Владимир Смирнов
/soft/total/

Данный текст является общественным достоянием, т.е. может свободно использоваться любым лицом.

При этом должно соблюдаться право авторства, право на имя и право на защиту репутации автора (личные неимущественные права автора).

Свободное использование подразумевает:

использование произведения без согласия автора;

без заключения с ним договора;

без выплаты вознаграждения.

То же относится и к оформлению обложки – за что отдельная благодарность петербуржскому художнику Анатолию Кудрявцеву.

                                    права на этот текст принадлежат всем                                            и не принадлежат никому

1

Лекция пролетела как обычно, на автопилоте. Студенты наперебой задавали вопросы, иногда по делу, но чаще на отвлеченные темы. Дима, новый декан истфака, посетив однажды занятия, пришел в восторг от столь бурной активности аудитории. Пару раз он даже посылал молодых преподов на лекции ПалСаныча – перенимать тайны профессии. И там было чему поучиться.

Многолетняя практика отшлифовала мастерство до совершенства. Прочитать положенный блок, отвечая попутно на вопросы, поблагодарить за внимание и попрощаться – ровно перед звонком, секунда в секунду – наскоком такого не добиться. На настройку внутреннего метронома нужны годы.

Собственно, в этом и была причина активности студентов. Каждый новый курс мечтал расстроить этот метроном умело расставленными и дозированными вопросами – а вдруг профессор собьется, заспешит или отстанет. Эта игра азартна; а социальная история – разве она может вызвать у кого-то интерес?

Сегодня, как и всегда, победили опыт и мастерство. Попрощавшись со студентами, ПалСаныч вышел из аудитории. На кафедре сидел врач скорой, заполняя бумаги.

Кто сегодня? – спросил ПалСаныч у секретарши.

Селиванов. Госпитализирован. Кто бы мог подумать, ведь совсем молодой…

Что госпитализирован, она могла бы и не говорить. И без того все ясно, скорую просто так не вызывают.

Декан передал врачу заполненный бланк и повернулся к ПалСанычу. Диме было где-то около сорока, он был слегка одутловатый и весь какой-то выцветший и прилизанный. На лацкане пиджака бликовал серебристый прямоугольник значка «Административный резерв». По возрасту Дима не совсем подходил для своей должности, и ПалСаныч первое время испытывал дискомфорт, составляя ежедневные служебные записки – непривычно было обращаться к декану на ты и без отчества. Но в общении с мужчинами младше пятидесяти обращение на Вы, как и упоминание отчества, настоятельно не рекомендовались.

Конечно, если бы не резерв, Дима не возглавил бы факультет. Но что бы там ни говорили, он действительно был умен. Умен, практичен и ухватист.

Добрый день, ПалСаныч, – улыбнулся Дима, и лицо его как будто расплылось. – А я Вас ищу.

День добрый, Дима, – кивнул в ответ ПалСаныч.

Ко мне сегодня заходила аспирантка с кафедры управления, почему-то она хочет защищаться у нас. И чтобы Вы непременно стали ее научным руководителем.

Почему я?

Говорит, читала Ваши статьи, ходила на лекции. Теперь рвется именно к Вам.

ПалСаныч на мгновенье задумался – но нет, не вспомнил ничего необычного. Если и была, то вопросов не задавала, сидела тихо где-то в последних рядах.

А кто она, не в курсе?

Маша Эпштейн, кафедра управления. Больше ничего не знаю. Темная лошадка. Но зато симпатичная, – Дима опять расплылся лицом. – Да сейчас сами увидите. Она ждет Вас в семерке.

И, пригасив улыбку, добавил чуть тише:

Надо брать, ПалСаныч. Статистика, Вы же понимаете.

2

ПалСаныч не спеша подошел к седьмой аудитории. Настроение было отличное; приятно, что кто-то еще читает твои работы, особенно если этот кто-то – симпатичная девушка. Хотя Дима мог и слегка преувеличить, и даже не слегка – у него здесь свой интерес.

Маша стояла у раскрытого окна; чуть наклонившись и опершись о подоконник, она разглядывала что-то внизу. ПалСаныч смотрел на нее против солнца. Ветерок чуть заметно шевелил прямые светлые волосы, и солнечные лучи проходили сквозь них каким-то нереальным сиянием. ПалСаныч сделал еще шаг, и наваждение рассеялось. Услышав скрип половиц, Маша повернулась и пошла ему навстречу. Еще ослепленный внезапной солнечной вспышкой, ПалСаныч не мог разглядеть ее лица. Маша проявлялась как-то постепенно – длинные загорелые ноги спортсменки, короткая юбка, тонкая талия, небольшая грудь. От девушки так и веяло упругостью и здоровьем; при взгляде на нее почему-то сразу представлялись залитые солнцем теннисные корты. Наконец проявилось и лицо – и да, оно соответствовало. Жизнерадостная сексапильная спортсменка, хоть сейчас на рекламу. Это неприятно кольнуло – девушек такого типа ПалСаныч не интересовал даже в молодости, у них был свой круг таких же загорелых спортивных юношей. Благодушное настроение растаяло, жизнь вернулась в обычное рутинное русло.

