тело на широкую кровать, которую после смерти жены он так ни с кем и не разделил, как у входной двери зазвонил колокольчик.

«А пошло оно все. Я – умер, меня нет», – зевнул хмельной мастер и, держась за перила, потихоньку полез наверх. Однако колокольчик зазвонил резче и настойчивее. Послышался глухой стук.

– А-а, проклятье! – выругался оружейник и крикнул: «Открыто, входите!»

Никто не вошел. Гость продолжал настойчиво теребить шнурок звонка.

Вспомнив имена демонов из самых глубоких недр тонких миров, Груббер, покачиваясь, побрел открывать.

В вечернем сумраке, что нехотя ползал по мостовой и крышам гранитных домиков, фигура, стоявшая на пороге, показалась пьяному мастеру размытой тенью, но когда он тряхнул головой, очертания прояснились. Гость оказался щеголем в роскошной широкополой шляпе, высоких сапогах из черной замши и в темно-синем камзоле, расшитым серебряными нитями по затейливым орнаментам и узорам. Оружия при себе человек не носил, а на лицо оказался настолько заурядным и не запоминающимся, что если бы Груббер столкнулся с ним в толпе, то никогда не вспомнил его даже под страхом пыток.

– Что вам угодно, сударь? – Груббер посмотрел человеку в глаза. На секунду вдруг ему показалось, что он окунулся в теплую стремительную реку и поплыл…

Всего лишь на секунду.

– Так, сударь, что вас интересует?

– Меч.

Голос гостя был тих, и в нем слышались свистящие нотки, как будто человек шепелявил. Однако это мог быть иностранный акцент.

Груббер не смел поверить в свою удачу. Давненько покупатель к нему не заглядывал, и оружейник засуетился, согнулся в поясе, приглашая гостя войти. Тот пару секунд медлил, не решаясь, потом осторожно шагнул за порог. И, едва он вошел в лавку, как снял шляпу, пепельные волосы рассыпались по плечам.

– Итак, сударь, я человек занятой, поэтому буду краток. Мне не нужна вся та дребедень, что я вижу на ваших полках.

– Позвольте, но вот этот риттершверт…

– Мне не нужен ни «ублюдок», ни цвайхандер. Я не собираюсь на войну.

Груббер понимающе кивнул: «Что ж, тогда могу предложить отличный эсток. Он бы вам подошел».

Покупатель прервал оружейника.

– Я не портовая шлюха. Мне не нужно оружие, служащее украшением. Я хочу убить человека. Вам ясно?

Груббер побледнел. В лучшие времена он бы выкинул такого наглеца из дома, пересчитал бы ему зубы и сдал страже. Однако он вспомнил о деньгах, дочери и замахал руками:

– Я ничего не хочу знать. Я продам вам что угодно, но мне не нужны подробности.

– Мы поняли друг друга, герр Груббер.

Человек плотную подошел к оружейнику и тот почувствовал запах, исходящий от незнакомца. Странный запах сырости… Щеголь посмотрел на Груббера так, что остатки хмеля вылетели из мозгов толстяка как стая любовников из постели неверной жены.

– Я хочу Заговоренный клинок. Можно меч, саблю, рапиру, кинжал, наконец. Мне наплевать на форму. Важно содержание.

Груббер стиснул зубы. На лбу отчаянно забегали капельки ледяного пота.

– Я не понимаю, о чем вы говорите. Вы пришли не по адресу.

Незнакомец ухмыльнулся, обнажив кривоватые зубы.

– Успокойтесь, я не из стражи. Скажем так, я знал вашего отца когда-то, и полагаю, что его талант и природные предрасположенности нашли в вас второе пристанище.

Груббер опустил плечи.

– В конце-то концов… Рано или поздно… Да, вы правы. В нашем роду много кого было и много с кем чего случалось. Моя бабка была ведьмой.

– Констанс Груббер. Я был свидетелем того, как на заседании Огненного совета тридцать девять лет назад ее осудили и приговорили к четвертованию заживо.

– Будь я проклят! Сколько же вам лет?

– Семьдесят три.

– Она была не виновна… Тот богатей сам… С такими вещами не шутят! – Груббер с подозрением смотрел на человека, что жил во времена юности его бабки, а выглядел чуть старше его самого.

Незнакомец стряхнул уличную пыль со шляпы.

– Его куски собирали по всему дому, а тот дюссак рубил голову владельца, до тех пор, пока штатные колдуны Стражи не стерли саблю в пыль своей ворожбой. Стекла тогда по всей улице в домах повылетали, как магия бушевала…

Груббер покачал головой:

– Тогда вы должны понимать, чего просите.

– Естественно, герр оружейник. Я хорошо вам заплачу. У меня много денег. Очень много.

Груббер ловким движением поймал кошелек, в котором оказалось тридцать золотых червонцев королевского казначейства. На эти деньги можно было вообще дочь замуж не выдавать, а купить ей дворянский титул и построить особняк где-нибудь, скажем, в районе… И себе на старость останется.

– Ну, так вы согласны?

Груббер таких денег никогда в руках не держал. Тюрьма уже не пугала его. Он просто подкупит судей, если продажа запретной вещи всплывет.

– Хорошо, пойдемте со мной. Я такие товары здесь не держу. Только ничего не трогайте.

– Конечно, конечно. Как вам будет угодно.

Через черный ход Груббер с покупателем вышли на задний двор. Перейдя грязную площадку, на которой стояла конура со злющей вечно голодной серой собакой, едва не порвавшей цепь от злости на нерадивого хозяина и его подозрительного спутника, Груббер и покупатель протиснулись в гнилую, ветхую дверь. Она вела в строение неопределенной формы из сырого, покрытого мхом камня. Это была фамильная кузница династии Грубберов. Внутри стояла наковальня, горн, аккуратно на гвоздях висели кожаные фартуки, на потемневшем от времени, обожженном в нескольких местах столе, лежал незатейливый инструмент кузнечного мастера.

– Здесь вы творите? – скептически хмыкнул щеголь.

Груббер неприязненно покосился на него:

– Тут я дерьмо штампую. Творю я в другом месте. Помогите мне.

Груббер отодвинул стол, взял стоявшую у стены лопату и расчистил едва заметную каменную плиту в полу кузни с кольцом посередине.

Гость с готовностью взялся за кольцо вместе с оружейником, и плита поддалась. Вниз вела крутая металлическая лестница. Груббер зажег масляную лампу и полез вниз.

– Стойте! Одну минуту! – крикнул он из подвала.

Незнакомец задержался, прислушался. Груббер с кем-то внизу ласково разговаривал. Уговаривал кого-то. Наконец раздался звук защелкнувшегося замка, и оружейник снизу прокричал:

– Давайте, спускайтесь.

Подвал был довольно широкий. В правом углу стояли какие-то бочки, в одной из них булькала зеленая жидкость. От бочки пахло какой-то сильной кислотой. В левом углу стоял небольшой запертый сундучок. В центре подвала стояла наковальня, по бокам которой тянулись непонятные рисунки. Молот, клещи… Все было в негармоничных письменах. Напротив, на каменной стене, чьи углы обжила темно-серая плесень, висело оружие. Покоилась на крючках совна, поблескивал могучий клеймор, теснились изящные сабли самых разных форм и изгибов, кракемарт с обоюдоострым клинком, виднелся даже шамшир, скованный по образцу этих легендарных сабель Кровавых пустынь. В порту Груббер научился многому. И конечно, мечи, мечи, мечи… Самые разные. С волнистыми лезвиями, оберуч и короткие, хищные клинки-убийцы, с загнутыми и перевитыми крестовинами, с навершиями, в которых светились янтари и изумруды. Общим числом до тридцати штук. Были старые, скованные еще предками оружейника, из плохой стали, без украшений, в годы тяжелых усобиц, когда Шленхау частенько переходил у воюющей знати из рук в руки. Кинжалы, даги, стилеты и прочая «мелкота» были сделаны из серебра. И, как с любопытством отметил щеголь, ни один меч, топор, дага или древковое оружие не были скованы по канонам. Благородства и пресловутого «стиля» в экспонатах, украшающих подвал Груббера, не было ни на грош. Что-то в них было не так. Там чуть короче, здесь чуть длиннее, там шире, здесь уже, или форма лезвия не та, либо грань отсутствует, хотя, по сути, обязана быть. Создавалось впечатление, что Грубберы делали оружие, намеренно ошибаясь в расчетах, позволявших уверенно дать мечу или даге окончательную классификацию.

– Убийц у меня немного… В основном сторожа или клинки-целители. Их лезвия вытягивают из ран яды и заражение. Я их не продаю, запрещены законом, просто работа удовольствие доставляет. Под настроение и меч получается соответствующий. Убийц делал отец, когда отправили на костер мою бабку Констанс, заменив ей четвертование более «милосердной» казнью. Настроение в те годы у старика, очевидно, изрядно испортилось.

– А зачем вам кислота? Гость покосился на стоящую в углу бочку.

Груббер взволнованно загородил своей широкой фигурой угол подвала и заулыбался:

– Вытравляю рисунки на стали, подделываю работу восточных умельцев.

– Вот как? Странно. А мне показалось…

Груббер раздраженно буркнул:

– Вы будете смотреть товар?

– Конечно! Как вы их создаете? – щеголь с нескрываемым удовольствием смотрел на разнообразие открывшихся ему чудес.

Груббер пожал плечами:

– Я им пою. Когда они горячие, я им пою. Дар от бабки. Сталь меня слушает и приобретает очень интересные свойства. А молот с наковальней – лишь дань традиции. Без дара кузнеца заговоры не лягут на металл. Вот, возьмите. Этот меч вам подойдет.

Щеголь внимательно осмотрел оружие.

– Никаких знаков… А как мне проверить его способности? Как он будет убивать?

Груббер вздохнул:

– В том то и дело. У мечей, скованных на убийство, есть большой недостаток. Чудовищный. Такой меч должен получить собственную злость и ненависть. А получит он ее лишь тогда, когда убьет человека. В момент смерти вся боль и злоба умирающего уходит в сталь, что хлебает его кровь. Более того, меч-убийца забирает душу мертвеца. Совсем, навеки. Душа не вселяется в сталь, она растворяется в ней и изменяется навсегда. Это проклятое оружие, и я никогда бы его не продал, если бы не нуждался так сильно, как сейчас. Если хочешь сделать сторожа, убиваешь собаку, если убийцу – человека. Остальные – поджигатели, лекари, морозные клинки – это уже магия трав.

Щеголь, вертевший в руках короткий меч, посмотрел на Груббера:

– Получается, мне необходимо убить кого-то, чтобы он заработал?

Что-то в тоне гостя не понравилось оружейнику, и он уже ругал себя за пьяный язык, однако ответил:

– Получается, так…

Незнакомец с пепельными полосами засмеялся:

– А вы на редкость смелый человек, если говорите мне подобные вещи в таком месте.

Груббер насторожился:

– Мне нечего бояться… Вы не выйдете живым из этого подвала, если попробуете… Что вы делаете?!

Щеголь угрожающе повернул меч острием к оружейнику.

Груббер предупредительно пробормотал:

– Стоит мне сказать слово, и ты упадешь на пол по кускам, когда десяток сторожевых клинков сорвутся со стены!

На щеголя это не произвело ни малейшего впечатления.

– Простите, герр Груббер, но вряд ли вас услышат даже ваши стальные сторожа. Боюсь, вы больше никому ничего никогда не скажете.

Груббер уже открыл рот, чтобы выдохнуть заклятье, но в последний момент увидел, что глаза у его собеседника горят неестественным багрово-фиолетовым светом, а в подвале по стенам носятся непонятные тени. Слова застыли у него на губах, а язык самопроизвольно стал ворочаться во рту в разные стороны. Груббер вдруг почувствовал, что челюсти его сдавило, послышался тихий хруст и оружейник понял – ломаются на куски его никогда не болевшие зубы. Неведомая сила распахнула его рот и захлопнула снова. И еще и еще. Рот Груббера раскрывался и закрывался с такой силой, что рвались лицевые мышцы, а зубы, ударяясь друг о друга, превращались в белое крошево. Язык ворочался как змей на сковородке, и, попадая между зубами, превращался в кровавый кусок человеческого мяса неопределенной формы. От боли оружейник едва не сошел с ума. Он упал на пол, а рот продолжал биться в собственной агонии как пресс в кузнечном цехе гильдии оружейников Шленхау. Груббер откусил два пальца правой руки, которой пытался схватить пляшущую нижнюю челюсть и чуть не подавился ими.

Щеголь подошел к извивающемуся на полу от дикой боли оружейнику и ласково сказал:

– Никто не узнает, что я приходил к тебе за мечом. А эту дрянь, что ты мне пытался продать, я засуну тебе в задницу немного позднее. Ты умрешь, Груббер, умрешь за проступок своего папаши. А я заберу то, что он украл у меня.

Толстяк сквозь слезы умоляюще смотрел на мучителя:

– Г.р..д… дъчь…умолъюю….

– Что? Дочь? Конечно, я о ней позабочусь! Так же, как твой отец позаботился о моей! Ты забыл? Ты же пригласил меня в дом, сам, собственноручно. И я смогу приходить сюда, когда захочу. Разве не так?

Груббер что-то невразумительно мычал. По толстому лицу его струились слезы вперемешку с кровью и соплями. Он с неизъяснимым ужасом смотрел на острие мерцавшего во мраке острия меча, на котором отражался огонек масляной плошки, стоявшей на трапеции наковальни.

– Не я убью тебя, Дитрих. Я пришел, собственно, не за этим мечом. Мне нужно то, что ты хранишь в бочке с кислотой, там, в углу. Мне нужен Кровоточащий. Эта вещь не твоя, и я пришел забрать ее. А жить ли тебе – или умереть – решать не мне. И, полыхнув глазами, щеголь перевел взор с оружейника, на бочку, в которой пенилась зеленая едкая масса.

Лежащий на полу Груббер почувствовал затылком какое-то движение и с неимоверным усилием повернул голову с напрочь разорванной челюстью.

Послышался глухой стук, и бочка зашевелилась, а потом опрокинулась набок. Зеленая жижа, отвратительно смердя и булькая, ринулась по каменному полу, а в бочке что-то завозилось и стало потихоньку выползать из ржавого чана.

То, что открылось взору полуживого от боли и ужаса оружейнику, заставило его изувеченный рот выдать такой ор, что от крика, казалось, могут обрушиться своды подземной кузни. Крик сорвался на визг, когда нечто окончательно выползло из опрокинутой бочки и повернуло голову к Грубберу. Извиваясь, разъеденный кислотой человеческий труп хлестал в разные стороны обрывком позвоночника, что торчал из разложившейся спины. Потихоньку продвигаясь по полу, существо беззвучно шамкало ртом с черными остатками зубов и пустыми глазницами, истекающими жижей, и смотрело вперед, прямо на оружейника. Груббер почувствовал, что его видят! Мастер стал потихоньку отползать к выходу, затем поднялся на ноги, однако половинка трупа неожиданно резво приподнялась на руках, в одной из которых был зажат ржавый клинок странной волнистой формы, и резво перебирая руками, оказалось рядом с Дитрихом. Подпрыгнув на ладонях, как на пружинах, оживленная половинка некогда человеческого тела размахнулась прогнившей рукой и ударила мечом Груббера в бок.

Груббер как во сне ощутил холод ржавого лезвия с щербинками и заусенцами, продирающегося через толщу его кишок. Этот смертельный холод закончился уже на половине пути клинка, потому что Дитрих Груббер, оружейник с улицы Длинных Ножей, умер от болевого шока.

Незнакомец выбрался из подвала, держа в руках завернутый в тряпицу ржавый клинок. За ним, цепляясь остатками пальцев за стальные прутья лестницы, выполз труп.

– Пойдем, дочка. Сейчас ночь, все спят, и мы потихоньку проберемся на кладбище «Тран Кельдер», чтобы достойно похоронить тебя. А потом я навещу одну незамужнюю сироту.

Убийца расхохотался собственной шутке и отточенным движением элегантно надел шляпу.

Труп послушно наклонил истерзанную голову и пополз за своим освободителем. Незнакомец уже собрался выходить, однако, словно вспомнив о чем-то, подошел к люку и крикнул в темноту подвала:

– А ты чего там разлегся? Давай-ка, прошвырнись с нами, покажешь короткий путь. Я мало знаком с вашим паршивым городом.

Внизу что-то пошевелилось.

Глава 2. Дыхание чумы

Крестьянская повозка, дребезжащая по неровной дороге, сбавила ход. Вдоль обочины, согнувшись под тяжестью мешка изрядных размеров, шел парень лет двадцати. Маленькая вязаная шапочка весело торчала на макушке его черноволосой головы, на висках которой уже погуляла седина. Длинные, давно нечесаные волосы спутались от пота и грязи. Широко улыбаясь кривозубым ртом, он щурился от солнца, и что-то мурлыкал себе под нос. Серые глаза блуждали по лесному гребешку, что тянулся вдоль дороги с правой стороны. Слева от пути раскинулись засеянные пшеницей поля и далеко впереди виднелись крестьянские дома. Прямой, даже несколько благородный нос путника вдыхал в себя ароматы жизни.

«Даже не вериться, что где-то так хорошо…» – сказал он себе, и его лицо на минуту омрачилось.

«Подбросить, дружище?» – пророкотал мощный бас монаха в черном кожаном плаще, что сидел на повозке, понукая «непокорную скотину». По татуировке собачьей головы на запястье левой руки, парень понял, что служитель из монастыря «Пут Санатакия». Этот духовный центр уже в течение двадцати последних лет являлся культовым местом для сторонников Отступника, также известного как Отринувший Судьбу.

– Спасибо, я и сам дойду. Пешком – приятнее. Столько красоты вокруг!

Монах пожал плечами, но обгонять не стал, парень сразу признал в нем болтуна.

– Как хочешь. Сам-то кто будешь?

– Менестрель.

Монах с интересом посмотрел на парня.

– Ишь – ты! Песенки, штоль, сочинять можешь? Ловко! Ваш брат нигде не пропадет! В Шленхау направляешься? Там скоро у нас грядут большие перемены. Столько господ приедет – никогда такого не было прежде! Со всего королевства слетятся, как мухи на… на мед. Будут государя нам выбирать. Так что можешь подзаработать, дружок, если вовремя виршей кому-нибудь задницу вылижешь! Или песенку сочинишь!

Парень усмехнулся:

– Зря вы так. Я все больше про любовь. Вдохновение найдет, я и…

Хохот из широкого, полного крепких лошадиных зубов монашеского рта потряс повозку так, что кобыла укоризненно повернула голову на возницу.

– Вдохновение! Ох, мать такая! Вдохно… ой, не могу! Обделаться можно! Ну, уморил, чудак. Да откуда ты такой взялся-то?

– Из Чартица.

– ЧТО?

У монаха вытянулось лицо и задергалось веко правого глаза. Он механическим движением вдруг стал отряхивать свою одежду, и, дико взглянув на парня, так наддал хворостиной по спине каурой, что та, заржав, подняла хвост и рванула повозку со всей мочи. Скоро «черного брата» и след простыл.

Парень остановился, проводил его грустным взглядом, вздохнул и пошел дальше.

