Ольга Елисеева
Триумфатор

Глава 1
Крах

«Он был сражен своим провалом, полон грусти и стыда, а ведь его недавно сопровождал на Капитолий весь Сенат».

Валерий Максим.

«Достопримечательности в делах и словах».

Не дрогнув щекой, проконсул[1] Авл Луций Мартелл выслушал указ Сената о своем отстранении от должности. Плитки пола уходили из-под ног и грозили вот-вот ударить в лицо. Но Авл не позволил себе ни обмороков, ни падений – слишком опытен, чтобы так унижаться.

Свиток зачитал цензор Сервий Эмилий Плавт – человек, которого проконсул и раньше-то не замечал, а теперь предпочел бы не видеть. Разве трудно было прислать кого-то позначительнее? Нет, даже в выборе посыльного сенаторы показывали ему презрение – общий плевок в лицо. Мнил себя выше Юпитера, так постой навытяжку перед полным ничтожеством.

Длинный, тощий, с жидкими волосами, зачесанными на лысину, и круглыми глазами камбалы, Эмилий являл собой истинный тип республиканского магистрата[2], всю жизнь проведшего в пыльных закоулках подготовительных палат сенатской курии. Он всеми своими чернильными потрохами ненавидел таких, как Мартелл, старых солдат. Дело даже не в том, что Эмилий считал их туповатыми – проконсул ни туповатым, ни плохо образованным не был. Просто имелся непроходимый хребет между теми, кто привык решать, брать на себя ответственность, и теми, кто, самое большее, – отваживался озвучивать коллективные приговоры, прятаться за чужие спины, чтобы, не дай боги, не заметили и не внесли в чей-то личный проскрипционный список.

Теперь этот оживший свиток законов шелестел пепельными губами, произнося священную формулу: «Народ и Сенат приговорили…»

Приговорили? За что? Да на нем живого места нет после войн от лесов Ареции до песков Гиркании. Кто покорил Вечному Городу утесы Бетики? Кто привел в повиновение племена людоедов Гебаша? А кто очистил Срединное море от пиратов? Да так, что дорога от прибрежной Нолы до столицы украсилась крестами с выловленными из воды живодерами. Теперь никому неповадно разорять купцов и путешественников! Разве не за это его прозвали Марцедоном[3] – Воздающим по заслугам? Тяжелое, но почетное прибавление к родовому имени.

А теперь какой-то бумажный червячок трясет у него перед носом указом Сената и внутренне ликует от унижения великого человека.

«Вам надлежит немедленно сдать командование над легионами…» Да знает он, знает! Республиканский Сенат не может потерпеть во главе войск, расположенных так близко к Вечному Городу, скрытого сторонника империума[4]. Глубоко въевшегося в государственный аппарат, молчаливого, редко подающего голос среди общей болтовни на заседаниях сенатской курии, но на чье слово привыкли полагаться многие.

Нет, его не отстраняют совсем – это было бы невежливо. Его задвигают в дальний угол – за леса, за горы, вручают командование аж семью легионами на севере – интересно, что от них осталось? – и поручают завоевание Болотного Края. Велика честь! Велика прибыль! Болотных людей мало, они бедны, нападают исподтишка, а потом вновь растворяются среди вековечных елей.

Тем не менее, Авл Мартелл молчал, катал желваки и слушал слова, ударявшие его, как ладони по лицу. Сам виноват. Позволил врагам обыграть себя. Ведь знал обо всех их кознях, следил, медлил, раздумывал. Знака ждал? Так не было знака. Оттягивал удар, чтобы наверняка. Выгадывал удобное время. Опоздал. Проклятые республиканцы! Успели раньше. Подсуетились. А может, просто чувствовали свою силу. Сознавали, что таких, как он, – верных – единицы. А их – легион.