Зрачки адаптировались, и ПалСаныч заметил на лацкане Машиного жакета значок резерва. От внезапной радости не осталось и следа; темная волна раздражения поднялась, стирая чудесный миг, внезапный свет и золотую вспышку волос. ПалСаныч недолюбливал резервистов; да и кто их любит. – Ну, Дима, удружил! Чтоб тебе, клоуну, весь день икалось.

Здравствуйте, ПалСаныч! Я Маша. Дима Рогов должен был Вам сказать…

Здравствуй, Маша. Да, Дима должен был мне сказать. Но не сказал.

Но ведь Вы здесь? – Маша удивленно вскинула выгоревшие брови.

Он должен был сказать, что ты из резерва.

А это имеет значение?

Вообще-то имеет. Зачем отнимать чужое время, ты же можешь защититься автоматом. Все резервисты так делают.

Не все. Рогов защищался на общих основаниях, я знаю.

Дима исключение, – ПалСаныч поморщился, вспомнив размазанную по лицу улыбку декана.

Я тоже исключение, – Маша упрямо нахмурилась. – Я привыкла все делать сама и делать хорошо.

ПалСаныч невольно улыбнулся и почему-то представил ее маленькой девочкой, так же упрямо хмурящейся и топающей крохотной ножкой. Все-таки она была чертовски хороша. И она это знала. Просто физиологически было трудно возражать ей.

И чего я на нее взъелся? – подумал ПалСаныч, успокаиваясь и расслабляясь. – Одной работой больше, не суть. Все равно все их диссеры похожи как близнецы, компиляция из одних и тех же источников. А на Машу хоть смотреть приятно.

Хорошо, скажи Диме, что я согласен. И перешли мне свои файлы, я посмотрю.

Спасибо, профессор! – Маша благодарно улыбнулась и легонько прикоснулась к плечу ПалСаныча.

Подобная вольность для девушки была вполне допустима. Но, наверно, зря, – впервые в жизни подумал ПалСаныч. – Наверно, стоило бы запретить. Есть в этом что-то такое… Не то чтоб неприятное, но явно дискомфортное.

3

ПалСаныч вошел в комнату, на ходу снимая пиджак. На темной стене ненавязчиво засветилось меню, предлагающее войти в соцсеть или воспользоваться контекстным поиском. Через несколько секунд внизу замигал баннер, приглашая удовлетворить сексуальные потребности. Как и всегда, сработан он был весьма топорно; детали женской фигуры были совершенно неразличимы. Ясно было только, что на нем изображено что-то очень неприличное. ПалСаныч опустился в кресло, привычным жестом положил руку на пульт и так же привычно нажал тревожную кнопку – «Отправить сообщение в Комитет морального контроля».

Поговаривали, что инет процентов на семьдесят заполнен чистейшей порнографией – и вся она с незапамятных времен выкладывается в сеть исключительно Комитетом. Чтобы выявлять тех, кто рискнет пройти по ссылке к осуждаемому контенту. Впрочем, – подумал ПалСаныч, – вряд ли у нас еще остались такие идиоты. Так что сейчас, видимо, выявляют тех, кто своевременно не сообщает о замеченном порно-баннере.

В правом углу замигала иконка нового личного сообщения. Все как всегда – сначала проверка лояльности, потом личные сообщения, потом новости. ПалСаныч открыл почту; в ящике было то, что он и ожидал там увидеть. Маша Эпштейн «Общество без насилия: проблемы и перспективы». Снова подкатило смутное раздражение – придется тратить время на эту чушь. Прекрасная перспектива на вечер – разбор лозунгового энтузиазма. Пробивная девушка из резерва, разумеется, выбрала самую затасканную и проходную тему. На кой ляд ей это сдалось? Все здесь уже сто раз переписано и переговорено – единственной нерешенной проблемой общества без насилия остаются неврозы; как только эта задача будет решена, мы перейдем к следующей формации – идеальному обществу.