Монахи Утренней Звезды – было необыкновенное и очень молодое движение. В отличие от поклонников стихийных богов, некогда царствовавших в Треснувших Королевствах, сторонники Отступника не стремились заслужить уважение у своего повелителя праведной жизнью. Основной целью нового учения (верой называть Утреннюю звезду было бы неправильно), захлестнувшего королевства почти полвека назад было не поклонение новому богу, а желание сравняться с ним и превзойти. Восторжествовала человеческая индивидуальность, эгоизм и личные амбиции. Поэтому в монастырях Утренней звезды их жители находились по доброй воле и до определенного момента, когда монах начинал осознавать, что он готов для больших дел на большой земле. В монастыре люди учились искать в себе способности, превосходящие умения остальных людей, учились, как достигать выгоду для себя из ошибок других, учились в полной мере наслаждаться жизнью. Утренняя Звезда отвергала само понятие Веры и Судьбы, говоря об уникальности человеческой личности, и многим нравилось это новое, столь чуждое религии Стихийных богов, учение. В монастырях люди были предоставлены сами себе, строгих обрядов было немного, потому что весьма приветствовалось, если адепт сам создавал обряд, который помогал ему в постижении истин или общении с демонами – мудрыми существами, пришедшими вслед за Темным Пророком и одно время даже появлявшимися среди людей. Все человеческие чувства были поставлены на службу одному – совершенствованию духа и тела. Новое учение не ругало человеческих слабостей, считая их главным отличием человека от животного, делающего все лишь по необходимости. Но и не потакало им. Фактически, человек ничего не терял, приходя в черные монастыри, он просто изменялся. Монастыри были смешанные, мужчины и женщины свободно общались друг с другом и могли позволить себе большее. Вся разница между жизнью за стеной и снаружи стены была в том, что снаружи человек приходил к истине методом проб и ошибок, а в монастыре он постигал ее в общении с единомышленниками и существами более высокого порядка. С ними неофит связывался при помощи сугубо индивидуальных или общепринятых магических ритуалов, открывавших в человеке новые способности.

Встреться бродячему менестрелю настоящий монах Утренней Звезды, а не один из многих жизнелюбцев, растящих свои пороки за монастырский счет, он никогда бы не посоветовал молодому музыканту «вылизывать зад виршей», а, напротив, рекомендовал бы «продрать этих зажравшихся дворян хорошей, правдивой песней», или что-нибудь в том же духе.

* * *

С юго-запада город Шленхау окружен высокой стеной из гранитных камней общей протяженностью примерно около пяти миль. Через каждую милю имеются мощные двойные ворота, в которые вливаются торговые дороги со всех окрестных владений знати Треснувших Королевств. После длительных междоусобных войн страна так и не оправилась и король, чьей резиденцией в течение последних пятидесяти лет служил хорошо укрепленный Юрбург, не мог даже высморкнуться, не спросив разрешения своих многочисленных вассалов. Гендин фон Клауре, двоюродный брат короля, герцог Гетервиндский, граф Вайдерренский и прочая и прочая и прочая… был жестокий, но умелый правитель, сумевший поднять Юрбург, Варстин Дар, Торко и Шленхау с окрестностями в буквальном смысле из грязи. Слава городов, развивавшихся под чутким руководством герцога, заставила призадуматься дворянство всего Треснувшего Королевства. После скоропостижной смерти от апоплексического удара старика сюзерена знать стала близка к решению о коронации герцога; необработанный алмаз – огромная страна с собственными выходами к морю грозила превратиться в набор жалких провинций. Тем более что алмазные прииски, богатейшие леса и морские ресурсы давно мозолили глаз как крепкой, но небогатой империи Снежных Утесов, так и живущей за счет пиратства и захвата территорий отсталых народов торговой державе Рыжих островов. Так что стена, построенная на единственном доступном для штурма участке подхода к Шленхау, который защищен морем с запада, а с северо-востока рекой Бран, была своевременна по сей день.

На стене, по дорожке между гранитными зубцами прохаживается народ, приезжие, желающие осмотреть город с высокой точки. В двух башнях, с северной стороны и с южной соответственно находятся помещения стражей – Часовых. Эта одна из старейших каст, сложившихся в Страже Шленхау, за мирное время не утратила боевой выправки и подвергает проверке грузы торговцев, курирует поступления в казну Шленхау из окрестных деревень и, естественно, охраняет город. Конечно, эта, казалось бы, основная задача Часовых не имеет приоритета над остальными, более приятными обязанностями. Часовые не бедствуют, поэтому в Страже Шленхау каждый солдат после сорока мечтает доработать последние годы Часовым, чтобы жить до выслуги безбедно и спокойно. Другое дело, что в Страже не всем удается дожить до сорока… Поэтому среди Часовых – мало достойных «уличных» ветеранов. Скорее, это бывшие работники пера и пергамента, не совавшие носа дальше своих каморок и не принимавшие участия в подавлении уличных бунтов, охране важных персон и важных церемоний, раскрытии преступлений и поимке преступников разных мастей.

Именно поэтому бумага сверху, с которой несся, расшвыривая изумленных прохожих, Блай Свистун, наделала такого переполоху в рядах Часовых, что Свон Лютер Хельсе – командир гарнизона крепостной стены и сторожевых башен, прочитав приказ, подписанный САМИМ Клеменсом Вейсом, Клеменсом «Палашом», пришел в уныние.

Собрав всех подчиненных ему стражей, кроме тех, кто стоял на воротах, Хельсе дребезжащим голосом поведал братьям по оружию содержание бумаги.

Не просто гробовое, а замогильное молчание охватило широкую залу на втором ярусе южной башни, когда тридцать солдат выслушали своего начальника. Стражи опускали головы, кое-кто в волнении кусал губы.

– Что, так вот всех? Убивать, если приблизятся на полет стрелы? Безумие какое-то… У меня в Чартице родня, я не стану стрелять в своих…

– Ма-алчать! – взорвался Хельсе. Приказы Палаша обсуждать не нам. Если придется, я… Да! – зловеще повернулся он к упрямому стражнику – Ты, Брендок, видел когда-нибудь больного Чумой?

Солдат опустил голову.

Хельсе обвел подслеповатыми глазами собравшихся часовых и сказал: «По свидетельствам лекарей, это не бубонная и не легочная чума, но нам от этого не легче. Я до конца своей паршивой жизни не забуду лица больных бубонной Чумой! Гниющие язвы на шее, черные пятна на теле оттого, что кровь льется под кожу! Смерть наступает в течение суток после заражения. Если на тебя чихнут, если ты увидишь дома дохлую крысу, если на тебя перескочит блоха с чумного – можешь заказывать себе гроб! Я прекрасно помню эпидемию двадцать лет назад. Людей хоронили деревнями! Деревнями!!! Если заболеешь, помощи не жди! Будешь гнить до тех пор в своей вонючей койке, пока соседи задыхаться не начнут. Тогда твой дом сожгут. Целые районы становились кладбищами! Я спасся тогда, набив морду вышестоящему по службе и попав на гауптвахту. Туда чума не добралась… Я не знаю, что за дрянь косит людей в Чартице, Зеленых полянах и Ниргуше, но с этого момента с той стороны в город никто не войдет!

* * *

По стальным шлемам – саладам Часовых барабанил мелкий противный дождь. Всматриваясь в туманную вечернюю мглу, люди ежились и стирали влагу с лица руками. Вдалеке петлял Бран, змеиными кольцами стелющийся по равнине. Все ворота города были заперты, а решетки опущены. Город объявлялся закрытым для всего окружающего мира на неделю. А то и более.

Брендок Байер в напряжении теребил мокрый рыжий ус. Его высокий лоб покрыли хмурые морщины. Стражник волновался, то и дело подходил к факелу, торчащему в зубце стены, чтобы погреть окоченевшие руки. Ночь выдалась на редкость холодной.

В тумане показалась фигурка человека, и сразу же с высоты раздался грозный оклик «Стоять»!

Байер натянул тяжелый башенный лук в две трети человеческого роста высотой и хорошенько прицелился.

– Стой, где стоишь! Назови себя и скажи, откуда идешь! У нас есть приказ стрелять в любого! В окрестностях города чума, так что советую убираться, пока твои кишки не покормили крыс!

Из тумана показалась фигура паренька с мешком за плечами. Он предостерегающе вскинул руки:

– Пожалуйста, не стреляйте! Я иду из Чартица, меня зовут Ян! Андерас Ян! Я принес вести из города!

Справа раздался крик:

– Считаю до трех, парень! Убирайся подобру-поздорову! Стража шутить не умеет!

Байер закричал:

– Постойте, ребята! Прошу, погодите стрелять! Сынок, – закричал стражник во тьму, – если ты из Чартица, тогда должен знать Хельгу Байер! Она жена старосты! Скажи, с ней все нормально? Я ее брат!

Парень вскинул голову, ища глазами стражника на стене, и когда, наконец, увидел обращавшегося к нему рыжеусого часового, крикнул:

– Староста был болен, когда я уезжал. Сейчас, наверное, уже отдал богу душу! Жену он отправил с детьми, но не знаю куда! Они, наверное, живы и здоровы.

Байер не смел поверить надежде, однако, ликуя в душе, сорвавшимся голосом хрипло спросил:

– А откуда ты знаешь про это?

– У меня письмо от старосты! Письмо для господина Вейса! Я должен передать лично ему в руки!

Байер в нерешительности замер. Стража вокруг задумалась. С одной стороны, они были обязаны сообщить о письме для комтура из больного Чартица, но с другой стороны оставалась немалая доля риска. Парень мог попросту блефовать, чтобы попасть в город до наступления темноты. Встречаться с бродягами и разбойниками, шастающими в окрестностях города, не хотелось никому и никогда.

– Вот что – наконец-то решил часовой – снимай с себя всю одежду, до исподнего! Развязывай мешок и выкидывай свое барахло. Потом сложишь все в кучу и сожжешь! Киньте ему факел и принесите мою рубаху и порты из казармы!

Кто-то бросил вниз факел, который парень поднял. Вздохнув, он вытащил из мешка нехитрые пожитки, кошелек, мандолину и футляр с пергаментом отложил в сторону, и покорно стал стаскивать с себя одежду, ежась от холода и от ощущения направленных на него длинных стрел.

Когда парень, в чем мать родила, стараясь прикрыть рукой срам, поджег ворох одеяния, Байер кинул ему кусок серого жирного мыла, острый нож и грубую щетку из конского волоса.

– Иди, мойся в Бране, затем обрежешь свои лохмы. Только так попадешь в город!

Парень покорно взял вещи, брошенные ему стражником, и поплелся к реке. Некоторое время со стены был слышен плеск воды, и, примерно через час путник вернулся с неумело постриженной головой, парой порезов под ушами и на шее. Одежда Байера висела на костлявых плечах мешком. У юнца был настолько глупый и беззащитный вид, что на лицах суровых стражников появились улыбки, однако общая атмосфера напряженности и страха не дала веселью хода.

Вскоре ворота приоткрылись, и парень проскользнул внутрь. Байер грозно навис над дрожащим от холодной воды юношей и кивнул на мандолину, которую тот робко прижимал руками к груди.

– Это что?

– Я играю немного, пою… Я не могу ее бросить.

Стражник смягчился и положил руку на плечо паренька.

– Пойдем, сынок. Высохни, поешь, приди в себя, и ночью я отведу тебя к комтуру. Надеюсь, что ты принес важные для него вести, иначе тебя бросят в тюрьму. Знаешь, каково в темнице, таким как ты? Тяжело и неуютно…

Парень задрожал от слов стражника еще больше, однако вздохнул и пошел за его удаляющейся спиной, покрытой засаленным кожаным плащом.

После холодного ужина из бобовой похлебки и стакана «Doppelganner» -а, стражник долго и настойчиво выспрашивал у парня подробности обстановки в Чартице, затем рыжеусый солдат вывел Яна из подвалов башенной казармы и повел по узким переулкам ночного города к Дворцу Истины, где располагалась городская стража.

После получаса ходьбы, перейдя площадь с белыми мраморными фонтанами, изображающими диковинных зверей, побеждаемых героями, закованными в латы, Байер и Ян встали на ступени Дворца Истины.

Колоссальное сооружение из гранита с золотистыми прожилками, встречающегося лишь в Проклятых Штольнях, угрюмо и властно нависало над окрестными зданиями. Над четырьмя порталами, ведущими ко входу во Дворец, красовались зловещего вида горгульи, у одной из каменных тварей было сломано крыло, а у второй слева на хищной морде была выбоина. Узкие высокие окна Дворца со стеклами синего цвета были темны. Лишь местами на верхних этажах виднелся мертвенно желтый свет масляных ламп и светильников. Шла смена Ночной стражи. А в самой восточной из угловых башенок, напоминающих шестигранные конусы, располагалась приемная Клеменса Вейса, чье прозвище Палаш стало притчей во языцех среди жителей города. За окнами башни бродили тени. Комтур не спал.

Путники преодолели девяносто девять ступеней, Байер повел парня к входу и оба они зашли внутрь через широкие дубовые двери, украшенные завитушками из слоновой кости. Стража была открыта и днем и ночью, а на часах возле здания никогда не было солдат. Подобную мишуру начальство не терпело и считало излишним ставить людей на всякого рода бесполезные, но почетные караулы.

Изнутри Дворец не был настолько интересен и величав как снаружи. Обилие комнат, в которых располагались различные службы и ведомства разного ранга, напоминало большой улей или муравейник. Строгие интерьеры мрачных коридоров, охраняемые внушительного вида железными исполинами в доспехах прошлых эпох, давили на человека своим холодным спокойствием, и Ян сразу почувствовал себя жалким и ничтожным. Ему стало не по себе. Старые картины в черных от времени окладах из золоченого дерева изображали сцены невероятные и захватывающие. Возле одной из них Ян остановился и, несмотря на то, что Байер нетерпеливо тянул его за собой, спросил:

– Что это?

Байер обернулся, и лицо его стало мрачнее тучи.

Знаменитый закрытый процесс над Шерметом Вернегой по прозвищу «Вирм». Слыхал о таком?

Ян кивнул. Еще бы он не слышал. В детстве Андерас помнил, как этим прозвищем пугали маленьких детей. Когда Вирма наконец-то поймали в катакомбах под Шленхау, где он прятался два с лишним года, стражам, бравшим его, стало дурно от ужаса. В подвале нашли останки почти тридцати маленьких детей, от трех до десяти лет. Безумный колдун, некогда бывший неплохим специалистом по лечению и заговариванию колотых и резаных ранений, под старость лет занялся антропомантией – гаданием по человеческим внутренностям. Причем он «изобрел» новый способ этого отвратительного колдовства – гадание по внутренностям еще живых детей. Подобная форма безумия, очевидно, могла быть следствием влияния какого-либо демона-бунтаря, попавшего в Шленхау вследствие определенных магических возмущений. После допросов Вирма сочли невменяемым, поскольку штатные колдуны стражи доказали наличие факта проведения суккубата над сознанием Шермета так и не опознанным демоном, однако приговор был суров – Вернегу замуровали заживо, опасаясь беспорядков в городе. Слишком уж силен был гнев простого люда Шленхау, к тому же, стража потеряла пять человек при попытке взять старого колдуна. В катакомбы страшные действия Вернеги привлекли столько различных тварей, что после очистки подземелий колдуны стражи изрядно пополнили тома описаний созданий Магических Штормов. А Огненный королевский элементаль, который сидел в темноте катакомб, карауля вход в подземное логово колдуна, спалил нескольких человек и едва не провалил всю затею. Лишь уничтожив существо, люди нашли Вернегу за его отвратительным занятием. В окровавленных лохмотьях старик, напевая под нос и совершенно не обращая внимание на все, что творилось вокруг, методично разрезал живот хрипящей от боли маленькой девочке. Стража едва не разорвала старика на месте, однако Клеменс Палаш, в те времена носивший звание капрала, не позволил сделать это. И правильно, ибо впоследствии старик признался под пытками, где прятал пятерых живых малышей. Их удалось спасти, и Палаш продвинулся по службе. Байер указал Яну на Палаша, который выступал в суде качестве свидетеля. Ян внимательно рассмотрел надменно-гордое лицо молодого блондина со шрамом на подбородке, глубоко посаженными глазами, тонкими губами и прямым носом с небольшой горбинкой. В этом лице угадывался гордый и опасный человек. Человек, готовый на все, ради достижения своей цели. Красавцем его нельзя было назвать, однако что-то в ледяном взгляде его серых глаз вызывало уважение и восхищение одновременно. Вернега же сидел за толстенной кованой решеткой, вцепившись в нее пальцами, словно дикий зверь. Седые космы старика были похожи на клочья тумана, а раззявленный в крике беззубый рот внушал суеверный ужас. У старика был выколот правый глаз, а на месте левого уха виднелось кровавое пятно. Стража на пытки не скупилась никогда. Народ в Зале Раскаяния и Очищения художник изобразил превосходно. Гнев, слезы, ненависть и отвращение на лицах собравшихся судей, стражей и приглашенных на суд людей придавали картине оттенок мрачного ощущения тяжести и страха. Ян отвернулся и пошел вслед за Байером, не говоря ни слова и стараясь не поднимать глаз на все диковинки, хотя он – коренной провинциал, никогда в жизни не видел ничего подобного.

Ежась от гуляющих по коридорам сквозняков, Ян покорно брел за Брендоком и, наконец, часовой, поднявшись по узкой винтовой лестнице, остановился перед дверью приемной начальника стражи. Караульный, дремавший на софе из потертой кожи, мгновенно вскочил и, выслушав донесение Байера, скользнул за дверь. Через минуту он вышел и пригласил Байера и Яна войти.

Убранство приемной сразу бросилась юному менестрелю в глаза. Круглой формы комната метров десяти в диаметре была ярко освещена роскошным светильником разноцветного торкского стекла. Внутри стеклянных капель горели огоньки золотистого теплого света, искрясь и переливаясь, как ночные светлячки. Ян догадался, что это алмазы с холодных озер, расположенных в юго-восточной части Проклятых Штолен. Один подобный камешек, светящийся собственным внутренним теплом, стоил баснословные деньги и добывался с огромным трудом, часто ценой жизни каторжника. Массивный круглый стол из черного монолитного куска мрамора в центре украшала эмблема Стражи Шленхау – согнутая в кольцо оскаленная бирюзовая Виверна – вымерший вид подземных крылатых змей, что вырастали величиной с добрую лошадь. У книжных полок, расположенных вдоль стены дугой, стоял спиной к вошедшим Клеменс Палаш. В резном кресле у стола, подперев острый подбородок жилистой, сухощавой рукой, сидел Ричард Клоссар – заместитель Вейса, начальник Ночной Стражи. Байер хрипло кашлянул. Он не впервые стоял в этой комнате, поскольку был старый служака и частенько делал доклады о работе своего ведомства, однако до сих пор, заходя в приемную барона Вейса, чувствовал биение своего сердца и слышал стук собственных зубов.

Палаш молчал с минуту, а Байер не решался нарушить ход его важных для государственных дел мыслей. Потом, не оборачиваясь, барон тихо сказал:

– Вы будете отданы под суд, часовой Байер. Зачем вы пропустили человека в крепость? Я ясно дал понять сложившуюся ситуацию. Ваше начальство тоже будет наказано, не в пример суровее вас. Это все. А теперь я слушаю.

Байер открыл, было, рот, чтобы пролепетать слова, извиняющие его необдуманные действия, однако Ян решительно шагнул вперед:

– Господин Вейс, я… Байер не виноват! Дело в том, что у меня письмо, я его обещал передать лично вам в руки. Староста ничего толком мне не объяснил, но мне кажется, это дело государственной важности! В Чартице… понимаете… там не просто чума! Это… хуже, гораздо хуже! Половина города уже вымерло. За неделю! Вы должны выслушать меня.

Барон повернулся на срывающийся голос юноши. Он остался почти таким же, как и был изображен на картине, однако годы и труды добавили морщин на его лице, а мешки под глазами показывали, что Палаш в последнее время пристрастился к выпивке. Он всмотрелся в лицо молодого музыканта и снисходительно кивнул:

– Давай сюда письмо.

Клоссар беспокойно завозился в кресле:

– Постой, Клеменс! Вдруг на нем осталась зараза? По случайности, или может этот парень – наемник, пришедший сюда отравить тебя?

Палаш хмыкнул, но, тем не менее, надел черные перчатки из тонко выделанной кожи. Взяв в руки лист пергамента, что протянул ему Ян, Вейс долго и внимательно изучал каракули находившегося при смерти старосты, и лицо его темнело с каждой новой прочитанной строчкой. Под конец он медленно поднял голову, обвел мутноватым взором серо-голубых глаз собравшихся в комнате и приказал Байеру: «Вы можете идти, часовой»!