Нет, он просто промедлил. Стал сверх меры осторожен, нерешителен, страхов полна голова… Стар? Пожалуй, что и стар. Да, он не молод, хотя все еще может пройти пешим сутки, навьюченный, как простой легионер. Не смог бы, не стал бы командовать. Ведь люди идут на смерть. Какое у него право их посылать, если он сам не разделит тяготы?

Что стыдиться возраста? Давно минуло время, когда он простым центурионом[5] задыхался в песках Гиркании, а трибуном[6] командовал безнадежной защитой прохода в Пиррских горах. Они встали, вкопались и выдержали натиск хорошо обученных воинов с длинными сариссами[7]. Тогда он впервые увидел, что такое эпирская фаланга. Ожившая смерть.

После того страшного дня его карьера быстро пошла вверх, и как бы косо на него ни смотрели в Сенате белые тоги с пурпурной каймой он делал свое дело, защищал Вечный Город, за что был терпим. Не более. Кто его любил? Толпы сограждан на улицах. Но не патриции с республиканским огнем в глазах, забывшие о «дороге чести» в продвижении к высшим должностям и опиравшиеся только на право рождения. Вроде Эмилия Плавта.

– И последнее, – слова цензора падали, как гири, на беззащитную белую голову разжалованного проконсула, – поскольку казной Сенат поручил ведать мне, а Ваша обязанность – собирать налог с болотных племен, то Вашим непосредственным начальником здесь, в Вечном Городе, являюсь я.

Последняя жирная точка в конце указа. Авл онемел. У него подогнулись ноги. На мгновение он увидел всю сцену как бы сверху. Великого Марцедона шатает из стороны в сторону, а ничтожный человечек упивается собственной минутной значимостью. Нет, он не даст чернильной твари такой радости! Усилием воли проконсул заставил себя устоять. Прогнать гнев. Видал он таких начальников! По отстраненному, сердитому лицу Эмилия понял: тот уже заранее раздражен против него, ненавидит его, в первую очередь, за то, что такой яркий большой человек попал к нему в подчинение. Сам слишком мелок. А значит, будет глумиться, мстить, издеваться над ним – старым, но таким непокорным и сильным. До сих пор сильным.

– Вам надлежит отправиться к легионам незамедлительно, – распорядился Плавт.

«Еще чего!» – фыркнул про себя проконсул, а вслух уточнил:

– Как только попрощаюсь с воинами.

Слова прозвучали небрежно, точно оброненные через губу. Он все еще пытался держаться свободно, но цензор ему не позволил.

– «Тотчас после получения документа». – На лице Эмилия Плавта застыло выражение протеста, точно он хотел бы выдохнуть: «Не дозволено», – но смог только повторить последнюю фразу указа.

– Это мое право командующего, – отчеканил Авл. – Я должен поблагодарить легионы, служившие под моим началом, и наградить тех, кто наиболее отличился. «Законы двенадцати таблиц» предусматривают именно такой порядок ухода с должности.

– «Тотчас после получения документа», – бесстрастно повторил цензор.

– Ну, с женой-то хоть попрощаться дадите? – хмыкнул проконсул. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось видеть законную супругу, но надо было соответствовать. – Сборы предусматривают посещение дома?

Эмилий растерялся. Им овладела детская беспомощность. Он не знал, может ли разрешить подобное. О посещении дома ничего не говорилось в инструкциях. Цензор взмолился богам и семейным духам-покровителям. Но те молчали. Авл знал таких: грозные, даже сердитые с подчиненными, они без всякого ущерба для себя гнулись и унижались перед теми, кто стоял выше. Еще вчера – перед ним самим.

Проконсул уже знал, как устроить все угодным себе образом – и посещение дома, и прощание с войсками – главное, сейчас, сию минуту не забирать у Эмилия указ. Пусть побегает за ним по городу.

Сообразно принятому решению, он стукнул себя о железный нагрудник кулаком, отсалютовал невидимому начальству и исчез в дверях, оставив цензора со свитком в руках.

