Ида Мартин
Всё зелёное

© Ида Мартин, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Ида Мартин – писатель, копирайтер, журналист. Автор романов «Дети Шини», «То, что делает меня», «Время. Ветер. Вода», «Твой последний шазам», лауреат премии «Рукопись года».

http://vk.com/detishiny

* * *

Эта страница зеленого цвета,
Значит, на ней постоянное лето.
Если бы здесь уместиться я мог,
Я бы на этой странице прилег.

C. Маршак

Глава 1
Тоня

Мы шли по узкому загородному шоссе. Я, Кролик и Волк. Было раннее утро. На первый рейсовый автобус мы опоздали, а ждать следующего предстояло два часа. Проносящиеся мимо машины порой приветственно сигналили, однако подбирать троицу ненормальных никто не торопился.

Кролик крепко держал меня за левую руку, Волк за правую, и стоило им услышать звук приближающейся машины, как они растягивали меня поперек дороги, будто заградительную ленту. А когда машина подъезжала ближе, дружно шарахались в сторону.

Я не сопротивлялась. Было смешно.

Солнце еще не прогрело воздух, но от асфальта поднималось приятное вчерашнее тепло, и, несмотря на тяжелую бессонную ночь, я чувствовала себя на удивление бодро.

До железнодорожной станции оставалось еще километра три, только возвращаться в Москву я не торопилась. Я вообще никуда не торопилась. Хоть весь день так шагай. Главное, что мы просто свалили из этой деревни. Живые, непобежденные и привязанные друг к другу сильнее, чем когда-либо прежде. С Кроликом, разумеется. Волку же просто было с нами по пути.

– Жаль, яблок не набрали, – приглушенно сказал Волк. – По правде говоря, я так и не понял, из-за чего весь этот кипеж. Вчера все тихо и мирно было. А сегодня прям паника.

– Просто. Не хотел там оставаться, – Кролик по-детски беззаботно покачал сцепленными в замок руками. – И больше никогда туда не вернусь.

– Никогда-никогда? – недоверчиво спросил Волк и принялся нарочно размахивать нашими с ним руками в другую сторону. – Совсем-совсем?

– Надеюсь, – неопределенно ответил Кролик. – Я отдал Миле дом. И если бы еще хоть немного там пробыл, то обязательно пожалел бы.

– Ого! – удивился Волк.

– Поэтому и не брал ничего оттуда, чтобы не вспоминать. В карете прошлого далеко не уедешь.

– Но кое-что ты все же взял, – Волк повернул в его сторону морду: – Я видел.

Кролик тоже посмотрел на него.

– Хорошо. Молчу, – пожал плечами Волк. – Я же не знал, что это секрет.

Я насторожилась:

– Что ты взял?

Кролик выпустил мою руку и поправил лямку рюкзака:

– Ничего особенного. Бесполезное старье.

– Так, – я пихнула его в бок: – Говори быстро!

– Давай потом?

Быстро схватившись за рюкзак, я потянула его на себя. Вещей в нем особо не было, но зато явно прощупывалось что-то узкое, твердое и тяжелое.

– Это что?

Сквозь белые кроличьи резиновые уши просвечивалось солнце, и от этого казалось, что они светятся. Послышался тяжелый вздох. Кролик опустил рюкзак на землю, растянул завязки и вытащил оттуда завернутый в черную толстовку предмет. Обхватил его ладонями и стянул ткань вниз.

Сначала моим глазам предстала перемотанная синей изолентой деревянная рукоятка, а за ней – черный короткий металлический ствол.

– Дедов обрез, – беспечным тоном пояснил Кролик.

– Ты же сам клялся, что ничего забирать не будешь.

– Это не воспоминание. Это просто полезная вещь. Где я еще такое найду?

– С ума сошел? Чтобы носить оружие, нужно разрешение.

– Это статья, – подтвердил Волк, протягивая руку к обрезу, но Кролик, быстро схватив рюкзак, отошел в сторону:

– Мне ничего не будет. У меня справка из психдиспансера.

– Зашибись, – Волк громко хохотнул: – Псих с обрезом.

Белые цифры 88 на его синей, напоминающей футбольную форму футболке тоже светились на солнце.

– Зачем он тебе? – спросила я.

– Затем, что даже у меня терпение не бесконечное.

– Кость, ну хватит. Разгуливать по Москве с этой штукой – полная дичь.

Я сняла с него маску, и, пока приглаживала светлую, отросшую до самого носа челку, Волк изловчился и выхватил обрез из рюкзака. Затем тоже снял маску.

– Он хоть стреляет?

– Еще как стреляет, – Амелин попытался отнять ствол, но Лёха быстро отскочил, уронил маску, но не поднял, а рванул в сторону, и они стали гоняться друг за другом.

Зигзагами. От обочины к обочине.

– Совсем сдурели? – закричала я. – А если он выстрелит?!

В утренней тишине мой взволнованный голос прозвучал чересчур громко.

– Не выстрелит, – Амелин наконец отобрал обрез. – Он не заряжен.

– А-ха-ха, – закатился Лёха. – Представляю, к тебе такие хулиганы подходят, а ты им: «Ща, пацаны, пять сек, пушку только заряжу».

– Не. Я их прикладом накрою.

– Ага, – поддакнула я. – А потом справкой из психдиспансера добьешь.

Через час мы с небольшими остановками все же добрались до станции и сели в электричку. К счастью, людей в ней было немного, поэтому продолжение игры в Кролика и Волка выглядело не так позорно.

Все началось с того, что Лёха пристроился к сидевшей напротив нас курносой коротко стриженной девушке и предложил «сфотографироваться с волком недорого».

Девушка смутилась. Лёха заверил, что, если фотка ей не понравится, он вернет половину стоимости. Передал мне телефон, обнял ее и велел снимать.

Девушка покраснела, но, не решаясь пересесть, стала неловко подыгрывать ему. К ним присоединился Кролик, и я какое-то время фотографировала их в разных дурацких видах и позах.

А потом нас увидел проходивший мимо мальчик лет шести и, уцепившись за маму, принялся канючить: «Хочу сфотографироваться с зайчиком». Это громкое, разносящееся на весь вагон нытье длилось минут пять, пока его мама все же не подошла к нам:

– Можно он с вами сфотографируется?

– Можно, – ответила я.

– Это за деньги?

– Нет. Кролик бесплатный, а с Волком сами договаривайтесь.

– Для детей я тоже бесплатный, – с укором произнес Волк.

– Привет, – Кролик протянул ребенку руку: – Ты кто?

– Я Слава.

– А я Кролик.

– А почему не зайчик?

– Потому что зайчики дикие и живут в лесу, а кролики домашние и ручные.

– У тебя есть хозяин? – удивился Слава.

– У меня есть хозяйка, – Кролик кивнул на меня.

– Правда? – ахнул мальчик. – Он ваш?

– Мой.

– А Волк тоже ваш?

– Нет, Волк приблудный.

– Чего это я приблудный? – возмутился Волк. – Я же дикий! Где вы видели ручного Волка?

Кролик усадил Славу к себе на колени, но, вместо того чтобы смотреть в камеру, мальчик попытался ткнуть ему пальцем в глаз. Амелин вовремя отдернулся.

– Ты правда Кролик?

– Конечно.

– Любишь морковку?

– Я люблю яблоки.

– Мам, дай яблоко, – потребовал Слава.

Женщина полезла в сумку.

– Я сейчас не голодный, – признался Кролик.

– Мам, дай яблоко!

– Ты же слышал, Кролик сказал, что он не хочет кушать.

– Дай яблоко… – Мальчик оказался упертый.

Мама со вздохом протянула ему яблоко.

– На. Ешь, – Слава ткнул его в маску: – Я хочу посмотреть.

– Давай мне, – предложил Волк. – Я съем.

– Нет, – отрезал мальчик. – Волки яблоки не едят.

И с еще большей силой стал пихать яблоко в резиновую кроличью морду:

– Ешь!

Осторожно заведя руку ему за спину, Кролик принялся щекотать мальчишку и, пока тот, извиваясь, визгливо хохотал, второй рукой аккуратно забрал яблоко и передал мне.

Перестав дергаться, Славик тут же заметил пропажу:

– А где яблоко?

– Я его съел.

– Как съел?

– Ну ты же хотел, чтобы я его съел?

Мальчик схватил его руку, Кролик показал пустую ладонь, но настырный ребенок полез проверять и вторую руку.

– А ты какие-нибудь стихи про кроликов знаешь? – спросил Амелин.

– Зайку бросила хозяйка… – подсказала мама.

– Под дождем остался зайка… – продолжил мальчик.

Женщина взглянула в окно, воскликнула:

– Боже мой, Слава, наша станция, – подхватила сына под мышки и утащила на выход, а яблоко осталось у меня.

Только они скрылись, как с соседних кресел к нам перебралась расфуфыренная женщина лет тридцати и тихим, заговорщицким голосом произнесла:

– Ребят, а можно я тоже вас пофотографирую? Мне в Фейсбук пост писать нужно, а в голове ни одной мысли. А так ваши фотографии размещу и подпишу, что в электричках весело ездить. Только сядьте рядом.

– Сто рублей, – нагло заявил Лёха.

Она согласилась.

Я собиралась пересесть, чтобы не портить им кадр. Но женщина попросила остаться. Потому что из-за красных волос я похожа на Красную Шапочку и очень гармонично смотрюсь рядом с Волком.

Над Красной Шапочкой Лёха так долго угорал, что привлек внимание всего вагона.

Возле нас нарисовались три малолетние девчонки в коротких юбках с ярко накрашенными губами. Одна из них прямиком плюхнулась Кролику на коленки, а вторая приткнулась к Волку.

– Можешь отойти? – довольно невежливо сказала мне третья, собираясь фотографировать подруг.

Однако ответить я ничего не успела.

Дико взвыв и прорычав «Вам сколько лет?», Волк принялся судорожно отпихивать девчонок от себя, точно заразу:

– Идите на фиг. Отвалите.

Девчонки сначала возмутились, почему ребенку можно, а им нет, но потом стали хихикать и еще больше насели на Лёху.

В итоге одна дотянулась до ушей Волка и сорвала маску.

Перед ними предстал взмокший, разрумянившийся и симпатичный, как никогда, Лёха. Синие глаза сияли. Щеки пылали. Длинный зарубцевавшийся шрам на левой щеке покраснел и придавал его смазливой физиономии оттенок брутальности.

Девчонки оторопели и смутились. Вредное, хулиганское выражение на их лицах сменилось кокетливыми улыбочками.

– Отдай, – Лёха протянул руку.

Девчонка с маской в руке оживилась и попятилась:

– Это ты свой шрам под ней прячешь?

– Это чтобы ты не ослепла от моей красоты. Быстро отдала!

– Не-а.

Лёха рывком привстал. Девчонки шарахнулись назад, и та, что с маской, перекинула ее своей подруге.

– Вы че, оборзели?

Лёха вскочил и кинулся за ними по проходу. Послышался радостный визг и шум.

Мы с Кроликом поднялись посмотреть. Народ в вагоне со смехом наблюдал за происходящим.

Одна из бывших Лёхиных подружек от обиды написала на него заявление в полицию, обвинив в домогательстве, и, хотя потом очень быстро заявление это забрала, потому что оно было липовое, Лёху все равно долго песочили, угрожали статьей и запретили приближаться к несовершеннолетним девушкам в принципе.

Он загнал одну из них на сиденье, навис и уже собирался отнять маску, как вдруг, резко отшатнувшись, крикнул нам:

– Заберите у нее маску. Мне нельзя, а то посадят.

– Давай я, – отозвался Амелин так, словно, кроме нас, вокруг никого не было. – У меня справка из психдиспансера, мне ничего не будет.

В вагоне повисла тишина. Смех прекратился. Опасаясь, что Амелин подойдет к ней, девчонка сама протянула Лёхе маску.

Больше до Москвы нас никто не беспокоил.

Пока мы шли до электрички, пока ехали на ней, мне казалось, что самое главное – вернуться домой, и тогда все будет хорошо. Но уже в метро, в битком набитом вагоне на Кольцевой, я вдруг осознала, что после трех недель, проведенных вместе в деревне, после всего, что там произошло, пара районов между нами теперь превратятся в огромное расстояние.

– Ты чего? – Амелин заглянул в лицо. – Тебе больно? На ногу кто-то наступил?

Он поискал глазами возможного обидчика.

Мои руки за его спиной еще крепче сжались в замок.

– Давай зайдем, где-нибудь поедим?

– А как же спать?

– Может, не будем спать?

– Как, вообще?

– Ну, пока что.

– А что будем делать?

– Погуляем.

– После бессонной ночи, пяти километров пехом и электрички? Да и мышцы болят, – он распрямил плечи, потягиваясь: – Особенно под ребрами.

– Может, тебе к врачу?

– Да нет. Два-три дня отлежусь, и все. Это же просто растяжение.

– А поехали сразу к тебе?

– У меня там соседи. Забыла?

– Они соседи по квартире, а не по комнате.

– Думаешь, Артём стучится? Это же его квартира. Я там просто сплю. Я тебе говорил.

Но я знала, что Артём уехал и в квартире никого нет.

– Все ясно.

– Можешь прямо сказать, что тебя беспокоит?

Такой серьезный, участливый взгляд черных, как бездонный колодец, глаз.

Когда не требовалось, Амелин понимал все без слов, а теперь тупил, как умственно отсталый.

– Ничего.

– Хорошо. А то мне показалось, что ты расстроена.

На нашей ветке я так крепко заснула, что, когда он меня разбудил и вывел из вагона, долго не могла сообразить, что происходит и как мы там оказались. Ушла, даже с Лёхой не попрощалась.

– Мы хотели поесть, – вспомнила я уже возле своего дома.

– Ты на ногах еле держишься.

– Почему ты за меня это решил?

– Потому что ты спала.

– Все, пока, – я отобрала у него свой рюкзак. – Спасибо, что проводил, несмотря на дикую боль от растяжения. Давай. Увидимся как-нибудь.

– Тоня, ты мне точно не хочешь ничего сказать?

– Что сказать?

– Почему ты злишься, и что тебя беспокоит.

– Знаешь, Амелин, я так устала о чем-то беспокоиться, что уже ничего не хочу.

– Просто скажи как есть. Прямо.

Он вопросительно ждал.

– Раз уж мы договорились говорить все честно и ничего не скрывать, то сейчас самое время.

– Не понимаю, о чем ты.

Теперь это был вопрос принципа. Если для него не важно было оставаться вместе, то и я навязываться не собиралась.

– Точно?

Я прикусила губу.

– Тогда я пошел.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

Вот что за человек? Совершенно очевидно, что он все понял, но, когда убедился, что и я поняла, что он понял, просто развернулся и спокойно пошел в сторону метро.

На нем была черно-белая полосатая футболка с длинными рукавами и серые линялые джинсы, которые нужно было выбросить сто лет назад, но Амелин лишь любовно порезал их на коленках, превратив в дизайнерский хенд-мейд.

Я дождалась, пока он завернул за угол дома, а потом побежала догонять:

– Ладно. Скажу. – Я ухватила его за рукав. – Мне просто не хотелось расходиться так быстро. Вот и все. Ничего такого, – выдала я на сбивающемся дыхании.

– А почему тебе не хотелось расходиться?

У него еще хватало наглости улыбаться.

– Все. Собрался спать – иди. Не хочу тебя держать.

– Мне кажется или ты не совсем это собиралась сказать? Ты ведь собиралась сказать, что хочешь меня держать? Что ты очень хочешь меня держать. И что не выдержишь без меня и часа? Что готова сама лечить мое растяжение. И тебе нет никакого дела до моих соседей, а спать можно завалиться где угодно, лишь бы не прощаться прямо сейчас. Правда? Ты это хотела сказать?

– Что-то типа того.

– Ну, слава богу, – он с облегчением вздохнул и сгреб меня в охапку. – Как хорошо, что мы решили всё друг другу говорить. Я знаешь как испугался, что ты этого не скажешь? Всю дорогу про это думал. Ведь я же мог тебе надоесть.

– Ты мне не надоел.

– Тогда давай ты пойдешь домой, поспишь, а я пока смотаюсь в одно место, вернусь за тобой, и мы отправимся к Артёму?

– В какое еще место?

– Да так, – он поморщился. – Оплату за квартиру забрать.

Ту квартиру, где они раньше жили, его мать – Мила – уговорила бабушку сдавать. Об этом Амелин узнал лишь за день до появления новых жильцов. Мила сказала, что он может снимать комнату в Москве или, что еще выгоднее, переселиться в деревню к бабушке.

Так что Костику пришлось срочно искать себе какое-то жилье. Он собирался перекантоваться у Артёма всего несколько дней, но тот сам настоял, чтобы он остался. Теперь же, после смерти бабушки, Амелин мог вернуться в оставшуюся ему квартиру, но пока что плата за аренду была единственными деньгами, на которые он мог жить.

– Я поеду с тобой.

– Не нужно. Ты устала и хочешь спать.

– Уже не хочу.

– Это опять на метро.

– Ничего страшного.

– Это одни Милины знакомые.

– Ну и что? Что в них такого?

– В общем, было бы лучше, если бы ты осталась.

– Почему? Что с этими знакомыми не так?

Он помялся, вздохнул и, сообразив, что теперь я уже от него не отстану, согласился.

Мы пошли обратно к метро.

Я все ждала, что он пояснит что-то насчет этих загадочных знакомых, но, проходя мимо автобусной остановки, он вдруг притормозил:

– Смотри.

На остановке под стеклянным козырьком навеса, подтянув под себя ноги и закрывшись локтями, сидел кто-то маленький, сжавшийся и дрожащий.

Вначале я подумала, что это девушка, но, когда мы подошли, стало ясно, что мальчишка.

– Ты чего? – Амелин осторожно потрогал его за плечо.

– Ничего, – мальчишка шмыгнул носом.

– А чего ревешь?

– Я не реву.

– Н-да, конечно, – согласился Амелин совершенно серьезно. – Тебя кто-то обидел?

– Или, может, ты потерялся? – предположила я.

– Я тут всю жизнь живу. Вон там… – Мальчишка махнул рукой.

– Тогда иди домой, – сказал Костик. – Менты увидят – к себе увезут, а мать твою оштрафуют.

– Не хочу домой. Лучше пусть у меня вообще дома не будет, – голос мальчика дрогнул, едва сдерживая рыдания.

Амелин присел рядом с ним на корточки:

– Что случилось?

Мальчик покосился на него и вдруг разрыдался, пряча лицо в ладонях:

– Я не хочу. Не хочу. Не хочу.

Мы переглянулись.

– Тебя дома обижают? – спросила я.

Он утерся рукавом, но ничего не ответил.

Амелин сунулся в рюкзак, достал оттуда маску и, надев ее, подсел к нему:

– Здоров, – протянул руку. – Я Кролик. А ты кто?

– Никто, – буркнул мальчик.

Кролик притворно отшатнулся и потрогал его пальцем:

– А кто тогда с нами разговаривает?

– Я не маленький, – фыркнул мальчишка. – Я случайно заплакал.

Я достала оставшееся с электрички яблоко и протянула ему:

– Хочешь?

Он кивнул и взял яблоко.

– Стой, – Кролик придержал его за локоть. – Ты что, не знаешь, что яблоки у женщин брать нельзя? А еще говоришь, что не маленький.

– Почему? – Мальчик подозрительно покосился на меня.

– Потому что они делают тебя слабым и глупым, а потом подчиняют себе. Это темная магия.

– Не болтай ерунды! – Я строго посмотрела на него. – Нормальное яблоко.

– Я знаю, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми, а про яблоки ничего не знаю.

– Вот и ешь спокойно, – погладив его по плечу, я тайком показала Амелину кулак.

– Один раз у меня тоже такое было, – Кролик доверительно приблизился к мальчику. – Я ушел из дома и решил, что больше никогда туда не вернусь. Поехал на вокзал, сел и стал ждать, что меня кто-нибудь заберет. Нет, не Питер Пэн и не Мэри Поппинс. Я был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, что чудес не бывает. А если и плакал, то не специально.

Амелин стянул маску:

– Сначала я надеялся, что это будет одинокая пожилая женщина. Тихая и заботливая. Она попросит помочь ей с багажом, а когда дотащу ее чемоданы до дома, напоит меня травяным отваром, от которого я усну и превращусь в белку или кролика и стану жить у нее в слепом безвременье вместе с другими такими же мальчиками.

Потом хотел, чтобы меня забрала молодая прекрасная вампирша, но не съела, а сделала чудесным бессмертным ребенком. После решил познакомиться с каким-нибудь Ловким Плутом и стать профессиональным карманником, членом банды разбойников. Но никого подходящего не встретил, хотя был согласен и на маньяка, и на торговца людьми. Даже на Пеннивайза[1].

Широко распахнув глаза, мальчик заслушался. Амелин умел рассказывать эти байки чересчур достоверно.

– Мне было все равно куда, главное, подальше. Хотел уйти с продавцом смеха или обменять молодость на еду и крышу над головой. Но я был тем, которого даже забирать никто не хотел… Никем. Жалким пустым местом. Впрочем… Два раза меня все же забрали, – он выдержал театральную паузу. – В полицию. Один раз увезли, проверили по базе, что не в розыске, и выставили на улицу, а второй – обвинили в краже, побили и вернули туда, откуда я так хотел свалить. Но самое лучшее знаешь что? Попасть в больницу. Там хорошо. Лежи себе и лежи. Хочешь – просто в потолок смотри, хочешь – стихи читай… И обед всегда по расписанию. Суп, пюре и компот.

– Какие еще стихи? – Мальчик, казалось, был зачарован.

– Да любые. Какие нравятся. Блока или Уитмена.

Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.
Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.
И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.
И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских Врат,
Причастный Тайнам, – плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.[2]

– А давай вы меня заберете? – неожиданно попросил мальчик.

– А давай, – все еще находясь под воздействием собственных слов, Амелин протянул ему ладонь.

– Хватит, – я решительно шлепнула его по раскрытой руке: – Прекрати морочить ребенку голову. – Тебя родители обижают? – спросила я мальчика прямо.

– Отчим – тварь, а мать всегда за него. Бьет ни за что. Орет, кричит, оскорбляет, что я, типа, щенок и ничего в жизни не добьюсь.

– Хочешь, мы сходим с тобой в полицию? – предложила я. – И ты все там расскажешь?

Амелин неодобрительно покосился на меня.

– Нет! Вы что! – громко воскликнул мальчик. – Только не в полицию. Отчим сам полицейский. Он там всех знает.

– У меня отчима не было, но после того, как соседи полицию вызывали, всегда бывало хуже, – сказал Амелин.

– Это точно. У нас соседи тоже вызывали, пока не узнали, что Леня мент.

– Идем с нами, – Костик поднялся. – Я тебя научу, как не плакать.

– Правда? – Мальчик обрадовался. – А вы вампиры или маньяки?

– Мы оборотни, – Амелин помахал маской. – Хочешь примкнуть к нашей стае?

Пришлось оттащить его в сторону силой.

– Зачем ты это говоришь?! Зачем обнадеживаешь? Мы же не можем взять его с собой.

– Почему не можем? – Костик захлопал глазами. – Честное слово, я всю жизнь мечтал, чтобы меня кто-нибудь забрал… Но никто не хотел…

– А знаешь почему? Потому что нельзя просто так детей забирать с улицы!

– Никто не хотел, потому что люди равнодушные и злые. Пока не появилась ты. – Теплая, обезоруживающая улыбка должна была заставить меня смягчиться, но у него ничего не вышло.

– Ты понятия не имеешь, кто он такой и что на самом деле с ним случилось. Может, он специально тут сидит, чтобы втираться в доверие к жалостливым прохожим.

– Зачем? – искренне удивился Амелин.

– Чтобы развести как-нибудь и кинуть потом.

– На что кинуть?

– Не знаю! На деньги… Вот приводишь ты его к себе, а потом он тебя или обкрадывает, или шантажирует.

– Чем шантажирует?

– Чем угодно. Скажет, что ты домогался до него, и все… Ты попал. Сейчас знаешь какие дети?

– Тоня, – Амелин взял меня за руку, – это просто несчастный одинокий мальчик, которому очень плохо. Поверь, я точно знаю.