Ладно, теперь уже не отвертишься. ПалСаныч открыл документ, привычно скользнул взглядом по первой странице. Ну конечно, преамбула – стандартное начало. Сообщество гоминидов… Необходимость защищаться от агрессивных и сексуальных влечений… ПалСаныч листал страницы, привычно просматривая текст по диагонали. Общественные структуры… Формирование элиты… Элита действовала в собственных интересах, но это не мешало общественному развитию… ПалСаныч автоматически пометил абзац. Лучше убрать, если защита будет открытой. Хотя, если она хочет защищаться по линии резерва – фраза будет вполне допустима. Но почему тогда она обратилась к гражданскому профессору? Чего она вообще хочет? – ПалСаныч раздраженно кликнул на переход к первому разделу. Взгляд уцепился за конец преамбулы: «Но общество без насилия принципиально неспособно победить параноидальные неврозы, поскольку само же их порождает».

ПалСаныч еще не дочитал абзац, как палец привычно вдавил кнопку закрытия документа. Что это было? Глупость? Провокация? Рука, независимо от этих мыслей, возилась с пультом – вернулась в почтовую базу и активировала вызов.

Маша Эпштейн, здравствуйте!

ПалСаныч Кононов. Здравствуй, Маша. Ты не могла бы зайти ко мне, надо поговорить о твоей работе…

Конечно, уже иду!

И Маша отключилась. Это было нарушением Кодекса общения – она должна была подождать, пока ПалСаныч закончит разговор и прервет сеанс. Мелочь, а задело. Хотя он первым пошел на нарушение, отключив визуальный канал – не было никакого желания смотреть на эту холеную активистку.

Надо бы галстук надеть, что ли… Пиджак… – мысль растаяла, так и не оформившись – зазвенел внутренний вызов.

Маша, ты что, под дверью стояла? – удивился ПалСаныч.

Я ждала внизу, в кафе.

Чего ждала? – не понял ПалСаныч.

Вашего звонка, – улыбнулась Маша.

Ты ждала, что я тебе позвоню? То есть ты для того и написала про неврозы? А на самом деле ты не веришь…

ПалСаныч! Я не верю – я знаю. И Вы тоже прекрасно это знаете. Параноидальные неврозы…

Маша, да где ты этого нахваталась! Нет в МКБ такого названия, его придумали критиканы еще в период мягкого тоталитаризма. Есть бытовые фобии, но они неизбежны – темп жизни ускорился, люди не успевают под него подстраиваться.

Ну да. Названия нет, а болезнь есть, – разочарованно протянула Маша.

Повисла тягостная пауза. ПалСаныч не знал, что ответить, и уже жалел, что позвал девушку к себе домой.

Присядем, – буркнул он наконец.

С минуту они сидели молча. Бегло оглядев комнату, Маша вновь поймала его взгляд.

Давайте попробуем по-другому, – предложила она. – Вы ведь можете допустить существование подобных неврозов – как возможность?

Как возможность можно допустить все, ты же знаешь.

Тогда давайте рассмотрим как возможность, что некое гипотетическое общество не может не порождать неврозы, что это его неотъемлемое свойство.

Маша, к чему ты клонишь? – ПалСаныч запнулся, не то чтобы подбирая слова, но скорее отфильтровывая лишние. – Ты хочешь понять, что надо исправить в обществе, порождающем эпидемии неврозов?

Профессор! – радостно объявила Маша, положив ладонь на его запястье, – я не ошиблась в выборе руководителя!

ПалСаныч поднял глаза. Взгляд Маши был прямым и спокойным; похоже, она намеренно длила паузу. Затем улыбнулась, упруго выпрямилась и легким движением скинула жакет с тусклым прямоугольником резерва. Небрежно бросила его на спинку кресла и села, закинув ногу на ногу.

Как у Вас жарко! – оправдание прозвучало формально и неестественно, но Машу, похоже, это совсем не беспокоило.

ПалСанычу тоже было не до того. Прямо на него уставились два затвердевших соска, нахально торчащих из-под тонкой майки. От неожиданности он непроизвольно сглотнул.

Маша, ну зачем ты так? Ты же знаешь, Кодекс общения осуждает провоцирующую одежду…

А Вы сообщите обо мне в Комитет морального контроля, – Маша довольно оскалилась; не в пример ПалСанычу, она казалась вполне уверенной. – Пусть там узнают, что уважаемый профессор пялился на сиськи своей аспирантки. Патовая ситуация.

Ты читала мою статью о патовых ситуациях?

Да, и знаете что? Вы ведете себя сейчас совсем не так, как рекомендуете в статье.

ПалСаныч недовольно нахмурился.

Маша, давай на этом и закончим. Мне не нравится то, что здесь происходит, и не нравится твоя лексика.

Маша улыбалась. Она владела ситуацией, владела безоговорочно. И, судя по всему, это было ей привычно.