⁂

Указ ему все-таки вручили. Но вечером. Когда Авл почти все сделал: и поговорил с офицерами, и сказал супруге пару слов на прощание. Второе оказалось труднее первого.

Едва выйдя из здания Курии, на ступеньках он заметил своих присных – легатов и поддерживавших его сенаторов. Значит, следовало держаться. Марцедон, каким бы бледным, даже желтым ни был, сумел улыбнуться.

– Чего приуныли?

Ответ последовал в виде преувеличено бодрых лиц и разведенных рук, мол, кто приуныл? ничего подобного! Но многие уже отошли, понимая, что песенка проконсула спета. Он – уже Прошлое, никак не Будущее. Среди них оказались те, кому Мартелл доверял, очень доверял, даже слишком. Вот откуда враги знали о каждом его шаге, включая тайные, едва намеченные ходы. Предали люди, которых он считал друзьями. На такой высоте друзей нет. Возлюбленных тоже.

Это Мартелл понял, глянув на противоположную сторону площади, где у самой стены, отделявшей Форум от развеселой Субуры, время от времени, как цветные кораблики, появлялись носилки гетер. Ликторы окружали их и вытесняли за пределы мира пристойных граждан. Там прекрасная Лия Кальпурния из крытого паланкина с шелковыми занавесками дружески болтала с Публием Цыцерой, знаменитым демагогом, не раз поднимавшим против Марцедона сенаторское большинство.

Да, в последнее время проконсул редко бывал у любовницы, но исправно платил, чтобы не думали, будто его больше занимают споры с философами-стоиками или маневры на Марсовом поле, чем общество одной из самых соблазнительных куртизанок Вечного Города. Да и сам ее дом среди апельсиновых садов у вод Тиброны – разве не им был подарен?

О, люди! Теперь Лия Кальпурния, беспечно закусив бисерную кисточку голубой накидки, шутит со злейшим врагом своего благодетеля. С человеком, столько раз призывавшим Сенат: «Положить Марцедона лицом в грязь у стоп великих богов республики на Капитолии!» Вот он лицом в грязи, даже собственная шлюха от него отвернулась!

Что же говорить о присных? Старый друг квестор Секст Фабий Помпон стоит, как побитая собака, в окружении сенаторов-республиканцев. На его лице написано: «Я же тебе говорил, я же предупреждал…» Что толку, что ты говорил? Что ты предупреждал? Не мог Мартелл свернуть, не мог прогнуться под них. Есть вещи поважнее, чем временные тактические союзы.

Авл вздохнул, аккуратно, порциями, чтобы сердце не порвалось на куски от беды, и ободряюще улыбнулся тем, кто остался верен, кто все-таки ждал его на ступеньках, кто потянулся всем телом, едва завидев своего предводителя, и даже протянул руки, чтобы подхватить под локти. А может, им просто некуда идти? Он их единственная надежда?

Брысь, мысли! Прочь! Это его люди – теперь только эти, что бы ни заставило их остаться – преданность или безысходность. На них можно опереться, они не ушли.

– Друзья, – Авл склонил седую, коротко остриженную голову в знак благодарности. – Я назначен в Болотные Земли. Кто хочет служить вместе со мной, отправляемся завтра утром. Вряд ли вас будут удерживать.

Некоторые сразу отошли. Другие, напротив, встали плотнее: болото, так болото, лишь бы с ним. Общее мнение озвучил Сикст Валерий Друз, его правая рука, вечный спутник еще со времен центурии.

– Куда ты, Кай, туда и мы, неприкаянные[8].

Слова вызвали скупые смешки, но верно выразили суть положения. Им некуда идти, и потому они пойдут с ним в огонь и воду.

«Но вы понимаете, что придутся оставить Вечный Город? Семьи? Хорошие должности?»

Только склоненные головы. «Все равно нас всех уйдут, едва Вас не станет. Лучше в болото. Из болот есть шанс выбраться».