– Оставь ему свой номер. Пусть звонит в случае чего. У тебя же есть какая-то знакомая из службы опеки.

– Это так не работает.

– Вот именно. Мы ничего не знаем ни про него, ни про его семью. Может, он все наврал и его никто и пальцем не тронул, а он сам ударился или с другими мальчишками подрался и теперь просто сидит и сочиняет все. А дома его ждут нормальные мама, папа и бабушка.

– Какая же ты подозрительная! И недоверчивая. Это всего лишь мальчик.

Я решительно освободила руку и вернулась к парнишке.

– Вы передумали меня брать?

– Я и не собиралась.

Зачем-то вернув мне яблоко, он бросил в сторону Амелина молящий взгляд:

– А Костя?

– Запиши его телефон и, если прямо совсем плохо будет – звони. Ну или пиши. Только не ввязывайся ни во что и ни с кем не ходи!

Продиктовав мальчику номер и спешно подхватив Амелина, я потянула его к метро.

– У тебя такое лицо, как будто тебе родители игрушку не купили.

– Мне родители ничего не покупали. У меня и родителей толком не было. Только это не игрушки, Тоня, – это чья-то жизнь. И самое страшное в ней знаешь что? Вовсе не побег. Самое страшное – безысходность. Когда понимаешь, что никуда ты не убежишь. И что так будет всегда, а ждать, пока вырастешь, уже нет никаких сил.

Больше за всю дорогу он не проронил ни слова.

Глава 2
Никита

Говорят, что у любой истории есть свое начало и конец. Какое-то определенное событие, за которым следует череда перипетий, составляющих эту историю, а за ними финал.

Но я считаю, что это все ерунда. Нет никакого определенного начала.

История сбитого на перекрестке пешехода может тянуться с самого его рождения и рассказывать о том, что привело его на эту дорогу, а может начаться за пару минут до появления всех участников столкновения.

То же самое с финалом: ничто и никогда не заканчивается полностью. Пешеход погибает, но жизнь-то продолжается.

Начало и конец – всего лишь две точки на бесконечной прямой, между которыми находится единственная и самая главная точка. Точка невозврата.

Нашей точкой невозврата стал разрушенный корпус. Он связал всех. И тех, кто был рядом в момент его обрушения, и тех, кто даже не догадывался о его существовании и не подозревал, как сильно изменится их ближайшее будущее из-за всего, что случилось у нас.

По правде говоря, то, что произошло с корпусом, стало весьма поучительным итогом наших общих косяков. Ничего особенного, но от свободы, возраста, любви и жары мы все понемногу сходили с ума.

Глупо, конечно, и никто бы в этом не признался, но каждый из нас чего-то ждал. Чего-то особенного и необъяснимого. Какого-то неведомого волшебства, в которое, разумеется, уже никто не верил и, тем не менее, не мог не поддаться атмосфере волнительного ожидания. Томительное предвкушение бродило по венам, затуманивало голову, лихорадило и накатывало со всех сторон радужными надеждами, чувственными снами и необъятными возможностями.

Никто ни о чем не говорил и не смог бы объяснить словами – это просто было, и все. Как сияние зеленого летнего утра или вечерний запах костра.

Все случилось именно поэтому. Потому что каждый из нас пытался ухватить это несуществующее волшебство, присвоить себе и никогда не отпускать.

Реконструкцию старого детского лагеря проводили поэтапно. Вот уже несколько сезонов подряд. Одну его половину успели перестроить, привести в порядок и даже заселить туда детей, а на второй все еще велись строительные работы, и мы должны были просто разгребать строительный мусор, остававшийся после сноса старых кирпичных корпусов. Обычная летняя подработка для студентов или гастарбайтеров. И мы с ребятами – Тифоном, Максом, Артёмом и моим сводным братом Дятлом – вполне неплохо с ней справлялись. Не без напрягов, разумеется, но хорошего все же было больше.

Трифонов, а для своих – Тифон, мой бывший одноклассник с репутацией «плохого парня» и «дурной компании», гроза местной гопоты и головная боль школы, поехал в лагерь, чтобы заработать, а я – ради общения и тусовки. Я считал его самым сильным, надежным и справедливым человеком в мире и отправился бы с ним куда угодно.

Артём с Максом были старше нас, самостоятельнее и взрослее. Они жили в собственной квартире, имели свои деньги, и никто из родителей над ними не стоял.

Оба сироты. Только Артём – богатенький наследник, а Макс успел побывать в детдоме. Но дружили они с самого детства и понимали друг друга с полуслова.

Я слышал, что Артём якобы вундеркинд и ребенком его даже показывали по телику, в каких-то передачах про классическую музыку, где он играл на виолончели. Не знаю, как с виолончелью, но с внешностью и понтами у него точно все было в порядке. На предплечье две татухи в виде черных огибающих всю руку параллельных полос, в ушах тоннели, в нижней губе шарик пирсинга. И одевался он с явным закосом под неформалов, но всегда подчеркнуто дорого.

Тифон уважал его за смелость и энтузиазм, а мне в нем нравились дерзкий, немного циничный эпатаж и веселое самодурство. Я искренне мечтал походить на Тифона, но Артём был из тех людей, которые помимо воли вызывают легкую зависть.

И все же с Максом мы сошлись быстрее и лучше. Макс ни на что не претендовал, держался скромно и молчаливо. С первого взгляда он производил впечатление милого, безобидного, немного закомплексованного паренька, но на деле был еще той оторвой. Именно с ним мы совершили набег на кукурузное поле, забрались к страшным местным фермерам, ввязались в драку на овощном рынке и были совращены женщинами легкого поведения из шашлычной.

Дятел же увязался с нами в лагерь в последнюю минуту, воспользовавшись тем, что Лёха поехать не смог.[3] Иначе я бы никогда не взял его с собой. Мой сводный брат совершенно не подходил для той компании, что подобралась.

Ванечка, которому исполнилось восемнадцать еще в мае, оставался полнейшим наивом, не смеющим без бабушкиного одобрения и шагу ступить. И то, что она впервые отпустила его куда-то без присмотра, стало настоящим прорывом на пути дятловского взросления.

Однако Ваня хоть и был ребенком, но ребенком очень деятельным, часто даже чересчур. И мне ужасно не хотелось, чтобы освоение Дятлом «большого мира» протекало рядом со мной и моими друзьями. Но выбирать не приходилось.

Разрушить подготовленное к сносу здание мы собирались давно. Экскаваторщик никак не приезжал, и работа у нас встала. Макс раздобыл у сторожа ключ от экскаватора, и мы планировали собственноручно разгромить кирпичный корпус.

Каждый мечтал поорудовать ковшом. Вот только Дятел занялся этим в одиночку, втихаря, никого не предупредив. Рано утром, пока многие еще спали, он забрался в кабину экскаватора с прекрасным и самым чистым намерением – доказать всем, что он «молодец».

Только сбыться этому оказалось не суждено.

Артём со своей девушкой Витой приехали в лагерь среди ночи. Бушевала страшная гроза, и по пути к нашему домику их накрыло ливнем. Забежав в первое попавшееся здание, они заночевали там. А наутро Артём, благополучно оставив Виту спать, отправился за кофе. Когда же он вернулся, Дятел уже вовсю громил корпус.

Недолго думая, Артём кинулся спасать подругу, влетел на первый этаж, и в ту же минуту кирпичная стена дома обрушилась прямо на него.

Уже потом я долго думал, смог бы я вот так рискнуть из-за девчонки? Пожертвовать собой, если бы очень сильно любил ее? Бросился бы спасать или нет? Но так ничего и не надумал.

Самый треш заключался в том, что на самом деле Виты в корпусе не было.

Потому что, прежде чем начать разносить все к чертовой матери, беспечный, но сердобольный Дятел прошелся по всем этажам, выгоняя обитавших там кошек, и обнаружил ее.

Умирать, наверное, в любом возрасте страшно, но, когда ты еще не задумывался по-настоящему о смерти и не готовился к ней, когда все еще надеешься, что она приходит к тебе в образе глумливого праттчетовского жнеца с косой, все не так драматично и жутко.

К тому же, если бы Артёма завалило насмерть, то он и испугаться бы не успел. Но в том-то и дело, что его не завалило – даже не прибило. С ним вообще ничего не произошло.

Когда межэтажное перекрытие начало падать, его откинуло к толстой декоративной стене из разноцветных стеклянных блоков. Ее конструкция оказалась настолько прочной, что рухнувшая сверху плита одним концом удержалась на ней, создав над Артёмом некое подобие крыши.

Треугольник жизни – как потом назвал это Дятел. Он еще много чего возбужденно и нервно рассказывал об этом явлении, но я ничего не запомнил. Как чудо ни назови, оно и в Африке чудо, и никакие научные теории этого не изменят.

Как только все случилось, мы с Трифоновым, находясь в каком-то потрясенном, беспамятном состоянии, кинулись разбирать завал.

Дятел тоже пытался помогать, но его трясло, и я, испугавшись эпилептического припадка на нервной почве, отвел сводного братца в сторону и приказал сидеть тихо.

Тогда же прибежала Саша – дочка врачихи из действующего лагеря, с которой у нас намечалась любовь, и сказала, что девушка Артёма на крыше спорткомплекса свалилась в обморок. Я послал Сашу за мамой, а сам поднялся на крышу и с перепугу не заметил, как снял Виту и перенес на траву.

Но только уложил, примчался ошалевший от известия Макс и, не раздумывая, набросился с кулаками на Дятла.

Трифонов вступился за него, и у них с Максом вышла грозящая перейти в драку потасовка.

Истерику Макса можно было понять: если бы моего лучшего друга вот так засыпало, я бы психовал не меньше. Но Тифон тоже был на взводе, а избиение Дятла не могло уже ничего изменить. Сгоряча Макс начал махаться с Тифоном по серьезке и, не вмешайся Зоя, точно схлопотал бы как следует.

Зоя, еще не разобравшись в чем дело, накричала на Тифона, он сорвался на нее, Дятел расплакался, Макс всех обматерил, а я просто стоял и фигел.

До тех пор пока не подоспела Сашина мама, на площадке царили невообразимый ор и неразбериха. Она наехала на всех сразу и отправила «разгребать руины», а сама вызвала скорую.

Если бы год назад мне рассказали, что приключится со мной в самое ближайшее время, я бы ни за что не поверил. Ведь я совсем не тот человек, который повсюду ищет приключения на свою голову. Я довольно спокойный и уравновешенный. Меня вполне устраивает понятность и предсказуемость завтрашнего дня.

Я люблю встречать по утрам по дороге в школу нашу почтальоншу, люблю, что ужин ровно в восемь, что по пятницам Аллочка покупает на всех пирожные, что Дятел чистит зубы после завтрака, а я сразу как только встал.

Я люблю ходить в один и тот же магазин и сидеть в проверенных группах ВК. Часто пересматривать понравившиеся фильмы и заказывать в кафе привычную еду. Каждая моя новая вещь обязательно чем-то похожа на старую, я всегда выбираю испытанные маршруты и терпеть не могу каверы. А еще я сильно привязываюсь к людям и жду от них того же.

Саша пришла ко мне в домик, когда я запихивал грязные вещи в рюкзак.

Мы возвращались в Москву. Что, в общем-то, было неудивительно.

Перепугавшись ответственности, обычно тихий и ненавязчивый сторож Борис в ультимативной форме велел нам немедленно выкатываться из лагеря. Тифон пытался с ним спорить, но безрезультатно. Борис по-честному расплатился с нами за отработанные недели и твердо потребовал, чтобы все свалили.

– Там Артём с Витой уезжают, – сказала Саша, неслышно подкравшись сзади. – Пойдешь провожать?

Я обернулся, и она со смешной непосредственностью тут же чмокнула меня в губы.

Саша приглянулась мне сразу, но отчего-то я считал, что ей нравится Тифон, и не рассчитывал на взаимность. Скорей всего так получилось из-за Зои.

Зоя любила Тифона, а я любил Зою. Не хотел любить, мучился, но все равно никак не мог избавиться от навязчивых мыслей о ней. А как встретил Сашу, вдруг подумал, что должен уже полюбить кого-то другого. Кого-то реального и доступного, с кем у меня будет все хорошо. Просто, понятно и благополучно. И Саша вполне подходила на эту роль.

Ей было пятнадцать, мы казались ей взрослыми и крутыми, поэтому держалась она сдержанно, но вместе с тем дерзко и заинтересованно. Приходила к нам на стройплощадку и смущала всех своим присутствием. Меня, во всяком случае, точно.

Из всех девчонок, с которыми мы познакомились в этом лагере, она единственная понравилась мне. А из-за бродящего «ожидания волшебства» я был весь взвинчен гормонами и скопившимися чувствами.

Так вот, я не сомневался, что Саша положила на Тифона глаз, и сильно разозлился. Конечно, никакой вины Трифонова в этом не было, но в какой-то момент эпичность его фигуры в моей личной жизни стала зашкаливать, так что я не выдержал и сорвался на них обоих. Тогда-то Саша и раскрылась, что ходит не к нему, а ко мне, но случилось это довольно не вовремя. К нам как раз приехала Зоя, и все мои старые загоны болезненно всколыхнулись, отодвинув Сашу на второй план.

– Я просила маму уговорить Бориса оставить вас, но она не захотела. Сказала, что если я желаю вам добра, то лучше отпустить, пока все еще живы.

– Спасибо.

– Но я не хочу, чтобы ты уезжал, – она прижалась ко мне, и убранные в высокий хвост волосы защекотали нос. – А давай ты еще пару денечков тут побудешь? Тайком. Здесь столько мест, где можно спрятаться.

– Извини. Не могу. Никак. Нам с Ваней нужно вместе домой вернуться, а то мне потом несдобровать. Бабушка отпустила его под мою ответственность. Идем, проводим Артёма. – Я взял ее за руку и вывел из домика.

На уличном деревянном столике сидела Зоя, перед ней с суровым видом стоял Тифон. Увидев нас, оба замолчали и замерли. Вероятность, что они перешли на стадию примирения, была пятьдесят на пятьдесят.

Между ними и так все было непросто, а после конфликта, в котором Зоя встала на защиту Макса, еще больше усложнилось.

Это и многое другое они выясняли на улице, а я под видом сборов прятался в домике.

Ругались Тифон с Зоей редко, но бурно, с последующим столь же бурным примирением. Так что, чем меньше было зрителей, тем больше вероятность, что они быстрее помирятся.

Мы с Сашей молча прошли мимо них и двинулись по аллее.

– Значит, вы просто так уедете, и все?

– Ну да, – я сначала не понял, к чему она клонит.

– Но мы же будем с тобой общаться?

– А, да, конечно, – спохватился я. – Запиши мой телефон.

– Мне сейчас не на чем. Но я могу запомнить, у меня память хорошая.

– Тогда просто найди меня в ВК. Никита Горелов. На аве Питер Паркер. Уже последние года два.

– Хорошо. Теперь главное, чтобы мне телефон новый купили. А еще знаешь что? – Она таинственно помолчала. – Я, может, в Москву на следующей неделе приеду. Бабушку в больницу планово кладут, и ей нужен будет кто-то за лекарствами съездить и кота кормить.

– Здорово, – я представил, как она приедет ко мне, и обрадовался. После всех утренних переживаний я еще был как-то не в себе и о том, что мы с ней можем больше никогда не увидеться, совсем не подумал. – Приедешь – звони. Погулять сходим. Я тебе наш район покажу. А можно в центр. Или в парк Горького.

– Тогда я очень постараюсь приехать. До этого не хотела. Я же в Москве никого не знаю. Так что, если родители еще с моей двоюродной сестрой не договорились, то приеду наверняка.

Глаза у нее были красивые, янтарные и улыбка приятная.

Я крепко обнял ее, поцеловал, и мы в обнимку дошли до ворот.

Макс стоял, облокотившись о раскрытое окно заведенного черного «форда» восьмидесятых годов по имени Пандора, с рюкзаком на плече и, чуть наклонившись, переговаривался с готовыми уехать ребятами.

– Ну, ты чего? – спросил я. – С ними или с нами?

Обычно Макс с Артёмом везде были вместе, но то ли Макс напрягался, что место бессменного спутника Артёма теперь заняла Вита, то ли хотел остаться из-за Зои.

Похоже, она ему сильно приглянулась. Он не переставал бессовестно пялиться на нее со вчерашнего дня, как только ее впервые увидел.

Артём с Витой ехали куда-то в другой город – подробностей я не знал. Поговорить мы еще не успели. Вита около четырех часов провела в изоляторе лагеря, приходя в себя от потрясения, Артём старательно делал вид, что ничего особенного не произошло и попадать под обрушение – это чуть ли не каждодневная его забава.

– Прикинь, Никитос, – он поймал мой взгляд. – Пока мы там развлекались, машину обули.

– Как обули? – удивился я. – Здесь? В лесу?

– Она же вся открытая стояла, – пояснил Макс. – Двери нараспашку.

– Короче, медали ваши тю-тю. Вместе с нашими шмотками.

– Коробку с пончиками даже взяли, – сказала Вита.

– Фигово, – я расстроился, но не сильно.

То, что найденные в развалинах лагеря медали, которые мы должны были отвезти в полицию в обмен на заявление фермеров, обвиняющих нас в проникновении на частную собственность, пропали, было плохо. Однако теперь, когда мы уезжали в Москву, казалось, это уже не имеет никакого значения. Да и не до того было.

– Вот тебе компенсация, – Артём перегнулся через Виту и протянул мне большой хороший смартфон. – Под сиденьем в Пандоре валялся. Без понятия чей. Прикол, да? Пончики забрали, а айфон не нашли.

– Да ну, не нужно, – попытался отказаться я. – Зачем?

– Тифу отдай. Он все равно свой посеял. Симку поменяет и зашибись.

– А вдруг хозяева объявятся?

– Не объявятся, – заверил Артём. – Я, кроме вас, уже полгода никого к себе не сажал, а раз за полгода не объявились, значит, он на фиг никому не сдался.

Я нехотя сунул телефон в карман шорт. Просто чтобы не препираться.

– Счастливого пути, – я так же через Виту пожал ему руку, помахал ей и с Максом на всякий случай тоже обменялся рукопожатием. – Пойду Ваньку искать. У него угрызения совести. По кустам прячется.

– Да ну, фигня, – отмахнулся Артём. – Скажи, пусть не расстраивается, я не в обиде.

– Спасибо! До свидания, – крикнула Вита Саше, и они помахали друг другу.

Вита оставалась для меня темной лошадкой. Видел я ее всего пару раз, но пообщаться не довелось. Лицо у нее было хорошее: нежное, с широко распахнутыми светло-голубыми глазами, тонкой кожей, аккуратным носиком и немного по-детски пухлым ртом. Темные, слегка вьющиеся волосы чуть ниже плеч, тонкая шея и слишком худенькая, по моим эталонам красоты, фигурка. Вполне себе нормальная девушка, вот только рядом с ярким, самоуверенным Артёмом она казалась чересчур робкой и все время как будто растерянной. Артём мог выбрать себе любую красавицу, но почему-то упрямо уцепился за обычную среднестатистическую маленькую девочку, ради которой готов был похоронить себя под падающей стеной. Вот этого я не понимал.

Мы с Сашей вернулись в лагерь и едва успели немного отойти от ворот, как нам навстречу вылетела Зоя.

Длинные рыжие волосы гневно развевались, нос распух от слез, шла она быстро, гордо запрокинув голову, поспешно вытирая то одной ладонью, то другой мокрые щеки.

– Зой, ты чего? – Я бросился к ней.

Хотел остановить, успокоить, поговорить, но она со злостью отпихнула меня, обернулась, проверяя, не догоняет ли Тифон, и, убедившись, что на дороге никого нет, быстрым шагом почесала дальше. Я побежал за ней:

– Погоди, куда ты собралась? Зой! Не обижайся, пожалуйста. Тиф дурак, я дурак, мы все на взводе. Ты же видишь, что творится. Нужно просто успокоиться. Все, что он наговорил обидного, – ерунда. Это точно. Он мне утром сегодня втирал, как любит тебя.

– Отвали, пожалуйста, – кинула на ходу она.

– Не отвалю. Пока вы не помиритесь, не отвалю.

Зоя резко остановилась:

– Вы меня просто достали, понимаешь, Горелов. До-ста-ли! Я твои утешения вчера слушала, а сегодня просто хочу, чтобы произошло уже что-то хорошее. Я имею право хотеть хорошее?

– Конечно, имеешь.

– Я хочу радости, танцев и веселья! Ясно?

– Да.

– Вот и не ходи за мной.

– Подожди немного. Вместе в Москву поедем, – крикнул я ей в спину.

Но Зоя, ничего не ответив, добежала до ворот и сквозь их прутья я проследил, как она тормознула отъезжающую Пандору. Саша поджидала на дороге, там, где я ее оставил.

Кажется, со мной все было ясно.

К вечеру мы вернемся в Москву, и я смогу увидеть Зою в любой другой день, потому что знаю, где она живет, и всегда могу зайти, поговорить, но ее отъезда я отчего-то испугался сильнее, чем Сашиных слов о том, что мы можем никогда больше не встретиться.

Не стоило Зое приезжать. Увидел я ее и снова расклеился.

– Ты идешь? – окликнула меня Саша.

Еще немного помедлив, я посмотрел, как Зоя разговаривает с Максом, и, силой заставив себя отвернуться, поспешил к Саше.

Для полного треша еще Макса только не хватало. Хорошо, Тифон не видел, как он смотрит на Зою. За время работы в лагере я немного успел узнать Макса, и романтики в его подходе к девушкам было еще меньше, чем в Лёхином. Любые отношения Криворотова напоминали азартную игру, в которой сам процесс завоевания симпатий доставлял ему особое удовольствие. Макс же в этом вопросе был очень конкретным, прямолинейным и практичным.

И меньше всего мне бы хотелось, чтобы он со своими озабоченными намерениями прицепился к Зое. От одной мысли об этом мне стало нехорошо.

Просто удивительно, что, не имея никакого шанса, я все равно ревновал ее ко всем подряд.

Саша обхватила мою руку и прижалась щекой к плечу. Мы медленно двинулись назад. Она болтала, а я шел и надеялся, что Зоя нас вот-вот догонит и скажет, что передумала. Но она не вернулась.

– Они такие милые. Артём и Вита. Там в изоляторе мы с мамой чуть не расплакались, когда они встретились. Как в кино, серьезно. Но все равно странно. Артём такой красивый, а она совсем обычная. Не лучше меня. Нет, ты ничего не подумай, просто вот Зоя, например, ему бы подошла. Они бы здорово смотрелись вместе.

– Что? Артём и Зоя? – Я с трудом сфокусировался на этой мысли.

Моему воспаленному воображению только этого не хватало.

– Да ладно, – Саша засмеялась. – Я люблю всех подряд шипперить. Все-таки хорошо, что никто не умер. У Бориса были бы огромные неприятности, и у мамы моей тоже. Хотя она и не имеет к вам никакого отношения. Но на нее постоянно все сваливают.

– Погоди, – я сбавил шаг, заметив среди густых кустов снежноягодника за одним из пустых домиков белое пятно футболки. – Вон он.

Дятел сидел прямо на земле, горестно уткнув лицо в колени.

– Давай заканчивай кукситься, – строго сказал я, когда мы пролезли к нему. – Иди собирайся.

– Пусть Артём сделает со мной все, что захочет, – трагически пробубнил Дятел в колени.

– Артём на тебя не злится.

– Он сам туда забежал, – подключилась Саша. – По собственному желанию.

– Или по собственной глупости, – добавил я.

– На твоем месте мог оказаться кто угодно, – Саша присела на корточки рядом с ним.

– Не мог. Со мной постоянно происходят неприятности. Я же думал, что могу стать как все. Что я посмотрю и научусь, но ничего не вышло. Знаешь, со мной ведь в школе никто особо не дружил, потому что я ботаник и чудак, – пожаловался он ей. – И еще немного из-за бабушки, потому что она слишком заботится обо мне. И все смеялись над этим. А потом появился Никита, и мне показалось, что я смогу исправиться. А я все равно не могу… Эпилептик и неудачник. Вот какой я.

– Знаешь что? – Я терпеть не мог эти его трагические речи.

Большую часть времени Дятел находился на позитиве, но, когда вдруг косячил или болел, тут же принимался усиленно страдать и обильно посыпать голову пеплом.