4

Маша Эпштейн «Общество без насилия: проблемы и перспективы»

…Развитие экономических отношений вело к увеличению числа запретов; пропорционально увеличивалось и число преступлений. Найти и покарать преступников довольно часто не удавалось. Но если они попадались – наказание было жестоким и зрелищным. И публичность, и жестокость казни служили средством устрашения.

Лишь в новое время, по мере совершенствования следственного аппарата и роста раскрываемости преступлений, была сформулирована современная доктрина: наказание может не быть жестоким, если оно неотвратимо. Но для этого оно действительно должно быть неотвратимым. А оно будет таковым только в том случае, если никакое деяние уже невозможно будет скрыть.

На этом базисе и был построен мягкий тоталитаризм, а затем и общество без насилия…

5

ПалСаныч лежал на спине, закрыв глаза и прислушиваясь к себе. Он чувствовал радость, удовлетворение, гордость, опустошение – все, что и должен был чувствовать. Но одна мысль свербела и отравляла, как зудение комара отравляет теплый летний вечер. Они нарушили рекомендации Кодекса, и сразу по нескольким пунктам. Не стоило вступать в связь после получасового знакомства. Все произошло слишком быстро; он не успел ничего понять, а руки уже жили своей, отдельной жизнью. Не стоило делать этого днем; и холостяцкая квартира – тоже не самое подходящее место. И совсем уж не стоило это повторять, а тем более в коленно-локтевой. В оскорбительной коленно-локтевой! ПалСаныч сжал челюсти так, что скрипнули зубы. – Я оскорбил Машу как женщину. Социально защищенный пол. Все один к одному. Аморалка в чистом виде. Не говоря уж о том, что она из другой возрастной группы. Мне вообще нельзя было сходиться с ней, как и ей со мной. По возрасту к социально защищенной группе отношусь я; но это еще хуже. Потому что я в любом случае виновен в соблазнении; а так будет виновна и Маша. Ей-то это за что?

ПалСаныч раз за разом прокручивал в голове события этого вечера, но не мог понять, как же все случилось. Он всегда умел владеть собой, сдерживать себя. И в этот раз его руки тоже готовы были остановиться по малейшему сигналу – но Маша всегда оказывалась на их пути, всегда оказывалась именно там, где надо. Секс был неизбежен.

Он открыл глаза и повернулся на бок. Маша дышала легко, почти неслышно; она спала сном ребенка. Ну и черт с ним, с Кодексом, – подумал ПалСаныч. – Париж стоит мессы. Он зевнул, закрыл глаза и почувствовал какую-то всепроникающую опустошенность; усталость навалилась тяжелым душным покрывалом. ПалСаныч расслабился и мгновенно канул в темноту без сновидений.

Проснулся он от странного незнакомого ощущения и не сразу понял, откуда оно. ПалСаныч открыл глаза и обмер – склонившись над ним, Маша что-то делала, взяв его член (!!!) себе в рот (!!!). Он не верил своим глазам и ощущениям – такого просто не могло быть. Никогда. Это билет прямо в ад.

Маша, что ты делаешь?! Это же оскорбительно! Это унижает тебя!

Уммууу, – откликнулась Маша, не отрываясь от своего занятия.

Перестань! Так же нельзя!

Перестать? – Маша медленно приподняла голову, длинным махом проведя языком по стволу к уздечке.

Нет…

И Маша опять склонилась над ним. Сто секунд молчания и сопения, и она добилась желаемой кондиции.

Действуйте, профессор, – Маша мягко перекатилась на спину, увлекая его за собой.

Она плавно раздвинула ноги и согнула их в коленях. ПалСаныч снова поразился естественности ее движений. Маша не ерзала, как он, не искала ощупью самое удобное положение, но просто принимала его. Как будто в ней работал совершенный автопилот. А его автопилот давно разладился, ему приходилось контролировать каждое движение, отставать и ошибаться.

ПалСаныч снова вторгся в это знакомое тепло, и гонка возобновилась. Эрекция была проблемной, совсем не такой, как в первый раз, когда член звенел и готов был взорваться. Но и вагина в этой позе была менее упругой, настроенной как раз на его состояние. – Интересно, она это просчитывает или об этом даже не думает, а у нее просто так получается?

И вновь мир поплыл. ПалСаныч взлетел на пик, на секунду испугался, что не сможет кончить, и тут же извергся всем, что в нем еще оставалось. И уже совсем пустой, он все не мог остановиться, не мог оторваться, пока мышцы влагалища, сжавшись в последний раз, не вытолкнули его наружу.

Он лежал, опустошенный и счастливый, чувствуя покой, затопляющую нежность и неприятно тянущую, зияющую пустоту в мошонке. Не хотелось совсем ничего. ПалСаныч, не глядя, повел рукой; пальцы коснулись Машиного бедра.