А он-то думал, что придется говорить: «Я не смогу взять вас всех»! Всех и не пришлось. Пятеро. Только пятеро остались из большой толпы желавших покормиться возле щедрого проконсула. Даже не самые заметные. «Как же я, ребята, вас проглядел, когда был в силе? Правду говорят злопыхатели: глаз уже не тот. Поддался лести, смотрел не туда».

– Ладно, – Авл махнул рукой, – завтра у Северных ворот. Много не берите, – и сел в свои забранные пурпурной занавесью носилки, которые тут же подхватили четыре темнокожих раба-нубийца. – Дети песка и гадюк! Пошевеливайтесь!

⁂

Супруга проконсула Папея Лерия Магна возлежала в саду за атриумом и жилыми комнатами. Ей нравилось, когда скамью для нее ставили под цветущими гранатовыми деревьями. Она не вышла встречать мужа и даже не выслала детей. Между ними вот уже два десятилетия шла молчаливая война – самая долгая и изматывающая из его кампаний.

Папея происходила из рода Луциев, корни которого сплетались с корнями Вечного Города, разросшимися под всеми семью холмами. Ее отец Луций Корнелий Магн служил командиром Авла, когда тот ходил еще в центурионах. Своим продвижением проконсул был столько же обязан собственным уму и храбрости, сколько и умению тестя пустить эти ум, храбрость и удачу в оборот, нужным образом представить сильным мира сего, чтобы они увидели в молодом трибуне, потом легате, будущее Вечного Города, положились на его слово и доверили войска именно этому молчаливому стороннику империума. К чести Мартелла, он никогда не подводил.

Вернее, подвел впервые. Теперь Папея смотрела на него с едва скрываемым презрением.

– Ну?

«Что – ну? Ты и сама уже все знаешь!»

Авл молчал, глядя перед собой с тем же презрением. Эта женщина обязана ему всем. Всем. И нечего говорить. Она поднялась до положения консульши, только благодаря его труду и удаче, хотя сама так не считала.

«Ну, где бы ты была со своим хваленым папашей? На третьем ряду скамей в цирке. Да, именно там сидят матери и жены легатов. А ты поднялась до первой, ценила бы!»

Судя по всему, Папея не ценила. Она и так принадлежала к патрициату, ей ли благодарить и кланяться? Она и на мужа-то смотрела, как на безропотного клиента[9] своей фамилии. На ее лице было написано: «Ты не смог. Сорвался, подлец. Теперь объясни, за что тебя терпят?»

И так всю жизнь!

Справедливости ради, не всю. В первые годы брака между ними еще случались горячие схватки. Только потом война приняла холодный, затяжной характер. Каждый занял свою позицию и не намеревался покидать ее.

Авл понимал, что новостям о его разжаловании давно приделали ноги, что до Папеи уже добежали услужливые кумушки, жены клиентов ее семьи, матроны из городских инсул[10], и сообщили о том, о чем весь день гудел Сенат, потом Форум и городские рынки.

– Что ты намерен делать?

Странный вопрос. Что делать-то?

– Поеду.

Папея едва не захлебнулась от негодования.

– Как? Разве ты не воспротивишься? Надо опереться на мою семью, прибавить твоих сторонников в Сенате… – Она осеклась. Быстро, как кошка, соскочила с ложа, приблизилась и заглянула ему в лицо. Так и есть. Раздавлен. – Ты ничего не будешь делать, – констатировала женщина. – Ничего, ведь правда?

«Ты ничего не понимаешь». – Он не знал, как, и не умел объяснить. Давно уже не пытался. Чтобы что-то делать, надо переждать, собраться с силами, подтянуть резервы, нужных людей… Сейчас он хуже, чем раздавлен. Ошеломлен. Выбит из седла. Лишен дара речи.