– Сегодня домой не пойдем. Переночуем у Тифа. Бабушка переполох поднимет, если поздно вернемся.

– В гости к Трифонову? Серьезно? – Дятел мгновенно ожил. – Он нас позвал?

– Не звал, но позовет.

– Точно?

– Я договорюсь.

Глаза его заинтересованно заблестели:

– А что еще сказал Артём?

– Телефон вот тебе велел передать, – вспомнил я.

Достал смартфон и, чтобы хоть как-то отвлечь от загруза, сунул ему в руки.

– Ух ты! – обрадовался он. – Это же айфон. А что с ним? Сломался, да? Из-за меня?

– Нет. Это ничейный телефон. Кто-то его выронил у Артёма в машине. Хозяина нет, а Артёму он не нужен. Сказал тебе подарить, чтобы ты не грустил.

– Правда? – Дятел доверчиво заморгал.

– Я тоже слышала, – усиленно подмигивая, подтвердила Саша, но Дятел – он на то и Дятел, чтобы ничего не понять.

– Но у нас нет зарядки, – спохватился он. – У айфонов свои кабели.

– Вот это уже не моя забота, – я подал ему руку и поднял. – Приедешь в Москву – разберешься.

Глава 3
Вита

Звук появился постепенно. Отдаленным, ненавязчивым гулом. Неразборчивая речь, невнятные выкрики, сбивчивые голоса снаружи.

Я же была внутри. Где-то глубоко в себе. Достаточно глубоко, чтобы не испытывать дискомфорта. Подъем на поверхность требовал усилий, а я и не знала, хочу ли возвращаться.

Однако, как это обычно и бывает, вначале было Слово.

Громкое, резкое, запустившее в один момент тысячу разрозненных образов. Крохотных осколков сознания, хаотично рассыпанных в непостижимой темноте Вселенной.

– Артём! Его зовут Артём.

Прямо над ухом раздался громкий девичий голос.

Артём… К горлу подступила тошнота, будто я снова плыву на теплоходе и меня укачивает. Артём… Артёма на теплоходе не было.

– Ой, мам, она открыла глаза! – снова закричала девушка. – Иди сюда!

Я медленно поднесла свободную руку к лицу и осторожно потрогала веки.

Девушка сказала, что я открыла глаза, но вокруг по-прежнему царила космическая темнота с миллиардами звездных осколков. И все же ресницы мягко щекотали подушечки пальцев, а это означало, что я моргаю.

Судя по всему, она держала мою голову у себя на коленях. Я попробовала приподняться:

– Сейчас светло?

– Еще как светло. Уже не знаешь, куда от этого солнца деться.

– А у меня перед глазами ночь.

– Черные круги, да? Это, наверное, из-за жары.

– Нет. Просто чернота.

– Ну что? Отошла? – послышался сверху немолодой, чуть запыхавшийся женский голос. – Нашатырь еще нужен?

– У нее что-то странное. Говорит, что не видит.

За подбородок ухватили горячие сухие пальцы:

– Посмотри на меня.

Я послушно подняла голову, но, куда смотреть, было не совсем понятно.

– Голова кружится?

– Уже нет.

– Нигде не болит?

– Нет.

– Когда падала, ни обо что не стукнулась?

– Я не помню.

– Саша, дай ей воды.

Придерживая за спину, девушка сунула мне в руки пластиковую бутылку.

Я сделала глоток и, прислонив ладонь к горлышку бутылки, набрала в нее немного воды. Быстро плеснула ее себе в глаза и хорошенько потерла их. Прохлада приятно освежила, густая чернота, казалось, отступила, но все по-прежнему было темным и мутным.

– Расскажи еще раз, как она упала.

– Да как-как? Обычно, – ответила Саша. – Просто пошатнулась. Но мы же на крыше стояли, и я испугалась, что она сброситься хочет, поэтому сразу ее схватила. Она просто мешком на мне повисла, ну я ее и положила. Аккуратно. Честное слово.

– Головой ни обо что не билась?

– Не билась.

– Точно?

– Почему ты мне никогда не веришь?

– У меня иногда бывают обмороки, – призналась я. – Когда переживаю сильно. Но такого не было никогда.

Я почувствовала на щеках легкое дыхание – должно быть, женщина заглядывала мне в глаза.

– Надо же было амавроз словить. Я только слышала, что такое бывает. Так, Саш, веди ее в изолятор. Там свежо. Пусть полежит. Успокоится. Приду – укол сделаю.

– Может, ты ее сама отведешь?

– Нужно неотложку дождаться. Представляю, что будет, когда достанут из-под завала этого смертника. Сплошное мясо.

– Мама! – шикнула на нее Саша, помогая мне подняться. – Его зовут Артём.

Мы немного прошли по мягкой земле и выбрались на жаркий асфальт. Странные, неестественные ощущения, как будто играем в какую-то детскую игру. Еще пара шагов – и можно будет открывать глаза.

Скрипнула калитка. Одной рукой Саша обнимала меня за плечо, другой, направляя, придерживала за локоть.

Слева от нас очень громко играла музыка.

We found love…[4]

Такая жизнерадостная, танцевальная песня из беспечных детских времен.

Мама была против МТV. Но ей нравилось, как я дурачусь перед телевизором. Она хлопала и смеялась. А я весело прыгала, размахивая руками и ногами. Во мне бурлило столько энергии, что еще немного – и выплеснется через край. Особенно по утрам.

Я была еще только в первом классе, но уже знала, что такое love, и чувствовала, что тоже очень-очень люблю всех и все вокруг.

Теперь же я понимала английский намного лучше, и в «We found love in a hopeless place»[5] обнаружился совсем другой смысл.

– Это в Пандоре, – заметив, что я прислушиваюсь, пояснила Саша. – Никто не выключил, и дверь нараспашку.

Пандорой звали машину Артёма.

– Как же так произошло? Зачем он в корпус побежал? – Саша взволнованно выдохнула.

– Мы там от грозы спрятались, – с памятью, похоже, у меня проблем не было. – Дверь от сквозняка захлопнулась, и выйти не получалось. Решили ждать, когда рассветет.

Я замолчала, вспоминая прошлую ночь. Как жутко сверкали молнии в заброшенном кирпичном корпусе старого лагеря, как лило водопадом, как гулял по этажам завывающий ветер, и как потом, оказавшись запертыми в малюсенькой каморке чемоданной, мы заночевали на деревянных полках стеллажей для багажа.

– Утром пришел мальчик Ваня, открыл меня и отвел к тебе на крышу смотреть, как он будет ломать корпус экскаватором.

– Но почему тогда Артём был не с тобой?

Я пожала плечами. Я и сама толком еще ничего не знала.

В изоляторе оказалось тихо и прохладно. Эхо от наших шагов гулко взлетело к потолку. Внутри никого не было. Пахло мокрыми полами и лекарствами.

Саша проводила меня до кровати, помогла снять туфли, уложила на большую хрустящую подушку.

– Когда-то давно, еще в началке, у меня постоянно случались приступы лунатизма, – торопливо заговорила она, стоя надо мной. – Я вставала посреди ночи и делала странные вещи. Разрисовала маминой помадой обои в коридоре, выкинула все вещи из шкафа, звонила с городского телефона на рандомные номера, искала елочные игрушки под родительской кроватью, чуть не устроила пожар. Развешивала на бельевые веревки сосиски. – Она засмеялась. – Да много чего вытворяла, пока мама не вычитала, что нужно класть рядом с кроватью мокрое полотенце, тогда лунатик, вставая на пол, чувствует его холод и просыпается. И это действительно сработало. Погоди, я сейчас загуглю. Как там мама сказала? Анавроз? Амавроз?

Саша замолчала, но буквально через минуту громко воскликнула:

– Нашла! Если человек обладает чрезмерной возбудимостью, на фоне тяжелых психических травм возникает состояние, именуемое истерической слепотой. Иногда это длится несколько минут или же может растянуться на месяцы. При возникновении истерической слепоты пациент не нуждается в срочной госпитализации, и в качестве неотложной помощи применяют седативные препараты, транквилизаторы… Вот видишь, так бывает. Сейчас мама придет, тебе укол успокоительный сделает. Она, кстати, хорошо делает. Не больно. У тебя мурашки. Ты мерзнешь? – Саша потерла мое плечо.

– Немного.

– Мне тоже ужасно жалко Артёма. Он был классный. Такой веселый и красивый. Девочки из лагеря с ума по нему сходили. Представляю, сколько слез будет, когда узнают.

Ее слова – как сторонняя информация из телевизора. Будто речь шла о ком-то другом, где-то не здесь.

– Я всегда думала, что если с ним произойдет что-то плохое, то я умру, – сказала я. – Но почему-то не умерла. И конец света не случился. Я даже не плачу. Почему так? Не понимаю.

Я снова потерла глаза.

– Ну… – задумчиво протянула Саша. – В какой-то мере он для тебя случился. Конец света. Ты же сама сказала, что кругом темнота… – Саша помахала перед моим лицом. – Слушай, ты же можешь побыть здесь одна? Я быстренько сбегаю туда, просто гляну, что происходит, и вернусь. Хорошо?

В этот момент из соседнего помещения донесся звук распахнувшейся двери и поспешные шаги.

– Девочки, вы не поверите! Это что-то невероятное! – разлетелся повсюду голос ее мамы. – Эй, Сашка, ты где?

– Здесь. Что случилось?

– Представляешь, живой, засранец! И мало того, что живой – ни одной царапины на нем. Мальчишки только что его вытащили. Говорят, плита так на стену упала, что он под ней, как под крышей, оказался. Поразительно! Вот и не верь после этого в чудеса.

– Ничего себе, – ахнула Саша. – Круто!

– Сейчас буду звонить в неотложку. Отменять. Хорошо бы, конечно, они его осмотрели. Но Боря очень боится огласки. Что его обвинят в халатности. Так что раз все живы, то и слава богу.

Женщина прошла в палату, где я лежала, и застыла в дверях. Она была высокая, статная, с широким гладким лицом. Ее белый халат был немного запачкан, а из его кармана торчал карандаш, который, как и все остальное, я прекрасно видела.

– Это правда? – Я резко поднялась и свесила ноги. – Артём жив?

– Живее всех живых, – лукаво ухмыльнулась она. – А ты что, красавица, вскочила? Прозрела, что ли?

– Кажется, да.

– Нет, Саш, а они мне еще не верят, когда говорю, что в цирке работаю, – с тяжелым вздохом женщина покачала головой. – А ну ложись! Поспишь немного. Проснешься как новенькая.

– А можно я схожу увижу его и сразу вернусь? Мне просто чтобы точно знать, что все в порядке.

– Пока нельзя. Опять в обморок шлепнешься, переживательная ты наша. Сашка, тащи димедрол! – Она подошла и встала надо мной, скрестив руки. – Я уже двадцать лет с детьми работаю. Всякого насмотрелась. С маленькими, конечно, беспокойно. Глаз да глаз нужен. Зато аспирин, зеленка, бинт и клизма решают почти все проблемы. Но как вот эта ваша вся любовь начинается, тут уже перекисью не обойдешься. Только успокоительные и помогают. Ну и ремень еще. Поворачивайся-ка на живот.

Я перевернулась, и она, задрав мне подол, легонько кольнула чуть выше бедра. Однако само лекарство оказалось болезненным и, пока она его вводила, на меня вдруг нахлынула детская беспомощная горечь, жгучее отчаяние и жалость к себе. Слезы закапали непроизвольно, я сделала вдох, чтобы их сдержать, но вместо него из груди вырвался короткий, сдавленный всхлип. Плечи затряслись, дыхание перехватило, и, уткнувшись лицом в подушку, я наконец заплакала.

– Ну вот и хорошо, – женщина погладила меня по голове. – Значит, отпускает.

Накануне мы с Артёмом серьезно поссорились. Я наделала глупостей, а он чересчур резко отреагировал и вместо запланированного Диснейленда повез меня в какую-то глушь под Псковом. Это было неожиданное и спонтанное решение, принятое им из вредности, чтобы меня наказать.

По дороге нам предстояло заехать в лагерь, где работали его друзья, и передать им какой-то пакет. Однако только мы успели добраться до лагеря, как прямо возле ворот нас настигла жуткая гроза.

Пока ехали, Артём вел себя отвратительно, изображая последнего подонка и стараясь посильнее меня обидеть. Но у него ничего не вышло.

Я полюбила его именно таким, со всей его детской вспыльчивостью и эгоцентричной противоречивостью. Колючего, импульсивного, веселого и задиристого. Умного, честного и невероятно красивого – такого красивого, что мы хоть и были знакомы уже пять месяцев, я все никак не могла наглядеться на него.

Я полюбила его таким, какой он есть. Так что, лежа в темноте чемоданной комнаты, оглохнув от грозы и ослепнув от молний, мы помирились и простили друг друга.

Утром он, по всей вероятности, вылез через окно. Чемоданная находилась на третьем этаже, но для него перебраться при свете дня на пожарную лестницу и спуститься по ней ничего не стоило. Они с Максом обожали такое.

Я все ждала, что он придет и откроет меня, но вместо него появился милый кудрявый блондинчик, похожий на рождественского эльфа, и деловым тоном объявил, что я должна «срочно покинуть объект, ибо он подлежит разрушению».

Все это так отчетливо прокручивалось у меня в голове, что я никак не могла понять, отчего укол не действует, почему я не засыпаю, а лежу, уткнувшись лицом в подушку, и отстраненно размышляю о себе, как о каком-то сериальном персонаже, пытаясь восстановить события предыдущих серий.

Я была уверена, что нахожусь в палате совершенно одна, поэтому прозвучавший совсем рядом голос Макса заставил вздрогнуть:

– Куда потом? В Юрово?

Обычно Макс говорил тихо, но в тишине палаты его голос прозвучал чересчур звучно.

– В Юрово сразу Костровы припрутся и будут мозг насчет контракта выносить.

Сердце болезненно екнуло. Но, вместо того чтобы кинуться Артёму на шею, я сильнее вжалась в подушку.

– Полина постоянно во все лезет. Вообще бы никогда туда не возвращался. Как думаешь, Котик, я могу продать дом и уехать за тридевять земель? Так, чтобы никаких Костровых на сто километров поблизости?

В отличие от Макса, Артём всегда разговаривал громко и уверенно.

Было очень странно, что они так незаметно здесь появились и, судя по всему, сидели уже какое-то время. Вероятно, я все-таки заснула.

– Теоретически можешь, – откликнулся Макс. – Но на деле – сам знаешь, что один ты всего этого не вывезешь.

– Почему один? А ты мне на что?

– Тём, мы с тобой за год просрем все, как нечего делать. Просто снимись в этом чертовом клипе, напиши пару мелодий, и на ближайшие полгода они отвалят.

– Я не могу их написать, потому что не идет.

– А знаешь, почему не идет? Потому что ты и не пытался. Ты делаешь все что угодно, только не то, что нужно.

– Я вообще не хочу для них ничего делать. Сам по себе хочу, а как подумаю про Костровых – сразу облом. Полная импотенция.

Макс сдавленно гоготнул:

– Это ты зря. Тебе еще на Полине жениться.

– Да пошла она, гадюка. Я передумал. У меня новый план.

– В смысле? – Макс удивился. – Я считал, этот вопрос решен.

– По сути Костров просто управляющий. Если брать его долю авторских, то это пятьдесят на пятьдесят. Не такие уж и большие деньги, все остальное он получает от клуба, от студий и от того, что сдает в аренду. Он попросту юзает мамашины здания, которые принадлежат мне.

– Ничего нового ты сейчас не сказал.

– Тогда что мне мешает самому это делать?

Несколько секунд они молчали, потом Макс рассмеялся:

– Тебе точно никакая балка на голову не свалилась? Разве не ты называешь все это бизнес-мурой? Не ты втирал, что не хочешь знать, откуда берутся деньги и как? Что смысл жизни в том, чтобы жить и получать от нее удовольствие, а не калькулировать доходы и расходы? Разве не ты тот самый чертов бунтарь, который, поплевывая свысока, посылает всех направо и налево, потому что может себе это позволить? Да ты был готов жениться хоть на самом Кострове, лишь бы он избавил тебя от всей этой бытовой мутотени. Лишь бы ничто бренное не мешало свободному полету твоей высокой души и твоим отвязным похождениям.

– Ладно, ладно… – прервал его Артём миролюбиво. – Возможно, я был не прав. Мне казалось, что так я буду свободен. Что смогу делать все, что захочу, и ни под кого не подстраиваться. И ты, кстати, был со мной согласен.

– Я и сейчас согласен. Потому что каждый должен заниматься тем, что умеет лучше всего. Костров – вести дела и сохранять твои деньги. Ты – тусить, пить, снимать девчонок, тратить деньги и немного играть на виолончели.

Послышалась яростная возня и топот ног.

– Я из-за тебя кофе разлил, дебил. Врачиха нас убьет, – засмеялся Артём.

– У тебя сейчас просто любовное помутнение, – переводя дыхание, сказал Макс, перебежав в другое место. – Это скоро пройдет. И потом ты будешь сильно жалеть, что испортил отношения с Костровыми. Тебе всего лишь двадцать, Тём. И больше у нас с тобой никого нет. Никто нам не поможет. Кончай дурить. Все, что они просят, – это пара каких-то дурацких мелодий. Просто набор нот. Накалякай им что-нибудь на коленке, они будут счастливы и отвяжутся. И все будут счастливы.

– Я не могу накалякать. Лучше я вообще ничего не напишу, чем потом это позорище будут связывать с моим именем.

– А клип? С ним какие проблемы?

– Не знаю. Просто все это настолько мерзко… Такое чувство, что ковыряюсь в навозной куче.

– Знаешь что, Тём? – В голосе Макса послышалось раздражение. – У тебя слишком много понтов. А по факту – импотенция.

– Творческая, дебил, – огрызнулся Артём. – И это я только про Костровых сказал.

– Ну а что тебя вдохновляет? Люди же как-то решают эти проблемы. Покури чего-нибудь, выпей, сходи в церковь, на концерт. Что-то же тебя должно цеплять?

Повисла короткая пауза.

– Ну, все ясно, – Макс приблизился к моей кровати.

– Что тебе ясно?

– Может, она тебя и вдохновляет, но отвлекает еще больше. Я сейчас кое-что скажу, только не бесись. Хорошо? – Макс отошел и через полминуты его тихий, доверительный голос снова донесся откуда-то сзади, где, вероятно, сидел Артём. – Мне она очень нравится, ты знаешь. Это самая лучшая девушка из всей твоей коллекции: добрая, умная, и с ней ты становишься нормальным, вполне вменяемым, иногда даже приятным человеком, но, реально, сейчас из-за нее ты чуть не умер. Нет, ты сам понимаешь это? Кому рассказать – не поверят. Чернецкий слился из-за какой-то токсичной бабы.

– Ты чего, Котик, ошалел? – так же тихо, но очень зло прошипел Артём. – Это же Вита!

– Вот-вот. О том и речь. Я тебя не узнаю. Совсем.

– Я понял, – Артём смягчился и рассмеялся. – Ты просто ревнуешь, что я люблю ее так же сильно, как и тебя.

– Думай, что хочешь, – фыркнул Макс. – Но я сегодня на полном серьезе стрессанул как никогда.

Они замолчали. Мне уже давно стоило «проснуться», потому что получалось, будто я подслушиваю, а я этого не хотела. Однако момент был не лучший.

– Так куда в итоге ты собираешься? – спросил Макс.

– В Капищено.

– Это еще что?

– Место одно под Псковом. Меня туда суицидник направил. Сказал – лучшее место на земле. Круче Диснейленда. Большой старинный дом, дикая природа, воздух и, кроме пары пацанов, никого в округе.

– Дом престарелых?

– Да иди ты.

– Значит, клипа не будет?

– Пока нет.

– Тём, – Макс помолчал. – Пожалуйста, хватит уже все разрушать. И раз уж у тебя не «прет», можешь просто ничего не портить?

– Не знаю. Для того чтобы что-то создавать, нужен какой-то интерес, стимул, а у меня его нет. Так что? Ты с нами?

– Не знаю. Вы там, может, за целый день из комнаты не выйдете, а мне что с незнакомыми пацанами делать?

– Может, и не выйдем, – усмехнулся Артём.

Из коридора послышались шаги, а затем голос врачихи:

– Ну, чего сидим? Сказала же – забирайте свою красавицу и уходите. Хватит. Четвертый час спит. Начальство мое узнает – неприятности будут у всех. Дурдом на выезде, честное слово. Я из-за вас два обхода пропустила.

Кто-то быстро подошел к моей кровати, и не успела я развернуться, как оказалась у Артёма на руках.

– С ума сошел? – Я тут же проснулась. – Тебе нельзя поднимать тяжелое.

Весной у Артёма была сломана ключица, и он только недавно снял бандаж.

– Ты совсем легкая стала. Придется откармливать.

– У меня там туфли.

– Макс заберет.

Несколько долгих секунд мы просто смотрели друг на друга. Слов не было.

– Все же хорошо, а ты плачешь, – левая бровь насмешливо взлетела, и он прижался губами к моей мокрой щеке.

– Извини.

– Перестань, а то я тоже расплачусь.

– Сейчас мы все тут разрыдаемся, – нетерпеливо одернула его врачиха. – Давайте-ка на выход.

Макс отставил на тумбочку бумажный стакан из-под кофе, наклонился и поднял мои туфли:

– Сейчас проверим, наша ли это Золушка.

– Не нужно, я сама.

Я задергала ногами, но Макс все равно поймал их и надел туфли, после чего Артём опустил меня на пол:

– Где твой телефон?

Его черные волосы, широкая майка-алкоголичка и джинсы были покрыты слоем белой известковой пыли.

– Я не знаю.

– Телефон у нас, – спохватилась врачиха. – Сейчас отдам. Хорошо, что вспомнили.

Она вышла, за ней направился Макс. Артём потянул меня за руку, но я остановилась:

– Удивительно. Я ведь думала, что умру без тебя. Но я не умерла. Со мной вообще ничего не произошло.

– Ну ты чего? – Он развернулся и пригладил ладонью мои растрепавшиеся волосы. – Разве из-за таких, как я, стоит умирать? Просто слов нет, Витя. Я тебя все учу-учу, как нужно защищать личное пространство, а ты ничему не учишься.

Стиснул за плечи и повел вперед.

– Зачем ты побежал, если видел, что стена падает?

– Я не видел.

– Не обманывай. Ты видел.

– Ну хорошо. Не знаю. Просто хотел к тебе, и все. Давай не будем об этом.

– Представляешь, красная нитка порвалась, – я снова остановилась и показала свое запястье.

– Не может быть! Какой кошмар, – рассмеялся он. – Это самое ужасное, что произошло с нами сегодня.

– Но она была, чтобы разлюбить тебя.

– Ах да, я и забыл. Ну и как? Разлюбила?

Я повязала на руку красную нитку и загадала разлюбить Артёма, когда узнала, что должна переехать с родителями в Америку.

Мое чувство к нему было слишком сильным. Мама упорно называла это эгоизмом и придурью. Но, как бы то ни было, выходило так, что я либо испорчу жизнь своим родителям, отказавшись переезжать, либо сойду с ума.

– Ну ничего, – Артём шутливо похлопал меня по плечу. – Разлюбила – полюбишь снова. Нашла проблему. Мы сегодня с тобой вместе умерли и воскресли. Понимаешь? Это значит, что жизнь начинается заново. И все заново. Ты же не передумала ехать со мной на край света?

– Нет.

– Видишь, а говоришь, разлюбила. Ничего у тебя с этим не выйдет. Будешь любить меня всегда. Ясно? – с наигранной строгостью погрозил он пальцем. – Ясно тебе?

Я кивнула.

С его появлением дышать стало легче, но странная внутренняя оглушенность не проходила, и где-то там вдалеке по-прежнему крутилась «We found the love». Артём же, наоборот, был в каком-то чересчур приподнятом настроении, будто попал не под обрушение дома, а прокатился на американских горках.

– Я бы вернулась вместе с тобой в Москву. Чтобы ты решил все свои проблемы с Костровым. Извини, я слышала ваш разговор с Максом.

– В Москву? – Он скривился. – Ну уж нет. Обойдутся. У тебя до школы всего пара недель осталась. Можем мы провести их вместе или нет? У нас и так столько времени из-за Костровых пропало.