Байер понимающе кивнул и пулей вылетел за дверь. Палаш долго еще изучал бумагу, щупал восковую печать, всматривался в знаки правительства Чартица и, наконец, убедившись, что письмо действительно подлинное, он устало опустился в кресло рядом с начальником Ночной Стражи.

Что пишут? – отрывисто буркнул Ричард.

–Полюбуйся, коллега. Кажется, скоро всем нам придется несладко. Если мы вовремя не предпримем нужных мер, я боюсь, заботы о предстоящей коронации покажутся нам легче гусиного перышка.

Клоссар подслеповатыми глазками окинул лист, крякнул, встал с кресла, налил себе кубок стоявшего на столе грога, отпил, затем подошел к Яну и протянул вино ему.

– Выпей, парень, а потом расскажешь, что это за такая сомнительная Чума…

Ян рассказывал всю ночь. Рассказывал все, что знал. Городские сплетни, слухи, бродившие по умам несчастных жителей Чартица, странные ночные происшествия. Стражи слушали внимательно, не перебивая парня и тот, обалдев от свалившегося ему на голову почтения со стороны очень, очень важных людей, взахлеб рассказывал о страшных событиях последних недель. О том, что погибла вся его семья – мать, старик дед и две сестренки, Андерас промолчал. Он чувствовал, что в данный момент его жалобы на жизнь мало кого заинтересуют.

Лишь однажды Палаш перебил парня:

– Сынок, ну-ка, расскажи нам еще раз о том, что увидел три недели назад этот фермер… как его там…

– Мирча Кулак?

– Да, он самый.

Ян попросил грога, и ему с готовностью налили полкубка. Выпив вяжущую жидкость, он снова поведал стражам о происшествии у домика старого Мирчи.

Месяц назад старый Мирча, живший на окраине леса к югу от Чартица утром зашел в свой обширный коровник и обомлел от ужаса – его скот валялся бездыханным на полу. Почти все коровы были мертвы уже несколько часов, а некоторые, жалобно мыча и суча копытами во все стороны света, издыхали. Фермер схватился за голову и побежал домой, куда вскоре вернулась с рынка его жена, которую чуть было, не побили на рынке за то, что она пыталась продать прокисшее молоко, выдавая его за свежее. Старуха была так потрясена, что когда Мирча добил ее известием о поголовном падеже коров, она лишилась чувств.

Клеменс Вейс прикрыл глаза, словно обдумывал что-то. Ян продолжал.

Комтур понял, что это было еще не самое страшное. Ночью, четырнадцатого мая Мирча вышел дежурить в поле, чтобы узнать, кто травит его коров. И, как рассказал он перед смертью старосте, задыхаясь сгустками собственной крови, идущей у него из горла, он увидел того, кто, по его мнению, мог навести порчу на скот. Единственное, что староста понял из его бреда, это слова о белой женщине с пепельным лицом. Еще он постоянно упоминал какой-то красный шарф, что она повесила ему над крыльцом. Всем стало так страшно после столь нелепой скоропостижной смерти, что народ забаррикадировался в домах, боясь выйти на улицу. И еще несколько человек, к которым ночью постучали, нашли на своем пороге красный шелковый шарф. Потихоньку началось. Многие засыпали здоровыми, а просыпались в луже собственной крови вперемешку с гноем. Кровавая жижа хлестала из всех отверстий на теле человека. Многие не просыпались вообще. В городе началась паника, стали искать виноватых. Вспомнили и о старой перечнице – знахарке Неле Добб. За сварливый характер многие считали несчастную повитуху ведьмой. Старуху бросили в пруд, где она не выдержала испытания водой и утонула. На этом не закончилось. Люди бежали на кладбище, вскрывать свежие могилы, обходили их с мальчиком на вороном коне, вспоминали, кто при жизни как-либо «странно» себя вел. А одному – почившему с миром бедолаге отрезали голову и вонзили кол меж лопаток лишь за то, что Вана Брик, эта сучка, вспомнила, будто через гроб покойного во время похорон перепрыгнула кошка. Чартиц вымирал на глазах. Дошло до того, что некому стало вывозить трупы из домов, и весь город превратился в одно большое кладбище. Лишь немногим счастливчикам удалось обмануть белую даму с красным шарфом.

– Постой, Ян.

Клеменс прервал парня.

– Так ты хочешь сказать, что мор кто-то запланировал. Не могла ли Чума вырваться из старых могильников с прошлых эпидемий? В этом году было сильное половодье, все могла размыть вода. Эта зараза, как говорят лекари, может жить годами! И почему все началось со скота? Если цель чумы – люди, то как-то странно это все.

Ян покачал головой:

– Не знаю, господин барон. Я лишь передаю то, что видели многие. В Чартице голод.

Стражи задумались, потом Вейс встал, похлопал парня по плечу и сунул ему в ладонь туго набитый кошелек.

– Иди сынок, ты славно потрудился. Староста написал в письме о то, что случилось с твоей семьей. Я понимаю, что это не вернет их, но тебе надо подумать о будущем. Найди пока жилье, а потом, если все наладится… во всяком случае, думаю, ты не пропадешь. Знати у нас скоро много соберется, а песни слушать они любят… И еще. Все, что ты нам рассказал не должно выходить за пределы этой комнаты. Если начнешь болтать направо и налево о том, о чем не надо, я тебе не завидую. Иди.

Ян с достоинством принял подарок, хотя слезы брызнули из его серо-синих глаз.

– Спасибо… – прошептал он, затем молча повернулся и вышел из приемной в коридор, где ждал его Байер.

Ну, что там? – нетерпеливо шепнул рыжеусый часовой. – Плохо дело?

Ян проглотил слезы и с долей черной зависти посмотрел на стражника. Ведь у него вся родня жива и здорова… А староста… А что ему староста?

Менестрель молча побрел по коридору Дворца Истины. Надо было пробовать жить заново.

– Мерзавка!!! – прошипел Клоссар, едва дверь за бардом закрылась.

Он так сильно треснул кулаком по подлокотнику роскошного кресла, что едва не сломал его. Негодованию его не было предела.

– Ведьма проклятая! Говорил я тогда, сжечь ее надо было, пока эта стерва была у нас в руках. А теперь она вышла за Ульриха! Будь я трижды проклят, если это не ее рук дело! Кто бы мог подумать, что в черном сердце этой, этой… бабы столько ненависти!

– Успокойся, Ричард. – Вейс обошел стол и сжал плечо дергавшегося в кресле соратника. Ни одной ведьме, даже Берте фон Моли, не сотворить подобного. Кто знает, может быть, мы не там копаем, а? Я прекрасно помню, как герцог вырезал все их родовое гнездо. К, сожалению, не окончательно. Но не могла же она мстить всем подряд! Если эта Чума придет в Шленхау, Юрбург, Варстин Дар… Нет, это не могла быть Берта. Я трижды читал ее дело. Судя по описаниям, сущность, принесшая в Чартиц болезнь, нечто совершенно неизведанное, хотя ребятам из ведомства по незаконной ворожбе придется порыться в своих библиотеках. Чума уже много раз посещала наши края, но еще ни разу призрак не становился разносчиком заразы, а лишь предвещал ее появление… Белая дама с красным шарфом… Может быть, это всего лишь Нойнтотер?

– Кровосос, разносчик мора и болезней?

Ричард скорчил кислую мину.

– Вряд ли. Эти появляются обычно во время войны, когда в жратве нет недостатка… К тому же, описание не подходит. Нойнтотер – страшный урод. А здесь… Но какая-нибудь тварь могла попасть к нам сюда из Проклятых Штолен. Чартиц богатый городок, хотя не такой большой, как наш. В любом случае, нужно это проверить. Жители зря бы на кладбище не пошли, значит, какие-то подозрения присутствуют. Меня еще беспокоит, что на фермах передохла скотина. Значит, спланировано все. Голод и болезнь – этого более чем достаточно для паники.

Вейс подошел к окну, и, приоткрыв его, с наслаждением вздохнул пахнущий морем воздух.

– Есть у тебя пара достойных ребят, кого можно было бы послать в Чартиц? Необходимо собрать сведения, расспросить оставшихся в живых… Если Чума придет в Шленхау, о коронации можно будет забыть. Никто из дворян на нее не приедет! А отсрочка – это очередной шанс нашим соседям ущипнуть нас за задницу, причем крепко ущипнуть!

Ричард задумался, и лицо его вдруг осветилось нехорошей улыбкой с изрядной долей злорадства. Он потер свои сухощавые руки, словно муха перед тем, как сесть на еду.

– Пары, может быть, и не найдется, но один человечек на примете есть. Да, я думаю – торопливо добавил он – там и одного будет достаточно.

Палаш медленно кивнул:

– Приказ подпишу утром. Человек должен выехать завтра, промедление смерти подобно.

Клоссар поднялся, уставным кивком головы попрощался с бароном и вышел из круглой комнаты. Сердце его ликовало. Наконец-то он избавится от этого нищего надоедливого ухажера его дочери!

А барон, постояв у окна, широким шагом пересек комнату, достал из комода пергамент и письменные принадлежности, и, макая гусиное перо в золотую емкость с чернилами черного цвета, стал писать бисерным почерком на крохотном кусочке дорогой бумаги, который он аккуратно вырезал своим острым засапожником, с коим никогда не расставался.

Долго обдумывая текст записки, он, наконец, решился писать:

«Достопочтенный господин герцог! Что касается подготовки к Вашей коронации, то она идет без каких-либо задержек. Однако вынужден сообщить о новых фактах касательно Чумы в городах – вассалах Шленхау. Есть все основания предполагать о ее неестественном происхождении, что может быть связано с попыткой срыва церемонии. Меры уже приняты и в кратчайшие сроки мы узнаем о заразе подробнее. Однако, в связи с напряженной обстановкой, прошу помощи у Вас. Нет ли у господина герцога надежного человека, который помог бы нам разобраться в сложившейся ситуации как можно скорее?»

Верный Вам Клеменс Вейс, комтур Шленхау.

После того, как чернила высохли и впитались, комтур подошел к открытому окну и осторожно свистнул. Сверху, где под остроконечной крышей башни располагалась голубятня, послышалось воркование, и вскоре в окно приемной влетел, громко хлопая крыльями, черный почтовый голубь. Привязав к его тонкой лапке свернутую в трубочку записку, комтур шепнул птице тайный заговор, по которому голубь мог найти герцога в Юрбурге без труда, и выпустил черного пузатого красавчика в ночное небо Шленхау. После чего, проводив птицу внимательным взором, сел в кресло и стал потягивать грог.

Глава 3. Покушение

Интимная полутьма обширного будуара вдыхала в себя сладостные вздохи и стоны, исходящие из-под розового балдахина огромной квадратной кровати из красного дерева, где на мокрых от пота простынях неторопливо двигались две человеческие фигуры. На разгоряченных телах любовников плавали блики огоньков крохотного светильника, примостившегося на овальном столике у изголовья кровати.

Женский стон время от времени оглашал спальню родового замка графа Ульриха фон Моли:

– Еще… Еще немного! Ох…

– Все, что хочешь… Все, что пожелаешь!

– Теперь так… О, боги, как хорошо! Не останавливайся, прошу тебя…

Оседлав мужа, Берта в лихорадке страсти трясла пышной гривой черных как беззвездная ночь волос и терлась шелковой кожей бедер о тело Ульриха.

Наконец, рот молодой ведьмы открылся в беззвучном крике, и она откинулась на спину, а граф приподнялся на кровати и стал нежно пощипывать пальцами соски роскошных грудей супруги. Оба не в силах были произнести ни слова.

Ведьма сладостно потянулась, встала с ложа и, покачивая белеющими полушариями ягодиц, прошла к хрустальной двери, вышла в лоджию, на открытый воздух. Внизу чернел бескрайний дубовый лес, а на горизонте скалились цепью острых клыков горы Шаркады.

Сзади послышалась мягкая поступь босых ног, и Берта ощутила на своем плече губы мужа, которые неторопливо скользнули к шее.

– Ненасытный – выдохнула она, и ее губы улыбнулись, обнажив сверкающие белизной зубки – Третий раз за ночь- это уже слишком.

Ульрих засмеялся:

– Чем ты на этот раз напоила меня за ужином? Что за новое зелье выдумала эта черноволосая головка, в которой так много тайн, неведомых мне?

– Просто ты давно не был дома.

Ведьма устало вздохнула и потерлась щекой о колючий подбородок графа.

Руки графа скользнули к бедрам молодой жены, однако та не ответила на ласку.

– В чем дело, малыш? Что тебя беспокоит?

Ведьма поймала гулявшие по ее телу руки Моли и скрестила их у себя на животе.

– Ты слышал, что в окрестностях Шленхау эпидемия? Говорят, Чума…

Граф удивленно шепнул:

– Но она далеко от нас… Что нам угрожает в этой глухомани?

Ведьма заскрежетала зубами:

– Где мы оказались по вине этого чудовища! Ох, заплатит мне герцог…

Она вздохнула и медленно сказала:

– Ты не можешь ехать на коронацию. Ты не должен так поступать. И прикажи своим вассалам не делать этого. Они послушают тебя. Повод прекрасный – Чума. Лучше быть ничего не может. Герцога не смогут короновать, если большая часть дворянства не приедет на церемонию. В присутствии короля им придется принести клятву верности, а заочное согласие в виде письма или грамоты не пройдет.

Ульрих напрягся всем телом, и ведьма лопатками почувствовала каменные мышцы его груди.

– Ты понимаешь, чего ты просишь? Гендин фон Клауре – практически король! Он самый крупный феодал Треснувших королевств, и эта коронация для него – лишь маленький шажок…

– Шажок через пропасть! – вскрикнула ведьма – шажок к тому, что ты никогда уже не получишь короны!

– Я не прямой потомок рода правителей.

– Но ты можешь им стать – спокойно сказала ведьма – если, конечно, я помогу.

Ульрих расхохотался и шутливо стиснул свою избранницу:

– Нет, Берта. Я не настолько богат и влиятелен, чтобы мой отказ смог привести к каким-либо последствиям. Да и как ты сможешь тут помочь?

– Я пущу слух, что мне известен способ избавления от заразы, что подбирается к Шленхау. И когда им всем станет невмоготу, а им станет, уж поверь мне, они обратятся ко мне. И тогда мы посмотрим, насколько велик будет среди черни и родовитых домов авторитет герцога, не сумевшего справится с болезнью!

Ульрих повернул к себе лицом жену и, обхватив могучими ладонями ее обнаженные плечи, всмотрелся в бездонные зеленые глаза.

– Ты, в самом деле, знаешь лекарство от Чумы?

Ведьма горько покачала головой:

– Нет, иначе бы все было гораздо проще. Мы бы тогда просто купили твою корону. От этой ЧУМЫ лекарства нет в природе. Но я знаю, как ее остановить! Я слышала вести про то существо, что ее разносит. Судя по описаниям, я знаю, о чем слухи ходят. Я думаю, я бы справилась. Наверное…

Моли иногда пугался своей жены и пронзительного взора ее глаз, в которых часто загоралось зеленое жаркое пламя, мстительное и беспощадное.

Граф сглотнул и неуверенно помотал очень коротко стриженой головой. В ухе его звякнула серебряная сережка.

– Ну, хорошо – все-таки согласился он. – Но ты же понимаешь, что мой одинокий голос мало что значит. А убедить соседей… Слишком удачлив герцог был до сих пор! Они видят в нем лидера. Да и зачем мне корона? Мне нравится моя жизнь. Этот маленький замок на границе, ты…

Ведьма привстала на цыпочки, обвила шею мужа руками, по тонкой лодыжке стройной ноги заструилась золотая цепочка.

– Скоро тебе исполнится тридцать, дорогой. Прекрасный повод устроить пир и пригласить на него соседей. А уж на пиру вино, женщины, чары твоей благоверной сделают врагов молчаливыми, а друзей – соратниками! Пиры – что сражения, их нужно уметь выигрывать, а ради цели все средства хороши.

Видя, что муж все еще колеблется, Берта проникновенно заглянула ему в глаза.

– Ты ведь мужчина! Не даром я стала твоей. Я люблю в тебе мужчину! Гордого и сильного, способного на все.

Ульрих смял жестким, властным поцелуем губы жены, и нехотя оторвавшись, прохрипел:

– Я для тебя – способен на все. Я получу эту корону, чтобы удержать твою любовь!

Приподняв Берту, он взял ее на руки, как пушинку и понес в будуар, где опустил на кровать.

В полумраке спальни раздался игривый шепот Берты:

– Может, позвать служанку? Втроем интереснее…

– Нет, – прохрипел голос мужа – сегодня я ни с кем тебя делить не намерен.

Ведьма засмеялась радостным музыкальным смехом. Она добилась своего.

* * *

Рассвет осторожно подкрадывался к Шленхау и потихоньку начинал лизать подножия зданий и стен. Солнечные лучи заскользили по выбритому до синевы на щеках скуластому лицу Конрада Таера. Коснувшись черных глаз смуглолицего стражника, капитана из Ведомства по незаконной ворожбе и странным преступлениям, они словно отпрянули в испуге, когда Конрад моргнул и сморщил лоб. Привстав на узенькой кровати, он спустил ноги на холодный, пыльный пол и грустным взором осмотрел свое убогое жилище. Каморка в старом, полуразвалившемся особняке фрау Мейрих была наградой за честный труд десяти лет, отданных служению интересам короны и Дневной Стражи Шленхау. Конраду было двадцать семь лет от роду, и жизнь уже так надавала ему по шее, что он разочаровался и в людях, и в службе, и в собственной честности. Родня, живущая далеко, совсем забыла о его существовании, и писем ему никто не писал. Лишь один лучик солнца освещал его беспросветную жизненную колею, и лучик этот звали Кристиной Клоссар, которая была единственной дочерью Ричарда Клоссара – маршала Ночной стражи. Излишне говорить о том, что Кристина явно не была ровней Конраду по социальному статусу. От понимания этого молодой стражник искренне страдал и все последние годы службы потихоньку копил деньги, чтобы потом попробовать вложить их в какое-либо дело. Копить было просто, ибо одинокому человеку тратить даже скромное жалованье было особенно не на что. Для начала он хотел купить себе рыбацкую шхуну и нанять команду, но потом здраво рассудил, что и за рыбака Кристину не отдадут, потом решился разводить породистых лошадей, но одумался, поняв, что не смыслит в этом деле ни шиша, и, наконец, отчаялся и стал ждать у моря погоды. Последние дни отчаяние приобрело особенно острый оттенок, поскольку в доме Клоссаров стали появляться женишки из числа щеголей «золотой молодежи» Шленхау. Конрад скрипел зубами, однако втайне надеялся на лучшее, тем более, что Кристина была к нему далеко неравнодушна.

Он посмотрел на свои широкие, мозолистые ладони, на одной из которых виднелся шрам, напоминающий звезду с тремя лучами, загнутыми вправо. Память о первом деле… И этими руками он не позднее, чем вчера обнимал стан девушки с каштановыми волосами, а она своими маленькими кулачками упиралась ему в грудь. По красивому, голубоглазому личику лились слезы. Отец дал ясно понять дочери о необходимости выбора мужа в самое ближайшее время. Связь Кристины и Конрада не могла пройти незамеченной для одного из самых информированных людей Треснувших королевств и Клоссар, конечно же, не мог допустить, чтобы его, ЕГО дочь «снюхалась» с каким-то жалким капитаном, тем более, что старик знал не понаслышке о работе стража и не желал своему любимому чаду участи солдатской вдовы или вечно ждущей у окна плачущей женушки.