Папея смотрела на мужа, и по ее лицу расползалась уже не презрение, а какая-то гадливость. Слов нет, она права. Он мерзок сам себе. Никто-никто не знает его лучше этой холодной, нечувствительной к чужой боли стервы. За двадцать лет выучила. Каждый изгиб души, каждую черточку лица, каждую интонацию в голосе. Циничная, полная отвращения к нему сука!

Сейчас она застала его в ужасный момент. Такие он старался ей не показывать, переживал сем в себе. Но, кажется, она не удивлена, словно давно ожидала от него трусости, низости, бессилия.

Таким она его и представляет – жалким, но не заслуживающим даже жалости. А разве он дал ей хоть раз жалость? Трудных моментов было много. Смерть отца. Смерть их общего сына Луция, погибшего в Паннонии, далеко от дома. Конец женственности, когда муж обязательно должен быть рядом и объяснить, что ты дорога ему любая. А он не был, закрылся, ушел. Его никогда нельзя было доискаться – занят. А дома – достучаться – закрыт. Теперь не на что пенять. У нее нет для него ни слов, ни утешений, ни даже дружеского молчания.

Обняла бы. Нет. Не будет. И все это он заслужил. Сам. Своими поступками. Понимает.

Но сердце-то не смиряется.

⁂

Совсем поздно ночью Авл покинул дом. Он так и не попрощался с детьми. Дочь Туллиола впорхнула в комнату, чмокнула отца в щеку, скорчила матери противную рожицу, какую корчат любимые, но взрослые дети, мол, я тебя вижу, хотя еще не простила за нашу последнюю ссору. Вторую дочь Целлу проконсул не застал. Ну и слава богам! Уж очень заносчива, прямо, как мать. А вообще после смерти сына Луция у него детей нет. Корнелия ладно, пусть будет. По крайней мере, не исключает его самого из числа живых.

Накинув на голову темный край плаща, он вышел на улицу. Один. На углу маячила длинная фигура Валерия Друза, его, возможно, единственного настоящего друга. По-иному и не могло быть: они прошли вместе от Гиркании до Железных Врат. Такого заместителя не рождала еще земля. Авл это знал, но даже тут находил, в чем себя винить. Он никогда не давал Друзу вышагнуть вперед, не отпускал от себя, ревновал к успеху, считал едва ли не своей собственностью. Теперь тот снова не подвел. Даже сомнения не допустил. А вот проконсул допустил: не сломал ли он друга, не передержал ли при себе? Не сделал ли зависимым? Не лишил ли собственного лица? Благо его, Авла, лица хватит на весь Вечный Город!

Теперь только Валерий знал, куда и зачем собирается друг. Дорога лежала за Авентин[11], к старой стене, где очень далеко от людных улиц, от разморенных дневной жарой толп, готовых гулять всю ночь в огнях смоляных чаш и целоваться, наклонившись из лодок над цветными от сполохов водами Тиброны.

Огни кончились, мощеные улицы тоже. Миновали окраины. Грязные кривые подворотни. Двое шли, положив руки на короткие мечи, спокойно и уверенно, как знающие цену своей силе люди. Бойтесь нас, говорил их облик, бегите от нас. Оба были уже в тех чинах, которые предполагают езду верхом, но ухватки и шаг выдавал в них пехотных командиров – далеко и долго они умеют идти, не уставая, и вступать в бой прямо с марша.

Так друзья дошли до старой Сервиевой стены, которую теперь перестроили в акведук, доставлявший в город воду. Собрались слабые облачка, начал накрапывать дождь. Дорогой они молчали, Авл не испытывал желания говорить, Друз – его тревожить. Так было всегда: плохо – проконсул уходил в себя. Солдаты-простаки считали, что в подобные минуты к командующему приходят озарения от богов. Может, не такие уж они простаки? Валерий и сам не раз видел, как друг впадал в состояние, близкое к оцепенению. Где-то глубоко-глубоко теплилась жизнь, там он говорил с давно ушедшими людьми, встречался, спорил, ругался, заключал союзы, не выходя из собственного тела, только в голове. Словно проконсул постиг величайшую тайну: мир внутри ничуть не меньше, чем снаружи. А он сам – только звено, перемычка между двумя реальностями, обе из которых равнозначны. Авл – то, чего и быть не может – чудо с небес. Так думал Друз, и потому служил верой и правдой.