– Костровы не виноваты в том, что ты уехал с ребятами в лагерь.

– Если бы не Полина, мы бы с тобой не поссорились.

– Я с тобой не ссорилась, ты просто уехал, и все.

Он задумчиво помолчал.

– Сегодня начинаем жить заново. Ты помнишь? И пока что в мою новую, девственно-чистую жизнь никакие Костровы не входят. В нее входишь только ты. Двадцать четыре на семь. Будем наверстывать упущенное. Договорились? А вернусь – там посмотрим. Зато я виолончель взял. Честно. Если повезет, может, выйдет главная тема для компьютерной игрушки.

– Главная тема к компьютерной игрушке – очень круто. Я думала, ты это специально для моей мамы выдумал, чтобы она отпустила меня с тобой в такую глушь, где даже связи нет.

– Всего лишь немного приукрасил. Про бегство от цивилизации, творческое уединение и контракт.

– Но у тебя же действительно есть контракт?

– Не забивай себе голову этой тоской, – он поцеловал меня в лоб и подозрительно отстранился: – У тебя точно нет температуры?

– Нет, конечно. Просто жарко.

– Господи, поверить не могу, что ты жива!

Мы забрали телефон, поблагодарили врачиху и отправились к машине.

Оказалось, что за то время, пока Пандора стояла открытой, из нее пропали наши рюкзаки с одеждой, какие-то инструменты и коробка с пончиками с заднего сиденья.

Но Артём совершенно не расстроился и сказал, что пропажа вещей – последнее, что может его огорчить в день, когда мы оба умерли и родились заново. Поэтому я тоже решила не переживать из-за такого пустяка, хотя джинсы и купальник было довольно жалко.

Мы сели в Пандору. Макс остановился возле открытого окошка с моей стороны. На плече у него висел рюкзак, а под глазом красовался бледнеющий синяк.

– Может, все-таки поедешь? – спросила я, когда приходившие проводить нас ребята ушли.

– Да нет. Дело тут одно наклюнулось. – Макс хлопнул по крыше: – Счастливого пути.

Но не успела Пандора тронуться с места, как металлическая калитка резко распахнулась и нам наперерез выскочила Зоя.

Лицо у нее было красное, заплаканное, длинные рыжие волосы растрепались. Она метнулась к машине, распахнула дверь и влетела на заднее сиденье.

– Поехали, – велела она, словно в такси.

– Мы не в Москву, – ответил Артём.

– Не важно.

– Мы далеко. В другой город.

– Без разницы. Просто поехали быстрее.

– Что случилось? – испугалась я.

С Зоей мы были мало знакомы, но обычно с ее лица не сходила солнечная улыбка. Видеть же теперь ее в слезах было очень непривычно.

– Просто поезжай, – Макс проворно запрыгнул следом за ней и, хлопнув дверью, пихнул Артёма в спину.

Артём оглянулся на ворота лагеря, но там никого не было.

– Я не хочу в этом участвовать, – серьезно сказал он.

– Ах так, – вспыхнула Зоя. – Тогда я пойду пешком.

В мгновение ока она выскочила из машины и энергично зашагала по дороге.

Волосы пылали, узкая джинсовая юбка поднялась выше положенного.

– Тёма, – Макс лег грудью на водительское кресло и что-то зашептал на ухо Артёму.

– Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, – недовольно отозвался тот, и Пандора медленно покатилась следом за Зоей.

Широко распахнув дверь, Макс помахал ей рукой.

Капризничать Зоя не стала и тут же вернулась в машину.

– Спасибо! – Она шмыгнула носом и улыбнулась. – Я боюсь одна по лесу ходить.

– Я могу вас с Максом до станции довезти, – сказал Артём.

– А поехали сначала поедим? – неожиданно предложил Макс.

– Кстати, да. Я же сегодня заново родился и в этой жизни еще ничего не ел, – продолжая глядеть на дорогу, Артём нашарил рукой мои пальцы и сжал их. – А тебя откармливать буду. Совсем исхудала. На этом своем теплоходе.

Ветер задувал в открытые окна, и даже если мои щеки внезапно становились влажными, они высыхали в момент. Оставалось совершенно непонятным, почему я все-таки не умерла?

Глава 4
Тоня

Мы ехали в обнимку, но молча. Просто слушая музыку. Амелин думал о своем, а я о нем. Встреча с мальчиком подействовала на него плохо.

Он никогда не рассказывал о своем прошлом полную правду. Все его байки всегда были переплетением книжных сюжетов, собственной фантазии и искаженной реальности.

Мила родила Костика в семнадцать, и лет до пяти, а может и дольше, он жил с бабушкой в деревне и считал бабушку мамой, а Милу – сестрой. Но потом Мила уехала в Москву – устраивать личную жизнь и забрала ребенка, который ей был совсем не нужен, с собой. Она надеялась, что бабушка выкупит мальчика, но у той возникли проблемы, и деньги взять было неоткуда.

Амелин остался с Милой. Она работала танцовщицей в стриптиз-клубе, и в их доме вечно ошивались чужие мужчины и женщины: Милины подруги, любовники, любовники подруг и просто случайные людей, которым не с кем было провести время. Костик же кочевал из школы в школу и пытался как-то во всем этом выжить.

Наверное, уйди он из дома или свяжись с дурной компанией, ему светило бы будущее наркомана или воришки, но Амелин был одиночкой, скептиком и интеллектуалом. Ему просто нужен был нормальный дом и немного человеческого тепла.

Он отчаянно и до последнего искал любви у своей матери, не в силах понять, отчего она не может любить его так, как об этом пишут в книгах, и почему каждый раз вместо него выбирает какого-то чужого человека, почему прощает побои и никогда не может вступиться за собственного сына, тогда как сам он был готов умереть, защищая ее.

Из-за ожога сзади голые плечи Амелина напоминали лягушачью кожу, спину покрывали шрамы, а руки от запястий до локтя – порезы. Он слишком близко принимал все к сердцу и слишком много думал. А два года назад, защищая мать, убил избивавшего Милу ухажера. Ударил его по голове бутылкой и не рассчитал.

Был суд. Костика не могли не оправдать – он сам тогда еле выжил. Но с учетом прошлых попыток свести счеты с жизнью его все равно отправили в психиатрическую лечебницу на профилактику, а Милу лишили родительских прав.

Но что толку, когда Амелину в это время было уже шестнадцать, и почти все самое плохое, что могло случиться, случилось?

– Я тебя сейчас укушу, – сказала я ему на эскалаторе.

– Что я сделал?

– Просто хочу тебя укусить.

– Кусай. Мне не жалко, – он подставил руку. – Если тебе от этого будет приятно, то и мне тоже.

– Это плохо, когда смотришь на кого-то и очень-очень хочешь укусить – просто так, без всякого повода? Взять и сильно-сильно укусить, а может, даже не один раз.

– Можно хотеть укусить со зла, а можно из любви.

– Вот как это – хотеть укусить из любви? Это странно, да? Это какие-то отклонения? Скажи мне как специалист по патологиям.

– Есть такое слово – гиджил. Оно означает непреодолимое желание причинить боль от любви.

– Но почему?

– Потому что мы всё, что очень сильно любим, хотим присвоить. Сделать частью себя. Но это невозможно. Тогда человеку ничего не остается, как попытаться уничтожить то, что приносит ему страдания.

– Почему у тебя всегда все сводится к страданиям?

– Потому что жизнь – всегда боль.

– Амелин!

– Ладно-ладно. Шучу. Я не знаю, почему тебе хочется меня укусить. Просто кусай уже, и все. Я приготовился.

– Своими страданиями ты меня сбил.

– Ты перехотела меня кусать? Тогда я тебя укушу.

Он подул мне в шею. Было щекотно, смешно и приятно.

Центр есть центр. Все невысокое и компактное. Расстояния крохотные. Архитектура – дореволюционные особнячки и советские монументальные строения. Летом – рай для любознательных туристов.

Мы миновали несколько улиц, перешли через пару светофоров.

Дорога от метро заняла не больше пяти минут. Мы остановились в небольшом узком переулке среди старых домов с маленькими магазинчиками и кафе.

Амелин выпустил мою руку:

– Постой, пожалуйста, здесь. Я быстро.

Не дожидаясь вопросов, он быстро перебежал улицу и исчез под полукруглым козырьком с плохо различимой вывеской.

Постояв немного, я перешла дорогу и присмотрелась.

Под козырьком была металлическая коричневая дверь с небольшим окошком, а с двух сторон от нее – полуобнаженные неоновые девушки, зажигающиеся в темноте над надписью: «Strip Club».

Я осторожно потянула за ручку, и дверь мягко приоткрылась. С правой стороны в нише находилась стойка охранника, но его самого там не было. Сделав еще шаг, я отодвинула штору.

За ней обнаружился небольшой, тускло освещенный зал с черно-белой шахматной плиткой на полу и огромным дутым кожаным диваном у дальней стены. Слева и справа располагались массивные распашные двери. Над одними горела надпись: DANCE ZONE, а над другими – VIP.

Створки дверей в дэнс-зону остались приоткрытыми, и нетрудно было догадаться, что совсем недавно через них кто-то проходил.

Я увидела достаточно, чтобы сообразить, куда мы пришли.

Амелин старался как можно меньше говорить об этой стороне своей жизни, так что стоило вернуться и терпеливо дождаться его на улице, однако соблазн заглянуть за двери оказался настолько велик, что я несколько долгих секунд боролась с собой, чтобы заставить себя уйти.

Но тут шторы раздвинулись, и из-за них появилась высокая фигуристая женщина. Быстро окинула меня взглядом и поморщилась:

– Ты не подходишь.

На ней был светлый обтягивающий большую полную грудь топик и широкие, сидящие на самых бедрах бриджи. В пупке плоского загорелого живота блестело колечко пирсинга.

Громко цокая острыми каблучками плетеных босоножек, она прошла мимо меня, встряхнула длинными черными волосами и распахнула двери дэнс-зоны:

– Ладно. Давай заходи. Поговорим. Но сразу предупреждаю: с таким ростом почти без шансов.

Я растерялась.

– Заходи давай. У меня нет времени с вами возиться.

Мне ничего не стоило сказать, что я не собираюсь устраиваться на работу и просто жду друга. Или вообще развернуться и уйти, потому что так было бы правильно. Мне вовсе не обязательно было знать, как устроены стриптиз-клубы и что там находится внутри, но ее уверенный голос и приказной тон буквально втолкнули меня за дверь.

Там оказался обычный ресторанный зал со столиками и круглой сценой. Горели лампы дневного света, уборщица мыла полы.

Амелин стоял возле барной стойки и разговаривал с двумя женщинами.

– Да ладно?! – на весь зал воскликнула сопровождавшая меня брюнетка. – Глазам своим не верю! Малыш, это правда ты?

Они все втроем обернулись.

– Какой же он малыш? – отозвалась одна из женщин, ощупывая Амелину мышцы. – Иди поближе посмотри.

Быстрым шагом черноволосая ринулась вперед. Амелин сквозь нее смотрел на меня.

Я остановилась.

Она налетела на него, обхватила ладонями лицо, чмокнула прямо в губы и стала тискать, как маленького.

– Какой же ты пупсик. Какой хорошенький. На мамочку еще больше похож стал… Только оброс опять, как леший.

Амелин смущенно закрывался от ее поцелуев и уворачивался от щипков. Теперь было понятно, почему он не хотел, чтобы я шла с ним. Мое присутствие его явно тяготило.

Ужасно глупая, неловкая ситуация. Я просто ненавидела, когда родительские друзья устраивали нечто подобное. «Ой, как ты повзрослела, вытянулась», «Смотри-ка: глазки мамины, а носик в точности папин».

Он фактически вырос со всеми этими Милиными подружками, которые частенько жили у них в квартире. И до тех пор, пока кто-то из посетителей не нажаловался, что в клубе находится ребенок, Мила брала его с собой на работу. Эти женщины приносили ему вещи, подарки и даже стригли.

Попятившись, я тихо направилась к двери, но в ту же секунду он меня окликнул.

– Тоня! – разнеслось эхом по залу. – Иди сюда.

Теперь все смотрели на меня. Пришлось подойти.

– Это Тоня. Моя девушка, – объявил он им.

И стало еще хуже. Женщины уставились так, словно я была голая.

– А это Диана, Илона и Катерина. Мои, мои…

– Феи-крестные, – подсказала Катерина.

Ее пережаренное в солярии лицо в обрамлении золотых кудрей было покрыто толстенным слоем тональника. А огроменная грудь того и гляди норовила выскочить из декольте и покатиться по барной стойке, как шар в боулинге.

– Назовем это так, – Илона напоминала потасканную кантри-Барби – узкую, длинную, отливающую силиконовым блеском.

Амелин ехидно заулыбался, и я поняла, что это его месть за мое непослушание.

– Я решила, ты на работу к нам устраиваться собралась, – сказала Диана.

– С такими данными? – Катерина округлила глаза.

– Ну, может, на кухню подошла бы, – силиконовые губы Илоны растянулись в подобии улыбки.

– С какими такими данными? – Сдержаться я никак не могла.

– Рост, грудь, ноги, – Диана поморщилась. – Извини, но стриптиз – это не твое.

– А что у меня не так с ногами?

– Тебя за шестом никто не увидит, – попытался отшутиться Амелин, затем повернулся к Диане: – Вообще-то, я за деньгами.

– Ах да, – спохватилась та. – Ты знаешь, куда идти.

Поманив его пальцем, она направилась к красной двери в глубине зала. Амелин посмотрел на меня, но, ничего не сказав, пошел за ней.

– Мила рассказывала про тебя, – многозначительно произнесла Илона, и они обе снова уставились.

Я никогда не притворялась, что мне нравятся люди, если они мне не нравились. Ничего хорошего сказать про меня Мила не могла, так что и разговаривать с ними было не о чем.

– Ну и как тебе? – Катерина с любопытством подалась вперед, от чего ее грудь вжалась в поверхность стойки с такой силой, что, казалось, могла взорваться в любой момент.

– Что как? – Я с трудом перевела взгляд на ее шоколадно-молочное лицо.

– Да все. Любопытно просто. Я малыша с семи лет помню. Такой он… впечатлительный.

– И доверчивый, – подхватила Илона. – Очень ласковый и ранимый мальчик. Я думала, ты прям порнозвезда, раз так настроила его против матери, а оказывается, просто мелкая школьница-неформалка.

– Неужели ты не понимаешь, что влезла к людям в жизнь и все испортила? – с неприкрытой агрессией подхватила Катерина. – Как подумаю об этом, сердце кровью обливается.

– Где же было ваше сердце, когда все эти люди издевались над ним?

– Кто это над ним издевался? – ахнула Илона.

– Вы, вообще, в курсе, что тот мужик, которого он убил, сломал ему три ребра? А ожоги на спине видели? А рубцы? А шрамы? С семи лет знаете? И? Вы что, не понимали, что происходит?

В глазах обеих вспыхнула ненависть:

– А ты типа спасительница?

– Типа – да! Человек из-за всех этих издевательств пытался покончить с собой! А всем по фиг.

– Это он тебе наговорил или ты сама придумала? – ядовито прошипела Илона.

– Это же из-за Дианки он тогда вскрылся? – Катерина вопросительно посмотрела на нее.

Илона кивнула:

– Любовь, ревность, шестнадцать лет, страсть, гормоны, все дела, – Илона мерзко разулыбалась. – Ты же видела Диану? Ходячий секс.

– Она же для него старая. – Я была так ошарашена, что не знала, что еще сказать.

– Она прекрасная. Он всегда ее любил, – томным голосом заверила Катерина.

– Не думаю, что что-то изменилось, – Илона подмигнула ей.

– Идите к черту!

На улице немного посвежело, однако дышать легче не стало.

Конечно, наивно и чересчур самонадеянно было считать, будто Амелин мог любить только меня, но я никогда не задумывалась ни о чем подобном, и представить, что раньше в его сердце был кто-то другой, тем более эта ужасная Диана, никак не получалось.

Перед глазами пестрым калейдоскопом закрутились воображаемые картинки из его прошлого.

Я дошла до перекрестка и остановилась на светофоре.

Кеды сильно запылились. Когда Амелин догнал меня, я продолжала их рассматривать.

– Не нужно было туда ходить, – он попытался взять ее за руку, но зажегся зеленый, и мы перешли на другую сторону. – Ты на меня за что-то обижаешься?

– Просто устала и еду домой.

– Давай поговорим.

Такой взгляд, голос и тон, будто ничего не произошло.

– Ты правда из-за нее кончал с собой?

На секунду лицо его сделалось каменным, затем жизнерадостно расцвело.

– Это невероятно! Я, конечно, надеялся, но, зная тебя, почти не рассчитывал, – он резко обхватил меня и, прижавшись щекой к моей щеке, крепко стиснул. – Ты представить себе не можешь, как я счастлив!

– Я думала, тебе так невыносимо жилось, а оказывается, просто любовно-истерический идиотизм. И вообще, как ты мог? Она же такая… У меня нет слов, Амелин.

Я попробовала высвободиться, но он удержал:

– Прости, но я все равно рад, что ты ревнуешь. У меня даже на сердце как-то легче стало. Так может быть? Вроде происходит что-то нехорошее, и я понимаю, что тебе неприятно, но ничего не могу с собой поделать.

– Значит, не будешь отвечать?

– Это было один раз. Просто как-то все наложилось в один момент.

Мы стояли посреди дороги, и людям приходилось обходить нас.

– Вообще-то, ей всегда нравилось, что я любил ее. Она смеялась и поощряла. Иногда сама провоцировала. Такое очень сложно объяснить. Только не думай, что я не понимал, что я малолетний пацан, а она – взрослая и красивая женщина. Ясное дело, понимал. Вот и бесился. Над этим тоже все смеялись. И она, и Мила, и остальные. И над стихами смеялись, и над подарками. Я ей даже песню на радио заказал. «Бель».

– «Бель»? Серьезно?

– В общем, глупо все было, и я знал, какой я глупый.

Возле нас остановился дед с палкой и принялся бухтеть, что мы «перегородили дорогу».

Пока он стоял и нудил, мы молчали, но с места не сдвинулись, а когда ушел, Амелин продолжил:

– Однажды перед тем случаем она пришла ко мне в школу, я уже не помню зачем, и, когда расспрашивала, где меня найти, сказала, что она моя девушка. Полшколы вывалило на нее посмотреть. Наверное, тогда я и обнадежился.

Диана в то время несколько месяцев жила у нас, и мы много времени проводили вместе. А потом она привела какого-то левого мужика. Я знал, что у нее их много. Она и раньше так делала, но в тот раз я не выдержал. Завалился к ним и устроил скандал. Мужик неплохой оказался, пальцем меня не тронул, хотя оснований было предостаточно. Просто оделся и ушел. А Дианка высказала мне много чего обидного. Очень много. Разного. Я пытался объяснить ей, что люблю ее и сделаю ради нее все, что ей захочется, тогда она выпалила на эмоциях: «Чтоб ты сдох». Ну а я на эмоциях попытался исполнить ее пожелание.

Амелин замолчал, выжидающе глядя на меня.

Конечно, у меня не было причин и прав обижаться на его прошлое. Наверное, это действительно была ревность, но я еще никогда не чувствовала ничего подобного по отношению к нему.

Он любил меня, и это было само собой разумеющимся явлением, существующим, не подлежащим сомнению фактом. Как всходящее по утрам солнце или смена времен года. Так было, есть и будет.

Но как он вообще мог любить кого-то до меня?

– Знаешь, Амелин, я думала, у нас с тобой все серьезно, а ты, оказывается, уже умирал из-за кого-то. Значит, все это ерунда. И твоя любовь ничего не стоит.

– Да ты что, глупенькая? – Он отстранился, взволнованно потряс меня за плечи, потом снова прижал к себе. – Я же из-за тебя жить хочу, а не умереть, а это, если хочешь знать, гораздо сложнее.

После поездки в клуб остался неприятный осадок, и мы все-таки решили разойтись по домам, но остановились, прощаясь в сквере возле моего дома, и зависли на два часа, пытаясь избавиться от проскользнувшей отчужденности.

Он сидел на лавочке, а я в полудреме лежала у него на коленях, вытянувшись во всю ее длину. Наши рюкзаки валялись рядом.

– Ты раньше ездила в поездах?

– Конечно. Раз сто. Ладно. Не сто. Три раза.

– В детстве я садился на диван и представлял, как еду на поезде куда-нибудь очень-очень далеко. В самое счастливое место на земле, – он взял мою руку и поцеловал ладонь. – Вот и сейчас такое чувство, будто, сидя здесь, я туда еду… Мы вместе едем. Если ты не против. Ты же хочешь в самое счастливое место на земле?

– Очень. И желательно навсегда.

Он поводил по ладони пальцем:

– У тебя есть линия счастья.

Я раскрыла его испещренную кучей бледных хаотичных черточек руку.

– А у тебя она есть?

– У меня нет. Только шрам из подвала.

– Зато линия жизни до самого запястья.

– Я все равно в это не верю.

– Я тоже.

– А в поезд верю.

– И я.

На лавочку напротив уселась полная пожилая женщина в платке и беспардонно вперилась в нас пристальным взглядом.

– Чего она так смотрит? – поежилась я.

– Хочешь, чтобы я ее прогнал?

– Можно. Иначе я ей нагрублю.

– Есть один способ.

– Только умоляю – не стихи.

– Тогда другой – не самый действенный, но может сработать.

Он наклонился и поцеловал меня. Сообразив, что он решил ее смутить, я поддержала план. Мы целовались долго, с картинной страстностью, как в кино, но способ не сработал. Тетка продолжала смотреть. Так что в конце концов смутилась я и повернулась к ней спиной.

– Кстати… меня в универ взяли, – сказал он ни с того ни с сего. – Позавчера узнал. Времени как-то не было рассказать…

– Да ладно?! А чего таким тоном? Не рад, что ли?

– Не знаю.

– С ума сошел? Ты же столько занимался!

– Я не думал, что поступлю. А теперь с этим нужно что-то делать.

– Как что-то делать? Я тебя не понимаю, Амелин!

Растрепавшаяся челка занавешивала ему глаза, но я догадалась.

– Серьезно? Ты боишься? Боишься, да? Я угадала?

– Нет, – неуверенно ответил он.

– Да!

– Нет.

– Ладно, пусть «нет», но меня не обманешь, – я приподнялась, заглядывая ему в лицо. – В мире столько всего интересного, а ты просто хочешь забиться в нору и никогда оттуда не вылезать.

– Мир злой и несправедливый. Ничего хорошего от него ждать не стоит. Я думал, ты это знаешь.

– Прекрасно. Будем прятаться в норе, – изображая укрытие, я натянула на голову подол его футболки и подула в голый живот.

Амелин со смехом выпрямился, и я, не удержавшись, кубарем скатилась с лавочки.

Упала на теплый, пыльный асфальт дорожки и от нелепости случившегося расхохоталась. Костик вскочил, стал поднимать, но он тоже смеялся, поэтому возился долго. Наконец поставил на ноги и отряхнул.

Тетка продолжала пристально смотреть.

– Что? – не выдержала я. – Что вы на нас так смотрите?

Первые секунды женщина словно зависла, затем очнулась и взглянула на меня.

– У меня сын умер, – сказала она. – Утром. Там, в Саратове. Лег спать и не проснулся.

Мы в растерянности помолчали. Потом я извинилась, и, забрав рюкзаки, мы пошли домой.

Поезд в счастье отправился дальше без нас.

Глава 5
Никита

В Москву мы тащились в ночи. Злые и вымотанные.

Трифонов злился из-за разрушенного корпуса, из-за того, что нас выперли из лагеря, но больше всего из-за Зои. Она все-таки уехала с Артёмом, а потом, сколько он ни звонил – не отвечала.

Свой мобильник Тифон потерял пару дней назад и всю дорогу запросто пользовался моим, названивая ей по сто раз в час до тех пор, пока она не заблокировала мой номер.

Тогда он набрал Артёму, но до него не дозвонился, зато Макс ответил сразу.

– Какого черта вы Зойку с собой прихватили? – сразу с наездом выкатил Тифон. – Сама она может придумать что угодно, но у вас-то голова есть? Я серьезно. Дело принципа. Слышь, Макс, я не хочу с тобой ссориться, но ты реально рискуешь. Че ржешь, придурок? Дай ей трубку! Быстро!