Маааша… – протянул он, вслушиваясь в звучание имени.

Чтооо? – в тон ему отозвалась девушка.

Маша, а я ведь не принял сегодня вечернюю дозу дофамина. Надо встать, а то начнется ломка. Тебе взять?

Не надо. И Вам тоже не надо. Синтетический дофамин – это суррогат, подделка. Если все делать правильно, организм сам синтезирует все нужные гормоны. А мы все сделали правильно.

Не знаю, я не уверен…

ПалСаныч, у Вас же гуманитарное образование с ограничением естественно-научного цикла. Конечно, Вы этого не знаете. Просто поверьте – сегодня Вам не нужны таблетки.

ПалСаныч помолчал, прислушиваясь к себе.

А знаешь, Маша, – прошептал он, зарываясь лицом в копну светлых волос, – кажется, ты права.

6

Маша Эпштейн «Общество без насилия: проблемы и перспективы»

…Инет изначально создавался как жестко контролируемая среда, деятельность любого пользователя в нем могла быть полностью отслежена. Что позволяло получить довольно точный психологический портрет с документированным набором предпочтений – сексуальных, этнических, политических и т.д. Но в период активного продвижения инета это касалось только тех, кто по тем или иным причинам становился объектом наблюдения в виртуальном пространстве.

Настоящая революция произошла лишь в первом десятилетии двадцать первого века, когда резко упала стоимость носителей информации. Полное отслеживание инет-потоков и сохранение истории веб-серфинга всех пользователей инета стало доступно не только технически, но и экономически. Разумеется, спецслужбы всех государств сразу же воспользовались новыми возможностями.

Одновременно с этим шло активное внедрение облачных сервисов, в результате чего личная информация стала храниться уже не на персональных компьютерах, но на удаленных серверах. Доступ к которым для пользователей, естественно, был ограничен. На первый взгляд, в интерфейсах сервисов ничего не изменилось – пользователь все так же мог редактировать и удалять свою информацию. Разница была лишь в одном – на собственном компьютере любые данные можно было удалить надежно и безвозвратно, тогда как на сервере все когда-то введенное сохранялось бессрочно. Но основная аудитория инета об этом даже не догадывалась.

В число задач этого глобального проекта не входила оперативная слежка за всеми гражданами. Хотя бы потому, что для полноценного контроля контролирующая система должна быть не менее сложной, чем контролируемая. Что в социальных системах принципиально невозможно (если только численность спецслужб не превышает численности всего остального населения).

Но постоянный контроль в реальном времени был совершенно излишним. Вполне достаточно было и того, что полная история сетевой активности каждого гражданина сохранялась бессрочно. И если он ничем не проявлял себя, в эту историю никто никогда и не заглядывал. Но стоило ему совершить морально осуждаемый проступок, его история поднималась и ему предъявлялись вполне обоснованные обвинения…

7

За окном шумела теплая ранняя осень, почти не отличимая от лета – разве что по каким-то совсем уж неуловимым признакам. Они лежали на мятой простыне, нагие и ошалелые. Последние дни они общались только в постели, а иногда и прямо на полу. Опершись на локоть, ПалСаныч любовался плавными линиями Машиного тела. – Она вся как будто заточена под меня, всеми своими впадинками и изгибами. А ее грудь… Грудь, полностью входящая в ладонь – это, наверно, идеальный размер. И она не обвиснет; и через десять лет она будет такой же упругой и прекрасной. Хотя, какие десять! Где мы – и где десять лет? Увидеться бы на будущей неделе… Это уже было бы счастьем.

Маша, – решился он наконец, – у меня проблемы. Я знаю, что наружная слежка – абсурд, что никто давно этим не занимается. Но сегодня я видел человека, и мне показалось, что он следил за мной. От универа и до самого дома. Это симптом. Я должен завтра же зайти в центр поддержки, пока не дошло до госпитализации.

Высокий брюнет с короткой стрижкой, весь такой накачанный? – уточнила Маша.

Как ты узнала?

Тогда все в порядке, – Маша положила прохладную ладонь на грудь ПалСаныча. – Это Антон, он просто ревнует.

Но ведь ревность – анахронизм, пережиток, мы давно от нее избавились!

Правда? – безмятежно улыбнулась Маша. – Действительно избавились?

ПалСаныч не ответил. Зачем нужны слова, когда сорвавшийся ритм сердцебиения прямо сейчас стучит в ее ладонь. Она все знает сама. Антон… Хорошо, что симптом оказался просто ревнующим приятелем; но сколько еще камней надо снять с души, чтобы вздохнуть свободно!