Странное чувство, будто ты привязан не только к подателю земных благ, а к оракулу, который никогда не ошибается. Непогрешим. Но ведь вот ошибся… Эта мысль разрывала Друзу голову, разрывала его преданное сердце. Как же так? Проконсула предали боги? Не дают советов? Обманывают? Отвернулись от него?

Не потому ли, что он сам отвернулся от них?

– Пришли, – Мартелл указал на темную арку, образованную выпавшими из-под стены камнями. Вниз уводили осклизлые ступени.

Валерий вынул из-за спины пару факелов, которые нес под плащом. Авл высек искру. Промасленная ткань затрещала, и холодный сумрак разорвали два оранжевых огонька.

– Заходите.

Ох, не хотел бы Друз отвечать на это приглашение. Что это за люди? Почему проконсул с ними якшается? Нищие из катакомб. Поклоняются невидимому богу. Все, что невидимо – опасно. Уверяют, будто он одинок. Какой бог согласится жить один, если ему достаточно щелкнуть пальцами, и появится прекрасная богиня или целый выводок нимф и божки-прислужники, как у людей? Нет, несерьезно. И народец тронутый: вкушает плоть и кровь своего божества – кого они для этого убили? Авл уверяет, что никого, жители катакомб так играют: у них только лепешки и дешевое вино. Ну что за детство? Хоть бы курицу зарезали, раз на овцу денег не хватает!

По знаку проконсула они начали спускаться, пока не очутились под тесными сводами самого нижнего яруса. С потолка капала вода, под ногами хлюпали лужи. Валерий морщился. Мартелл шлепал и не роптал.

– Ваш бог подвел меня, – бросил он в темноту. – Вы жалкие твари. Неужели нельзя было оказать мне услугу за услугу. Я заступился за вас, не дал в обиду, и чем ваш бог мне отплатил? Он что, слепой?

Из темноты к нему приблизился старик в лохмотьях. Валерий видел только его трясущиеся руки, но о присутствии третьего явственно заявляла вонь. Как от козла! У обоих гостей даже подошвы благоухали эссенцией плюща, а ладони – мятой. Нужно понимать, что такое порядочный человек!

– Ты все неправильно понял, – голос старика прерывался. – Это испытание. Мы все потрясены, как быстро с тобой это началось. Иные годами просят…

– Просят о чем? – задохнулся от гнева Авл. – Чтобы их разжаловали? Чтобы разрушили все, к чему ты шел всю жизнь? Что создавалось трудом и кровавым потом? Я самый несчастный человек в мире. Боги отвернулись от меня, стоило только помочь вам!

Старик замотал седой головой, что не произвело на Авла никакого впечатления.

– С вами, как с чумными больными, – лучше не прикасаться. А я решил тот спор о краже барана в вашу пользу. Даже наказал своих солдат, которые вас обвиняли. Их выпороли розгами. Смог бы кто-нибудь из вас выдержать сорок ударов?

Старик продолжал сокрушенно мотать головой.

– Ты предлагаешь высечь женщин и детей?

– Когда я увидел ваших женщин и детей, и в каких условиях они ютятся, я приказал привезти вам еду. Я предпочел бы сам отрезать себе яйца, чем плодить такую нищету! Вашим бабам жилось бы сытнее в портовом борделе, чем со своими мужьями, – Последнее слово Авл буквально выплюнул, показывая презрение к местным обитателям.

Друз подумал, что редко слышал от проконсула такой поток слов: видно, сегодняшние события того, и правда, подкосили.