Вся электричка, в которой мы ехали, с интересом прислушивалась к его громкому и чересчур эмоциональному голосу.

– Зой, привет! Давай нормально поговорим. Да, свободный, свободный ты человек. Успокойся. Просто возвращайся, пожалуйста. Я сейчас пойду домой и буду тебя ждать. – Тифон вытер вспотевшую руку о штанины, но затем непроизвольно сжал ее в кулак так сильно, что костяшки побелели. – Ладно. Я понял. Уматывай куда хочешь. Это не угроза. Просто включи мозг. Я тебя очень прошу, прямо сейчас подумай – стоит ехать тебе или нет. Вот, очень хорошо подумай…

В начале разговора с Зоей голос его звучал дружелюбно, но по мере того, как она отвечала, становился все жестче, и, наконец процедив сквозь зубы: «Психичка», он вернул мне трубку:

– Ну и пусть катится.

Я тоже злился. Потому что перенервничал и устал.

Дятел не злился, но впал в трагическое уныние и, понуро свесив голову, всю дорогу молча грыз ногти и шмыгал носом, явно ожидая утешений. Но их у меня не было.

В половине первого мы завалились к Тифону в квартиру, где с некоторого времени он жил один, и, не став заморачиваться едой, легли спать.

Мы с Дятлом в его комнате на раскладном диване, сам Тиф в материной спальне.

Проснулся я от того, что мочевой пузырь грозил взорваться. Было утро. Сунулся в коридор и услышал доносившийся с кухни разговор.

И без того хриплый голос Трифонова по утрам звучал хуже несмазанных петель. Тетя Таня, его мама, всегда разговаривала спокойным, нравоучительным тоном. Она работала учительницей, и это было у нее профессиональное.

Когда она пришла, я не слышал. Спал как убитый. А открыл глаза – не сразу понял, где нахожусь.

– Андрей, пожалуйста, я тебя умоляю, можешь сделать это ради меня? Разве я часто тебя о чем-то прошу? Юрий Романович и так терпит твое неуважительное поведение и незаслуженное отношение к нему.

– Незаслуженное? Мам? Ты че?

– Ладно, это обсуждать мы не будем, но, если отбросить все обиды, ты должен взглянуть на ситуацию со стороны как взрослый, здравомыслящий человек, которым мне хочется тебя считать, несмотря на то что ты упорно пытаешься доказать обратное. Просто представь, что ты тоже мог бы очутиться в подобном положении.

– В каком еще подобном? После того как ты свалила, я и так в полной жопе.

– Прекрати выражаться!

– И ведь ты бросила меня не по какой-то там болезни. А в полном здравии, трезвом уме и совершенно добровольно. Я точно так же остался один. Только меня почему-то никому не жалко.

– Ну что за выдумки, Андрей? Ты прекрасно знаешь, как я тебя люблю и всегда буду рядом. Неужели я не заслужила хоть немного счастья? Простого человеческого счастья?

– Ну, разумеется. А мне счастье типа не положено.

– У тебя еще вся жизнь впереди. А сейчас было бы хорошо, если бы ты пересмотрел свое отношение к Юрию Романовичу, как он того заслуживает.

– Он заслуживает хороших люлей. Жаль, что я опоздал с этим.

– Ну вот, опять начинается. Кажется, мы ходим по кругу.

– Точно. Я тебе сразу сказал, что тут без вариантов. Если бы ты попросила меня руку себе отрезать или глаз выколоть, толку и то было бы больше.

– Ну что ты за человек такой?! Я всего-навсего прошу тебя подружиться с Ярославом. Его мама больна, и жить ей осталось не так много. Отца он, как и ты, принимать не хочет. Андрей, вам по восемнадцать – это такой возраст, когда человеку все еще нужна поддержка. Ярослав может остаться совсем один.

– Ой, вот только не нужно давить на жалость. Яров – последний человек, которого я стал бы жалеть. Ты просто не знаешь, какой он. Вот хочешь честно? Я до сих пор не могу это переварить. Вот это все… Что я могу иметь отношение к этой отвратительной семейке. Все жду, что ты признаешься, что это был такой прикол.

– Это не прикол. И как бы тебя это ни огорчало, Ярослав твой брат. Понимаю, что ты удивлен, но так сложилось. Возможно, мы должны были раньше рассказать, однако прежде ни Юрий Романович, ни я, ни Ангелина Васильевна не были заинтересованы в огласке этого факта, которая никому не пошла бы на пользу.

– А сейчас типа пошла? Зашибись польза. Я раньше только Яровых ненавидел, а теперь еще и себя до кучи. Типа я тоже Яров, – он громко заржал. – Во, блин, попал.

– Ладно, Андрей, – тетя Таня тяжело вздохнула. – Вижу, мы с тобой не договоримся. Тогда пусть это все будет на твоей совести.

– Что? – возмущенно прохрипел Трифонов. – Вы все накосячили, устроили тут бразильский сериал, а теперь это на моей совести? Мам! Ты серьезно? Ты готова впрячься за какого-то чмошника, который твой телефон на сайте знакомств разместил?

– Что значит впрячься?

– Ничего. Просто это несправедливо. Это очень несправедливо, как ты сама не понимаешь?

– Ты такой упрямый, Андрей, и совершенно бесчувственный. Как я тебя таким воспитала? Я пойду. Разговаривать бесполезно. Если будешь еще куда-то надолго уезжать, перекрывай, пожалуйста, воду. Бачок в туалете подтекает. Да, и купаты убери в морозилку, а то испортятся. Ах, вот что еще…

Я услышал, как она вернулась.

– Помнишь, ты когда в больнице после аварии лежал, с тобой в палате был забавный такой дедушка? Ты мне сам рассказывал, что у него провалы в памяти.

– Он в соседней палате был, а к нам приходил, потому что забывал об этом.

– Ну так вот, мне дозвонился один мужчина – Антон. Кажется, юрист, но это не точно. Он сказал, что этот дедушка умер.

– Очень печально.

– Не ерничай, пожалуйста, и дослушай!

– Я не ерничаю. Дед зачетный был.

– Оказывается, несмотря на провалы, он вас тоже запомнил. Тебя и других ребят, которые там с тобой были. И, как ни странно, вы ему очень понравились.

– Еще бы не понравились. Мужики из его палаты на него орали все время. Набухаются и давай чмырить.

– Как это в больнице набухаются?

– А как обычно люди бухают? Один у них с переломом руки лежал. Вот он за водкой и бегал. Сестры иногда их залавливали, но толку? В общем, я как ходить начал, зашел к ним за деда перетереть. Нормально, кстати, начал, без наездов или чего-то такого. Просто сказал, чтобы оставили его в покое. Что он старый и немощный, а стариков гнобить – последнее дело. А они, мол, ты кто? Прикинь? Двое сорокалетние, жирномордые и толстобрюхие – обоих отправить отдыхать, как нечего делать, а третьему что-то около тридцатника. Такой весь на понтах – сразу бычиться полез. Но, знаешь, драка с переломанными конечностями выглядит тупо.

– Андрюш, я плохо понимаю твои грубости. Можешь изъясняться человеческим языком?

– Пушкина и Достоевского?

– Просто обычными словами.

– Я вроде без мата говорил.

– Еще не хватало!

– Ладно-ладно, шучу. Просто мы с ребятами несколько раз за деда заступились и обижать его перестали. Так понятно?

– Какие вы молодцы! Что же ты мне не рассказывал?

– Мам, – Тифон выдержал паузу: – Ты же меня сама учила, что скромность украшает человека, и все такое. Так что хотел этот юрист?

– Он сказал, что этот дедушка оставил вам в подарок картину.

– Че? Какую еще картину?

– Ну, то есть по картине каждому. Он был художник.

– Да? – В голосе Тифона прозвучало явное разочарование. – А говорил, что летчик.

– В общем, нужно съездить и забрать ее. Я тебе сейчас телефон напишу.

– Мам, ну ты чего? Какая, на фиг, картина? Зачем она мне?

– Отказываться нехорошо. Это посмертное пожелание человека. Даже если она тебе не нужна, ты должен проявить уважение.

– Столько всяких проблем, еще и за картиной какой-то дурацкой переться.

– Ты видишь? Нет, ты видишь? Что бы я тебя не попросила, ты все воспринимаешь в штыки. Мириться с Ярославом не хочешь, за картиной ехать тоже. Тебе только друзья твои и важны. А если бы тебя они об этом попросили?

– Я же не сказал, что не поеду. Просто мне кажется, это какая-то глупость.

– Глупость не глупость, а человек делал это для тебя с душой и благодарностью. Такое нужно ценить. Часто ты встречаешь людей, которые просто так кому-то что-то дарят? Вот то-то и оно. Все, я пошла. Не забудь про воду.

Резко вспомнив, куда и зачем шел, я был вынужден отступить обратно в комнату. Хлопнула входная дверь.

О семейных проблемах Трифонова я знал давно. Как-то Ярослав в приступе откровения рассказал. Оказывается, его отец – Юрий Романович – когда-то давно встречался с матерью Тифа, но из-за того, что она старше и из необеспеченной семьи, бабка с дедом Ярика очень противились их отношениям и обманным путем по-быстрому женили сына на маме Ярослава – Ангелине Васильевне. О том, что у него родился второй ребенок, точнее первый (Трифонов старше Ярослава на шесть месяцев), Юрий Романович понятия не имел.

До тех пор пока парни ничего про все эти расклады не знали, все было нормально. Они спокойно учились в одном классе и даже дружили. Но потом Яров-старший в первый раз за семь или восемь лет попал на родительское собрание, где встретил тифовскую маму. Ну и у них понеслось по новой. Так что в конечном счете он бросил семью и они с тетей Таней стали жить вдвоем на съемной квартире.

Из-за всего этого отношения между Тифом и Яриком были, мягко сказать, недружественные.[6] Ситуация осложнялась тем, что о кровном родстве с Яровыми Тифон узнал всего лишь пару дней назад и все еще пребывал в офигевшем состоянии.

Вскоре пришел Лёха Криворотов. Мы с Тифоном в этот момент пили чай. Я все прикидывал, как сказать, что слышал их разговор с матерью, и предложить ему подумать насчет Ярова, ведь между ними было гораздо больше общего, чем они оба могли представить, но Лёхино появление все сбило.

– Дай телефон, – сразу потребовал у него Трифонов. – Я свой посеял.

– Если не хочешь, чтобы Зоя тебя заблочила, не давай, – предупредил я.

– Опять поругались? – Лёха без стеснения распахнул холодильник. – Вроде нормально уже было. Я что, зря полдня на психотерапевтические разговоры потратил?

– А теперь опять ненормально.

Лёха вытащил огурец, обтер о футболку и прямо немытый надкусил.

– В Москве вообще не прикольно. Мы в деревне целыми днями на карьере валялись, а по вечерам тусили. Эти ребята – суицидник и его Тоня – ниче такие. Вполне себе вменяемые. Еще друг их там был, Саша-доктор. Ну, пока еще не совсем доктор, но теперь у меня в медицине связи есть. Никому ничего полечить не нужно?

– Ты хотел мне дать телефон.

– Я? Я не хотел, – Лёха отпил мой чай. – Так вот, у этого доктора в колледже пятнадцать девок в группе и всего четыре парня. Хорошая пропорция, да?

– Мобилу гони! – Трифонов шлепнул ладонью по столу.

С нами он всегда был прямым и конкретным, а с чужими – скрытным и опасным.

– Тиф, слушай, я с Зоей не ссорился. У нас вообще отличные отношения. Я не хочу, чтобы она меня блокировала.

– Выбирай: или она, или я тебя прямо здесь так заблокирую, что разблокироваться в травмпункте будешь.

– Какая смешная шутка, – Лёха состроил рожу, но телефон отдал.

Однако вызываемый абонент оказался «недоступен», и Тифон разочарованно вернул трубку.

Трифонов всегда ревновал Зою ко всему, что движется, даже когда они просто дружили. И почти всегда безосновательно, потому что в районе все знали об этой их дружбе и сунуться никто не осмеливался. У Зои были и свои друзья откуда-то с дачи, которых она тщательно ограждала от внимания Трифонова и которые поэтому бесили его больше всего. Но очевидных поводов Зоя никогда не давала.

В случае же с Максом я совершенно отчетливо почувствовал тревогу. Они познакомились при мне, виделись всего ничего и почти не разговаривали, но внезапно возникшая между ними молчаливая симпатия была очевидна.

– Можно узнать, куда они выдвинулись, и самим нагрянуть, – неожиданно предложил я.

Тифон задумался:

– Нагрянуть-то не проблема, только не факт, что станет лучше. Она же и напрягается из-за того, что я ей типа «кислород перекрыл». Кто-нибудь вообще понимает, что это значит?

– Я понимаю, но тебе не скажу, – откликнулся Лёха беспечно, но, поймав его тяжелый, угрожающий взгляд, тут же пошел на попятную: – Просто не звони ей, не пиши, не трогай вообще. Первая объявится. Это точно. Она ведь привыкла, что ты ее пасешь постоянно, а тут – тишина. Занервничает и кинется проверять, что случилось. А ты ей такой: «Тебе нужен был кислород – дыши. Наслаждайся. Я не мешаю». А потом заблокируй. И все – она твоя. Сама прибежит как миленькая.

– Сейчас немного не так, – я не знал, как объяснить свои подозрения. – Думаю, нужно ее забрать оттуда.

– Она сказала, что я ограничиваю ее свободу и не даю жить… – Голос Трифонова звучал обиженно.

Лицо у него было гладкое, скуластое, резкое, но при этом открытое.

– Зоя ждет, что ты поступишь так, как можешь поступить только ты. Она любит тебя за это. Именно за это. И терпит всю эту «несвободу» тоже поэтому. Никто, кроме тебя, не отправится за ней на край света, – я и сам поразился тому, как убедительно это прозвучало. – Только подумай, что будет, когда она вернется. Пусть через день или через месяц. Сам факт. Без понятия, откуда я это знаю, но я уверен, что, если ты ее не вернешь, будет плохо. Все самое важное, то, что у вас с первого класса, закончится. Помнишь, ты обещал ее всегда спасать? Считай, что это то же самое.

– Слышь, Горелов, ты че, книжек перечитал, что ли? – Тифон потянулся, с хрустом расправляя плечи.

– Ты ее не простишь. Я знаю.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Давай просто поедем за ней, и все. Против Макса с Артёмом я ничего не имею, но Зоя – наша.

Он довольно усмехнулся.

– На чем, интересно, мы поедем? Ты подумал? Это хрен знает где. Тёма говорил. А у меня даже мотика нет. Ее еще обратно везти…

– Если будет сопротивляться и придется связывать, нужно что-то с багажником, – вставил Лёха, но мы на него даже не посмотрели.

– Только пообещай, что не будешь психовать.

Оказывается, я уже все продумал, даже сам не понял, когда успел, но теперь хотя бы стало ясно, для чего я готовился к разговору про Ярослава.

– Ну, – Тифон уперся в меня колючим взглядом.

– Ты в курсе, что Яров уже два месяца ездит на материном «хайлендере»?

– Да ладно?! – ахнул Лёха. – «Хайлендер» – офигенная тачка!

– И чего? – Тифон набычился.

– Просто подумал, что если бы вы не были с Яриком в контрах, то можно было бы на нем.

– Ты опупел, Горелов? Даже не предлагай мне такое.

– Я слышал про глаз, но подумал, что Зоя стоит глаза…

Между нами повисла драматическая пауза. Он смотрел на меня, а я пытался выдержать этот взгляд.

– Это реально суперидея! – Лёха сделал вид, что ничего не заметил. – И Зойку вернем, и на «хайлендике» покатаемся. Может, тебе Яров даже порулить даст.

– Вы чего, с дуба оба рухнули? – Тифон резко вскочил. – Все, валите отсюда.

– Я только пришел, – запротестовал Лёха.

– Соломин еще спит, – сказал я.

– Ничего не знаю, – Тифон по очереди спихнул нас с табуреток и принялся подталкивать к выходу: – Идите проветритесь, потом возвращайтесь. И сигарет купите. Деньги потом отдам.

Мы с Лёхой вышли на улицу и остались стоять у подъезда.

– У моего нового друга-доктора тоже есть машина. Но ни фига не «хайлендер», а древняя, убитая, «Газель», которая сейчас в ремонте. Почему я такой нищий, Горелов? Почему у меня нет машины?

– У твоего отца есть.

– У твоего тоже есть. Но доверенности у тебя нет.

– Я и водить не умею, – признался я.

– Ладно, – Лёха махнул рукой. – Не в этом вообще дело. Я хочу «хайлендер», а значит, возвращаемся к Ярову. Вот если бы он сам к Тифу пришел, тот, может, и согласился бы. – Лёха задумчиво почесал в затылке: – А что, если Нинка попросит Ярика съездить за сестрой? Нинке он точно не откажет.

– Нинке не откажет. Только вопрос – зачем ей это? И зачем Ярову ехать с Тифоном?

– Незачем. Он ему вообще не нужен. Но и нам тоже не нужен. Мы ведь можем спокойно обойтись без него. Пусть остается. А мы съездим и привезем ему Зою.

На мгновение я представил себя героем-спасителем.

– Так себе план. Если Тиф узнает, что мы поехали с Яровым, то будет задница. Что же делать?

Отчего-то мне казалось, что возвращение Зои сможет искупить мою вину перед Тифоном за компрометирующие его фотографии из шашлычной, которые я ей отправил. Поступок был гадский. Тифон ни в чем перед Зоей не провинился, но это я из ревности психанул. Он простил меня, а вот я себя нет.

– А теперь на сцену выходит мастер грамотных базаров и манипуляций, – из переднего кармана джинсов Лёха достал пачку сигарет.

Я нарочно поозирался:

– Ну и где он?

– Смотри, – он прикурил. – Тиф сделает что угодно для матери и для Зои, но с Яровым это правило не работает. Значит, пойдем от противного. При каких вообще обстоятельствах он может сделать то, чего не хочет? Правильно. Только если захочет это сам. А как он может захотеть поехать с Ярославом? Только если усомнится в том, что он на это способен. Одним словом, надо бросить вызов.

Допустим, приходит к Тифу Нина и такая просит: «Верни сестру в семью, мы все без нее страдаем и дико волнуемся». Тиф заводит свою песню: «Она сказала, что хочет свободы, мне не на чем ехать, и все такое». Нина тогда: «Ок. Не можешь, я найду другой вариант». Звонит при нем Ярославу, просит помощи и договаривается о встрече. Тиф в напряге: «Как так? За Зоей поедет Яров!» Нинка сваливает, мы с ним перетираем все это дело по-быстрому и решаем найти другую машину. Я предлагаю догнать и остановить Нину, чтобы обойтись без Ярова.

– По правде говоря, мне все равно, на чем ехать, – сказал я.

– А мне уже не все равно, – Лёха и в самом деле завелся. – Погоди, не сбивай план. Короче, мы идем догонять Нинку.

– С Тифом?

– Разумеется. Это же главное. Это самое главное. Чтобы, когда Нина встретится с Ярославом, они столкнулись лицом к лицу. Мы такие: «Все, Яров, свободен. Без тебя разберемся». Ярик, естественно, в позу: «Сами валите, не ваше дело, Нина попросила меня». Тифон впряжется: «Это мое дело, и Зоя моя…» Ну и пошло-поехало… А там по ситуации сориентируемся. Подкорректируем по ходу. Главное, чтобы драться не начали.

– Это вряд ли. У них сейчас что-то вроде перемирия.

– С чего бы это?

– Так показалось.

Лёха не был в курсе того, что Яров-старший на самом деле папаша Трифонова, и я предпочитал, чтобы Тифон сам ему об этом рассказал.

– Меня больше беспокоит, как мы уговорим Нину. Она же вредная и за просто так ничего не сделает.

– Нинка сто лет мечтает с Яровым помириться. У нее просто повода такого нет, чтобы это само собой получилось. А тут типа забота о сестре. Скажет ему, что сначала к Тифону подалась, и ее гордость особо не пострадает.

– А если Яров откажется? Или потребует от Нины извинений? Или чего еще?

– Поверь, даже если и потребует, когда Тиф к нему подойдет, это уже не будет иметь значения.

– Ну ты прям лорд Бейлиш[7] какой-то, – я вспомнил Зоино лицо, когда она бежала к Пандоре. – Только провернуть все нужно как можно быстрее.

– Ну быстрее так быстрее, – Лёха по-деловому выкинул окурок. – Тогда идем к Мироновой. По телефону замучаемся объяснять. Но разговаривать с ней будешь ты. Она меня не любит.

Нину мы встретили, не доходя до ее подъезда. Со спины увидели. Шла такая, как обычно, на высоченных каблуках, медленно, покачивая бедрами, с пакетом «Пятерочки» в одной руке и связкой бананов в другой, словно не из магазина идет, а свои барские владения обходит.

Лёха побежал за ней, тихо подкрался сзади и положил ей руку на плечо. От неожиданности Нина резко развернулась, и Лёхе повезло, что он успел пригнуться, потому что иначе она бы хорошенько засветила ему бананами.

– А-а-а, Криворотов, – Нина состроила кислую мину, затем глянула на меня. – Понятно.

– Где сестра? – спросил Лёха, будто не в курсе.

– Умотала отдыхать, зараза.

Нина была такой же рыжей, как и Зоя, только у Зои волосы сильно вились, а Нина их усиленно выпрямляла и поливала какими-то средствами, от чего они блестели, словно натертая мебель. На этом их сходство заканчивалось. Зоины дымчатые глаза всему радовались, Нинины карие – все оценивали. От Зои шел свет, Нина источала меланхолию, Зоя была чуть ниже Лёхи, Нина же ростом совсем не вышла и старательно компенсировала это высокими каблуками.

Даже пахла Зоя чем-то легким и освежающим, а вокруг Нины витал густой сладковатый аромат.

– Куда отдыхать? С кем? – выпытывал Лёха в расчете на новую информацию.

– Да откуда я знаю? С пацанами какими-то. Она и матери-то не докладывает, думаешь, мне станет?

– И когда вернется?

– Без понятия. Сказала, что отдыхать едет, потому что лета у нее не было. А мама только обрадовалась. У нас всегда так: меньше народа – больше кислорода.

– Что за пацаны?

– Говорю же – без понятия. Потом в инсте гляну. А вам чего?

– Дело есть одно, – Лёха заговорщицки приблизился к ней. – Тебе полезное. Я сам придумал. Не благодари.

Он просил, чтобы разговаривал я, но на деле и слова не дал вставить.

Выложил все-все, со всеми подробностями.

Почему-то я был уверен, что Нина нас пошлет, но возможность помириться с Ярославом действительно ее заинтересовала, к тому же ей хотелось поскорее вернуть Зою, чтобы не ее одну мама гоняла по магазинам и припрягала на даче.

Мы помогли ей закинуть сумку и бананы домой и вместе отправились к Трифонову.

Увидев нас с Ниной, Тифон, мягко сказать, офигел.

Как распахнул дверь, так и застыл с отвисшей челюстью.

– Трифонов, оденься, – с порога приказала ему Нина. – Мне надо с тобой поговорить.

– А что, я раздет?

– Ты в трусах.

– И что?

– Все, все, он сейчас оденется, – Лёха принялся отпихивать Тифона, пропуская Нину в квартиру.

– Я у себя дома, алле, – заупрямился тот. – Пусть так говорит.

– Так ты меня смущаешь.

– Вообще обнаглела? Ты чего ее привел? – накинулся Тиф на Лёху.

К счастью, к этому времени проснулся Дятел, и, пока он разгонял общее напряжение бурными восторгами и радовался встрече с Ниной, Тифон все же соизволил сходить и надеть штаны.

– Ой, Нина, привет! Ты такая загорелая! – затараторил Дятел. – Это на даче? А мы на стройку ездили. Работали там.

Нина восприняла данное известие, как и восторги, более чем сдержанно. Она была из тех, кто безбожно хейтит и презирает таких, как Дятел. Но теперь он находился под нашей опекой, поэтому ей оставалось лишь кивать.

Предвидя, что Ване ничего не стоит своей беспечной болтовней с легкостью разрушить даже самую гениальную стратегию, я отвел его в комнату и попросил не высовываться.