Это еще не все. Мне кажется, что нас все время снимают, что каждый наш шаг где-то фиксируется, и все это копится, копится…

Конечно снимают, – легко согласилась Маша, – всех же снимают. А Вы думаете, откуда на порносайтах ежедневные обновления?

Порно снимали терабайтами задолго до Комитета…

Это совсем другое порно. В нем мачо с огромными членами часами жарят красавиц с тугими сиськами. А сейчас – скукота, смотреть противно.

Маша! – ПалСаныч посмотрел на девушку удивленно и подозрительно. – Откуда ты это знаешь? Ты смотрела порно?

Ну… – замялась Маша. – Я же пишу диссертацию по социальной истории. У меня допуск, вторая группа.

А я профессор и заведую кафедрой социальной истории. Но у меня нет такого допуска.

Я пишу диссертацию по истории, – повторила Маша. – И еще я резервистка. А мой папа работает в Комитете.

Папа? В Комитете? Эпштейн?.. Маша, ты хочешь сказать, что БорисНаумыч – твой отец?

Да.

Маша заговорила быстро и сбивчиво, как будто боясь, что ее сейчас оборвут. Ее слова почему-то казались ПалСанычу предсказуемыми, как сцена в дурной мелодраме. Как будто все это он уже знал заранее. Что маму Маша не помнит; ее госпитализировали вскоре после родов. Что кроме отца у нее никого не было; он вырастил и воспитал ее в одиночку. Что папа совсем не такой, как все думают. Что он добрый, очень любит ее и до сих пор называет ромашкой. Что они все еще понимают друг друга с полуслова…

Маша! – перебил ПалСаныч. – Почему же ты не сказала мне раньше?

А это бы что-то изменило? Вы отказались бы от меня?

БорисНаумыч Эпштейн. Еще один тяжелый камень на сердце. Но все правильно. Он не отказался бы ни от одного дня, ни от одной минуты. Эта белобрысая бестия – часть его судьбы; и даже если завтра они расстанутся – это уже ничего не изменит. Часть судьбы.

Машка-ромашка… – подумал ПалСаныч, осторожно пробуя на вкус чужие слова. – Не слишком ли часто ты бываешь права?

8

Маша Эпштейн «Общество без насилия: проблемы и перспективы»

…Во времена, предшествующие мягкому тоталитаризму, постоянно изыскивались все новые методы управления массами. Наряду с привычными средствами стали широко применяться различные виды долгосрочной финансовой зависимости. Кредитование активно навязывалось всем слоям населения; жизнь в кредит фактически стала нормой. Но, как и во все времена, самым эффективным средством было насаждение и постоянное воспроизводство чувства вины. Все граждане должны были чувствовать себя виновными, живущими на свободе лишь по милости государства – которое в любой момент могло сменить милость на гнев. Для решения этой задачи издавались системы взаимно противоречивых законов; так что даже самый законопослушный гражданин не мог выполнить одни, не нарушив другие – и не становясь, таким образом, преступником в собственных глазах, равно как и в глазах государства. Недостатком этой системы была досадная необходимость соблюдения всех формальностей – хотя гражданин, совершенно очевидно, просто не мог не быть преступником, нарушение им законов все равно надо было доказывать, причем с соблюдением всех юридических тонкостей. Использование инета в этих целях должно было положить конец подобным неудобствам.

Таким образом, в начале двадцать первого века была окончательно сформулирована концепция развития инета. В ее основе лежали две главные задачи: первая – сделать всех пользователей виновными в обращениях к запрещенному контенту, и вторая – сделать легитимными сбор и хранение информации о виновности пользователей.

Проблема тотального слежения, решенная сначала технически, а затем экономически, потребовала и юридического решения…

9

БорисНаумыч Эпштейн. Председатель регионального отделения Комитета морального контроля. Это было совсем плохо. Комитетчики, аки бесы, появлялись, когда их поминали; и их появление не сулило ничего хорошего. Забыть бы о них, хотя бы на день.

Уходящее солнце освещало только треть комнаты; ПалСаныч и Маша лежали на полу, впитывая кожей последние теплые лучи. Тень уже подобралась вплотную и накрыла Машину ступню. Маша подтянула ногу и плавным движением перекатилась через ПалСаныча, слегка задев его прохладной грудью. Организм взвыл. Грудь-диверсантка тотчас была поймана, и началась веселая возня. Как дети, – подумал ПалСаныч. – Мы невинны, как дети…

Он не мог оторваться от Машиной груди, и Маша все сделала сама, оседлав его и припустив с места в аллюр. И только когда все было кончено, и Маша соскользнула влево, как подстреленный всадник, ПалСаныч смог наконец опустить руки, успевшие наизусть выучить ее упругое тело.