– Ты все неправильно понимаешь, – повторил старик. – Они живут в браке и любят свои семьи. Разве ты, богатый и сильный, можешь похвалиться этим?

Проконсул пожал плечами. Что радости в таких семьях? Под голову класть деревянный брусок? Подпоясывать голое тело веревкой?

– Ты решил в нашу пользу то дело о баране, потому что мы были не виноваты, – рассудил старик. – Наказал своих солдат, потому что те сами украли, солгали и оклеветали нас, а ты по природе справедлив.

Что да, то да. Валерий даже приосанился, хотя хвалили его друга. Все и всегда называли проконсула справедливым.

– И ты пришел сюда, потому что не знаешь, что с тобой происходит, – продолжал хозяин катакомб. – Тебя тянет к нам. Правда, пока потому, что ничего подобного ты раньше не видел.

– Да защитят меня боги от подобных видений! – вспылил проконсул. – Буду считать счастьем, если больше не увижу! Подумайте лучше, что с вами будет, когда я уеду? Я вас защищал. Больше никто не будет. Вас выкурят из этой дыры и уморят на общественных работах по прокладке дорог. Что тогда скажите?

– И это испытание, – вздохнул старик. – Ты ошибаешься, говоря, будто никто нам не поможет. Ты не представляешь даже, сколько в городе знатных семей, чьим родственникам мы помогли. Чья-то дочь не вылезала с сатурналий, чей-то сын ушел в катамиты[12], богатая матрона хотела отравить во чреве своего ребенка от раба, но почему-то жалела… Все пришли сюда. Нам помогают. Кто едой, кто одеждой, кто даже выступает за нас в судах. Мы не пропадем.

«А я?» – было написано на лице у Авла.

– Хоть погадайте мне на прощание, – отрывисто бросил он. – Что ждет?

– Мы не гадаем, – отрезал старик. – Нужны предсказания, иди к жрецам-птичникам, пусть потрошат кур.

Проконсул фыркнул:

– Я и сам умею.

– А вот от этого надо остеречься, – сурово молвил собеседник. – Не потому, что гадания лгут. Зависит от мага и от тех, с кем он разговаривает. С тобой, как вижу, раньше говорили охотно.

Авл склонил голову в знак согласия.

– Не верю я больше. Да и тяжело как-то. Сердце тяжелое.

– Потому что пустое.

Валерий никогда не видел, чтобы с проконсулом кто-нибудь так разговаривал.

– Скоро ты совсем закроешься от людей. Все перестанешь чувствовать. А знаешь почему? Потому что там, куда ты ходишь, чувствовать нельзя. Там одна боль. И ты себе запретил. Но вечно так продолжаться не может.

Авл молчал.

– Когда ты нас увидел, удивился, что люди живут, как птицы – не сеют, не жнут, а сыты бывают. И сердца у всех легкие, радости через край. Вот тебя к нам и потянуло.

– Так ничего не скажешь о будущем? – мрачно переспросил Авл. – Выберусь я, нет?

Старик поколебался.

– Не надо бы этого человеку знать. Но ты ведь упрямый. Туда, в себя за ответом пойдешь. А там одна пакость. Потому скажу.

Проконсул напрягся.

– Чистить тебя Господь будет. Раз начал, не остановится. Он пахарь неленивый. Там, куда послали, там тебе и место. За собой самим едешь. Другим вернешься. Сейчас разбит, а будешь целым.

«Загадками говорит», – не одобрил Валерий. Что значит – целым? Что значит – его место? Чушь!

Видимо, проконсул решил также. Он отвязал от пояса полный кошель и передал старику. Без особого сожаления, но и без особого воодушевления. Колебался, не понимал, как отвернулся душой от старых богов и не обрел ничего взамен.

– Зачем мы туда ходили? – осмелился спросить на обратной дороге Друз.

Мартелл только пожал плечами, но не сумел ответить.