И, как только лирические вступления закончились, Лёха, торопливо форсируя события, перешел к воплощению плана:

– Мы вот шли из магаза, Нину встретили. Она, оказывается, тоже Зою ищет, – не моргнув и глазом выдал он, как только прошли на кухню.

– Сигареты гони, – Тифон протянул ладонь.

Это был первый Лёхин прокол, но он быстро нашелся:

– Нам без паспорта не продали. Тетка тупая попалась. Я ей говорю, мне уже восемнадцать и месяц, а она не верит.

Тифон уже собирался ответить нечто неласковое, но Нина, не дав ему и рта раскрыть, очень правдоподобно завела про то, что мама велела ей во что бы то ни стало разыскать Зою, потому что, когда та звонила, ее голос показался маме странным, и самой Нине тоже так показалось, и что она боится, как бы чего не случилось. Уточнять, что именно может произойти, Нина разумно не стала, ведь чем больше было во всем этом неопределенности, тем нервознее выходил разговор. Под конец она добавила, что первым делом подумала про Тифа, даже позвонила ему, но телефон оказался «недоступен».

О потерянном мобильнике мы ее тоже успели предупредить.

– В общем, сделай что-нибудь, – в завершение заявила она в своей привычной наглой манере. – Зоя же тебя так любит. Хоть и смоталась не пойми с кем. Нет, если она от тебя сбежала, это другое дело. Ты просто скажи. Тогда я кого-нибудь другого попрошу съездить за ней. Связи-то там нет.

Лёха определенно не прогадал. Нина была королевой провокаций.

– Кого другого? – тут же заглотил крючок Тифон.

Она высокомерно вскинула голову:

– Хоть я с Ярославом и в ссоре, но Зоя все же важнее гордости.

Слышать подобное от Нины было удивительно. Возможно, именно эта фраза и стала решающей, а может, Тифон и раньше догадался.

– Ладно. Звони ему. Пусть приходит.

– В смысле? – Нина удивленно распахнула густо накрашенные глаза.

– Ярову звони. Будем решать, что делать.

Это был резкий и неожиданный поворот, мы с Лёхой опешили.

Трифонов посмотрел на нас:

– Вы реально думаете, что я тупой баран и не въезжаю, когда меня дурят?

Лёха развел руками в очень странном жесте, который можно было трактовать как угодно, но только не как признание вины. Я сделал вид, что ко мне это вообще не относится.

– Закатать бы в лоб вам обоим, да без толку, – бросил Тифон, а потом с нажимом попер на Нину: – Давай звони своему Ярову, я сказал.

– А что ты мне приказываешь? – зафыркала Нина, сопротивляясь.

– Звони, – прошипел Лёха с другой стороны от нее.

Она повернулась ко мне и поняла, что попала в ловушку.

С недовольным видом достала телефон и набрала номер.

Яров ответил, наверное, с первого же гудка.

– Ярослав, здравствуй, – сказала Нина с наигранной холодностью. – Извини, что беспокою. Но меня заставили тебе позвонить. Трифонов, Криворотов и Горелов. Я не знаю, чего они хотят, но…

– Пусть сюда подваливает, – громким шепотом подсказал Лёха. – А ты пока побудешь заложницей.

– Они меня заложницей держат, – повторила Нина. – Не наложницей, дурак. Заложницей! Как какие требования? Чтобы ты пришел к Трифонову.

– Он спрашивает, что будет, если он не придет, – отстранив трубку, Нина вопросительно посмотрела на нас.

– Этого я не предусмотрел, – огорченно признался Лёха.

– Скажи, если не придет, его мама очень сильно расстроится, – наклонившись к трубке, прохрипел Трифонов. – Он же не хочет волновать маму.

– Ты слышал? – спросила Нина.

Ярослав слышал и пообещал прийти в течение часа.

Мы облегченно выдохнули.

– Все, можешь идти, – сказал Тифон Нине, когда разговор закончился.

– Оборзел? – возмутилась она. – Я, вообще-то, заложница.

– Давай ты побудешь заложницей возле подъезда? – Он подтолкнул ее к выходу.

– Так нечестно. Мне тоже нужно встретиться с Яровым.

– Ну, потом как-нибудь встретитесь. У нас сейчас разговор будет важный, – Тифон обернулся на нас: – Пожалуй, идите-ка вы все отсюда. Мы тут сами перетрем. Я потом позвоню и скажу, что решили.

Глава 6
Вита

Артём был яркий, красивый, богатый, избалованный вниманием и возможностями. Для окружающих он носил глумливую и дерзкую маску Дэдпула, а моя мама называла его Трубадуром за любовь к театральному эпатажу и ночные песни над моим окном. Именно «над», потому что их с Максом квартира располагалась прямо над нашей.

Отец Артёма был известным гастролирующим по всему миру композитором, мать – бывшая фотомодель, всецело посвятившая себя мужу. И они с пеленок растили из Артёма гениального виолончелиста. До двенадцати лет в его жизни существовали только репетиции, концерты и приходящие учителя. Другого он не знал и не понимал, что может быть как-то иначе, пока в их частном загородном доме не появился Макс – сын домработницы, почти его ровесник.

Выросший без отца, кочующий вместе с матерью из семьи в семью, Макс в свои одиннадцать уже успел пережить и повидать всякое. Он не был отбившимся от рук или хулиганом. Напротив, Макс всегда любил свою маму, помогал ей и был ее «маленьким котиком». Встреча с оторванным от реальности мальчиком-звездой наполнила его существование новым смыслом: он решил, что обязан «открыть ему глаза». Показать, как на самом деле все устроено в этом мире.

Рано или поздно это наверняка произошло бы и без Макса, но встреча мальчиков пришлась как раз на тот возраст, когда ощутить всю полноту жизни и осознать в ней себя становится для человека жизненно необходимым.

Артём прямо сказал родителям, что устал от музыки и хотел бы сделать перерыв. После этого разразился такой дикий скандал, что он поклялся больше никогда не брать в руки виолончель.

Его по несколько дней держали взаперти, запрещали видеться с Максом, приглашали всевозможных методистов и психологов, но чем сильнее давили, тем ярче разгорался огонь сопротивления. Артём сбегал из дома, ввязывался в неприятности и творил всякие глупости с одной лишь целью – заставить родителей признать его право на свободу.

Возможно, такая тактика и сработала бы, если бы они любили сына больше, чем собственные амбиции. Мать с отцом упорно требовали возвращения «звездного мальчика», а к его бунту относились исключительно как к личному оскорблению.

Через три года стало ясно, что изменить уже ничего нельзя, – родители стеснялись и ненавидели собственного сына из-за разрушенных ожиданий. Артём же платил им полным отказом подчиняться и отвязным поведением.

Родители Артёма погибли, когда ему было шестнадцать.[8] Страшная трагическая история, в один день превратившая их с Максом в сирот.

Артём был передан на попечительство близкого друга семьи, а Макса отправили в детский дом, откуда он спустя некоторое время благополучно сбежал. С тех пор они стали окончательно неразлучны и пустились во все тяжкие: искали азартные и рискованные приключения, ввязывались в потасовки, напивались, снимали провокационные ролики для Ютуба, неоднократно попадали в полицию и засветились на всех безбашенных вечеринках «золотых деток».

И все же, продолжая играть роль высокомерного циника, Артём не смог смириться ни с черствостью родителей, ни с их гибелью, ни с тем, что «противостоять» стало больше некому, ни с наследством, которого он не заслужил. Внутри него по-прежнему жил взбунтовавшийся ребенок-вундеркинд с чистой душой и творческим томлением в сердце.

Артём повез нас в местный торговый центр, где на первом этаже располагалось маленькое кафе с горячей выпечкой и кофе навынос. Там, по его словам, было единственное съедобное во всей округе блюдо – блинчики с джемом.

Только прежде, чем мы туда доехали, пришлось остановиться возле первого попавшегося провинциального магазинчика с желтой растяжкой: «Мужская и женская одежда дешево».

Артём по-прежнему с ног до головы был покрыт слоем белой пыли.

Но представить, что он себе там что-нибудь купит, я никак не могла. Все его вещи были жутко дорогие и брендовые, даже майки, которым, казалось, уже тысяча лет, или разодранные вдрызг, как будто он подвергся нападению стаи собак, штаны.

Магазин же оказался чем-то вроде «Смешных цен» – цветастые халаты, квадратные футболки с ужасными принтами, майки в сеточку, панамки в виде зонтиков и необъятные лифчики. Дешевое, безвкусное рыночное барахло.

Все скудное пространство торгового зала от потолка до пола было забито вешалками с одеждой, между которыми едва различимо проглядывали узкие проходы.

В подобных местах Артём, вероятно, еще никогда не бывал, потому что, едва он оценил обстановку, лицо его потрясенно вытянулось.

Ему нужны были обычная майка и шорты. На время. Чтобы не ехать в грязном, он даже мерить их не собирался, планируя позже заказать все то же, что у него пропало, по Интернету.

– Чего хотите, ребятки? – Из-под вешалок к нам выбралась блондинистая продавщица с красным картонным козырьком на туго закрученных кудрях.

Артём беспомощно посмотрел на меня.

– Это просто одежда, – сказала я. – И ты в ней будешь в машине.

– Да я лучше голый поеду, чем в этом, – он брезгливо передернул плечами.

Продавщица с неприкрытым раздражением оглядела его, оскорбленно задрала подбородок и обиженно фыркнула:

– Лиц в пачкающей одежде не обслуживаем.

– Нам нужна обычная черная майка, типа этой, и шорты, – поспешила объяснить я, прежде чем Артём успел ответить что-нибудь грубое.

– Обычная? Витя! – Брови его возмущенно взлетели вверх. – Это родной Найк, между прочим!

– Видали мы ваши Найки! – Продавщица с вызовом уперла руки в бока. – У нас тут все есть. И Найки, и Адидасы, и Дольче с Габаной. Вот только чем платить, детки, будете?

– Денежками, тетенька, – Артём вытащил из кармана пухлую пачку купюр и вызывающе помахал у нее перед носом.

Увидев деньги, женщина мгновенно переменилась в лице. Уважительно кивнула и повела нас за собой через ряды с качающимися вешалками в самую глубь магазина.

Подошла к деревянным полкам в торце и показала на стопки разноцветных маек и футболок.

– Выбирайте. Зеркало вот, – она ткнула пальцем в выглядывающую из-под ядовито-зеленой ветровки узкую зеркальную полоску.

Я достала с полки черную майку с глубокими прорезями и узкими лямками, какие Артём обычно носил, и развернула.

– Вроде нормальная.

– Надо померить, – неожиданно вызвался он. – Вдруг не подойдет.

– Это XXL. Ты всегда берешь большие. Она не может не подойти.

Но он уже стянул свою грязную майку, скомкал и кинул в меня, затем развернулся к застывшей позади нас продавщице:

– Вообще-то я стесняюсь.

Та глуповато усмехнулась, пожала плечами и исчезла в проходе среди вещей. А как только она скрылась, резким движением Артём схватил меня и, прижав к себе, затянул в самую гущу вешалок.

Но мы даже поцеловаться не успели. С гневным криком «Совсем обнаглели?!» возле нас снова возникла белокурая продавщица.

От неожиданности Артём отпрянул назад, потянул меня за собой, и я, чтобы не свалиться на него, ухватилась за свисающее над головой пальто.

Раздался звонкий щелчок, и весь верхний ряд вешалок, сорвавшись с лопнувшего троса, посыпался на нас.

Несколько секунд мы пребывали в полном оцепенении, пытаясь осознать, что лежим под огромной грудой вещей, затем оба расхохотались в голос.

Больно не было. Только дико смешно. Где-то над нами слышалось возмущенное кудахтанье продавщицы, тяжесть одежды давила, с каждым вздохом дышать становилось труднее, но Артём продолжал крепко обнимать меня, и все остальное было уже не важно.

Испугавшись наступившей тишины, подоспевшие на помощь продавщице работники других магазинов принялись торопливо разгребать вещи, а когда нашли нас и увидели, что мы просто целуемся, поднялся еще больший крик и шум.

Если бы не самоуверенность Артёма, я, наверное, сгорела бы со стыда. Но ему любой переполох в радость – чем суматошнее, тем веселее.

– Подожди в машине, – велел он, как только мы, растрепанные и взмыленные, поднялись на ноги.

Уговаривать меня было незачем. В том, что Артём все уладит, я не сомневалась.

Он всегда решал все деньгами, и работало это безотказно.

На заднем сиденье Пандоры за бликующим в солнечных лучах стеклом Зоя водила указательным пальцем по лицу Макса. Их темные силуэты напоминали загадочных персонажей театра теней.

Откинувшись на дверь, Макс сидел с закрытыми глазами и молча улыбался, а Зоя старательно замазывала ему синяк тональником и что-то говорила. За музыкой слов было не разобрать.

Странное, туманное воспоминание нахлынуло теплой, но болезненной волной: всего полгода назад мы вчетвером, затерянные где-то посреди сельских дорог, только вместо Зои с нами другая девушка.[9]

Опасаясь разрушить момент, я простояла так, пока из магазина не вышел нагруженный охапкой вещей Артём.

– Прикол, – на всю улицу рассмеялся он, – мне вот это все бонусом выдали.

– Ты им, наверное, слишком много денег дал?

– Не много, – Артём открыл багажник и швырнул туда вещи. – Только оплатил их долги по аренде.

– С ума сошел?! – воскликнула я. – Мы же ничего не испортили и не сломали. Вешалка сама отвалилась. Можно было на них жалобу написать. Ведь той железной стойкой нас могло насмерть прибить!

– Можно было бы, – Артём хитро подмигнул, глаза сияли. – Но я их пожалел.

– Значит, ты пошутил про деньги?

Вместо ответа он быстро запрыгнул за руль и уже оттуда позвал:

– Все, поехали! Я умираю от голода.

Как только я села в машину, на приборной панели завибрировал его телефон.

Взглянув на экран, Артём тут же озарился деланой улыбкой и, убавив на магнитоле звук, как обычно, включил громкую связь.

Зоя с Максом на заднем сиденье мгновенно притихли.

– Ну что? Не надумал приехать? – Это была Полина Кострова. – Папа очень расстроится, если тебя не будет. Он пригласил людей, которые хотят именно тебя.

– Меня много кто хочет, – посмеиваясь, откликнулся Артём. – И что теперь? Я не благотворительный фонд.

– Тёма, напряги мозги, а? – Тон Полины был жестким, как удары молота о наковальню. – Ты сто лет никому не был нужен, но папа им так тебя распиарил, что они готовы вложить огромные деньги в одну твою говенную композицию. Обещают хорошие проценты с продаж.

– Это что, будет реклама?

– Нет. Это будет главная тема какой-то компьютерной игрушки.

– И что?

– Им нужен именно ты, потому что это хорошо скажется на имидже проекта при раскрутке. У тебя возраст подходящий, хайповая биография и морда смазливая. Можешь хоть раз в жизни что-то по-человечески сделать?

– Между прочим, я сегодня утром чуть не умер.

– Опохмелиться не пробовал? – зло отозвалась Полина.

– У меня с тобой вообще отдельный разговор будет, – пригрозил Артём.

– Приезжай – поговорим. Или сказать папе, что ты в Диснейленде?

– Нет. Скажи, что меня засыпало кирпичами и я сдох.

– Господи, наконец-то! Папа обрадуется этой новости даже больше, чем удачной сделке.

– Вот и славно. Хорошего дня, Круэлла.

– А с «Бездушной тварью» что? Что с клипом? – закричала она напоследок, но Артём все равно отключил телефон и так резко прибавил громкость на магнитоле, что внезапно раздавшийся голос Ланы заставил нас всех подскочить от неожиданности.

До самого кафе больше никто не разговаривал, а как приехали, мы с Артёмом первым делом отправились переодеваться.

Помещение туалета оказалось небольшим, довольно чистым и благоухающим цветочным освежителем. В нем находились две не разделенные по половому признаку кабинки, широкая раковина и зеркало.

Впервые за все это время мы остались по-настоящему одни. Пусть даже в таком месте.

И, оказавшись лицом к лицу, я наконец смогла действительно посмотреть на Артёма. На то, какой он живой и красивый, как старается держаться расслабленно, как жизнерадостно блестит черный шарик пирсинга под его нижней губой, на чудесный взгляд веселых голубых глаз, и внезапно осознание неслучившегося накатило такой жуткой волной, что, обхватив его вместе с вещами, которые он держал, я уткнулась в его голое плечо и расплакалась.

– Эй, Витя, ты чего? – Он быстро скинул вещи возле раковины и обнял меня. – Мы же договорились не плакать.

– Я только подумала, что тебя могло не стать. Совсем-совсем. И я бы тебя никогда больше не увидела. И не обняла бы. И вообще… – Слова получались прерывистые и дрожащие. Голос не слушался. – Как бы я осталась без тебя?

– Пожалуйста, давай не будем об этом, – он быстро вытер ладонями мне слезы.

– Извини. Я понимаю, что тебе страшно вспоминать, но ничего не могу с собой поделать. Если бы я оказалась на твоем месте, я бы, наверное, поседела от ужаса. Я знаю, что ты только делаешь вид, что тебе все нипочем…

Не дослушав, он резко подхватил меня и усадил на вещи.

– Дело совсем в другом, – выражение его лица сделалось непривычно напряженным, а во взгляде появилось смятение. – Я же считал, что вообще не могу никого любить. Я и не понимал, как это бывает так. Так… Не знаю, как сказать. Безумно? Рисково? Больно? Я сейчас как дурак, да?

– Нет.

– Знаю, что да. Но я правда стрессанул. И, кажется, под этим завалом все мозги оставил. Только и думал, почувствовала ли ты что-то, когда начало все рушится. Надеялся, что так и не проснулась. И что тебе не было больно. Я должен был открыть ту чертову дверь, чтобы ты могла спастись… Не нужно было тебя оставлять! – На его стриженом виске и на лбу выступили капельки пота. – Лучше бы нас сразу вместе завалило. Я не должен был привозить тебя туда. Должен был оставить в покое, как только узнал про теплоход. Но меня это так потрясло, Витя, ты просто не представляешь, как… Меня и сейчас трясет при одной мысли о том, что ты с ним… Ты с ним… Провела три дня! – Зажмурившись, он прижался, зарываясь в мои волосы. – Прости, все сейчас в кучу, все перемешалось. Обещал же себе не вспоминать про это. Но оно само. Просто… Просто… Я очень люблю тебя.

Последние слова Артём проговорил на одном дыхании, и то ли оттого, как он это сказал, то ли потому, что прежде никогда так не говорил, я снова расплакалась.

Мы поссорились именно из-за теплохода. Точнее, из-за моей поездки на нем с Ярославом в то время, пока Артём находился в лагере.

Ярослав был моим недавним знакомым, и между нами существовала договоренность насчет его больной раком мамы. Мы делали вид, что вместе, чтобы она порадовалась. Она могла прожить еще пару месяцев, а могла и год – никто точно не знал.

Ангелина Васильевна была милой интеллигентной женщиной и проявляла ко мне большой интерес. В их семье творился полный бардак: ее муж, отец Ярослава, ушел к другой женщине, и Ангелина Васильевна переживала этот разрыв еще сильнее, чем собственную болезнь. Ярослав же люто ненавидел отца и готов был исполнить любую мамину прихоть, а той больше всего хотелось «передать сына в хорошие руки». Не знаю, как она себе это представляла, потому что Ярослав был совсем не тем человеком, которого можно «передавать», но подыгрывать им мне не составляло труда, а их общество очень скрасило мои депрессивные дни на время отсутствия Артёма.

В приглашении на теплоход я не видела ничего предосудительного. К тому же из-за морской болезни я все выходные провела в полубредовом состоянии в темноте каюты.

Однако никаких подробностей об этой поездке Артём не знал, и со стороны мой поступок действительно выглядел некрасиво и двусмысленно. Теперь я отчетливо понимала это. Так что он имел полное право злиться.

Мой голубой сарафан после ночевки в чемоданной, обморока, больницы и валяния под вешалками пребывал в весьма плачевном состоянии. Ему на замену в куче дармового барахла Артём отыскал летний бирюзовый спортивный костюм. Такой яркий и вызывающий, что в коротеньких обтягивающих бриджах и сильно декольтированной футболке с надписью: «Kiss me or kill me» я выглядела как легкомысленная инстаграмщица.

Пока я переодевалась, он, скрестив руки и опершись спиной о стену, разглядывал меня в зеркало, однако, вместо того чтобы оценить костюм, критически резюмировал:

– Совсем отощала на этом своем теплоходе.

– Твоя очередь, – я кивнула на свисающие с его локтя вещи. – Посмотрим, как ты провел лето.

Но придраться оказалось не к чему. Физическая работа определенно пошла ему на пользу.

Красота, конечно, огромная сила. Сколько бы мы ни пытались убедить себя в том, что самое главное в человеке – это его внутреннее содержание, духовное богатство или ум, все равно в первую очередь обращаем внимание на красоту. Она нас очаровывает, гипнотизирует и привязывает к себе.

– Тебе плохо? – Артём потряс меня за плечо, и я обнаружила, что стою, крепко вцепившись обеими руками в бортики раковины.

– Снотворное, наверное, еще действует. Если хочешь, я могу поехать в Москву с Максом и Зоей.

– Издеваешься? – Он с укором посмотрел через зеркало. – Это наше общее приключение. Какой в нем смысл без тебя?

Я поспешно умылась, потрясла головой, но состояние по-прежнему было туманное и очень странное.

Майка Артёму вполне подошла, хотя и не была такой умопомрачительно стильной, как прежняя, шорты же оказались несколько узковаты, отчего Макс, увидев его в них, чуть не сполз от смеха под стол, а когда, получив подзатыльник, отсмеялся, неожиданно объявил:

– Зоя поедет с нами.

Широко распахнув дымчатые глаза, Зоя сложила ладошки в молебном жесте:

– Пожалуйста. Очень вас прошу. Я этим летом, кроме грядок на даче, квартиры и дурацкой работы, ничего не видела. Все куда-то уезжают, отдыхают, развлекаются, а мне как будто уже сорок. Я тоже хочу пить, веселиться и танцевать до утра. А не вот это вот все.

– Там не будет никаких танцев, – Артём строго покосился на Макса. – Только глушь и уныние.

– Пусть так, – запросто согласилась Зоя. – Все какое-то разнообразие. А танцы мы можем и сами организовать. Если захотите, конечно.

– Тифон взбесится, – сказал Артём. – Не знаю, что между вами произошло, и не хочу знать, но подозреваю, что спасибо он мне не скажет.

– Да что вы все заладили: «Тифон, Тифон»? А я что? Не человек? – Зоя вспыхнула. – Мы с ним с первого класса дружим, у нас все компании и друзья общие, а стоит только поссориться, так они сразу оказываются на его стороне. Даже Криворотов. И знаешь почему? Потому что боятся. Но разве это справедливо? Разве по-честному?

– Несправедливо, – охотно поддержал ее Макс. – Не переживай. Тёма никого не боится. Он согласен.

– Значит, ты, Котик, типа, тоже с нами? Передумал?

Макс откинулся на спинку стула и вместо ответа уставился на Артёма. Тот ответил на этот взгляд, и около минуты они просто смотрели друг на друга. Со стороны их беззвучный диалог показался мне бесконечно долгим. Наконец Артём сказал:

– Хорошо. Как Вита решит, так и будет.

Все повернулись в мою сторону.

Зоя склонила голову набок, и ее густые вьющиеся волосы легли на стол.

Об их дружбе с Тифоном я знала только понаслышке, но в тот единственный раз, когда мы с ней случайно встретились в автобусе и потом разговорились по душам, была очень удивлена, что такая яркая, энергичная и жизнерадостная девушка чувствует себя несвободной. Этим она была похожа на Артёма, для которого не существовало ничего дороже независимости. Меня свобода пугала. Я не привыкла к ней и не хотела ее. Им же обоим она была нужна как воздух.

Однако очевидный интерес Макса к Зое отчего-то казался мне не совсем правильным, немного напомнив мою историю с теплоходом.

– Наверное, нужно разрешение у хозяев дома спросить, – нашлась я. – Они, может, и нам не обрадуются.