Говорить не хотелось и не хотелось ничего делать. Только лежать, лежать и лежать; лежать целую вечность, пока Маша не придумает какую-то новую провокацию. У нее это здорово получалось.

У Вас была семья? – спросила Маша, положив голову на плечо ПалСанычу.

Это означало, что сейчас она не хочет секса; только немножко тепла.

Была жена. Наташа. Госпитализировали четыре года назад. Она пыталась бежать по водосточной трубе, сорвалась и разбилась. Там невысоко, третий этаж. Просто неудачно упала. Умерла на месте. Так написали в протоколе.

Жаль… – чуть слышно прошептала Маша. – Болезнь никого не щадит…

Если бы никого, мы бы сейчас все там были, – возразил ПалСаныч. – Нет, тут другое. Возможно, все дело в каком-то дефекте психики. Возможно даже, это дефект воспитания, и если его найти, можно все изменить. Найти то общее, что объединяет всех заболевших…

Искали, ПалСаныч, с самого начала искали. Нет ни одной зацепки, все распределения в пределах погрешности.

А у тех, кто не заболел? У здоровых?

А здоровых просто нет, мы все пограничники. Разве Вы считаете себя здоровым?

ПалСаныч вспомнил, как на прошлой неделе на полном серьезе собирался в центр поддержки, и приуныл.

Не знаю, – честно ответил он. – Наверно, нет. И мысли последнее время лезут какие-то параноидальные. Все же знают, что их снимают, обычное дело. А я теперь все думаю – вдруг на кафедре кто нас увидит. Просто случайно кликнет по баннеру…

ПалСаныч! Вы хоть раз случайно кликали по баннеру? Вы хоть раз смотрели порно после принятия Кодекса?

Я нет, но другие…

Другие точно такие же. Боятся все и боятся всего. Так что хотя бы этого Вы можете не бояться, – Маша улыбнулась, но как-то совсем не радостно. – К тому же нас никогда не выложат в инет. Из-за папы.

Не поминай всуе, – оборвал ПалСаныч. – Только его здесь не хватало.

А ведь он почти забыл о Комитете. Почти. Сердце противно заныло. Вот сейчас. Они любят эти дешевые эффекты – появиться, когда о них заговорят. Вот сейчас.

И он появился. Дверь открылась – просто открылась, без щелчка, без клацанья кода, без сигнала подтверждения. БорисНаумыч прошел мимо них и встал у окна, заслонив солнце. Ежик седых волос на массивном затылке, мощные плечи и торс бывшего борца, уже заметно тронутые жиром.

Одевайтесь! – брезгливо бросил БорисНаумыч, не глядя на них.

Они заметались по комнате, собирая разбросанную одежду. Все было сорвано в спешке, вывернуто и перекручено.

ПалСаныч Кононов, – официальным голосом объявил БорисНаумыч, – Вы признаны человеком с моральными проблемами.

Сексуальными? – уточнил ПалСаныч, пытаясь попасть ногой в брючину.

Нет! – четко отрезал БорисНаумыч. – В январе восемнадцатого вы скачали два альбома Громова, помните?

Да. Он же тогда объявил свои песни свободными от копирайта. Было разрешение, все их и скачивали.

А в двадцать втором был принят закон, согласно которому федерация автоматически становилась соавтором любого интеллектуального продукта, созданного на ее территории. Теперь ни один автор не может отказаться от авторских прав, так как они уже не являются его личной собственностью. И все прежние отказы признаны юридически ничтожными.

Шорох одежд стих, и БорисНаумыч медленно повернулся к ним.

Как Вам известно, все статьи морального Кодекса имеют обратную силу и не имеют срока давности. Посему Вы обвиняетесь в скачивании чужого контента, то есть в хищении федеральной собственности. Вы признаете свою вину? Или найти Вам что-нибудь поинтереснее?

Признаю! – торопливо выдохнул ПалСаныч.

Зачитать Вам Ваши права?

Не стоит, я их знаю. Я же сам этому учу. Моральные проблемы – изоляция, испытательный срок двенадцать месяцев. Общественные работы, общественное жилье, поражение в правах на передвижение, уменьшение зарплаты, уменьшение ежедневной дозы дофамина.

При последних словах обвиняемые наверно холодеют от ужаса, – отрешенно подумал ПалСаныч. – А у меня уже целая коробка «лишних» таблеток, как-то они были не нужны последнее время…

Двенадцать месяцев – если выдержите испытательный срок, – мрачно уточнил БорисНаумыч. – А если нет – покатитесь дальше, до самого ада. Не приближайтесь впредь к моей дочери, иначе кончите аморалкой. Вам ясно?

Яснее некуда.