Конрад вздохнул, подошел к рукомойнику, плеснул в лицо теплой от жары, противной воды и, сняв форму с гвоздя, забитого в стену, стал одеваться. Пару дней назад капитан попал под ливень, и его слегка лихорадило. Натянув облегающие тело штаны из серой кожи, несчастной стражей называемые «жаровней под сардельки», завязал шнуровку на тяжелых сапогах с металлическими подковками на каблуке и по границе носков, застегнул воротник серой рубашки с бирюзовой виверной, вышитой на правой стороне груди, свернул суконный плащ ярко синего цвета и сунул его под мышку. Наконец, одев широкий, стальной пояс со знаком Виверны в ромбе на пряжке, обозначавшем его ранг капитана Дневной Стражи, он, критически осмотрев себя в зеркале, рукой причесал длинные черные волосы, поправил короткий, сужающийся к острию меч – Анелас в ножнах из шкуры мантихора и вышел из каморки, не потрудившись даже запереть за собой дверь. Красть в каморке все равно было нечего. Если бы вор заглянул в жилище капитана, он бы, наверное, разрыдался от жалости. А накопленные деньги хранились у Конрада в надежном месте.

Молодой капитан шел по улице, рассеянно рассматривая дома и мостовые улиц Шленхау. Так рассеянно и с таким искрящимся во взоре счастьем мог смотреть только влюбленный человек. Молодые, сочные как летние ягодки девушки смеялись, строили капитану глазки, облизывали пухлые губки, словно предназначенные для поцелуев, мамаши одергивали дочерей и сами, в свою очередь, игриво поправляли складки шуршащих платьев и расправляли поблекшие перышки. Конрад рассеянно кивал на приветственные возгласы ремесленников, торгашей и молоденьких шлюшек, что стайками собирались на ловлю клиентов уже с утра. Простой народ молодого капитана любил. Женщины за необычную красоту его смуглого черноглазого лица, мужчины за смелость и добропорядочность. Несмотря на то, что у Ведомства по незаконной ворожбе мало было дел обыденного характера, вся улица, на которой жил стражник, обращалась к нему за помощью в делах самого разного сорта, и Конрад по возможности никому не отказывал.

– Господин Таер! Капитан! – голос донесся снизу, из дверей цокольного этажа здания конторы Майрока «Гривенника», ростовщика, жившего на углу «Червонного переулка».

Конрад, обернувшись на зов, подошел к двери ростовщика:

– В чем дело, Майрок? Кто-то задолжал? Платить не хотят? Простите, но я больше не буду помогать вам в подобных делах. У меня репутация…

Лысый низкорослый толстячок – карлик замотал головой так, что затряслись его пухлые щеки. Он поманил пальцем стражника и, когда тот пригнулся, карлик прошептал ему в ухо:

– Я знаю, что вы расследуете исчезновение оружейника Груббера. Не удивляйтесь, слухи в этом городе как помои, того и гляди окажешься в них по горло. Я хотел вам сказать пару слов. Я знал Груббера. Не так, чтобы хорошо. Но в последнее время он частенько ко мне заходил. Деньжат занять. Дела у него плохо пошли после того, как он ушел из Гильдии оружейников.

Конрад весь обратился в слух. Он спросил:

– Вы так сказали: «Знал Груббера». Вы говорите о нем в таком тоне, словно его уже и на свете нет. А ведь тело его пока никто не находил! Да и дочь его пропала. Они могла уехать из города. Хотя бы из-за нежелания платить по долгам.

Карлик же изумленно вытаращил глаза:

– Малышка Герда тоже пропала? Господи… Она для отца – свет в окошке.

Карлик поник головой. Ему, как показалось Конраду, действительно было жаль оружейника.

Карлик поднял глаза на стражника:

– Я вижу, герр Конрад, когда человек приходит ко мне по крайней нужде. А Груббер меня никогда не обманывал. Он был трудягой до мозга и костей. Я сам такой.

Голос его снова скатился до шепота:

– Я просто уверен, что Груббера убили. И его дочь, возможно, тоже.

Конрад нахмурился и сжал пальцами карлику плечо:

– Почему вы так думаете?

Карлик печально улыбнулся щербатым темнозубым ртом и потер друг о друга маленькие ладошки.

– Из зависти. Только из зависти, капитан. Зависти к его таланту. Груббер недаром вышел из гильдии. Ему там никто в подметки не годился! Этот человек мог составить реальную конкуренцию ВСЕЙ Гильдии Оружейников Шленхау! У него был особый дар! Дар Падшего, или чей уж там, не знаю. Просто ему решили перекрыть все источники прибыли, а потом, для верности, уничтожили.

Конрад покачал головой:

– Но зачем нужно было расправляться и с дочерью?

Карлик пожал плечиками:

– Не знаю. Я просто хотел вам сказать, что Груббер не выжил бы обычными заказами вне гильдии. И папаша Флукингер прекрасно об этом знает!

– Что вы имеете ввиду? Чем же Груббер собирался заниматься?

Майрок посерьезнел, и картофелина его толстого мясистого носа заворочалась и засопела. Он дернул Конрада за рукав:

– Груббер был колдун с природными способностями огромной силы. Бросить заговор на оружие для него было так же просто, как нам с вами, простите, помочиться. Запрещенное законом оружие – вот чем решил он заняться при выходе из гильдии. Так думаю я. А вы делайте выводы.

Заметив, что на них начинает коситься работный люд улицы, толстяк нырнул в свой подвальчик и громко наигранно крикнул:

– Значит, договорились, герр капитан! Сегодня в восемь ждем вас на ужин! Вот жена обрадуется!

Конрад потер вспотевшую шею ладонью правой руки, осмотрелся и направился на службу. Жара становилась невыносимой.

Зайдя на третий этаж Дворца Истины, где располагалось его родное Ведомство по незаконной ворожбе, Конрад поздоровался за руку с капралом, подав руку ладонью вниз, как подобало старшему по чину, и прошел в свой рабочий кабинет. Капрал посмотрел вслед капитану сочувствующим взглядом. Конрад повесил плащ и оружие в ножнах на темные оленьи рога, пришпиленные вкривь и вкось в углу стены. Устало плюхнувшись за маленький стол, покрытый рассохшейся краской и исцарапанный ножом, Конрад только успел закрыть глаза и подумать о тайном вчерашнем свидании с Кристиной, как за дверью, в зале, по бокам которого располагались рабочие кабинеты таких же, как Конрад, стражей – сыскарей, раздался дикий вопль и лязг железа. Вырвав из ножен короткий меч, Конрад выбежал за дверь.

Картина была ужасающая. Пятеро человек в форме ночной стражи тянули за толстенные цепи опутанную ими фигурку мальчишки лет двенадцати. Малец отчаянно извивался и страшно орал. Подбежавший Конрад заметил, что руки стражников в черных доспехах дрожат от усилий, а цепи, того гляди, порвутся. Мальчишку буквально держали на весу, он дрыгал руками и ногами в разодранных обносках. На губах клокотала розовая пена. Пацаненок кусал свои губы в остервенении и дико вращал светящимися (!!!) грязно желтым светом круглыми глазами.

Одержимый? – крикнул Конрад в ухо ближайшему стражнику. Тот, хрипя от натуги, заорал:

– Хуже! Вервольф!

Конрад взглянул на бешено дергающуюся головку паренька и заметил сросшиеся брови и два изрядно удлинившихся клыка во рту.

Внезапно раздался страшный треск, и одна из цепей лопнула. Стражник, державший ее, с грохотом упал и, бряцая всеми пластинами своего доспеха, покатился по гладкому полу залы.

– Ларса, Ларса зовите! – заорали ночные стражники.

Из кабинетов стали показываться испуганные лица людей, солдаты забегали по зале, в поисках Ларса «Волка», специалиста по борьбе с ликантропией и одержимостью.

– Не пришел еще! Спит, змей проклятый! Он сроду опаздывает! – орали с разных концов боявшиеся подойти солдаты Дневной стражи.

«Ну, я ему сегодня устрою!» – подумал про себя Конрад.

Подбежав к пустому месту, образовавшемуся среди держащих оборотня стражей, Конрад хотел, было, схватить мальчишку за руку, однако тот, ловко извернувшись, царапнул Конрада длинными когтищами, выползшими внезапно из подушечек пальцев ручонки подростка. Из полос, оставшихся на кисти капитана, брызнула кровь.

– Не подходите к нему! – рычали солдаты – не то завтра начнете мех отращивать!

Паренек взвыл. Вой был настолько пронзителен и страшен, что Конрад зажал уши. В зале вылетели оконные витражи. Стражники не могли больше сдерживать вервольфа и отбежали, срывая шлемы и закрывая уши руками. Пацан упал на спину, раскинув руки. Вдруг раздался треск, и тело мальчишки стало корчиться в страшных конвульсиях. Подростка словно ломала изнутри неведомая сила. На гладком полу под поднявшимся в воздух телом паренька замерцала странная геометрическая фигура из нескольких, наложенных друг на друга под углом квадратов. Из пола словно выполз зеленый полупрозрачный призрак волка и, растворяясь, стал вливаться в желтые глаза паренька.

Стражи замерли, открыв рты в изумлении. Подобной формы ликантропии никто еще не наблюдал. Тем временем, пацан встал на корточки. По спине буграми пошли мышцы, и драная холщовая рубашонка паренька треснула и упала на пол. Встал дыбом прорвавшийся сквозь кожу черный, жесткий мех и через несколько секунд на стражу глянул огромный черный волк, из красной пасти которого на пол текла вязкая желтая слюна. Стражи взялись за оружие.

Конрад знал, что оборотням не страшна сталь, и поэтому стал отступать к стене. Однако волк никакого внимания не обратил ни на него, ни на напрягшихся в боевых стойках стражей в вороненых доспехах. Он оскалил пасть на человека, вставшего в проходе, что вел на парадную лестницу.

– Ларс! Уйми эту сволочь! – раздались молящие голоса солдат.

– Тсс, заткнитесь все, если жить не надоело! Это Черная масть! – прошипел Ларс, что стоял, сжав до посинения кулаки и широко расставив ноги в черных, плотно облегающих тело штанах. В правой руке стражника была маленькая деревянная дубинка, украшенная разноцветными ленточками и серыми перьями какой-то птицы.

Лица стражей побелели. Кто-то чуть слышно охнул:

– Он нас всех здесь порвет на куски…

Конрад слышал прежде о вервольфах, безумие которых вызывалось не луной, а ночными звездами, но встречать таковых еще не приходилось. И он молился, чтобы их не повстречать. Судя по рассказам сослуживцев из ночной стражи, волки из стаи «Черной масти» были на редкость опасны и сильны. Будучи, как обычные вервольфы, невосприимчивы к стали, оборотни данной категории, помимо всего прочего, имели стойкий иммунитет к стихийной ворожбе. И серебра не слишком боялись. Ларс сейчас здорово рисковал. Заметив, что один из стражников коситься на его почти зарубцевавшуюся руку, Конрад поспешно убрал ее за спину. И так о нем было немало сплетен в страже. Незачем разжигать их тлеющие угли.

Тем временем волк осторожно подходил к заклинателю зверей. Словно чувствуя непонятную угрозу от стоявшего в дверях человека, вервольф завыл. А потом резко прыгнул, взвившись в воздух почти на два метра в высоту. Кто-то вскрикнул от страха. А Ларс сделал чуть заметное движение вправо и маленькой дубинкой, что была зажата в его руке стукнул по летящей на него оскаленной морде, стукнул волка прямо в черный нос.

Тот внезапно потерял координацию и безжизненным пластом рухнул на пол, лишь задергались громадные, черные лапы.

Ларс, стерев пот, склонился над зверем. Осмелевшие солдаты и Конрад тоже подошли к распростертому на полу телу вервольфа.

– Издох?

– Спит… – буркнул Ларс, прищурив свой единственный правый глаз и поправив черную повязку на левом, Шрамы на лице от звериных когтей задвигались, словно живые. Ларс двигал челюстями, словно обдумывая что-то.

Затем произнес:

– Заклятие гипноза, в сочетании с порошком «золотого безумия» – безотказный метод, если ударить в нюх.

Кто-то из стражей ахнул:

–Ты использовал запрещенное законом зелье против зверя?

Одноглазый стражник ухмыльнулся:

– Не волнуйся, у меня разрешение имеется. Я имею доступ ко всему, что конфискуют у торговцев порошками, действующими на мозги. А зверь… Что он – не человек, что ли?

Раздался смех. Напряжение просило выхода, и скоро все солдаты заржали как лошади. Улыбнулся и Конрад, однако, глядя на собравшихся вокруг спящего вервольфа людей, спросил ночных стражей в доспехах:

– Почему вы его сюда притащили? Вы могли подвергнуть опасности всех! Сразу бы вели его в подвал!

Один из стражей снял полукруглый шлем – армэ и пожал широченными плечами:

– Так получилось. Он мирно себя вел, пока внутри Дворца не оказался. Может, магию почуял, или вещь какую-нибудь. У нас на складе много разного добра храниться.

Конрад облизнул сухие губы:

– Что ж, может быть. А где вы его нашли?

Страж ухмыльнулся:

– Повар из одной харчевни доложил. У него кто-то загрыз собаку и повадился навещать по ночам склад с продуктами. Он стал вора выслеживать, а увидел волка. Испугался, сообщил патрулю, а наши уже встречали подобные ситуации и подстраховались. Мы проследили за волком ночью и мгновенно распознали оборотня. Их по повадкам видно. Человеческого много. Как увидели мы, что волк на задние лапы встает, чтобы перекусить веревку, на которой висит туша теленка, так и поняли все сразу. Взяли спящим. Он там же и заснул, где поужинал. Ладно, еще хоть не сожрал никого, а пробавлялся в погребе! А ведь напротив харчевни – школа монастырская! Ужас чего могло произойти! А силища у пацана – как у десятерых!

Ларс кивнул:

– Наверняка, укушен вожаком. Это большая удача, братцы. У вервольфов сильная внутренняя связь друг с другом. Мы сможем найти вожака.

–Сколько он еще проспит? – обеспокоено покосился на волка Конрад.

Ларс зевнул с деланным равнодушием:

–Минут десять, от силы пятнадцать.

Стражи засуетились вокруг огромного зверя, как муравьи вокруг жука. Даже лежащий на животе, он доходил в холке некоторым солдатам до пояса. Наконец, один из стражей пожертвовал своим плащом, и волка осторожно подняли и переложили на него. С натугой, семь человек, среди которых были Конрад и Ларс, подняли спящего вервольфа и потащили вниз по лестнице, в подвальную тюрьму Дворца Истины, где содержались все, ждущие суда.

Обливаясь потом, стражи аккуратно спустились на первый ярус дворца, когда им встретился устало бредущий вверх комтур. Барон сперва не понял, что несут его подчиненные, но, увидев волка, посторонился, чтобы дать дорогу солдатам.

И тут произошла страшная и странная вещь. Когда солдаты проносили свою ношу мимо Палаша, огромные черные лапы волка вдруг задергались и грязно-желтые глазищи верфольфа вспыхнули как уличные масляные фонари. Ларс заорал: «Берегись», но было поздно. Ошалело мотнув головой, волк лязгнул зубами и голова стража, забывшего в горячке надеть шлем армэ, превратилась в страшную маску с содранным напрочь лицом. Страж упал и волк, мощными телодвижениями разбросав людей, бросился на комтура. Палаш растерялся, однако, как подобает старому вояке, быстро пришел в себя. Через какую-то долю секунды он вытащил из сапога свой засапожник и, лихо извернувшись, воткнул нож волку, стремящемуся достать зубищами до незащищенного горла барона, прямо в желтый, полыхающий бешеным желанием крови глаз.

Ларс заорал: «Прочь! Его этим не остановить!»

Палаш молчал и смотрел на волка. Тот, брызгая кровью из страшной раны, катался по полу и тер лапами морду, пытаясь вытащить засапожник из глаза. Одна из черных лап вдруг засветилась уже знакомым зеленоватым светом и превратилась в детскую ручонку. Грязную и тощую. Потом волк затих, лишь конвульсивно задергался роскошный хвост.

Ларс почтительно стянул с головы по пиратски повязанный платок. Выходец с Рудых Островов, стражник никогда не изменял старинным привычкам.

– Это невозможно! – прошептал он.

Осторожно вытащив нож из раны, он внимательно осмотрел его и растерянно повернулся к остальным. Но люди уже забыли про волка и во главе с комтуром склонились над агонизирующим телом стража, которому верфольф сорвал лицо. Сжав руку в стальной перчатке своими ладонями, комтур посмотрел на залитые кровью глаза солдата. Тот хрипло дышал.

Комтур сказал нарочито громко:

– Ты спас мне жизнь, Отто. (Всех стражей Палаш знал по именам). Твоя семья ни в чем не будет иметь недостатка.

Солдат всхлипнул, и голова его скатилась на бок. Стражи молчали. Отобрав у Ларса нож, комтур вытер его о шкуру мертвого оборотня и пошел по своим делам. Ларс побежал за бароном.

– Боги! – глухо простонал голос одного из стражей, идущий из-под шлема – Кто же сообщит его семье?

Стражи склонили над погибшим братом головы.

Конрад сурово вздохнул:

– Я сообщу.

– Тут ты ошибаешься, капитан – спокойно сказал подошедший Тиль Мосс – друг Конрада по академии и большой знаток искусственно созданных возмутителей Магических штормов, иначе именуемых артефактами. Мосс был светловолосым молодым человеком невысокого роста с глазами небесного цвета, с сильными, мускулистыми руками, которые он никогда не скрывал под одеждой. Руки капитана Мосса по всей длине были расписаны татуированными рисунками красного цвета, изображавшими древние охранные руны диалектов Северной империи Снежных Утесов, откуда Мосс был родом. Когда Тиль напрягал мышцы, можно было подумать, что руки его в кровавых царапинах и разводах. На лице коротко стриженого парня со спокойной улыбкой всегда посмеивались сотни веснушек. Обладая на редкость располагающей внешностью и спокойным невозмутимым характером, Мосс притягивал к себе людей разного сорта, но друзей выбирал тщательно и Конрад считал, что ему повезло быть в их числе. Тиль был женат около года, но шли слухи, что у них с супругой не заладилось.

Мосс схватил Конрада под руку и повел к выходу:

– Пойдем, дружище. У нас мало времени. Надо поговорить.

Капитан покорно пошел с Тилем, однако вдруг повернулся и крикнул:

– Немедленно послать наряд в харчевню! Найдите этого «повара» и приведите сюда! Живым! Нет сомнений, что кто-то хотел лишить нас с вами начальника.

В зале забегали, отдавая приказания.

– Разберутся без меня – успокоил себя Конрад и хмуро взглянул на молча идущего рядом Тиля. Друзья вышли на улицу. В чем дело? – спросил друга Конрад.

Они сели на скамье напротив огромного мраморного фонтана. Струи воды, разлетавшиеся веером брызг, заглушали шаги многочисленных прохожих.

Тиль сунул загорелую руку за пазуху и вытащил из-за пазухи своего длинного кожаного жилета бумагу.

Читай – коротко кивнул он и передал приказ товарищу.

Конрад долго изучал собственный смертный приговор – приказ о рабочей поездке в Чартиц. Лицо его покрылось крупными каплями пота, кулаки сжались и едва не разорвали надвое тонко выделанную кожу свитка.

– Догадываюсь, чья это работа… Ох, Клоссар. Надо было нам лучше скрывать свои отношения с Кристиной.

– После драки кулаками не машут – с долей досады в голосе проговорил Тиль. – Что делать-то станешь?

Конрад горько засмеялся:

– Поеду, естественно. А что ты предлагаешь? Только начал распутывать дело Груббера и вот тебе на…

– Передашь дело оружейника мне – перебил товарища Тиль. Он взглянул на ярко сиявшее над городом солнце и прикрыл ладонью глаза:

– Терпеть не могу банальных дел. Бытовуха проклятая. Надо вызывать папашу Флукингера на допрос. Слишком много было неприятностей у Груббера перед исчезновением.

Конрад вдруг вспомнил об утреннем разговоре с ростовщиком и сказал:

– Возможно, дело тебе понравится. Я думаю, что ты даже лучше меня подходишь для разгребания этого гадюшника. Только не клади в стол, прошу тебя. Я чувствую, что следы горячи. Ты знаешь, что Груббер умел заговаривать оружие?