– Обрадуются, – заверил Макс. – За это не волнуйся.

– Пожалуйста, – умоляюще повторила Зоя.

Яростно завибрировав, телефон Артёма запрыгал по столику.

На этот раз звонил Костров – опекун Артёма и отец Полины. С первых же слов он принялся орать в трубку, как ненормальный:

– Мы никогда не вмешивались в то, как ты проводишь время, на что тратишь деньги, с кем спишь… Но у всего есть свои границы и приличия. К сентябрю нам кровь из носа нужен этот клип! Как ты не понимаешь?! Ты обязан в нем появиться. Мы уже анонсировали! Осталось две-три недели до релиза. Даже запись свели ту чертову, которую ты обещал переписать, но, как обычно, забил. Наложили, почистили. Но клип… Все можно снять за пару дней.

Какое-то время Артём стоял, занавесившись челкой, и слушал, затем, встряхнув головой, задрал подбородок и с вызовом объявил:

– Я собираюсь продать дом и переехать от вас подальше.

– Мы, кажется, уже это обсуждали, Тёма! И тебя все очень даже устраивало, разве нет?

– У вас нет права распоряжаться, где мне жить.

– Я оплачиваю все, что ты хочешь, закрываю глаза на все твои косяки, вытаскиваю тебя и твоего бойфренда из неприятностей, которые вы целенаправленно ищете от нечего делать. Любой человек. Любой! Мечтал бы о такой жизни! От тебя всего лишь требуется – ничего не портить. Просто жить и радоваться, что попал в сказку. В сказку попал, придурок ты малолетний.

– А еще… – Артём сделал многозначительную паузу и, уже предвкушая последующую реакцию, расплылся в такой широкой улыбке, что черный шарик пирсинга в его губе демонически блеснул, – я собираюсь жениться.

– Ты собираешься что? – Костров закашлялся.

– Вы слышали. До свидания. Мне сейчас неудобно разговаривать.

Отключив телефон, Артём протянул мне руку.

– Ну все. Теперь я окончательно готов ехать с тобой на край света. – Затем он перевел взгляд на Макса. – И с тобой, бойфренд, тоже.

Про женитьбу Артём сказал Кострову просто так. Специально, чтобы его позлить. Мы обсуждали это как раз накануне, когда придумывали способ, чтобы мне не пришлось уезжать с родителями в Америку на пээмже. Фиктивный брак был для меня одним из вариантов остаться в Москве. Я, конечно, сразу сказала, что это глупость и в семнадцать без согласия родителей жениться или выходить замуж нельзя. Но Артём не смог удержаться и воспользовался этим, чтобы позлить Кострова. Тот в свое время договорился с Тёмиными родителями, что их сын женится на Полине: это было на руку обеим семьям и решало многие финансовые вопросы.

Блинчики выглядели очень аппетитно. С малиновым, вишневым, абрикосовым и черничным джемом. Но, как Артём не уговаривал меня попробовать остальные, я с трудом смогла съесть только половинку абрикосового.

Ребята пили апельсиновый сок и ели мороженое с кофе, в меня же больше ничего не лезло. Внутри все еще дрожал нерв, и где-то на заднем плане играла «We found love».

Зоя заметно повеселела, и выражение горькой обиды на лице уступило умиротворенной улыбке. Макс без стеснения разглядывал ее. Артём какое-то время возбужденно рассказывал о том, как падали вокруг него кирпичи и что он почти не успел испугаться, однако потом внезапно на полуслове замолчал и резко поднялся.

– Все. Выдвигаемся.

Мы ехали всю ночь, лишь пару раз остановившись на заправочной станции.

Темная летящая дорога будоражила, в полях стелился туман. Ночь стояла невероятно теплая и волшебная. Артём отключил кондиционер, и мы мчались с открытыми окнами. Мягкий ветер трепал волосы. Музыка улетала в звездное небо.

А потом случился рассвет. И, внезапно затормозив у обочины, Артём, ничего не объясняя, вышел из машины. Подошел к краю дороги и застыл, глядя в сторону поля.

– Что случилось? – спросила шепотом Зоя, потому что Макс спал.

– Сейчас узнаю, – я выбралась вслед за ним, но выяснить ничего не успела.

Приложив палец к губам, будто в соседних кустах притаилась птица, Артём перемахнул через узкую поросшую травой канаву и зашагал прямиком в скошенное поле. Туда, где в нежно-розовых облаках поднималось солнце.

Я тоже перепрыгнула канаву, но дальше не пошла.

– Куда это он? – На дороге появилась Зоя.

Я только развела руками.

От поля тянуло августовским утренним холодом и сыростью. Зоины рыжие пряди стали совсем розовыми, а в светлых глазах дрожали розовые блики. Обхватив плечи руками, она постояла еще немного рядом, замерзла и вернулась в машину, а я осталась всматриваться в рассеивающуюся в первых солнечных лучах розовую дымку.

Все кругом было наполнено неясным ожиданием чего-то прекрасного. Как по утрам в далеком детстве. Когда просыпаешься и, еще нежась в кровати, чувствуешь в животе счастливое предвкушение нового дня.

Вернулся Артём возбужденный и взъерошенный, с такими же розовыми щеками, как и все вокруг. Но ко мне не подошел, а первым делом сунулся в машину. Покопался в бардачке, достал маленький рекламный блокнот, карандаш и, положив на крышу Пандоры, стал что-то сосредоточенно записывать, а когда закончил, вытерся подолом майки и, перед тем как исчезнуть на водительском сиденье, весело крикнул:

– Эй, Витя. Я тебя люблю!

– Это стихи? Да? – с любопытством стала допытываться Зоя, как только мы снова тронулись.

– Шутишь? – Артём засмеялся. – Я похож на поэта?

И тут я наконец догадалась:

– Музыка?

Он кивнул.

– Неужели ты и правда ее слышишь?

– Конечно же слышу. Вот она, – он помахал блокнотом. – Это музыка мира, и она совершенна.

– Ты пишешь песню? – спросила Зоя.

– Саундтрек.

– К фильму?

– К нашей истории.

– Какой еще истории?

– Той сказке, которую Витя придумывает прямо сейчас.

– Ты сочиняешь сказки? – Зоя перекинулась на меня.

– Артём шутит, – я смутилась. – Давно уже ничего не писала. Сказки тем более.

– Это не мешает им происходить у тебя в голове, – он сгреб меня за плечи и прижал к себе.

Так в обнимку мы долго ехали по пустой дороге в сверкающих лучах встающего солнца, и мне вдруг пришло в голову, что любовь и свобода по сути – антонимы.

На месте мы были в восемь утра, но, прежде чем добрались, почти два часа плутали по округе.

Убегающие в глушь соснового леса кирпичные стены забора были густо увиты диким виноградом и будто выросли перед нами, полностью сливаясь с окружающей зеленью.

Макс позвонил в звонок на столбе чугунных ворот. Перед тем как они с черепашьей неторопливостью растворились, прошло не менее десяти минут.

Широкая асфальтированная дорога вела к утонувшему в диком буйстве растений огромному белому особняку.

Все обильно цвело и зеленело: разросшиеся деревья и кустарники, увитые цветами арки, одичавшие клумбы. Среди некошеной травы вдоль дорожек проглядывали спинки лавочек и декоративные фонари.

Так, наверное, выглядел заколдованный дом зверя лесного в «Аленьком цветочке». Необычайное, потустороннее зрелище, впечатлившее нас всех четверых настолько, что мы замерли, оглядываясь по сторонам, и до самого крыльца ехали молча.

Возле необъятной белой колонны на мраморных ступенях крыльца нас поджидал высокий хмурый парень в черных трусах от футбольной формы. Его голая грудь, коленки, локти и даже светлые короткостриженые волосы в нескольких местах были перепачканы зеленой краской.

– Ты Артём? – спросил он с грубоватой простотой, как только мы выбрались из машины. – Я тебя старше представлял.

– А я представлял, что тут рай… – отозвался Артём, придирчиво озираясь.

– Это же рай суицидника, – усмехнулся Макс, тоже крутя во все стороны головой. – У них свой рай.

– У самоубийц не бывает рая, – заметила Зоя.

– Ну, это ты ему потом сама объяснишь, – Артём быстро поднялся на крыльцо. – Короче, показывай дом, поедим, потом спать завалимся. На сутки. А может, и больше.

– Ты же типа покупатель? – уточнил парень.

– А вот это будет зависеть от того, что я увижу, и от твоего поведения, кстати, тоже.

– Ясно, – парень сонно потянулся. – Тогда пошли.

Глава 7
Тоня

Я уговорила Амелина пойти ко мне, чтобы отметить его поступление. Он, разумеется, долго отказывался и придумывал различные отговорки, но потом сдался.

Заказали суши и салаты. Мама у меня совсем ничего не готовила, но зато она достала бутылку красного сухого вина, банку оливок, чесночный хлеб и сыр. И пока ждали суши, накрыла стол.

Заглянув на кухню и увидев вино, папа обрадовался, откупорил бутылку и тут же подсел к нам, заметив, в свое оправдание, что вино мы не пьем, а значит, без помощи нам не обойтись.

Папа у меня молодой и компанейский, он обожает всякого рода спонтанные посиделки и разговоры.

– Ну и как там в деревне? – спросила мама. – Чем занимались?

– Да ничем, – ответила я. – Купались, загорали и бездельничали.

– Красота… – с мечтательным вздохом протянул папа. – Где мои семнадцать лет?

– А что-то интересное было? – принялась любопытничать мама. – Приключения какие-нибудь?

– Мам, – я строго посмотрела на нее, – вы когда меня к Косте отпускали, ты сама сказала: «Чтобы без приключений». Помнишь?

Мне не нравилось, что они так оживились и набросились с расспросами.

– Да, конечно, – мама сделала вид, что не замечает этого. – Но я же не те приключения имею в виду. А какие-нибудь интересные. Веселые. Что-то необычное же было? Может, воровали яблоки у соседей или ходили на рыбалку?

– Воровали яблоки? – Папа подозрительно покосился на нее.

– Ну а что? Я когда была маленькая, у нас в деревне это было лучшим развлечением.

– Мы не маленькие, – отрезала я. – И яблок у нас самих был полон двор. Мы разбирали Костин хлам в доме и спали в одной комнате. Но ничего такого не было.

Мамино лицо вытянулось, она перестала жевать:

– Нам обязательно об этом знать?

– Ты спросила о необычном.

– Так, Костя! – нарочито громко воскликнул папа и поднял бокал. – Я слышал, тебя можно поздравить с поступлением?

Амелин смущенно кивнул.

– Туда, куда хотел? – спросила мама, показывая, что в теме. – На перевод? Английский?

– Вот я не понимаю, – тут же подключился папа, не давая Костику и рта раскрыть. – Кому сейчас нужны переводчики? Ну, допустим, если это китайский или фарси, то ладно, но английский каждый ребенок знает.

– Дим, ты меня опять перебил, – обиделась мама. – Что за дурацкая манера?

– Дурацкая манера – делать замечание при гостях, – с улыбкой привычно парировал папа.

– Все ясно, – мама встала, подошла к вытяжке над плитой и, включив ее, закурила.

Кухню заполнил сигаретный дым и низкий гул вытяжки. Я сделала бутерброд с сыром и сунула Амелину в руки, которые он старался держать под столом, опасаясь засветить шрамы.

– Я хочу книжки переводить, – сказал он. – Довольно тяжело точно передать идею автора на другом языке.

– Почему? – удивился папа. – Просто берешь и заменяешь слова. Не вижу проблем. К тому же английский язык очень простой. У нас: зеленая зелень зеленит зеленую зелень. А у них: green green green green green, – папа был настроен шутливо и вникать не хотел.

Амелин же почему-то волновался, хотя я сто раз его предупреждала, что мне все равно, понравится он им или нет. Но ему все равно хотелось понравиться.

– Про зелень немного иначе переводится.

– Да не важно, – отмахнулся папа. – Зеленое и есть зеленое.

– Это только поначалу кажется, что стоит лишь заменить слова. На самом деле люди на других языках видят мир совсем иначе. К примеру, слово «окно». В русском языке произошло от «ока». Древние люди представляли окно, как глаз дома. А в английском, если вслушаться, «window» – это то место, куда дует ветер, в арабском языке окно – дыра.

Костик так увлекся, что я вовремя успела заметить, как он по привычке собирается подтянуть рукав, и перехватила его руку.

– Там, в деревне, я хотела вывести из яйца цыпленка. Костя даже инкубатор сделал, но, к сожалению, ничего не вышло. Яйцо разбилось.

– Только цыпленка нам не хватало, – рассмеялась мама. – И чего вас в Москву потянуло? Не понимаю. Свежий воздух, солнце, природа. Вас же оттуда никто не гнал? И мы с папой не возражали.

– Ну, вы-то понятно, – сказала я. – Вам лишь бы меня сбагрить.

– Тоня! – Мама укоризненно посмотрела исподлобья. – Тебе не стыдно?

Стыдно мне не было, потому что я сказала правду. Это вовсе не означало, что родители плохо относились ко мне, но они чувствовали себя намного спокойнее, когда я пристроена. А пристроить меня на самом деле было не так-то просто. Три раза меня пытались отправить в детский лагерь и каждый раз с одинаковым результатом – папа приезжал за мной через неделю и забирал домой.

По правде говоря, моя социальная приспособленность не сильно отличалась от амелинской, с разницей лишь в том, что его люди сторонились, а ко мне постоянно липли, пытаясь набиться в друзья. Но если Костик откликался на хорошее отношение с благодарностью, то я терпеть не могла тех, кто беззастенчиво вторгался в мое личное пространство, наивно полагая, будто ему там рады.

После того как с лагерями у нас не сложилось, в дни летних каникул мама стала отправлять меня к бабушке – папиной маме под Тверь. Месяца на два, а то и больше, потому что у бабушки со мной проблем не было. Я всегда умела занять себя, не требовала особого внимания, не привередничала в еде и не пропадала на улице с местными детьми.

Но в этом году я туда не поехала. Из-за Амелина, разумеется. И пока не отправилась к нему в деревню, родителям приходилось мириться с моим присутствием.

– Тоня, ты где? – Папа пощелкал пальцами перед моим носом. – Костя рассказал нам про дом.

– Какой дом? В деревне?

– Ну ты чего?! – Мама покачала головой. – Та усадьба, куда вы зимой укатили.

– Капищено? А что с ним?

– Я сказал, что Герасимов его продает, – Амелин долгим, многозначительным взглядом посмотрел мне в глаза, но я никак не могла сообразить, что он хочет этим сказать, – ведь он сам предлагал мне не говорить об этом родителям, когда Герасимов попросил помочь с продажей.

Мама с папой были риелторами и разбирались в подобных вопросах.

– Объект очень интересный, – сказал папа. – Но хлопотный. Такой особняк можно продавать годами. К тому же непонятно, в каком он состоянии. Может, там только полуразрушенные стены и крыша.

– Не только стены и крыша, – сказала я. – Несколько лет назад, когда в доме жил старый хозяин, там знаешь какая красота была? Под потолком огромные хрустальные люстры, картины везде, камин, пианино.

– А еще подземные ходы подвалов, – подхватил Амелин. – С семнадцатого века. Или даже раньше. Чтобы от поляков прятаться. Дом уже над ними строили. До Великой Отечественной войны это больница была. Герасимовский дядька его в девяностые почти задаром получил и отреставрировал. Просто потом уехал в Италию и в доме не жил.

– Сейчас Герасимов с Петровым там косметический ремонт делают, – добавила я. – Так что это не какие-нибудь развалины, как ты думаешь. Это очень крутой дом.

– Ну не знаю, – папа покачал головой. – Нужно на месте смотреть. Оценивать.

– А такой дом дороже, чем квартира в Москве? – осторожно спросил Костик.

Папа расхохотался:

– Разумеется. Если он такой, как вы рассказываете, выйдет очень дорого. Не так много людей, которые вообще способны приобрести его.

Амелин сник. В глубине души он лелеял мечту когда-нибудь купить Капищено. Или чтобы кто-то из знакомых купил, лишь бы оно не досталось чужим людям и туда можно было ездить хотя бы в гости. Ему даже Артёма удалось уговорить посмотреть этот дом в надежде, что он захочет стать обладателем «самого лучшего места на земле».

– А что, если вашему Герасимову его не продавать, а сдавать в аренду? – неожиданно предложил папа. – Лето, правда, уже заканчивается, но шансов сдать намного больше. Никому неохота возиться с содержанием дома, а вот иметь возможность уехать подальше от города и жить в особняке хотят многие. Хозяева сохраняют за собой право на дом и получают не только средства на его содержание, но и зарабатывают на нем.

В черноте глаз Амелина вспыхнула детская радость, он вопросительно посмотрел на меня, а потом вдруг с подкупающей непосредственностью спросил:

– А вы отпустите Тоню, если мы вместе туда поедем? Ребята давно звали. Там свежий воздух, солнце и природа.

Я изо всех сил пнула его ногу под столом.

Родители переглянулись.

– Почему бы и нет? – сказала мама. – Еще две недели каникул.

– Я могу вам билеты на поезд по корпоративному тарифу купить, – папа всегда подходил ко всем вопросам по-деловому.

– Я никуда не поеду, – отрезала я.

– Почему? – искренне удивился он.

Ехать до Капищено было далеко – шестнадцать часов на поезде или около девяти на машине. Герасимов с Петровым жаловались на полчища комаров, отсутствие поблизости водоема, жутко орущих по ночам сов и летучих мышей, залетающих в окна, которые держать закрытыми было невозможно из-за духоты и жуткой вони от краски.

Время от времени Герасимов звал нас к себе, но всякий раз я находила предлог, чтобы отказаться. И даже зная, что Настя с Якушиным собираются со дня на день отправиться туда на машине, не стала говорить об этом Амелину. Потому что он обязательно стал бы уговаривать поехать с ними.

Костик отчего-то помнил только светлую сторону нашего пребывания в Капищено. Уютную мансарду, куда его отселили, потому что он простыл и сильно кашлял по ночам. Теплое молоко, что я ему носила, огонь в камине, наши общие игры в карты, фанты, то, как мы с ним спали на бильярдном столе в подвале, успокаивая и согревая друг друга. Покой, которого раньше у него никогда не было.

И хотя Амелин прекрасно понимал, что повторить все это невозможно, он порой увлекался и принимался сочинять о том, как однажды это место станет нашим собственным раем. Самым счастливым местом на земле.

То была его любимая фантазия, наполненная солнечными комнатами, развевающимися на теплом ветру шторами, цветами, запахами леса и музыкой. В ней я ходила по дому босиком в полупрозрачной тунике и танцевала с ним сальсу в желтом каминном зале. Там не было часов и вообще времени. Просто жаркий, бесконечный летний день, сменяющийся ясной теплой ночью с тысячью звездами и полной белой луной.

Во мне же воспоминания о Капищено в основном вызывали неприятные чувства: тревогу, беспокойство и страх.

Все то время, пока мы там были, меня не покидало ощущение ненормальности сложившейся ситуации: мы сбежали из Москвы и поселились в чужом, заброшенном и странном доме, без денег, еды и каких-либо планов. Мрачные коридоры, холодные спальни, жуткие лабиринты темного подвала и призраки.[10]

– Делать там нечего, – после затянувшегося молчания сказала я.

И мама, заметив мое недовольство, перевела тему.

…Амелин жил в просторной гостиной. Кроватью ему служил раскладной диван, а вещи, которых у него почти не было, умещались на одной полке невысокого шкафа.

Напротив дивана висела огромная плазменная панель, по углам комнаты были расставлены напольные колонки, между ними стоял барный шкаф с подсветкой.

Каждые три дня к ним приходила работница и тщательно везде убиралась. После убогой комнаты в его старой квартире – хоромы.

В дальней маленькой комнате обитал Макс, с которым я почти не была знакома, а сам Артём занимал большую спальню с балконом.

Оставшись одна, я побродила немного по квартире, заглянула в спальню Артёма, где на шелковом голубом покрывале кровати лежала странная белая картина, и отправилась изучать содержимое холодильника, потому что позавтракать дома не успела.

Однако, кроме большой коробки шоколадных конфет в виде сердечка, ничего интересного там не нашла. Вероятно, конфеты предназначались в подарок, но по назначению не дошли, и нескольких штук в коробке уже не хватало.

Достав коробку, я раскрыла ее и принялась изучать.

Шарики, залитые глазурью, карамелью, обсыпанные кокосовой крошкой, орехами, трюфели. Все очень красивое и жутко соблазнительное. Хотелось попробовать каждый. Но это было бы слишком нагло.

Увлекшись выбором, я так задумалась, что, когда рядом со мной раздался хриплый мужской голос, резко вздрогнула и выронила коробку из рук. Конфетные шарики раскатились по полу.

В дверях стоял Тифон – приятель Амелина и Артёма по больнице и лучший друг Лёхи. Крепкий, суровый парень в камуфляжных штанах, черной футболке без рукавов и с татуировкой дракона на полшеи.

Я много слышала о нем, но общаться не приходилось.

– Суицидник сказал, что ты можешь спать, – прохрипел Тифон, оправдываясь. – Ключи дал.

– Амелин – дебил! – только и смогла произнести я.

– Он тебе написал, но ты не отвечала.

– Телефон в коридоре оставила.

– Извини, если напугал.

Тифон опустился на корточки и принялся собирать конфеты обратно в коробку.

– Они же с пола! – одернула я его, все еще пытаясь унять сердцебиение.

– И чего? – Он удивленно поднял голову.

Глаза у него были серые, колючие, а взгляд злой, но не на меня, а вообще.

– Чего-чего? Грязные – вот чего. Как теперь их есть?

Он покрутил шоколадный шарик в пальцах, пожал плечами и закинул себе в рот:

– Берешь и ешь. Делов-то.

– Всего лишь микробы.

– Я похож на того, кто боится микробов? – Он демонстративно съел еще одну конфету. – Я в школе одиннадцать лет в столовке питался, мой организм знаком со всеми видами микробов.

– Твой организм – дело твое, но это чужие конфеты, и я ни одной не попробовала.

– Так попробуй, – он протянул шарик.

– Нет уж, спасибо. Травись в одиночку. Амелин вернется, кто ему дверь откроет? – Я полезла под стол доставать закатившиеся шарики.

– А что, если их помыть? – предложил он. – Накидаем просто в тазик с водой, а потом обсушим.

Предложение прозвучало здраво. В посудном ящике я нашла большую пластиковую миску, и мы стали собирать конфеты туда. После чего залили водой из-под крана, и я перемешала ложкой. Вода тут же окрасилась в сероватый цвет.

– Видишь сколько грязи на них было, – сказала я поучительно.

– Это шоколад тает, – спохватился он. – Нужно срочно выложить куда-то. Давай салфетку.

Я нашла рулон бумажных полотенец и расстелила их на обеденном столе. Тифон аккуратно ложкой вылавливал конфеты и выкладывал ровными рядами на полотенца, а когда закончил, удовлетворенно все оглядел и сказал:

– Красота.

Меня разобрал смех. Красотой оплавленные шарики, конечно, сложно было назвать, но, по крайней мере, они стали съедобными.

– Ты чего? – Он недоверчиво прищурился.

– Они теперь похожи на козьи какашки.

– Да нет, козьи какашки маленькие, а эти почти как у лося.

– Что? Серьезно? Ты такой крутой специалист по какашкам?

– Не то чтобы очень крутой, – он тоже засмеялся. – Но кое в чем разбираюсь.

Следующие минуты две мы просто ржали над жалким видом этих несчастных конфет.

– Можешь в Инстаграм выложить и подписать, что это хендмейд, – наконец прохрипел он.

– Какашки хендмейд? Прикольно. Вот подписчики обрадуются.

– Лёха бы точно запостил.

– Ну уж нет. Я таким не занимаюсь.

– Хендмейдом?

– Инстаграмом. У меня там только грустный город.

– Это что?

– Просто фотки домов и улиц. Хочешь, покажу?

Тифон кивнул.

Я направилась в коридор, где оставила свой телефон, но не успела выйти из кухни, как он вдруг окликнул:

– Эй, погоди. Не двигайся.

Я замерла.

– Левую ногу подними.

– Зачем?

– Подними, говорю.