Вам разрешено взять с собой одну сумку. Собирайтесь, машина ждет внизу.

БорисНаумыч властно взял Машу за локоть и повел за собой. У дверей она обернулась, вскинув глаза на ПалСаныча. – Маша-Машенька, истинная ты женщина. Умеешь так многозначительно говорить лицом. Жаль только – совершенно неясно, что же ты хотела сказать…

10

Маша Эпштейн «Общество без насилия: проблемы и перспективы»

…Государство должно было получить право легально следить за своими гражданами — для того чтобы защитить их. На начальной стадии проекта было выделено три класса угроз, с которыми следует вести борьбу.

Терроризм. Запрос был обращен ко всем пользователям, поскольку к тому времени все боялись стать жертвой теракта или потерять в нем близких. Спецслужбам пришлось взять на себя обязанность отслеживать и анализировать всю почту и все поисковые запросы инета, чтобы вовремя нейтрализовать любую попытку найти технологии изготовления взрывчатых и отравляющих веществ. Естественно, и почтовые базы, и история всех поисковых запросов сохранялись.

Детское порно. Запрос был обращен к родителям, то есть к большинству пользователей. Для борьбы с этой угрозой пришлось отслеживать и сохранять историю веб-серфинга всех пользователей.

Нарушение авторских прав. Запрос был обращен к весьма узкой группе востребованных авторов. Государство должно было защитить их финансовые интересы, чтобы таким образом стимулировать их творчество. Для этого пришлось взять под контроль все файловые хранилища и сохранять всю историю закачек.

Благодаря грамотному освещению проблемы, виртуальная борьба государства с терроризмом и детским порно получила поддержку населения. С нарушением авторских прав было сложнее. Но хотя группа востребованных авторов была довольно малочисленной, именно она имела свободный доступ к средствам массовой информации. И обладала даром убеждения. Но главное – борьба авторов за копирайт была весьма высокооплачиваемой; авторы требовали свои отчисления и получали их. Фактически им платили не столько за их творчество, сколько за пропаганду легализации системы тотального слежения. Это стало одной из самых удачных инвестиций проекта…

11

Вернувшись из офиса, ПалСаныч привычно опустился в кресло и так же привычно положил ладонь на пульт. Жизнь изменилась в реале, но не в сети. Могло быть и хуже, – подумал он. – Повезло, что при моральных проблемах не стирают аккаунт; а терминал – он везде терминал. Кроме ада, разумеется.

ПалСаныч вызвал Машу – уже не надеясь связаться, но просто, чтоб еще раз увидеть. Хотя бы в записи автоответчика, где она сообщала, что занята, и просила оставить сообщение. Почти месяц ПалСаныч ежедневно звонил ей, но Маша ни разу не ответила.

Офисная работа была скучной и монотонной; нередко она выглядела удручающе бессмысленной. Порой ПалСанычу казалось, что если завтра всех сотрудников госпитализируют, никто за пределами офиса этого даже не заметит. Единственным строгим требованием было постоянное присутствие на рабочем месте. Может быть поэтому сотрудники (сказать «коллеги» язык до сих пор не поворачивался) и называли офис «присутствием». С самого утра они пили свой бесконечный чай, раскладывали пасьянсы, болтали ни о чем. Убивали время всеми доступными способами.

Это угнетало сильнее всего. Угнетало и пугало. ПалСаныч был немолод, и первые признаки нездоровья уже проявлялись то в одном, то в другом. Мое тело разрушается, – думал он. – Просто я этого еще не замечаю; но долго так продолжаться не может. Времени осталось совсем мало. Я мог бы быть с Машей – год или даже два. Если повезет – чуть больше. А потом все равно пришлось бы уйти, потом я уже не был бы ей в радость. Но этот год или два – мы могли бы прожить их на одном дыхании. Год с Машей – как яркий миг, упругое мгновение жизни. А здесь этот год стоит передо мной такой унылой монолитной стеной, что идея убивать время порою кажется действительно разумной.

И спина холодела от мысли, что все эти сотрудники – не просто примитивные мутанты, придумывающие себе развлечения по уровню своего убогого ума. Что на самом деле его коллеги – точно такие же, как он. И что он сам – точно такой же, как они. Что их всех просто вырвали из жизни и ткнули лицом в бетонную стену бессмысленного времени.

ПалСаныч машинально прокручивал ленту новостей, думая о своем. Лишь изредка знакомые названия или имена привлекали его внимание. Самарин оставил свой пост… – Витька Самарин, что же с тобой случилось? Трагически погиб? Госпитализирован? Или просто перешел на другую работу? В ленте такие новости давали скупо, одной строкой. Уточнять, в очередной раз убеждаться в очевидном не хотелось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.