Тиль обомлел:

– Да ну? Кто тебе сказал?

– Неважно. Главное, это еще раз обыскать его дом. Вплоть до последней половицы! Если Груббер занимался ворожбой, то дело может принять совершенно неожиданный оборот. Ты у нас мастер по разным штукам, и в оружии разберешься.

Тиль был рад, что Конрад отвлекся от сумрачных мыслей касательно своего назначения в Чартиц, и охотно поддержал разговор:

– Да, встречал я заговоренные клинки. Что говорить! Хоть они и запрещены формально, тем не менее… У меня в арсеналах по нашему ведомству куча добра подобного за семью замками. Видел ножичек «Палаша»? То-то, брат. Это, видишь ли, некий «Подпалачник». Этим ножом уйму «языков» и стукачей в свое время зарезали в подвалах стражи. Когда война была. А потом нож вдруг интересные свойства начал приобретать. Особенность ножа в том, что он чует жертву. И если в ней есть хоть капля магической субстанции, жертве не жить. Это нож, приобретший свои прелести без помощи заговоров и заклятий. Чисто «природным», так сказать, путем, впитав в себя эмансипации боли жертв и жестокости палачей. Если бы мальчишка – ликантроп был обычным оборотнем, Палашу бы не поздоровилось. А видишь, как оно получилось… «Черная звезда» – это проклятый клан. Нож почуял силу проклятья и защитил хозяина.

Конрад делал вид, что слушает Тиля, хотя сам уже давно думал о другом. И мысли его были мрачнее грозового облака.

Мосс повел Таера в близлежащую Харчевню «На бровях», в которой частенько кутила стража, отмечая очередное раскрытое дело или поминая павших товарищей. В харчевне было не многолюдно. Мосс заказал по паре кружек темного «Doppelganner». Расплатился сам, угощая. Трактирщик заставил пивом весь узенький стол, куда сели сослуживцы.

Конрад отхлебнул пенящуюся темную горькую жидкость и опустил голову:

– Эх, Тиль… Видно кому-то суждено достать звезду с неба, а я вступил в ряды армии неудачников.

– Да брось-ка ты! – спокойно улыбнулся Тиль – Ну зачем сдалась тебе эта девка? Не дуйся, ладно! Ну, девушка? Почему именно дочка Клоссара? В этом городе столько бабья!

– Однолюб я, Тиль.

Тиль засмеялся:

–С каких это пор! Ты же раньше каждой юбке вслед смотрел, идя по улице?

Конрад огрызнулся:

– С тех самых, дружок! Я люблю ее, люблю!

– Не кипятись, я знаю Кристину, она хорошая девушка. Но… Но она дочь Клоссара! Куда ты прешь со своим свиным рылом, капитан! Ей прочат в мужья самых богатеньких сынков в городе! А у тебя даже нормального жилья нет! В шалаш с тобой Кристина не пойдет. Даже если тайно обручиться.

Конрад придвинулся к потягивающему пиво Тилю и шепотом сказал:

– По правде говоря, я собрал некоторые сбережения. И у меня к тебе большая просьба.

Тиль опустил кружку:

– Говори.

Конрад сжал руки в кулаки, покрывшиеся синей сеточкой вен. Было видно, что капитан был не в себе.

– Тиль, – наконец выдавил он, – если со мной что-либо слу…

– Заткнись!

– Выслушай. Если я не вернусь из Чартица, то приди к Майроку «Гривеннику», это карлик – ростовщик, что живет на углу «Червонного переулка», и забери у него все мои деньги. Покажешь ему мой оберег.

С этими словами Конрад снял оберег на грубой веревочке, висевший на его смуглой шее – маленькую железную пятиконечную звезду в круге.

– Это подарок от… Неважно. Майрок все поймет и отдаст тебе пять золотых червонцев. Если отдаст меньше – можешь убить его. С деньгами поступишь по своему усмотрению. Я знаю тебя, они не пойдут на плохое дело.

Тиль посмотрел на оберег:

– Давненько я не встречал подобных символов. Со времен расцвета храмов Утренней звезды. Эх, демон ты наш смуглолицый!

Конрад медленно повернул голову и вперился взглядом в ухмыляющегося Тиля:

– Почему ты так сказал?

Тиль в ответ улыбающимся взором голубых глаз окинул товарища с головы до ног.

– Брось, нытик. Вся стража уже много лет знает о том, кто был твой отец. Думаешь, колдуны стражи не заметили твоих причудливых способностей к отличному видению в темноте и скорому заживлению ран? Не стыдись своего происхождения, капитан. В те годы всякое случалось. И то, что к твоей матери стал заглядывать инкуб по ночам… Это никого не шокирует. Тогда из-за этих проклятых магических штормов кого-только из тонких миров не вылазило. Ты заслужил репутацию работяги, и хотя ты изрядный пессимист, ребята тебя уважают. А происхождение… – Ларс, вон, например, в канаве родился! А мать его была такой шлюхой, что многие на Рыжих островах вспоминают ее с ностальгией до сих пор. Так что, герр Таер, ты еще счастливчик! И я думаю, что твои способности, что остались от неведомого папаши, тебе еще здорово пригодятся в Чартице. Оберег я не возьму, и не проси. Лучше подумай о себе. Ты хоть раз в Чартице бывал?

Конрад поджал губы и опустил голову. Черные волосы рассыпались по плечам.

Тиль промолчал. Затем поднял руку и положил ее на плечо товарища. Конраду захотелось напиться, но нужно было успеть собраться и выехать до темноты.

Трактирщик унес пустые кружки и по знаку Мосса принес еще.

Пивной хмель поднял из глубин души скорбные мысли о Кристине. И думы приняли вдруг совершенно неожиданный оборот. Конрад внезапно осознал, что уже целый год не был с женщиной. Невинные, почти платонические ласки, которыми он довольствовался последние месяцы с Кристиной лишь дразнили его мужское нутро. А поводом к внезапно проснувшемуся инстинкту стала сцена, наблюдаемая в углу харчевни, где еще молодой, но уже с седыми волосами на висках парень звонко ржал вместе с двумя размалеванными шлюхами не первой свежести над какой-то скабрезной шуткой. Обычно путаны боялись появляться в харчевне «На бровях», зная, что здесь собирается стража, но, видно, этим было все нипочем. Паренек выглядел уверенно, на его поясе болтался кошелек.

Конрад по привычке насторожился. Дело пахло воровством.

Прошептав Тилю на ухо о своих подозрениях, Таер стал исподтишка наблюдать за развитием ситуации.

Парень, судя по всему, был совсем «зеленый». Две дурнушки так околдовали его жеманными движениями и многочисленными объятьями, что тот раскис как гнилой овощ. Бутылка «Черной вдовы», купленной парнем, очевидно для смелости и бравады, стояла уже опустошенная. У стола стояла прислоненная к стене старенькая мандолина.

Конраду вдруг стало настолько противно, что он решил не вмешиваться. Пусть дурачок будет обобран до нитки. Это будет уроком ему. И стражник снова уткнулся в кружку, заливать пивом тоску. Тиль усердно ему помогал, и скоро обоим солдатам стала глубоко безразлична судьба молодого паренька.

Вдруг, сквозь бессвязную речь Тиля, пытавшегося приободрить Конрада, Таер услышал тихие мелодичные звуки. Медленно повернувшись, он, как в тумане, увидел, что парень, откинувшись на дубовой скамье, прислонился к стене и тихонько щиплет струны своей бандуры. Шлюхи устало облокотились на стол локтями, делая вид, что внимательно слушают. Они явно устали терпеть причуды клиента и ждали, когда же он напьется до потери сознания и потащит их, наконец, к себе. Вся небольшая публика, состоявшая из Конрада, Тиля, нескольких усталых стражей и трактирщика, бросили тихие беседы и свои дела и стали прислушиваться к песне. Конрад впервые слышал ее.

Звучат шаги во тьме полночной,

Тяжелым камнем на душе

Лежит сундук, что заперт прочно,

И не откроется уже.

Я знаю маленькую тайну,

В нем искра жаркого огня.

Я знаю, что мечом хрустальным

Придет любовь убить меня.

Голос у паренька, конечно, не являлся безупречным, но для неискушенного слушателя был более чем хорош. Главное было в том, с каким чувством, с какой глубиной парень переживал свою незамысловатую, но лиричную песню. Именно, не пел, а переживал! А то, что песня была совсем не знакома никому из присутствующих, было совершенно неважно.

Парень, закрыв глаза, старательно распевал припев:

Но счастлив тот, кто муку тяжкую изведал,

И счастлив тот, кто горе испытал.

А я в колючей тьме не видел света,

А я любви своей напрасно ждал.

Конрад вдруг понял, что песня, словно о нем написана! Его пробрала дрожь, а хмельные черные глаза стали влажными. Он старался не смотреть на Тиля, чтобы тот не посмеялся над его минутной слабостью, но потом понял, что товарищ тоже слушает очень внимательно, покачивая коротко стриженой светловолосой головой. Капитан закусил губу почти до крови. А песня лилась…

Как надоело жить в обмане,

В плену тупого бытия.

Но верю, светлый миг настанет -

С любовью повстречаюсь я.

Она чиста, она порочна!

Однако знаю я одно.

В раю не буду – это точно,

В аду же я давным-давно! Но, но…

Парень на секунду замолк, словно собираясь с силами, и буквально выдохнул слова припева, после чего уронил голову на грудь и заснул.

Шлюхи осторожно подняли растрепанные головы со стола и стали воровато осматриваться. Одна вдруг крепко обняла спящего менестреля и легонько потормошила его. Убедившись, что певец лыка не вяжет, девица потихоньку встала из-за стола, потянув за собой полупьяную товарку. Но от наметанного глаза Конрада не ускользнул тот факт, что на поясе парня остался болтаться пустой шнурок.

Еще недавно Конраду было наплевать на пьяного юнца, но теперь ему вдруг стало жалко его. Решив, что человек, пишущий такие песни, не должен быть обманут обычными уличными девками, Конрад напрягся и сжал губы.

Когда шлюхи, улыбаясь, и покачивая бедрами в пестрых юбках, проходили мимо стола, где сидели солдаты, Конрад молниеносно схватил за запястье старшую. Та дернулась, но, увидев виверну на стальном поясе, обмякла и расплылась в улыбке. Конрад на секунду подумал, что девица симпатичная.

– Что угодно господам стражникам?

– Кошелек – холодно ответил Конрад и посмотрел на проститутку так, что у той задрожали крашеные в вульгарный алый цвет губки. Она молча вытащила из декольте своего потрепанного платьишка кошелек менестреля.

Младшая, почти девчонка, с длинными, почти до ягодиц, золотыми волосами и вздернутым носиком, готова была разреветься:

– Гы-гы… господин капитан, только не сажайте нас в тюрьму! Пожалыста!!!

Тиль усмехнулся, и, покачиваясь, встал из-за стола:

– В тюрьмах и без вас тесно. К тому же, ваша братия платит налог в казну города. А вот за воровство придется отработать!

И, похотливо усмехнувшись, Тиль подмигнул Конраду, но тот покачал головой: «Нездоровится». Мосс, недоуменно пожав плечами, подхватил девиц под руки, и хрипло напевая «Мечом хр-рустальным… Придет любовь убить ме-еня!» кинул монету трактирщику и прошел к двери, ведущей на второй этаж харчевни, где располагались комнаты для ночлега. Поднявшись, он свесил голову: «Я зайду к тебе сегодня вечером. Провожу!»

Конраду хотелось крикнуть вслед: «Ты сам себе веришь?», но он сдержался. Допив пиво, капитан встал из-за стола и осторожно подошел к спящему менестрелю. Тот храпом выводил рулады, могущие по разнообразию присвистов и хрипов поспорить с его музыкальными потугами. Конрад грубо потряс барда за плечо.

Менестрель, одетый в широченную серую вязаную рубаху явно с чужого плеча и темно зеленые портки, приоткрыл сперва один глаз, затем второй, и, еле ворочая языком, выдал фразу, которую Конрад запомнил навсегда.

– Дерьмо случается… – выдохнул менестрель и, зевнув кривозубым ртом, пошевелил пухлой нижней губой, ровно как жующий траву осел.

Конраду стало смешно. Он схватил за волосы певца и рывком запрокинул его черноволосую голову с седевшими висками. Бард с тупым безразличием посмотрел на стражника и вдруг спокойно сказал:

– Если вы не отпустите меня, я вас убью.

Конрад приподнял брови в удивлении. Обычно люди, видя перед собой стражника, сами готовы были наложить в штаны. Либо юнец пьян, либо…

– Спокойней, дружок! – миролюбиво сказал Конрад и протянул кошелек певцу.

– Еще немного, и шлюхи оставили бы тебя без гроша.

–Шлюхи? – удивленно вытянулось лицо у парня, – где они? Потом, поняв, наконец, что путан нет, а у стражника в руках кошелек, менестрель вскочил со скамьи и попросил у Конрада прощения, низко поклонившись ему, при этом певец чуть не упал. Конрад вернул парню кошелек, а тот, покачиваясь, потряс указательным пальцем правой руки:

– Впервые вижу такого честного человека, как вы. Когда-нибудь я напишу про это песню.

– Разве тебе нужен такой маленький повод, чтобы написать песню?

Парень ухмыльнулся, и улыбка показалась Конраду жестокой. Так улыбаются люди с темной душой или ожесточившимся сердцем.

– Ну, господин стражник, сие отнюдь не маленький повод! Барды наоборот пишут песни по, как вы изволили выразиться, маленьким поводам. Увидел красивую девушку на речке, сходил в лес, побывал в храме, капище или других волшебных местах, прошелся с караваном по пустыне, переплыл море на корабле – вот и готова песня! А у меня, например, неделю назад погибла вся семья в Чартице, что по важности ни с чем в сравнение не идет, а я никогда не напишу об этом ни строчки… Так устроено это, как его… вдохновение! – и сказав сие, парень с комической важностью поднял палец вверх и закатил серые глаза к потолку. Потом он, вдруг, сжал свои большие, немного выдающиеся вперед зубы и, схватив себя за лицо ладонью, затрясся в немом плаче. Конрад понял все. Парень явно пытался забыть страшное горе.

Когда капитан случайно кинул взгляд на открывшееся тонкое запястье руки музыканта, то его прошиб холодный пот. На запястье менестреля алели многочисленные свежие кривые шрамы от острого предмета, шрамы недельной давности. Очевидно, юноша пытался покончить с собой, но духу не хватило.

Конрад отошел к своему пустому столу и, взяв недопитую кружку с темным пивом, вернулся к парню и усадил его на скамью. Когда Таер поднес кружку ко рту барда, тот набросился на пиво и, булькая, залпом осушил почти пинту.

– Ты из Чартица? – осведомился капитан – ты давно приехал?

–Вчера – глухо ответил менестрель, утирая рукавом грязные слезы.

– И тебя пустили часовые?

– С письмом для Клеменса Вейса меня не могли не пустить – горько засмеялся молодой бард. Тем более, что ваши Часовые сущие извращенцы! Заставили меня раздеться до гола. Тряпки-то не мои. Спасибо, мир не без добрых людей.

– Понятно…

Конрад с горечью подумал об игре судьбы, познакомившей его с человеком, косвенная вина которого была в том, что сегодня он уезжал, возможно, в свой последний поход. Капитан задумчиво, откинув с лица рукой налипшие от пота волосы, промолвил:

– Ты приехал из Чартица, парень, а я сегодня отправляюсь туда.

Парень быстро посмотрел на стражника, его кадык задвигался, а широкие, но худощавые плечи повисли.

– Что ж, вас можно поздравить герр… э- ээ…

–Таер. Меня зовут Конрад Таер. Я капитан Дневной стражи Шленхау. Ведомство по незаконной ворожбе.

Менестрель с пьяной учтивостью приложил руку к груди и тоже представился:

–Андерас Ян. Менестрель. Бродячий музыкант.

Конрад поправил пряжку на поясе:

– Что ж, Ян. Мне пора. Сегодня еще нужно многое успеть.

– Перед смертью не надышишься… – просипел Ян, тоскливо глядя на стражника. Потом, вдруг, повинуясь неведомому порыву, он схватил Конрада за руку в синей перчатке с обрезанными пальцами.

Пододвинувшись вплотную к стражнику, менестрель дохнул на лицо Конрада тяжелым запахом вина:

– Вы хороший человек! – дико вращая пьяными серыми глазами, зашептал он, – Я вижу людей насквозь, и мне не нужно долго общаться с человеком, чтобы сказать о нем многое. Я прошу вас. Я умоляю вас!!! Уезжайте отсюда! Возьмите мой кошелек и уезжайте! Плевать, что про вас будут думать другие, плевать, что вас заклеймят дезертиром!

Конрад попытался выдрать руку из пальцев Яна, но тот держал его крепко.

– Вы не понимаете! – хрипло, с надрывом уговаривал капитана Ян, – В Чартице вам не выжить и дня! Вы можете вспомнить свой самый страшный ночной кошмар? Забудьте о нем. Чартиц – это АД! АД!!! ВЫ ПОНИМАЕТЕ МЕНЯ?!!

Ян уже кричал и тряс Конрада за грудки. На них стали обращать внимание немногочисленные посетители.

– Довольно! – ожесточился Конрад, хотя спина его была сырой от ледяного пота, катившегося с его висков и шеи. Он оттолкнул Яна к стене, и тот, рухнув на скамью, зашелся в диком хохоте, в который вплетался полу-вой, полу-плач.

Капитана бил озноб начинающейся лихорадки, он накинул на плечи плащ, нахлобучил на лоб капюшон, и вскоре синяя фигура быстрым шагом вышла на улицу и растворилась в толпе.

Глава 4. Дорога

Вечером Бран особенно загадочен и красив. Извилистая речушка шириной в сто шагов окутана зарослями осины и ивы, которые, переплетаясь друг с другом, создают причудливые живые ограды, труднопроходимые и для людей, и для зверья. Начиная путь от многочисленных лесных озер, ручьев и родничков на юге Варстин Дара, Бран огибает Шленхау с юго-запада и идет вдаль от моря Спокойствия, через леса и луга Зеленых полян, Чартица и Ниргуша. Затем Бран впадает в ледяной, изобилующий порогами и водопадами Ворш, что течет по горным камням Шаркады. От Шленхау до Зеленых полян Бран почти необитаем, редко где встретится путнику человеческое жилье. Зато в лесах много дичи и диких зверей, а в реке неустанно плещется рыба. Благодатные края достались герцогу и он вовремя не дал разворовать природные сокровища столь богатых земель, охладив пыл не в меру ретивых охотников и рыболовов рядом своевременных указов. На реке часты мели и затонувшие деревья. Они торчат из темных вод Брана, словно гротескные чудовища. На поверхности воды встречаются заросли цветущих розовых лилий, а по берегам изредка прячутся крохотные полоски мелкого речного песка, изрытого копытами оленьих семейств, идущих на Бран к водопою. И Бран – единственный способ добраться до Чартица за неделю на узкой лодке плоскодонке, коими испокон веков пользуются местные рыбаки.

* * *

Конрад долго думал, стоит ли ему проститься с Кристиной, но потом решил, что это не будет сладким известием для девушки, которая, если Конрад не вернется, обвинит во всем отца, и Отступник ведает, что может между ними произойти.

Одетый в коричневую вязаную рубаху со шнуровкой у шеи, короткие, чуть ниже колен, штаны, с неизменным коротким Анеласом на стальном поясе, босой Конрад завязывал тюк с вещами. Стоя на деревянных мостках, скрючившихся у песчаной отмели, где стояли в ряд рыбацкие плоскодонки, он расплатился со старым рыбаком, продавшим ему лодку, взял протянутое довольным стариком весло, но тут услышал конский топот и посмотрел наверх речного откоса.