Я слегка приподняла ногу, но он нетерпеливо нагнулся, схватил за лодыжку и задрал пяткой кверху. Оказалось, по моей голой ступне размазалось сладкое шоколадное пятно, а сзади по всей кухне были натоптаны коричневые следы.

– Ты наступила в какашку, – констатировал Тифон.

Смеяться больше не было сил, я попрыгала на одной ноге в ванную, а когда вышла, он, сидя на корточках, старательно оттирал бумажными полотенцами отпечатки моих ног.

Я никогда не видела подобных типов вблизи. И если бы мне еще вчера кто-то сказал, что я окажусь с таким одна в квартире, то перепугалась бы не на шутку.

Лёха, его друг, был вполне адекватным, дружелюбным парнем, хотя и с замашками оффника. Однако Лёха и выглядел симпатягой, а этот Тифон был из тех, кого лучше сразу обходить стороной. Уличный пацан. Такой зажмет – пикнуть не успеешь.

Но подумала я об этом, когда бояться было уже поздно, да и Амелин дал ему ключи, значит, доверял.

– Может, чаю? – предложила я.

– Да не, жара такая, какой чай? Я уже воды хлебнул.

Он выпрямился, закинул в раковину скомканную бумагу. Подтянул штаны и уставился на меня.

– Вообще-то, я хотел поговорить с тобой. По одному важному вопросу.

– Неожиданно.

– Ну да. Я тоже не был готов, – сказал он и замолчал.

– Так о чем будем говорить? – прервала я затянувшуюся паузу.

– Ты же знаешь Зою?

– Пару раз в больнице видела.

– Мы с ней с детства дружим. С первого класса, – он неловко замялся.

– Она твоя девушка. Ты ее любишь. Но сейчас вы поссорились, – с ходу предположила я.

– Лёха рассказал?

– Сама догадалась.

– Как?

– Не знаю, все важные разговоры с каких-то таких историй начинаются.

– В общем, мы поссорились. Она уехала. Звонки сбрасывает. А я хочу поговорить с ней. Помириться. Пока не поздно. Понимаешь? Просто Зоя, она такая. Она с обиды может фигню какую-нибудь натворить.

– Какую фигню?

Он скривился:

– Разную. Глупую. Не важно.

– А я тут при чем?

– Давай ты сядешь?

– Это что-то такое, от чего я могу упасть?

– Суицидник сказал, что ты из-за этого нервничаешь.

– Тогда выкладывай прямо, – на всякий случай я все же уселась на стул.

– То место, куда они уехали. Капищено. Вы там были. Там ваши друзья живут.

– Все ясно, – я начала догадываться, к чему он клонит. – Амелин отправил тебя ко мне уговорить его туда отпустить. Пусть едет. Мне-то что?

– Не совсем так, – оставшись стоять, Тифон сунул руки в карманы и смотрел очень пристально и серьезно. – Он сказал, что без тебя не поедет.

– Замечательно, – я взяла мокрый шоколадный шарик и съела. – Это называется «подстава».

– Слушай, я тебя очень прошу… Просто смотаемся туда-обратно. Дня три займет, не больше. Ты просто скажи, что тебя напрягает, и мы все решим.

– На чем смотаемся?

– На машине.

– У тебя есть машина?

– Будет.

– Туда ехать девять часов, а то и больше.

– Обещаю, ты и глазом не успеешь моргнуть.

Я судорожно придумывала отмазки, но ничего разумного и внятного, кроме как сказать, что родители не пустят, в голову не приходило, но Амелин мог уже разболтать, что они не против.

– Ну что? По рукам? – Тифон протянул здоровый мозолистый кулак, чтобы я отбила в знак согласия.

Мне ужасно не хотелось выглядеть в глазах этого парня глупой, капризной стервой, которая держит Амелина на коротком поводке и не дает шагу ступить. Я зависла с ответом, а потом вдруг меня озарила идея, которую сложно было назвать здравой или умной, но мне она очень понравилась.

– Ладно, – я тюкнула своим кулачком по его набитым костяшкам. – Но у меня есть условие.

Он осторожно кивнул:

– Ну?

– Научишь меня драться? Лёха говорил, что ты можешь сделать из меня Лару Крофт.

Тифон удивленно округлил глаза:

– А тебе зачем?

– От парней отбиваться.

– Пристают?

– Не то слово, – я показала ему красный след, оставшийся на носу после потасовки с двенадцатилетним мальчишкой у Амелина в деревне.

Тифон задумчиво пожал плечами:

– Ну-ка встань.

Я поднялась, он придирчиво оглядел меня, покрутил, пощупал мышцы. Рука у него была тяжелая, пальцы сильные, я поморщилась, и он рассмеялся:

– Мышечная масса как у котенка. – Поднял правую ладонь вверх. – Ударь.

Я легонько стукнула кулаком и почувствовала себя глупо.

– Давай потом?

– Да бей, чего стесняешься?

Стукнула еще раз.

– Все ясно, – едва сдерживая улыбку, он покачал головой.

– Что тебе ясно? – Подобная реакция зацепила.

– Так бывает… Извини, я вряд ли могу помочь. Ты, похоже, из тех людей, которые психологически не могут ударить другого человека.

– Вовсе нет. Я могу ударить!

Он насмешливо выставил вперед подбородок.

– Тогда ударь меня.

– По лицу? – опешила я.

– В лицо, – поправил он.

– Ага, сначала я ударю, а потом ты меня, и я улечу в окно.

– Разумно. Это, кстати, первое правило любой драки: «Всегда помни, что можешь получить в ответ». Поэтому нужно бить так, чтобы сразу и наверняка. В общем, либо ты меня сейчас бьешь, либо даже начинать не будем.

Дракон у него на шее колыхался.

– Может, все-таки потом?

– Ты права. Лучше после того, как вернемся. Иначе ты передумаешь, и мы никуда не уедем.

– С чего бы это?

– Я должен быть честным с тобой, а я не могу быть честным, думая, что ты можешь не поехать.

– Я поеду. Обещаю. Говори сейчас.

– Честно? – Выдержать его неуютный взгляд было сложно, но я упрямо уставилась в ответ. – Ты маленькая, слабая и легкая. Но, даже если я покажу тебе, как и куда бить, ты никогда никого не ударишь. Нет в тебе ни смелости, ни воли к победе. С женщинами всегда так: очень много понтов, а как дело до дела – сразу: спасите-помогите. Просто заведи себе баллончик или шокер и успокойся.

– Я не слабая.

В ту же секунду вспомнился тот деревенский пацан, с которым я дралась, и дикая злость на него всколыхнулась с прежней силой.

Я ударила резко, без предупреждения – метилась в подбородок, куда Тифон показывал, но не попала, он тут же поймал мой кулак, обхватив ладонью.

– Ну вот, а то я уж было подумал, что все действительно безнадежно, – он с силой сжал мою руку.

– Больно.

– Неужели?

Пихнула его в плечо – хоть бы что.

– Хочешь самый проверенный способ, чтобы парни на тебя не кидались?

– Ну?

– Не надевай такие короткие шорты.

– Ты специально меня злишь, да?

– Угу. Но что-то плохо получается.

Он огляделся, после чего внезапно поднял меня и плюхнул задом прямо на стол, где обсыхали шарики. Тут же отступил на пару шагов назад и с довольной физиономией достал сигареты.

Но прикурить не успел, потому что это действительно было уже слишком, и, хотя я понимала, что он нарочно меня доводит, разозлилась не на шутку. Шорты были мои любимые, шоколад мог не отстираться, а под задом стало омерзительно мягко и липко.

Захватив горсть шариков, я пульнула их в него и ринулась в наступление. Пусть это было не по правилам, но я все же успела огреть его подвернувшейся под руку миской. Правда, всего один раз, потому что он тут же отнял ее и встал в закрытую боксерскую стойку.

– Вот теперь бей!

Каждый мой удар он отбивал или отводил в сторону ладонью. Так что теперь моей задачей было не просто ударить, а изловчиться и попасть.

Когда же стало ясно, что у меня ничего не выйдет, я раздосадованно задрала ему майку и в пылу азарта смачно растерла оставшуюся порцию шариков по животу.

Лицо его удивленно вытянулось.

– Ты измазала меня в какашках.

– Ты первый начал.

– У нас такое делают с проигравшим. А ты меня еще не победила. Сейчас заставлю слизывать.

– А ты будешь стирать мои шорты? – Я развернулась к нему задом.

Он неопределенно хмыкнул.

– Ладно, извини. Глупо вышло, – я опустила глаза. Весь пол был в шоколаде. – Давай убираться.

Глава 8
Вита

Хозяина дома звали Влад. Он долго водил нас по дому и показывал огроменные залы и многочисленные спальни, все стены которых совсем недавно были выкрашены в одинаково сочно-зеленый цвет. Чему Артём да и все мы очень удивились, а Влад пояснил, что для продажи главное – чистота, а новые хозяева пусть красят во что угодно, потому что краску в таком количестве им удалось достать почти даром, прямо с производства, при условии, что они возьмут именно этот цвет. Продали ее им в «левых» бочках и, очевидно, незаконно, но его это совершенно не волновало, потому как в их семье лишних денег нет.

Из-за ремонта большая часть мебели была кое-как втиснута в две комнаты, но несколько массивных кроватей и шкафов остались на своих прежних местах. Больше всего меня поразила кровать с балдахином: деревянным каркасом с резными украшениями на столбах и толстыми складчатыми золотистыми шторами, ниспадающие полы которых были подвязаны в углах белыми шелковыми лентами с кистями, и одна из ванных комнат со старинной ванной на медных ножках под квадратным распашным окном.

В остальном я почти ничего не видела. Помещения, лица, голоса – все расплывалось в тумане. Я чувствовала, что сильно устала, но, глядя на жизнерадостную, энергичную Зою, признаться в этом никак не могла. Поэтому тенью таскалась за всеми по этажам, а когда Артём спрашивал, нравится ли мне, отвечала, что «очень». Однако на третий этаж не пошла. Оттуда сильно тянуло запахом краски, и меня снова затошнило.

Села на декоративную кушетку и бездумно выпала из времени, а очнулась с абсурдным ощущением того, что все уехали и бросили меня одну в этом чужом и непонятном доме. Как будто теперь я его пленница и больше никогда отсюда не выберусь.

Запаниковав, я выбежала в коридор и стала звать Артёма. Как если бы снова попала в тот полуразрушенный корпус и слышала зловещее хлопанье дверей.

Посреди гостиной залы с колоннами и камином напротив друг друга стояли здоровые дутые диваны и кресла. Балконная дверь была распахнута настежь, и через нее в комнату проникал сухой нагретый воздух.

Сам балкон оказался просторным, каменным, тянущимся вдоль всего внешнего фасада дома, с полукруглой площадкой над крыльцом. Отсюда была видна значительная часть сада, подъездная аллея, фонтан со скульптурой античной девушки и ворота. В воздухе витал насыщенный аромат цветов. В отдалении повсюду плотной стеной возвышался лес.

Возле въезда в гараж я увидела Пандору. Это означало, что меня никто не бросал, и я устыдилась своей растерянности.

Отчего Зоя, которая старше меня всего на год, чувствовала себя совершенно свободно и самостоятельно, а я, оставаясь без Артёма, металась в ужасе, как потерявшийся в торговом центре ребенок?

– Нашлась! – крикнул кто-то за спиной.

Я обернулась и увидела Макса.

– Ты чего спряталась?

– Просто вышла подышать. От краски голова идет кругом.

– Чернецкий всех переполошил: «Караул! Дите потерялось», – он ехидно усмехнулся.

– Максим, зачем ты настраиваешь его против меня? Я думала, мы друзья. После Артёма ты мой самый лучший друг. Извини, я слышала ваш разговор в больнице.

Я определенно была не в себе, раз высказала ему это так прямо, но он ничуть не смутился.

– Если слышала, то и ответ знаешь. Я тебя тоже нежно люблю, но Артём увлекающийся и азартный, ты – чувствительная и впечатлительная, и вы постоянно подогреваете друг друга. Чернецкий мне не чужой, а случай с корпусом – это не просто тревожный звоночек. Это набат. Продолжите в том же духе – кто-то обязательно пострадает. Можешь обижаться на меня, но я сказал честно.

– Я не обижаюсь. Просто это какая-то ловушка. Я никогда не думала, что так бывает. Ведь, когда люди любят друг друга, все должно быть прекрасно.

– С этим не ко мне. Я не знаю, что нужно делать в таких случаях, но градус определенно стоит снизить. Только не спрашивай как. Попробуй поговорить с Зоей. Кажется, она разбирается в таком.

Обедали мы в столовой зале. Стол был из темного дерева, массивный и длинный, как в кино про средневековые замки. Над ним висела хрустальная люстра с подвесками. В одном углу возле окна стояло черное пианино и напольные часы с маятником. В другом – шкаф для посуды. Штор на высоких окнах не было, и жаркое дневное солнце заливало весь зал. Но каменные стены хранили естественную прохладу, и поэтому дневное пекло в доме ощущалось не так сильно.

Все мы сидели на таком расстоянии друг от друга, что можно было спокойно расставить локти в стороны и все равно еще осталось бы место. Эхо от звона приборов и голоса гулко разносились по залу.

Артём отлично вписался в эту аристократическую обстановку, и, хотя брезгливость, с которой он ковырял останкинские пельмени, сложно было скрыть, роль потомственного дворянина удавалась ему отлично. Вероятно, это составляло неотъемлемую часть его прошлой жизни и воспитания. Того, чем жили его родители и на чем он рос.

Артём прекрасно держал осанку, ловко управлялся с ножом, препарируя пельмень, говорил негромко, но очень отчетливо. Разумеется, он слегка «играл», но так, наверное, вел себя за столом его отец. Чинно и благородно. Я мигом представила их семейный ужин, за которым все с прямыми спинами изящно пилят стейки и улыбаются пластиковыми улыбками.

Макс с Зоей сидели друг напротив друга и кидались салфетками. Они были так увлечены этим занятием, что в разговоре почти не участвовали.

– Какое в лес? Хорошо, если получается вообще на улицу выползти, – мельком взглянув на мою полную тарелку, Влад передал мне кетчуп. – Мы только второй этаж закончили красить, а пашем уже больше месяца.

– Нет, ну не то чтобы, конечно, пашем, но быстро не получается. Вы же видели, сколько здесь комнат. И потолки жуть какие высокие, пока до верха доберешься… Первый этаж с непривычки долго шел, потом приноровились.

Друг Влада, Егор, оказался живым и разговорчивым. Невысокий, суетливый, с художественно всклокоченными волосами и в стильной обтягивающей белой футболке с изображением большеголового котенка по имени Гав и надписью на спине: «А давай вместе!»

– Но в лес мы не только поэтому не ходим, – произнес он загадочно и замолчал в ожидании расспросов.

– Я бы тоже туда не пошла, – Зоя отвлеклась от игры. – Я и так леса боюсь, а у вас он вообще жуткий. Страшно подумать, кто там водится.

Егор довольно закивал:

– Там водятся волки, кабаны, лисы и зайцы, а еще оборотни и доппельгангеры.

– Это ты только что придумал? – рассмеялась Зоя.

– Не веришь, да? Спроси у Амелина – это он мне первый об этом рассказал. Поначалу я тоже не поверил, конечно.

– Я не знаю, кто такой Амелин, но этих всех выдуманных тварей я не боюсь. Я боюсь людей.

Макс прицелился и попал смятой в шарик салфеткой в вырез ее блузки. Зоя возмущенно взвизгнула, без стеснения сунула руку в лифчик, вытащила оттуда шарик и с силой отправила его Максу. Шарик летел мимо, высоко над его головой. Но Макс поднял руку и не глядя поймал.

– Мы хотели там кино снимать, но, может, и не будем. Любишь кино? – Егор повернулся ко мне.

Я кивнула.

– А что любишь?

– Я люблю артхаус и авторское кино. То, которое «не для всех».

По правде говоря, мои глубоко интеллектуальные мама с папой смотрели только такое. Потому что «исковерканная мировая мифология» и «переписанная история» прокатного кино вызывали у мамы культурный шок, а у папы, по его словам, отрыжку.

С детства я впитала, что хорошее кино – это то, в котором ничего не понятно и когда по десять минут в кадре находится предмет, который обязательно что-то символизирует. После просмотра такого кино родители часто долго обсуждали его, разгадывая, как ребус.

– Ого. Круто, – Егор придвинул стул ко мне. – Классно, что ты разбираешься. Я тоже люблю кино. Только я его снимаю.

– Настоящее?

– Разве бывает игрушечное кино? – Он развеселился. – Самое что ни на есть реальное. Только в формате веб-сериала. Сейчас это самый тренд. Одна серия – не больше пятнадцати минут, чтобы в метро удобно было смотреть. Мой друг Марков говорит, что если снимать такое в качестве рекламного проекта, то это самое выгодное, что только можно представить. Ты получаешь деньги от спонсоров и одновременно зарабатываешь на самом контенте в Сети с минимумом вложений. Достаточно одной или двух локаций…

– Петров! – громко одернул его Влад. – Давай ты про свое кино потом расскажешь?

– Хорошо, – кротким взглядом Егор обвел всех и наткнулся на Артёма.

Тот ж с пристальным ожиданием смотрел на меня, я улыбнулась ему в ответ.

– А ты хотела бы сняться в кино? – зашептал мне на ухо Егор, но его прервал заливистый Зоин смех – салфетка, которую она запустила в Макса, повисла на вилке, зацепившись за зубчики.

– В четвертой серии. В ужасах. Мне нужна пара, – продолжал Егор. – Любовная сцена в начале. Спортсмен и красавица. Все дела. Ну, ты понимаешь…

– Не очень.

– До этого мы планировали обойтись без девушки в кадре, но это, конечно, не то… У нас есть Настя, но у нее главная роль в другой серии. Ты же хочешь сняться в кино и прославиться?

– Нет, спасибо. Я не умею изображать других людей.

– А подруга твоя? – Петров кивнул на Зою. – Она согласится? Мне нужны красивые лица. Особенно девушки. – Он повернулся к Владу: – А что, если я буду спортсменом, а свою роль отдам Якушину?

– У тебя в сценарии написано: мускулистый и мужественный. Это явно не ты, Петров.

– На себя намекаешь?

– Больно надо. У меня твое кино в печенках сидит.

Внезапно Зоя вскрикнула и подскочила. Стул, на котором она сидела, опрокинулся. Смеясь, она бросилась к Максу. Тот рванул от нее. Они с топотом обежали вокруг стола и выскочили в коридор.

Егор громко и радостно расхохотался.

– Ты чего? – подозрительно покосился на него Влад.

– Вспомнил, как мы моей футболкой в Волоколамске кидались, когда нас гопота обула.

– Не знал, что это была твоя футболка.

– Я и сам не знал, пока не обнаружил, что ее нет, – Егор поднялся и взял свою тарелку. – У нас тут самообслуживание.

Влад снова посмотрел на мои пельмени:

– Почему ты ничего не съела? Совсем гадость?

По его обеспокоенному тону я поняла, что варил их он.

– Можно я потом доем? Отдохну немного и съем.

Он согласно кивнул.

– Видела кровать с балдахином? – спросил Артём. – Давай выберем ее?

Я взяла тарелку в руки, чтобы отнести на кухню, встала, и в один момент все ухнуло в пропасть.

Стена медленно наклонялась, оседала, рассыпалась на кирпичики. Бело-желтое песчаное марево. Цементная пыль, взметнувшаяся до солнца. Корпус рушился снова и снова.

We found love…

Я все силилась сказать, чтобы они не волновались и что обмороки для меня вполне привычное явление, но от внутреннего озноба челюсти свело. А снаружи разгорался пожар.

Мне дали стакан воды и таблетку. Потом еще одну.

Я надеялась, что те руки, которые меня переодевали и укладывали в постель, принадлежат Артёму или Зое. Но, по большому счету, было все равно.

Кровать оказалась неширокая, но удобная, я прижималась лбом к стене и чувствовала ее прохладу. До тех пор пока стена вновь не начинала наклоняться, предвещая очередное обрушение.

Меня назвали Витой, чтобы запрограммировать на жизнь. Ведь, действительно, не может же сама жизнь умереть. Умирают люди, а жизнь остается. Она течет, подобно водному потоку, неся свои корабли сквозь шторма и бури, и, даже если некоторые из них тонут или теряются, движение жизни не прекращается никогда.

Я всегда была болезненным ребенком, хотя отделить настоящую болезнь от маминых мнимых страхов получалось нечасто.

Тебе нельзя переохлаждаться, потеть, сидеть на диетах, не высыпаться, нервничать, висеть вниз головой, быстро бегать… Влюбляться тоже было нежелательно.

– Доброе утро, солнышко, – говорила Зоя голосом Ангелины Васильевны. – Я приготовила тебе творожную запеканку. Поднимайся скорее, Ярослав никак не может дождаться, когда ты встанешь. Измучил меня. Я положила на стул полотенце, а твое платьице бросила в стирку. Очень пыльное. Как ты смотришь на то, чтобы вместе с нами на недельку рвануть за город? Я так устала от духоты. Ты не думай, я не такая уж и скучная, я умею веселиться. Выберем такое место, где не будет никаких пенсионеров, с песчаным пляжем и танцами до утра.

На ее месте возник Артём:

– У тебя на лице написано, что ты готова верить в любую чушь! Абсолютно в любую…

Я назвала татуированные черные линии на его предплечье «ты» и «я». Нижняя была «я», верхняя «ты». Они обхватывали руку кольцами и, оставаясь единым целым, никогда не пересекались.

Кто-то с отчетливой настойчивостью, не во сне и не в бреду, потряс меня за плечо.

Совершенно осознанно открыв глаза, я перевернулась на другой бок.

На стуле передо мной сидел молодой, похожий на армянина мужчина в коротком бледно-голубом халате поверх серой футболки.

За его спиной, скрестив руки на груди и хмуро глядя из-под косой челки, стоял Артём. Комната была мне не знакома.

– Как вы себя чувствуете? – спросил мужчина.

– Плохо, – призналась я, едва шевеля губами.

– Как вас зовут?

– Вита.

– Сможете сесть?

Я торопливо приподнялась, голова опять закружилась. Он взял меня за запястье, там, где раньше была повязана красная нитка, и проверил пульс. Потом двумя руками ощупал лимфоузлы под горлом, достал из кармана фонарик, посветил в лицо, в глаза, в горло. Достал стетоскоп и попросил поднять футболку.

Артём тяжело вздохнул и отошел к окну. Все это время он мужественно молчал.

Холодный металлический кругляшок ткнулся под ребра, затем я развернулась спиной.

– Вдохните глубоко и не дышите. Еще раз. Хорошо. Можете ложиться.

Я забралась под простыню.

– Вы когда ели в последний раз?

– Кажется, сегодня.

– Да что ты сегодня ела? – не выдержал Артём. – Не придумывай.

– Стрессы, потрясения, сильные расстройства были?

– Да. Но это еще вчера, – ответил за меня Артём. – А потом все прошло. Потому что на самом деле ничего не случилось.

– Вы не могли бы принести мне воды? – попросил его доктор.

– Да, конечно. А что у нее?

– Вернетесь, и я все объясню.

Артём вылетел из комнаты. Хлопнула дверь, загрохотали шаги по лестнице. А как только они стихли, доктор всем корпусом наклонился ко мне и очень тихо произнес:

– Ты мне можешь все честно рассказать. Я помогу.

– Что рассказать? – Сознание по-прежнему плыло.

– Давно они тебя здесь держат?

– А сегодня какой день?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пеннивайз – главный антагонист романа Стивена Кинга «Оно», известный также, как «Танцующий клоун».

Вернуться

2

«Девушка пела в церковном хоре» – А. Блок.

Вернуться

3

Ида Мартин «Твой последний шазам».

Вернуться

4

Мы нашли любовь (англ.).

Вернуться

5

Мы нашли любовь в безнадежном месте (англ.).

Вернуться

6

Ида Мартин «То, что делает меня».

Вернуться

7

Лорд Бейлиш – персонаж романов американского писателя-фантаста Джорджа Мартина из цикла «Песнь Льда и Огня».

Вернуться

8

Ида Мартин «Время. Ветер. Вода».

Вернуться

9

Ида Мартин «Время. Ветер. Вода».

Вернуться

10

Ида Мартин «Дети Шини».

Вернуться