Лицо его вытянулось от удивления, когда в тусклом вечернем полумраке он увидел, что с громадного гнедого жеребца ловко спрыгнул на землю и побежал вниз по склону Тиль, за которым еле поспевал… менестрель! Парень приоделся, и капитан едва узнал его. Безрукавная куртка алого сукна с большими деревянными квадратными пуговицами, высокие ботинки бежевого цвета с черными застежками, Маленькая алая, под цвет куртки шапочка с серым пером ястреба, лихо запрокинутая на затылок, придавала менестрелю вид заправского искателя приключений. Конрад покачал головой: так собираются либо на пир, либо в последний бой. За плечами у менестреля висел арбалет и туго набитый болтами колчан из бересты. В дорожном мешке, что он положил на землю, спрыгнув с коня, виднелись округлые очертания мандолины.

Конрад, прищурившись, ждал, пока Тиль и Ян подойдут к лодке, и вот, наконец, те ступили на мостки.

Тиль подошел к Конраду и, обняв друга, вынул из дорожной торбы за плечом два почерневших от времени серебряных браслета. Молча взял темные от загара, перевитые жилами руки Конрада и надел браслеты ему на запястья.

–Это еще что? – смеясь, воскликнул Конрад, однако замер, глядя, как большие браслеты сжимаются под ширину его запястий, словно кольца хищных змей.

Тиль серьезно взглянул на друга:

–Оковы Битвы, Таер. Не спрашивай, как я вынес их из арсеналов, но что сделано, то сделано. Если останешься безоружным, они помогут. В рукопашной, голыми руками сможешь убить даже медведя. Только заговор бросить не забудь.

Конрад разглядывал подарки.

Веснушки на лице Тиля засмеялись, он крепко обнял Конрада и, опустив голову, стараясь не смотреть другу в глаза, сказал:

– Ладно, полукровка! Не будем долго прощаться.

Ян, до того скромно молчавший за спиной Тиля, выступил вперед.

– Герр Капитан, я пришел просить вас взять меня с собой. Герр Мосс сказал, цитирую: «что вы ни хрена не знаете Чартица и погибнете там ни за что…» А мне терять нечего. Я подохну от разврата и пьянства в Шленхау. Творческим людям нужен свежий воздух. К тому же я вам обязан. Я привык платить по долгам!

Конрад задумался. Ян был чуть выше его ростом, худощав, но, очевидно вынослив. Хотя…

– Нет, парень. Мне не нужны неуравновешенные люди, стремящиеся свести счеты с жизнью. Мне подобная «романтика» ни к чему.

Ян сжал кулаки. Желваки на его губастом сероглазом лице задвигались:

– Перестаньте, герр Таер! В конце концов, вы ничем не рискуете. Если я надоем вам или не буду представлять ценности как проводник и попутчик, вы всегда сможете меня высадить на берег! По крайней мере, вы немного будете ориентироваться в ситуации. В конце концов… – повторил он, поджав губы – это в ваших интересах.

Конрад стоял, скрестив руки на груди, и молча смотрел на менестреля. Бард выдержал тяжелый взор черных глаз молодого капитана. Конрад внезапно вздохнул и махнул рукой:

– Как хочешь. Если ты ищешь красивой смерти, то зря идешь со мной. Смерть от чумы славы певцам не приносит.

Ян жестоко улыбнулся:

– Не сдох в предыдущий раз, не сдохну и теперь.

– Дважды везти так не может.

– Кому как… Так что вы решили?

Конрад пожевал губы в раздумье, потом раздраженно махнул рукой:

– Залезай.

Тиля уже не было. Воспользовавшись ситуацией, он ускакал. Капитан Мосс не любил долгих проводов и лишних слез. Конрад сейчас был ему за это даже благодарен. И так на душе кошки скребли.

Плоскодонка, устойчиво держась на темной воде реки и следуя мощным движениям весел Яна и Конрада, вышла на середину Брана, и начала свой путь навстречу смертельной опасности.

* * *

На второй день пути, преодолев пару труднопроходимых завалов и бобровую плотину, Конрад начал понимать, что судьба послала ему попутчика, о котором можно было только мечтать. Ян никогда не заговаривал первым, обычно молча работая веслом, сидя на тюке с одеждой и едой. Но уж если Конрад подавал тему для разговора, Ян охотно развязывал язык. Нечасто встречая людей с таким талантом к болтовне, Конрад слушал прибаутки, рассказываемые менестрелем, смеялся и на время забывал о предстоящей миссии. Даже лихорадка отступила ненадолго, притаилась в недрах его могучего организма. Ян оказался неплохим рыбаком, менестрель смастерил из росшего по берегам ивняка нехитрое удилище, и однажды они поужинали жареной на костре форелью. Столь несхожие характеры обычно спокойного рассудительного Таера, привыкшего жить «по правилам» и взбалмошного болтуна – поэта давали повод для дружеского сближения двух разных людей. Ян редко интересовался делами Конрада, его службой в страже, но про себя рассказывал охотно, избегая лишь упоминаний о родителях и сестрах, пепел которых гулял по свету.

Вечером второго дня, когда плоскодонка причалила к берегу, и путники расположились на ночлег, Конрад достал огниво, разжег костер и подбросил туда сухой сосновой коры. Ян достал котелок и стал кипятить воду для ухи. Конрад долго смотрел на него и вдруг спросил:

– Послушай, Ян. Может, я суюсь не в свое дело, но позволь задать нескромный вопрос.

– Пожалуйста.

–Что ты делал в харчевне со шлюхами? Ты же певец. Тебе стоит сочинить серенаду или оду и бабье за тебя вешаться начнет.

Ян сел на траву и, сняв шапочку, утер пот, катившийся каплями с загорелого лба:

– Я никогда не был с женщиной. А тут – так тяжело было на душе, что я решил забыться в объятьях продажных девок. С невинностью расстаться решил. В конце концов, это все, что у меня еще осталось. И уж оно мне точно ни к чему.

Конрад удивленно посмотрел на менестреля. Да, парень не был красавчиком, но его серые глаза, смотревшие с мудростью старика и лукавством повесы-развратника, могли пришпилить к себе любую, ну или почти любую особу в юбке. Да и песни, что он сочинял, не могли оставить равнодушным никого. Конрад уже успел послушать певца прошлым вечером, когда Ян взял мандолину и стал тихонько напевать очередное свое творение. Мандолина умела смеяться и плакать в его руках, а стихи, которые Ян бросал на музыку, могли поспорить с дифирамбами лучших поэтов двора герцога. Жестокая жизненная правда, сочетающаяся с нежной, порою страстной лирикой, убивала слушателя наповал. У Конрада, слушавшего Яна, что-то начинало жать в груди, и сердце болело, словно кровоточило. А если певец начинал шуточную песенку, даже скабрезную, солдат улыбался. Только чувство солидности капитанского чина не позволяло Таеру вдоволь похохотать. Не мыслимо было, чтобы парень двадцати лет с таким талантом не был привлекателен для девушек. Что-то здесь было не так.

Конрад и Ян поужинали жирной наваристой ухой, потом, завернувшись в одеяла, легли спать у весело трещавшего костра. Конрад долго смотрел на созвездие Единорога, мерцавшее белыми точками на ночном безоблачном небе, затем повернулся на бок и спросил:

– Ян, но почему? Почему шлюхи? Столько женщин вокруг…

Певец вздохнул:

– Эх, герр капитан, я никогда в жизни никого не любил. Мне нравились некоторые девушки, но любовью это трудно было назвать. Скорее, я любил их отдельные части… Понимаете? А любить… Нет, я никогда не любил. Не было такого, чтобы хотелось видеть человека постоянно. Не было такого, чтобы хотелось посвятить девушке стихи. А все остальное – не любовь, а похоть. Со шлюхами все честно. Ты получаешь столько, сколько готов отдать.

Ян внезапно замолчал. Конраду внезапно стало жаль парня. Ему, человеку, знавшему, что такое любовь. Однако тяжелая мысль пронзила его размышления – хвала Отступнику, что Ян не знает этого чувства. Оно может быть отнюдь не радостным, а очень горьким. Горьким, как его любовь к Кристине Клоссар.

Певец молчал. Конрад внезапно понял, что Тиль недавно ему задал почти такой же вопрос, как он задал Яну. «Почему Кристина? Столько вокруг бабья…» Капитан понял, что страдает от любви так же, как Ян от ее отсутствия. И если один ищет ее на недосягаемой высоте, то второй опускается за ней на самое дно.

Снова повернувшись на спину, Конрад вытянул вдоль торса уставшие от гребли руки в серебряных браслетах и стал проваливаться в сон.

* * *

Утро третьего дня путешествия по извилистой речке встретило капитана и менестреля ледяным проливным дождем. Плоскодонка быстро стала набирать воду, и Ян с усердием вычерпывал ее котелком. Оба путника, спрятав одежду, остались по пояс обнаженными, и дождь нещадно хлестал по их мокрым спинам. Небо быстро затянуло тучами, и стали слышны далекие раскаты грома. Вдруг, совсем рядом, когда они проплывали мимо лесной опушки, на высоком крутом берегу, стоявший там красавец кипарис расколол мощный зигзаг молнии. Дерево вспыхнуло ярким огнем, освещая пасмурный день. Ян и капитан молча проплыли мимо изуродованного, полыхающего красавца. Обоим это не показалось хорошим знаком.

Конрад, сидевший на носу, и Ян на корме настолько засмотрелись на страшное и величественное зрелище, что лодка повинуясь течению, заплыла в маленькую тихую заводь, стоячая вода которой была покрыта ковром из речных растений ядовито зеленого цвета. Заводь спряталась у левого берега реки в кольце коряг и поваленных временем гнилых деревьев.

Ян первый заметил опасность.

– Ни звука! – прошептал он.

Конрад вздрогнул и, наконец, обратил внимание, что течение их завело в одну из крохотных пресловутых «гиблых заводей», что наводили ужас на рыбаков Брана. Десять лет назад вода реки была красной от крови плывущих по ней трупов солдат и мирных жителей. Междоусобная война оставила после себя страшное наследие. Считалось, что Бран, принявший в себя тела тысяч солдат и мирных жителей, погибших на междоусобной войне, попал под влияние магических штормов, что возникали всякий раз при массовой резне, или особенно жестоких преступлениях. «Гиблые заводи» – были прямым следствием «нехорошего» влияния войны на некогда безопасную речку. Поскольку трупы людей никто не вылавливал, они со временем вздувались, всплывали на поверхность. Причем сбивались в кучи в определенных местах на берегах Брана. Эти места стали впоследствии «Гиблыми заводями». На реке, на местах скопления мертвых тел жертв войны, образовывались страшные омуты, затянутые на поверхности зеленой ряской. Рыбаки всерьез верили, что в омутах гнездятся создания магических штормов. Причем крайне жестокие и опасные. Тела рыбаков, случайно забредших в такие места, находили потом крайне обезображенными, а осколки лодок выброшенными на берег.

Ян и Конрад поздно заметили, что коварное течение пригнало их дрейфующую лодчонку прямо в центр зеленой ловушки. Конрад тихо вытащил меч из ножен, а Ян потянулся за арбалетом. Едва он потянул рычаг на себя, чтобы натянуть тетиву, как внизу под водой что-то стало тихонько царапать днище лодки. Вдруг Ян обомлел. За край лодки уцепилась тонкая, покрытая желтой слизью рука с тонкими, когтистыми пальцами, затем появилась вторая и из-под зеленой ряски показалась костяная конусообразная голова безглазого, покрытого желтой мерзкой слизью существа. Огромный рот, в котором вертелись три кольца костяных клыков, словно жернова мельницы, издавал шипящие звуки, а овальное отверстие носа, пуская сизые пузыри, принюхивалось, сжимаясь и разжимаясь. Плечи существа были усажены длинными тонкими костяными иглами, не меньше десятка на каждом плече. Запах был от существа такой тяжелый, что Ян, несмотря на трясший его ужас, выблевал свой завтрак за борт.

Конрад рубанул мечом по голове мерзкого создания, но его Анелас отскочил от твердой кости. Конрад хотел, было ударить еще, однако заметил, что тварь не собирается нападать. Существо долго принюхивалось и вдруг повернуло к Конраду конус своей безглазой головы со страшным круглым ртом, где вращались по краям зубы-иглы. Стражник замер. Существо долго не двигалось, словно изучая капитана. Казалось, оно в растерянности. Ян, дрожащими руками вставивший болт в арбалет, прицелился, но стражник жестом остановил его.

И тут существо отступило. Медленно опустив морду, а затем и когтистые руки в воду, оно скрылось.

Ян осторожно положил арбалет, взял в руки весло и сильными гребками вывел лодку на середину речки.

Путешественники гребли под проливным дождем уже три часа. Ян долго не мог оправиться от пережитого и, вычерпывая воду из плоскодонки, все шептал: «Как получилось, что он не тронул нас? Это же уму непостижимо…»

Потом Ян вдруг внимательно посмотрел на Конрада и спросил:

– А почему герр Тиль назвал вас полукровкой?

Конрад подсознательно давно был готов к этому вопросу. И вот время пришло. Капитан сделал несколько мощных гребков, направляя лодку в очередной крутой поворот и обыденно начал свой рассказ.

«Мать моя, Летиция Таер, была очень красивой женщиной из обедневшего дворянского рода. Выйдя замуж за отца, который в буквальном смысле завоевал ее руку и сердце, сразившись на дуэли за нее и победив, она очень скоро узнала, как недолговечно семейное счастье. Отец, полковник Ночной стражи, погиб на службе, в катакомбах Шленхау, когда брали знаменитого Шермета Вернегу. Если бы этого не случилось, то, возможно, он теперь занимал бы пост Палаша. Но судьба распорядилась по иному. Мать осталась вдовой. Появились богатые женишки. Кому не хочется иметь женой красавицу-бесприданницу, обязанную тебе всем по гроб жизни?

Конрад греб с остервенением, с непонятной злобой, выплевывая тяжелые воспоминания:

– Но вот, сорок один год назад, если ты знаешь, произошло событие, после которого постепенно исчезли почти все старые религиозные верования Треснувших королевств. Ты знаешь, о чем я говорю?

– Об упавшей звезде в горах Шаркады и о пришествии Темного пророка?

Конрад кивнул, стерев капли воды со лба. Ливень стих. Капитан продолжил повествование:

– Да. Когда этот человек спустился с гор Шаркады в один ясный утренний день, ровно через три дня после упавшей звезды, в Королевстве было все относительно спокойно. Правивший в то время король был уже стар, а пятеро сыновей подрастали, ни в чем не уступая друг другу. И всем им было плевать на Утреннюю Звезду, и на то, как толковали ее падение храмы старых богов. До поры до времени…

Ян внимательно слушал. Он знал историю появления Отступника лишь в общих чертах. Конрад продолжал:

–Темный Пророк, чью фигуру окутывал струящийся черным облаком плащ с капюшоном, пошел по городам Королевства. Он говорил страшные вещи людям. Предсказывая междоусобную войну, голод и болезни, пророк нажил множество врагов среди поклонников древних богов, знати и колдунов высшего и среднего звена. Его не раз пытались убить, как ты, наверное, знаешь из истории Королевства, но незримая сила хорошо охраняла его. Лишь после того, как спустившийся с гор Шаркады мановением руки остановил сердца сотни тяжелых королевских конников, посланных его уничтожить, король и остальные вынуждены были прислушаться к его словам, признав его могущество.

Темный Пророк заявил себя вестником пришествия в Королевство нового бога, которого он называл непонятным именем «Отступник», или «Отринувший судьбу». Жрец храма Живородящей Воды, Эрто Мауно, один из умнейших людей того времени, высчитал по звездам, что этот бог, очевидно, был изгнан из одного близкого к нам мира, но, что более вероятно, просто расширял свои владения. Рассчитав, что вмешательство нового бога рушит лабиринты судеб Королевства, Мауно пришел к выводу, что новый бог – бунтарь, плюющий на судьбу и на законы мироздания.

Мнение Мауно разделили жрецы остальных храмов Солнечного огня, Матери Земли и Отца Неба. Служители заговорили о необходимости изгнания Темного Пророка из Королевства, или о его уничтожении.

Темный Пророк успел за несколько месяцев собрать огромное количество сторонников. Творя чудеса именем нового бога, этот человек (впрочем, о том, человеком ли он был, до сих пор гадают лучшие умы) необыкновенной силой привлек на свою сторону множество дворян и простых жителей Королевства. Началась гражданская война, длившаяся пять долгих, кровавых лет. Пророчества сбывались, силою того, из чьих уст они исходили. Это была первая междоусобица, начавшаяся на религиозной почве.

Знать, присягнувшая разным сторонам, измотала друг друга и страну. Победителей в войне не оказалось. Зато жертв было предостаточно. Темный Пророк начал использовать магию, доселе невиданную ни в Королевстве, ни за его пределами. Из ниоткуда в тонкие миры стали просачиваться предвестники – странные существа, прекрасные обликом и могущественные, со своими свитами из тварей, ранее никогда не встречавшихся жрецам и магам стихийного толка. А стихийная магия всегда была основной для Королевства, Северных империй и Рыжих островов. Далее этих земель интересы новоявленного божества не простирались. Со стороны древних богов на помощь людям приходили стихийные существа. Но Темный Пророк применил практику человеческих жертвоприношений. Жрецы старых храмов, не знавшие прежде, как использовать силу умирающего на алтаре, были поражены возможностями этого рода чародейства.

Темный Пророк впервые прилюдно воскресил человека и вернул его семье, которую, однако, тот впоследствии жестоко зарезал. Заклинание вызвало Магический Шторм, и именно с тех лет начали свою деятельность пресловутые видергенгеры (возвращенцы с того света), разных мастей и способностей. Чудеса Темного пророка, настолько чуждые устоявшемуся за долгие тысячелетия миру стихийной ворожбы и стихийных богов, вызвали глобальные перевороты в тонких мирах и борьба шла на всех фронтах. Стали появляться одержимые демонами люди, которые ввиду душевной слабости открывали лазейки тварям в тайники своего сознания. Пять долгих лет, пока королевство, словно зеркало, треснувшее на десятки осколков, залечивало раны, люди были вынуждены жить и мириться с Магическими Штормами, вызываемыми столкновением чуждых друг другу составляющих ворожбы. Жрецы немногих уцелевших храмов научились предсказывать Шторма, но не знали, как с ними бороться. Не смог уничтожить их и Темный Пророк, который стал невольным виновником их происхождения. Толи он не предвидел их, а может просто воспринял как неизбежный побочный эффект. Магические Шторма стали источником новых видов ворожбы. Магия стала во много разнообразнее и искуснее стихийной прежней ворожбы и чар Темного Пророка. Магические Шторма были чистой незамутненной энергией, использовать ее мог даже самый захудалый деревенский знахарь, имеющий даже кроху природного чутья. В мире вырастала новая сила, новые люди и существа, с которыми надо было считаться. Ситуация накалилась и война стала опасна для обеих сторон. Поняв, наконец, что война уничтожит всех и вся, Темный Пророк, обосновавшийся в первом пещерном храме Отступника внутри утесов Шаркады, получил видение от повелителя, явившегося к нему в образе прекрасного ребенка в железной короне. Отринувший Судьбу велел своему вассалу остепениться и предложить силам старых богов объединение. Фактически, почувствовав нешуточный отпор, Отступник согласился на меньшее, нежели на абсолютную власть над Треснувшими Королевствами. Темный Пророк пошел на мировую, выдвинув ряд условий. Корона и старые боги согласились. Наступил шаткий и хрупкий мир. Сторонники Темного Пророка воздвигли ряд Храмов в крупных городах королевства. Центром же религиозной жизни поклонников бога, отвоевавшего место под солнцем, стал монастырь Утренней Звезды, расположенный глубоко в горах Шаркады. Главным догматом новой веры стало признание Отступника богом – творцом, повелителем жизни и смерти. А символом Отринувшего Судьбу стала пятиконечная звезда в круге, означавшая вечное падение в бездну и вечное движение к выходу из нее – символ чуждый и необычный, трактовок которого впоследствии было немало.

Пересмотрели свои взгляды и храмы четырех стихий. Отступник принес в Королевства понятие о бесконечности человеческого бытия и о понятии «духа». Мысль о том, что человек, как считалось ранее, со смертью переходит в полное небытие, вдруг показалась многим далеко не привлекательной. От старых богов уходили, изменяя им. И в последние годы их храмов почти не осталось. Утренняя Звезда уже несколько лет претендовала на то, чтобы стать государственной конфессией Треснувших королевств. И если учесть, что герцог Гендин фон Клауре и его дочь Инесса исповедуют культ Сына Утренней Зари, то можно ожидать, что новая религия после коронации герцога получит этот статус.

В итоге получилось так, что хитрый новый бог, Темный Пророк которого давно умер, все равно оказался победителем в многолетней схватке идей. Стихийная ворожба лишилась своей божественной прежней основы. Она, превратившись в один из разрядов ворожбы всеобщей, вобрала в себя магию жизни и смерти Утренней звезды, заклинания Элементов, а так же наследие Магических Штормов, которые до сих пор выплескивали новые виды воздействий на тонкие миры. Новые существа, как опасные и жестокие, не сумевшие приспособиться к жизни с людьми, так и нейтральные по отношению к человеку, появлялись все реже и реже, так как Стража, новая могущественная организация, протянувшая щупальца по всем королевствам, своими действиями препятствовала любым проявлениям нарушения спокойствия и мира, включая ворожбу. Строгие регламенты по чародейским занятиям, редко подпадавшие под изменения и дополнения, стали законом для доброй половины территорий Треснувших королевств, с усилением политической роли Гендина фон Клауре ворожба стала редким явлением, а последний Магический Шторм случился двадцать семь лет назад, когда к моей матери, безутешной вдове, ночью постучался человек, которому она не смогла отказать в ласке… Потом они встречались еще несколько раз. Мать не могла противиться взгляду черных глаз ночного незнакомца. Это был инкуб, как потом классифицировали такой класс созданий Шторма колдуны Стражи.

Андерас, до того слушавший Конрада открыв рот, вдруг встрепенулся:

–Но, герр Капитан! Как же ваша мать осталась жива? Ведь инкубы и их женские ипостаси – суккубы иссушают жизненные силы жертвы до капли? Или, проще говоря, трахают их до смерти!

Конраду не очень понравилось грубое сравнение барда, но в целом Ян был прав. Таер сам не понимал, как мать смогла забеременеть от демона.

– Очевидно, здесь была любовь… Или сильная страсть с обоих сторон. Не знаю.

Ян прошептал:

–Любовь. Везде одна любовь, а я…

Конрад махнул рукой:

– Брось, Ян. От любви одни хлопоты, уж поверь мне.

Андераса продолжало мучить любопытство. Он снова задал капитану вопрос:

– Ну и что было дальше? Как сложилась ваша жизнь?

Стражник в задумчивости почесал щетину на смуглом лице.

– Мать умерла при родах. Амулет, что на моей шее, повесила она перед смертью. Родня, узнавшая из сплетен о связи матери с созданием Шторма, отказалась от меня. Все детство я провел в приюте, находящемся под властью только что открывшегося в Шленхау монастыря Утренней Звезды. Отсюда и такие знания истории Королевства. В монастыре я пережил вторую междоусобицу и страшную чуму, которая обошла храм стороной. Я многим обязан служителям Утренней Звезды, хотя мне не нравятся их простые, некрасивые обряды.

–Жертвоприношения?

–Нет. На это Король не согласился. Они теперь приносят в жертву животных по своим праздникам, которых не много, по особо значимым дням льют на алтари свою кровь, но без убийств. Пришествие Темного Пророка, Праздник Откровения, День Примирения, и, самый почитаемый праздник – День гордыни Творца. Последователи Отступника считают, что он сотворил мир, руководствуясь гордыней и честолюбием, и это утверждение может быть истинным. Я сам так думал ранее, пока не стал колдуном Стражи. Там мы больше интересуемся теорией Магических Штормов. Мне и многим другим кажется, что мир возник вследствие одного из них. Но я отвлекся…

–Что с вами случилось дальше?

– Все, к чему меня готовили с детства, то есть к служению, не радовало мой беспокойный дух. Из монастыря, я бежал, едва достигнув совершеннолетия. Податься мне было некуда, а тут как раз Стража набирала новичков в свои ряды, поубавившиеся после войны и мора. Так что я с шестнадцати лет на службе короля. А теперь – герцога.

– Герр Конрад, позвольте спросить, а вы обычный человек? У вас могут быть дети?

Стражник пожал плечами:

– Я отлично вижу в темноте, почти как днем, только в серых цветах. На мне заживают раны, как на собаке. Легкие раны, конечно. В храме, когда я был ребенком, мне сказали, что со временем я открою новые возможности в себе, но пока я не наблюдал их проявления… А насчет детей… Ян, прекрати меня пугать!

Ян захохотал, но, вдруг, его густые брови сдвинулись, бард вытаращил глаза, всматриваясь вперед.

– Направо. Впереди препятствие.

Конрад, сидевший у кормового весла, послушно повернул лодку вправо, а Ян своим веслом застопорил ход плоскодонки.

Речку перекрыла упавшая огромная толстая сосна, еще совсем сырая. На ветках рыжели многочисленные иголки.

Внимательно осмотрев препятствие, Ян заключил:

– Придется обносить по берегу. Странно, наверное, упало недавно. Я пару месяцев назад был в здешних местах и не помню этой сосны.

Они повернули, но вдруг Ян, с подозрением косящийся на рухнувшую лесную великаншу, прошептал:

– Стойте, господин Таер! Ради всех богов! Смотрите, она явно срублена!

Конрад посмотрел на основание сосны и увидел, что дерево действительно рухнуло под топорами. Кто-то явно решил сделать здесь отличное местечко для засады на рыбаков и путников.

– Разбойники… – проскрипел зубами Ян.

Стараясь не поднимать веслами шума, они причалили.

Конрад спустил ноги в воду, и стоя по колено в иле, привязал плоскодонку к ветке сосны. Ян зарядил арбалет.

Словно два диких камышовых кота, путники ловко взобрались на пологий склон, обогнули верхушку сосны и ползком, приминая сырую от прошедшего ливня траву, стали продвигаться к видневшемуся вдалеке краешку лесного гребешка.

Вскоре они услышали звуки человеческой речи.

Это был чей-то дружный гогот вперемешку с отборными ругательствами. Порой гогот перекрывал властный спокойный голос, очевидно принадлежавший вожаку банды. Изредка слышался чей-то скорбный плачущий голосок, дребезжащий старческой немощью.

Сцена, свидетелями которой невольно стали наши герои, была воистину бесчеловечна.

Возле старой, покрытой уродливыми наростами, березы, росшей на отшибе, стоял круг людей явно разбойничьей наружности. Все были с оружием, за спиной у каждого было по охотничьему луку.

Они стояли у березы кругом, уставив загорелые, ухмыляющиеся лица вниз, в яму, которую, надрываясь, из последних сил копал убогого вида маленький сухой старичок, с клочком бороды и длинными спутанными седыми волосами. На старческом, покрытом пятнами, сморенном, словно печеное яблоко лице, проложили дорожки слезы.

–Рой, рой, червяк! – гоготали разбойники – если там нет клада, считай, что ты труп! Понял, старый пень?

Конрад стиснул зубы. Он впервые видел, чтобы так глумились над стариком.

Дед вдруг бросил заступ, посмотрел подслеповатыми глазами на огромного, щербатого главаря, с красным от выпивки лицом, и плюнул вверх, стоя на дне уже довольно глубокой ямы, стараясь попасть в лицо разбойника. Плевок не долетел до цели и повис каплей на штанине бандита. Тот рассвирепел и вытащил из-за пояса зазубренный нож. Товарищи удержали его.

– Погоди, Кай! Этот лозоходец еще не отрыл нам клад! Пусть постарается!

– Рой, пьянь манцарская! – рявкнул главарь – если понадобиться, будешь рыть до того самого ада, в который ты веришь!

Старик молчал.

Главарь опустился на корточки и с дрожью в голосе, ласково сказал:

– Будешь упрямиться, Нагаш, я сегодня же навещу в Зеленых полянах твою внучку. Ваше племя, манцар, давно мозолит всем нам глаза. Знаешь, что мы с ней сделаем? А? Мы опоганим твой «свет в окошке», отдерем ее так, что она треснет по швам, как ветхое платье! Понял меня, старик? А тебя мы закопаем в этой яме, если сегодня ты не доберешься до клада, который, якобы, нащупала твоя лоза.

Старый лозоходец, потрясая маленьким сухими кулачками, кричал на своем языке кочевников ругательства и проклятия, на что ему отвечали гоготом. Затем старик, вдруг, снова взяв заступ, с мрачной одержимостью стал ковырять суглинок на дне ямы.

Конраду опротивело зрелище унижения беззащитного кочевника. Он приподнялся. Ян схватил его за ногу:

– Куда вы? Их пятеро! У них луки!

Конрад вырвался и спокойно пошел вперед, ступая по колено в высокой сырой траве.

– Простите, уважаемые, но я хотел бы знать, что здесь происходит? – спокойно и невозмутимо проговорил Конрад, подойдя к разбойникам со спины.

Все бандиты как один повернулись. Увидев одинокого человека с коротким мечом в руке, они успокоились, деловито достали луки из-за спин и наложили охотничьи стрелы на тетивы. Конрад внимательно смотрел, как разбойники поднимают луки.

– Только попробуйте, – тихо сказал Конрад – Жить надоело? – он сплюнул на траву.

– Он блефует! – крикнул один из разбойников, низкого роста, пухлый, как большой навозный шар. Он натянул тетиву, но вдруг сложился пополам и захрипел. В животе у разбойника торчал арбалетный болт. Наконечник, перебив позвоночник, выглянул из спины. Разбойник задергался в агонии, изо рта пошла густая, темная кровь.

Я – капитан стражи Шленхау! – крикнул Конрад и потряс левой рукой пряжку пояса с виверной. Поляна окружена. Только двиньтесь – и вы все покойники.

Один из разбойников взвыл от страха и, бросив лук, словно кабан, помчался в сторону леса. Остальные остались на месте. Главарь, ухмыльнувшись щербатым ртом, резко вскинул лук и выстрелил в заросли осоки, где прятался Ян. Там вдруг раздался крик, и менестрель выбежал из своего убежища, зажимая правое плечо, в котором торчала стрела. Петляя, как заяц, бард добежал до склона и прыгнул вниз.

– Меня ты не проведешь, болтун. И тот одинокий засранец, что прятался в траве с арбалетом, не испугает меня.

Конрад не стал препираться с разбойниками, а просто прыгнул. Перекувырнувшись на траве, он достал кончиком меча пах ближайшего из разбойников, затем цапнул визжащего от боли бандита за ремень и дернул на себя.

Второй из разбойников, стоявший справа, выстрелил в упор из лука и в ужасе увидел, как стрела входит по самое оперение в задницу его товарища, которым закрылся стоявший на коленях стражник.

Конрад быстро вскочил, и, с трудом подняв полуживого хрипящего бандита над головой, кинул его на пустившего стрелу дружка. Главарь тем временем отбросил бесполезный в ближнем бою лук и достал из-за спины длинный зазубренный нож.

Старик, до того с изумлением следивший за действиями неведомого заступника, крикнул на ломаном «языке короны».

– Берехись! Сзаду!

Конрад не глядя ударил босой ногой назад и попал в мягкое. Главарь схватился за живот, однако стражник не дал ему опомниться, с силой ударив кулаком бандиту в квадратный подбородок. Полыхнул зеленым пламенем браслет – подарок Тиля. Предводителя шайки резко отбросило назад, на край вырытой стариком ямы.

Бандит, махая руками, как мельница крыльями, старался удержаться на краю, но, потеряв равновесие, рухнул спиной прямо в яму, едва не прибив вовремя отскочившего старичка.

Лозоходец не растерялся. С усилием, подняв тяжелый ржавый заступ, он опустил тупым острием прямо на лицо в ужасе завопившего главаря. Заступ разрубил переносицу злодея и вошел в голову на два пальца. Старику на лицо брызнула струя крови. Труп разбойника задергал ногой. Все было кончено.

Повернувшись назад, Конрад увидел, что второго, живого разбойника и след простыл. Выбравшись из-под тела товарища, он убежал в лес.

Конрад подошел к трупу со стрелой в заду и мечом в паху, выдернул свой анелас из раны и вытер о край рубахи мертвеца.

Подбрел бледный Ян. Певец внимательно следил за схваткой, но ничего не мог сделать, ибо едва держался на ногах. Менестрель потерял много крови, однако сам сломал и вытащил пробившую плечо навылет охотничью стрелу.

Бард свалился на землю и старик, проворно выбравшийся из ямы, сразу оказался около него.

Сжав сухими ладошками обе раны, старик склонился над пробитым плечом и стал нашептывать заговор. Конрад с удовольствием наблюдал, как кровь прекращает течь из ран, наконец, она вовсе остановилась.

Ян тем временем, кусая губы, вращал мутными белками выпученных глаз. Лицо его заливал пот, а из груди доносились тихие хрипы.

Старик жестом велел зажать Конраду отверстия от стрелы, сам отбежал к валявшейся неподалеку переметной суме, долго рылся там, и с торжествующим криком подняв над головой мясистый синеватый лист какого-то пахучего растения, подбежал к бессильно раскинувшему ноги лежащему Яну. Разорвав лист надвое, старик плюнул на половинки листа, отчего слюна изменила цвет на зеленый и зашипела, запузырилась. Приложив обе половинки к дырам на плече Яна, старик замотал чистой тряпицей плечо менестреля и на ломаном общем королевском сказал: «Шить бутет».

Яну быстро полегчало. Лист, очевидно, содержал какой-то сильный природный наркотик, потому что певец почувствовал себя неизъяснимо спокойно и хорошо. Старик же, яростно жестикулируя руками и вращая буркалами желтоватых, полуслепых глаз, что-то Конраду объяснял на своем причудливом, похожим на карканье ворона языке. Стражник внимательно слушал старика, затем, когда тот попытался дотянуться до руки капитана, чтобы поцеловать ее, Конрад отдернул ладонь.

– Перестань, отец. В конце концов, я представитель закона. Я должен был вмешаться.

Дед утер длинный, крючковатый нос шишковатым кулаком:

– Зако-он? Чаго-й тить за закон ат? Хде ты тута, милок, законы то зришь? Кабы не вы, меня бы уж порешили да прикопали недалече! Я уж с белым светом прощалси! Гады запрягли потаенный клад искати. Я вить лозоходец добрый. Чую, где вода камень точит, озерца подземные, речушки, клады, если надыть. Вот они мене и повязали, скоты, ни дна им, ни покрышки!

Дед оказался изрядным балаболом. Конрад еле сумел остановить его.

–Погоди, отец. Так чего ж ты им клад не отдал? Жалко стало?

Дед хитро прищурился, поправил веревку, что опоясывала длинную, почти до колен, вышитую бисером белую рубаху, изрядно замызганную землей и грязью, и, с вызовом глядя на стража, ответил:

– Невместно показалось! Такому сволочью, воронью черному, еще и монету в зубы? За что боролись, на то и напоролись!

Конрад с трудом понимал отдельные слова старика, но, в общем, смысл был понятен. Каждый офицер стражи был обязан знать несколько языков, чтобы вести допросы. Таер не был исключением.

– Так что же ты здесь копал, на пустом месте? Надеялся, что они перемрут от скуки или просто разойдутся?

Дед тряхнул головой. Запустив пятерню в косматые, седые лохмы, он почесал затылок, затем черными от грязи ногтями стал сдирать с лица корку запекшейся крови, брызнувшей на него из смертельной раны на лице главаря.

– Нет, добрый молодец. Оно не так просто. Чай, по уму делають. Клада тут нетути. Под ентой березой моя лоза другое почуяла. Здесь мертвяк сопит, чавкает. Я его чавканье сверху услыхал. Дай, думаю, раскопаю его. Пущай меня сожреть, зато и лихоимцами не побрезгует. Слыхал, чаго оне с моей внучкой сотворить собиралися?

Конрад подошел к краю ямы, где лежал труп главаря.

– Так здесь, как я тебя понял, видергенгер лежит?

Старик вытаращил глаза, показывая, что слово ему не знакомо.

– Возвращенец, говорю?

Дед закивал:

– Да, Нелапси! Страшный убыр, блаутзаугер – по вашему, по королевскому! За одну ходку деревню могет вырезать. Чую, давно здесь лежит! Злой аки пес цепной, отгрыз уже себе все, до чего дотянуться зубами смог! Надо будет из веси люд пригнать, чтоб башку ему отхряпать. Наверняка, убивец схоронен. Давно уж, лет пяток! Что его в могиле держит, единому вашему Отступнику ведомо. Знать, ворожил умелый человек, долгих лет ему! Мне еще чуток до него оставалося. Глядишь, к закату бы управилси. Ужо не ведаю, пробудился бы, али нет, но все же, авось и схарчил бы паразитов! А до деревни далече. Сутки пути. Он бы туды все равно за ночь не добрался, полыхнул бы на ясном солнышке, как сухая лепешка коровья!

Конрад невольно восхитился мужеством старика-кочевника. Манцаров не любили многие, за их неряшливость, лень и чрезмерную любовь к выпивке, но порой, среди этого, лишившегося своей огромной земли на северо-востоке, народа, попадались настоящие мудрецы и герои. Государство манцаров Ростания некогда находилось за океаном, и занимало обширные, почти пустые территории, доставшиеся манцарам легко и непринужденно. Эта легкость не осталась безнаказанной. Многочисленные кочевые племена, хлынувшие с юга и востока заокеанских территорий, разорвали на клочки Ростанию. Манцары не удержали обширных владений и ассимилировались с народами диких племен, северных империй, Рыжих островов и, наконец, Треснувшего Королевства. Забывшие почти все свои обычаи, обряды и растерявшие духовные ценности, манцары являлись для жителей Треснувшего Королевства неприятным напоминанием о том, что может случиться с ними, если их страна развалиться окончательно. Единственное, что осталось у манцаров – так это их бесшабашная смелость и отчаянность. Кочевники не боялись никого. Между тем, слово «кочевники» мало подходило для манцаров. Больше половины из них уже осели, а те, что еще мыкались по свету, были одержимы одной общей целью – найти себе новую страну, новые земли, чтобы возродить славу своего народа.

Конрад иногда по долгу службы встречался с манцарами и более или менее понимал их причудливую речь.

Старик, хлопотавший над Яном, приговаривал:

– И-и, касатик! Куды тебя пес понес, на помочь старику? Хрен бы со мной, старым! Вам вить жить ишшо, да плодиться! Чай вить, зазноба-то есть? А?

Ян захлопал глазами:

– Я вас не понимаю.

Старик перешел на ужасный ломаный общекоролевский:

– Обручен? Нивиста ись?

Ян отрицательно покачал головой. Старик всплеснул руками:

– Как нету? Такой красавец, и девку не нашел? Аль оне тебя сами ищут? Тоже стражник, что-ли? Гворю, тожа как он? – старик ткнул узловатым пальцем в сторону Конрада.

Ян устало улыбнулся, затем показал рукой, что он щиплет невидимые струны, и хрипло запел.

Дед ополоумел от радости:

– Да ну? А батюшки! Брешешь, поди? Певун никак? Ой-ти радость-то какая! Куды путь-то держите? В Шленхау? На коронацию?

Конрад, чистивший листом лопуха меч, коротко бросил:

– В Чартиц.

Старик повернулся и долго двигал сморщенными губами, словно жевал что-то:

– Вон оно что… Вот вить оно как. Эх, сердешные… Небось послали изведать – как и чего… Вить там хвороба великая. И не только.

–Что «не только»? – насторожился Конрад.

–Подъедете к Зеленым Полянам, узрите сами. Сам я из Гнилых Валежин, нас оттель гонят, говорят, мы заразу разносим. Ну, да ничого. Мы с внучкой нигде не пропадем. Двинем в столицу, в Юрбурх. Аль вообще, через море, на Рудые острова направимся. Не жалуют нас тут.

Вдруг старик подскочил, словно забыл о чем-то:

– Милостивцы, как же величать-то вас? За кого Ростанским богам то молиться?

Конрад представился, и представил Андераса.

Старик низко, в пояс поклонился обоим, затем закряхтел и опустился на траву:

– Надорвался чуток, покуда рыл. Ну, ничо, я перец гнутый! А вы, соколики, запомните, что я вам поведаю таперича. Клад тут есть, да не про иху честь. А вот вам я открою, где он спрятан. Лоза моя дернулась чуток вправо, когда я мимо во-он того можжевельника под стрелами этих собак шастал. Я так разумею – клад зарыт прямо под хворой сосной, что на краю гребешка кочевряжится. Клад, небось, дерево и попортил. Злые руки копали, корни порубали. Забирайте добро, и уносите ноженьки… Покой вам Чартиц сдался? Проклятая земля уже за пределы Зеленых Полян выбралась. Ничо на ней не растет, не колоситься, только зло на ней твориться. А фермеры ваши, бедолаги, мрут как мухи. Говорят, Белая Баба по избам шастает. Где красную тряпку оставит, там Чума и погуляет. Только видел я энту Чуму, не простая она. За ночь постель хворого в лохань с рудой превращается! Изо всех дырок хлещет! Страшно это, дико, сынок. Бери паренька и уходи.

Конрад молча слушал старика, изредка кивая головой. Нового старик ничего не сказал, лишь упомянул о странном состоянии земли, которая меняла свой цвет на серый и прекращала плодоносить по мере продвижения болезни. И еще эта белая женщина… Слишком много для простой Чумы. Ох, тяжко придется в Чартице.

– Спасибо отец, но клад мы не возьмем. Не до того теперь. Мне честь не позволяет, а у Яна – свои счеты с Чумой. Нам надо в Чартиц. Это судьба. Незачем ее обманывать. Как звать-то тебя, лозоходец?

Старик растянул беззубый рот в улыбке:

–Стригой Нагаш. Ну, смотри, солдатик. Клад все равно вас дожидаться будет. Коли чаво…

–Ладно, ладно…

Конрад протянул руку старику и пожал его маленькую ладонь.

– Прощай. Давай Ян, я помогу тебе подняться.

Ян слабо улыбнулся, точнее, скривился в гримасе:

– Знаете, герр Таер, а ведь я сегодня первый раз в жизни человека убил…

Конрад серьезно поинтересовался:

– Ну и как ощущения?

Ян провел языком по пересохшим, потерявшим краску губам:

– Это удовольствие наказуемо…

Оба рассмеялись. Менестрель тихо и печально, а Конрад звонко и раскатисто.

– Соколики! – закричал двум медленно идущим людям вслед Нагаш – заберите у этих охламонов оружие, я их схороню. Люди все-таки.

Конрад взял два длинных ясеневых охотничьих лука с тетивой из бычьих жил, почти по два метра длиной каждый, один оставил старику. С такого лука можно было при определенной сноровке убить человека с расстояния в двести шагов. Еще он забрал нож главаря с широким лезвием и ручкой с отверстиями для пальцев. Таким ножом можно было при случае хорошенько врезать, словно кастетом. Денег у разбойников не оказалось.

Поддерживая за здоровое плечо дремавшего на ходу менестреля, капитан помахал лозоходцу, который уже деловито стаскивал тела двоих разбойников в яму. Таер подивился беззлобности старика – манцара, проявившего уважение к телам издевавшихся над ним. Конрад представил себя на его месте и понял, что любой житель королевства оставил бы трупы воронью и не задумался. «Странный народ – эти кочевники» – решил про себя Таер.

Он перетащил волоком плоскодонку и перенес вещи на другую сторону преграды, устроил из мешков с одеялами и одеждой на корме лежбище, уложил туда менестреля, тот тотчас забылся сном. Конрад сел на скамью и погреб по красной от заката воде Брана. Капитан решил грести всю ночь, надеясь наверстать упущенное время. Сроки, данные приказом, никто не отменял. Полагаясь на свое острое зрение полукровки, сын инкуба и смертной женщины, капитан Дневной стражи Шленхау из Ведомства по незаконной ворожбе Конрад Таер, двигался навстречу неизвестности.

Глава 5. Плоть от плоти

Поздним вечером Мосс остался работать, несмотря на то, что Дневная стража окончила смену, и солдаты с офицерами разошлись по домам. Вступала на дежурство Ночная стража.

Тиль был жутко раздосадован. Точнее сказать, он был вне себя. Выйдя из кабинета маршала Дневной Стражи Ференца Дота, вызвавшего капитана «на ковер», Тиль злобно прошипел: «Жирный педераст!» Вся стража знала, что начальник Дневной стражи – маленький визгливый колобок питает нешуточную любовь к мальчикам лет пятнадцати. Однако помимо такой пагубной страсти Ференц еще был изрядной сволочью. Карьерист и подхалим, он при любом удобном случае старался до блеска отполировать своим длинным языком задницу Палаша. Подчиненные ненавидели и боялись Дота. Маршал за любого «глухаря», который по несчастью мог образоваться у того или иного Стража – сыскаря, пропесочивал всему ведомству по первое число. В это утро таким «козлом отпущения» стал Мосс и Ведомство по незаконной ворожбе. В деле об исчезновении Груббера появлялись все более запутанные и противоречивые сведения и факты. Обыск в доме Груббера не дал никаких результатов, никакого запрещенного законом оружия найти стражам не удалось, однако каждый почувствовал, что дом Груббера наполняется каким-то невидимыми признаками надвигающейся катастрофы. В чем тут дело, не смог сказать ни один из колдунов стражи. Мосс решил сообщить Доту о своем решении – положить дело Груббера в стол до лучших времен, когда, возможно, появятся новые факты и улики. Дот отреагировал согласно многолетней привычке – наорал на капитана. Выражениям, что использовал Ференц, мог позавидовать даже рабочий доков из портовой зоны Шленхау.

Тиль спокойно выпил воды из желтого хрустального графинчика, стоящего на столе, вышел в коридор, подошел к недавно вновь вставленному огромному оконному витражу из разноцветных стекол Торко, изображавшему ярко красный закат над утесами гор Шаркады, и, облокотившись на мраморный подоконник, тяжело вздохнул. Рядовые стражи, капралы и унтеры, сновавшие по залу Ведомства, в котором на днях произошел злополучный инцидент с вервольфом, обходили капитана стороной. Все знали, что Тиль отличается недюжинным терпением и по сути своей человек немногословный и спокойный, однако если кто-то успешно выводил Мосса из себя, краткие вспышки гнева капитана могли запомниться несчастному надолго. Мосса старались не трогать, тем более что по физической силе этому невысокому коренастому светловолосому уроженцу северных земель равных в страже не было, хотя Тиль никогда не участвовал в драках и поединках и не бахвалился силой. Всегда голые по плечи руки в странных татуировках – рунах устало висели, как две перевитых жилами разбойничьи дубины. Мосс понял, что для него настают черные времена и его капитанский чин под вопросом.

–С коронацией все как с ума посходили, – буркнул он, сжимая широкие, твердые ладони в кулаки, – бараны.

Мосс прокручивал в мозгу возможные версии произошедшего с оружейником и его дочерью и не мог найти ответа. Помощи капитан не ждал ниоткуда. Допрос, который Мосс учинил старому брюзге Флукингеру, ничего не дал. Наглый глава гильдии оружейников бахвалился связями, обещал капитану капральский чин и всячески отрицал то, что с Груббером они расстались в гневе. И доказательств Тиль не имел. Свидетели – кузнецы стали помалкивать и отпираться от всего. Работы лишаться никому не хотелось. Получался замкнутый круг. Мосс схватился за голову руками. Он уже пытался выбить средства из прижимистых лап руководства на ПОЛНЫЙ обыск дома Груббера, то есть исследование магических полей, но получил отказ. У колдунов стражи не было собственного штатного сотрудника, умеющего работать с заклинаниями подобной мощи и сложности, а платить кому-то на стороне руководство посчитало накладным и не столь необходимым. В конце концов, всем было наплевать. Всем, кроме Мосса.

Молодой страж закрыл ладонью голубые глаза и потер пальцами веки. Перед глазами возникали черно-фиолетовые круги. Капитан сутки был на ногах. Ко всему прочему, не удалось найти повара той харчевни, из подвалов которой вытащили пацана – волка. Хотя это были проблемы не Тиля, а Ларса и его братии, но капитан чувствовал, что кто-то затеял дьявольски сложную игру накануне коронации. В том, что имела место попытка расправиться с Палашом, никто не сомневался, слишком уж спокойно вел себя волк до того как попал в стены Дворца Истины. Вервольф явно был натравлен именно на барона, поскольку даже мощный наркотик в сочетании с брошенным Ларсом заклятием сна, не сумел преодолеть силы, заставившей прыгнуть волка на Вейса, едва тот оказался в пределах его досягаемости. Комтур теперь редко выходил на улицу без охраны. Двое дюжих стражей в полной амуниции сопровождали Клеменса повсюду. Если барон обедал, они обедали с ним, если барон ходил по нужде, они помогали.

В общем, ощущение надвигающейся беды наступало широким размашистым шагом. К тому же стали поступать известия о том, что Чума все ближе, и скоро достигнет Шленхау. Ходили слухи в кулуарах стражи и на приемах в богатых домах, что ряд влиятельных феодалов отказались от участия в церемонии, а некоторые находятся в сомнениях. Все это было очень неприятно.

Тиль устало опустил свою коротко стриженую русую голову и побрел в кабинет. Вдруг его кто-то осторожно тронул сзади за плечо. Стражник остановился и вдруг услышал дрожащий шепот:

– Господин капитан…

Тиль повернулся, и удивленно взметнулись вверх его тонкие брови. Перед ним стоял сгорбленный и дрожащий… «Папаша» Флукингер. Йохан Флукингер собственной персоной. Однако вид его был далек от того, с каким он являлся на допрос два дня назад.

Моссу стало не по себе. Человека, которого бы так беспрерывно трясло от дикого ужаса, Мосс прежде не встречал. Глава гильдии оружейников, одетый по-домашнему, с ночным колпаком на вспотевшей плешивой голове, с грязными шлепанцами на ногах, стоял перед капитаном на дрожащих артритных ногах. Посмотрев на белые кальсоны Флукингера, Тиль брезгливо поморщился. Похоже, что старикан напрудил в собственные штаны. Сзади старика стоял навытяжку капрал, что недоуменно пожал плечами и сказал:

– Никак не хотел уходить… Вас требовал! Сказал, что дело важное. Видок такой, что если бы я не узнал господина оружейника, я бы нипочем его сюда не пустил.

– Все в порядке, капрал. Вы можете идти.

Капрал козырнул, и гулко шлепая по мраморным изразцам пола подбитыми стальными подковами сапогами, отправился по лестнице вниз.

– Пойдемте в кабинет – сказал Тиль, крикнув дежурному: – Дайте одеяло и стакан чего-нибудь покрепче! Затем усмехнулся и добавил: «И тряпку принесите. На кресло постелить»…

Молодой лейтенант, обернувшись, прыснул со смеху и отправился выполнять приказание.

Когда закутанный в одеяло Флукингер, трясущимися руками взял стакан и лихо сделал нешуточный глоток, он заметно успокоился, хотя его нижняя челюсть едва не отгрызла край стакана, прыгая во рту Йохана, как сумасшедшая лягушка.

– Что привело вас ко мне в таком виде в такой час? Вам есть что сказать?

– Герр капитан… – Флукингер глотал слова, по его лицу беспрерывно лились слезы. Он дрожал как осиновый лист на сильном ветру. Маленькие глазки оружейника напоминали теперь два чайных блюдца.

– Герр капитан. Я виновен!!! Виновен!!! Посадите меня в камеру!

– В чем вы виновны?

– Во всем!!! – буквально завизжал Флукингер. – Во всем, чем угодно! Только посадите меня, я прошу вас! Господи… Отступник всемогущий, владыка наш! Господь мой, Отринувший судьбу, не оставь своего брата младшего… Бесчисленный – имя твое…

Тиля начала раздражать эта комедия, однако Флукингеру явно было не до смеха. Что-то страшно напугало старика.

– Что случилось? Успо… Успокойтесь… Ну же, право! Да, е… вашу мать! Заткнитесь!

Флукингер под действием жесткого словца скрючился в кресле, но в его диких глазах постепенно стали появляться признаки осмысления происходящего.

– Что случилось? – рявкнул Тиль.

–Ноги… – прошептал вдруг Флукингер. – Ноги. Ноги. Я видел… Видел…

–ЧТО видел?

– Ноги… У меня дома. Ноги… Ноги окровавленные. Туловища нет, только ноги. Они по моему дому ходят. Я впустил их. Ложился спать и стук услыхал. Я теперь один, жена то померла с год назад… А тут, вот, ноги пришли. Это за мной. За мной пришли. Демон ночи. Они пинали в дверь, сами. Сами пинали. А я открыл. Дитрих, я не убивал твою дочь! – закричал вдруг Флукингер в пространство комнаты. Я не убивал ее и тебя не убивал! Зачем ты пришел ко мне? Я узнал твои старые стоптанные сапоги… Герр капитан, арестуйте меня! Я устроил пожар на складе рядом с кузницей Дитриха! Но я лишь хотел припугнуть его! Хотел, чтобы он вернулся в гильдию… Я не убивал его! А он явился за мной! Это чья-то шутка, правда? Ведь, правда? – Флукингер с надеждой пожирал глазами хмурое лицо Тиля.

– Ох! Флукингер застонал и зашелся в истерическом рыдании.

Тиль велел лейтенанту сторожить трясущегося старика, вышел из кабинета и побежал вниз. Обогнув несколько закоулков и полутемных переходов, он оказался во владениях отдела ударной группы ночной стражи «Рубеж правосудия», состоящей из лучших мечников и стрелков Шленхау. Ребята из данного ведомства являлись острием карающего меча стражи Шленхау и работали в самых напряженных ситуациях. В свое время барон Вейс служил в рядах этих сумасшедших.

Тиль распахнул истыканную метательными ножами дубовую дверь и, запыхавшись, навис над столом сорокалетнего здоровяка – майора Клауса Кренгера, который лениво кидал дротиками в намалеванную на внутренней стороне двери местными «умельцами» карикатуру Ференца Дота. Дот был изображен стоящим с высунутым языком и ехидной ухмылкой позади нагнувшегося за яблоком пацана. Дота ненавидели все. Правда, потихоньку.

Едва Тиль ворвался в наполненный духом крепкого табака пыльный кабинет майора, тот прекратил свое занятие, но, узнав Тиля, радостно расплылся в улыбке и засыпал Мосса градом вопросов:

–Здорово, парень. Не спиться? Сверхурочно вкалываешь? Аль опять «глухарь» намечается? Аль к нам переводят? Давно пора. Такой здоровяк, и с ворожбой возишься. Тьфу!

Тиль выпалил:

– Клаус, мне нужны твои парни. Немедленно. Нужно послать отряд твоих орлов в дом к Йохану Флукингеру.

Клаус наклонился вперед и положил огромные кулачищи на грубый стол.

–Тиль, сейчас не твоя смена…

– Я прошу. Ты же знаешь, за мной не заржавеет.

Клаус покачал лысой как яйцо, головой. Его тонкие, лощеные усики взметнулись вверх:

– Ничего не выйдет, Тиль… Все парни в патруле. С этой чумой… Приказ Палаша, сам понимаешь. Удвоили количество патрулей на улицах. На всю неделю.

Тиль тихо выругался.

Клаус поднялся, подошел к Тилю, что был ниже его на голову, и, опустив глаза, вставил вишневую трубку в уголок тонкогубого рта, спросил:

– Может, я сам помогу?

* * *

Оставив хнычущего Флукингера на поруки дежурному и прихватив с собой пару знакомых ребят поздоровее из Ведомства по борьбе с торговлей «Золотым безумием» с третьего этажа, Тиль с Клаусом сели на лошадей, мирно спавших в служебной конюшне Дворца Истины. Четверо стражей ринулись в самый богатый район Шленхау – в район Старых прудов, расположенный в южной части города, ближе к лесу. Скоротав путь через доки, солдаты пронеслись по улице Торгового флота, свернули вправо, на Улицу Вечных Каштанов и вскоре влетели в спальный район Черных прудов. В окнах роскошных особняков стали зажигаться свечи, люди выглядывали в окна, недовольные, однако, узнавая скачущих по улице стражей, с любопытством высовывались и наблюдали за действиями солдат.

Роскошный четырехэтажный особняк главы гильдии оружейников Шленхау Йохана Флукингера был воплощением нынешних представлений о роскоши и изяществе. Не многие дворяне были счастливыми обладателями чего-либо подобного. Две овальные клумбы по бокам парадного хода были засеяны желто-синими цветами. Дом был построен так, что мостик из крупных камней, горбом нависший над старым маленьким прудиком, вел прямо к выложенной гранитными плитами дорожке. Распахнутые настежь кованые ворота высотой в два человеческих роста, закрывавшие путь ко двору дома изображали сражение машущего крыльями грифона, распахнувшего клюв и вставшего на дыбы единорога.

Особняк был увит зеленым ползучим растением, покрывавшим стены дома не хуже ковра. Две тонкие острые башенки по центру крыши напоминали иглы на спине мантихора, а железная дверь, искусно выполненная в виде высокого прямоугольного щита, создавала впечатление надежности и неприступности.

Тиль и Клаус первыми пронеслись по мостику и, спрыгнув с коней во дворе Флукингера, пригнувшись, побежали к двери. Тяжело вооруженные рядовые стражи подоспели следом.

Тиль вытащил из-за пояса небольшой, но тяжелый шестопер, отлитый целиком из стали вместе с рукоятью. Перехватив в руке поудобнее свое костедробильное орудие, страж потихоньку стал подниматься по лестнице к входной щитообразной двери. Сзади майор медленно потянул из ножен длинный широкий бастард, а солдаты ночной стражи в вороненых доспехах, опустили забрала шлемов – саладов и сдернули с седел боевые топоры. Тому, кто мог скрываться в доме Флукингера, грозила страшная участь.

Дверь оказалась не заперта. Тиль чутьем стража почуял ловушку и знаком показал идущим следом, что нужно быть осторожнее. Ухмылка майора как бы ответила: «Кого учить вздумал, молокосос»?

Однако осторожность оказалась напрасной. Пройдя внутрь и обыскав почти все уголки набитого роскошными интерьерами особняка, стражи не нашли ничего интересного. Оружейная символика повсюду бросалась в глаза. Флукингер явно гордился своим положением в обществе и сам был завзятым коллекционером доспехов разных народов и эпох. Стражи долго и с удивлением пялились на статуи бойцов, расставленные у входов на винтовые лестницы, ведущие в правое и левое крыло особняка. Таких защитных рубашек из сотен колец стражи Шленхау никогда не видели. И все же, все же… В небольшой библиотеке, на кухне и в огромной столовой, вся обстановка которой была выполнена в нежно голубом цвете чувствовалась отсутствие женской руки. Пыль, тенета по углам… Флукингер, потерявший жену, из женщин терпел лишь старуху экономку, та же явно не справлялась с уходом за огромным домом. Да и Флукингеру было наплевать. Он жил работой и вином, как всякий вдовец. Трое сыновей оружейника давно имели свои семьи и сварливого отца почти не навещали, несмотря на то, что старшим Йохан купил очень неплохие должности в адмиралтействе, а младшему подарил конюшню и нескольких племенных жеребцов из земель бывшей Ростании, которые ценились в Королевствах как лучшие скакуны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.