Глава 2
Слава побежденному

Gloria victoribus!» («Слава победителям!»)

Максима.

«Таким, какой ты сейчас есть, ты не нужен ни себе, ни родине».

Фронтин. «Стратегемы».

По дороге из Вечного Города Авл все же простился с войсками. Не потому, что Сенат позволил. А потому, что – кто же ему запретит?

Его бывшие офицеры собрали легионы на равнине у реки Асконы перед городом Тарквинумом, чтобы командующий мог проехать мимо их рядов и в последний раз услышать: «Слава победителю!»

По выражению лиц было видно, что легионеры готовы прямо сейчас топать за Марцедоном на край света и вплавь, по грудь в тине, переправляться через болота. Великое дело – такая любовь. Не каждому дается, а сила, которой она внушена – таинственна по своей природе. Словно боги поцеловали человека в лоб.

Обычно удача командира склоняет сердца воинов в его пользу. Но тут – обратное. Несчастье, явная несправедливость. Фортуна отвернулась, ее колесо крутилось сейчас для других. Авла должны бы забыть. Однако к нему тянулись, именно его видели командиром. Это трогало сердце проконсула. Он то и дело останавливал коня, чтобы окликнуть кого-то из ветеранов. Те подали на оба колена, или доверчиво выходили из строя и приближались к лошади, чтобы в последний раз коснуться сандалии Марцедона.

Друз видел, как из переднего ряда подался старый знаменосец-сигнификатор в накинутой на плечи львиной шкуре. Он пошел впереди Мартелла, неся древко, увенчанное серебряным орлом и перечисляя победы проконсула: Октавия, Беневент, Саганы… На каждое слово войска отвечали дружным ревом, а Валерий вспоминал, потому что пережил все битвы – одну за другой – и теперь не верил, что дорога окончена.

Цвел месяц апрерий, когда травы высоко поднимаются над лугами. С холмов над городом ветром несло бело-розовые лепестки облетавших миндальных деревьев. Несколько из них налипло проконсулу на правую щеку, и тот досадливо стряхнул их ладонью, отчего шрам от уголка губы до уха чуть дрогнул, как большая размытая волна на мелководье спокойного озера. За этот шрам ненавистники в Сенате прозвали Мартелла «секатрис» – Меченый, а толпа сразу переделала в Секутора, тяжеловооруженного бойца на арене. Выходило Марцедон Секутор – что-то вроде Справедливого Потрошителя – едва ли лестно.

Валерий вспомнил, как в схватке у Железных Врат, когда Авл с центурией прорвался к нему на помощь, один из свирепых гирканских псов, в шипастом ошейнике, вцепился другу в щеку. Хорошо хоть не отгрыз все лицо, как шутил потом проконсул: вовремя оттащили. Но его заместитель-опцион до сих пор, уже поседевшим легатом, испытывал холодок, бегущий по спине, когда вспоминал тот день.

– Слава победителю! – надрывались войска.

– Побежденному, – хмыкнул Авл. – Слава побежденному.

Друз сжался: неужели покровитель и сейчас считает себя побежденным? С тех пор, как они покинули Вечный Город, у обоих сильно проветрились мозги. А встреча с легионами все ставила на свои места. Марцедон до сих пор победитель – для этих людей, во всяком случае. До сих пор, опираясь на них, может диктовать свою волю.

К ним подскакал молодой военный трибун с перевязанной головой – видно, пострадал в последней стычке с горными племенами, Пенинский-то хребет совсем рядом.

– Прикажите, и мы все пойдем на Капитолий. Вытряхнем гниль из Сената!

Проконсул одобрительным жестом велел ему ехать рядом с собой. На сердце республики? Пока рано. Но стоило сюда приехать! Стоило посмотреть армию! Где же легаты?

Его немой вопрос был понят.

– Мы сами вывели войска, – как бы оправдываясь, сообщил трибун. – Командиры когорт. Все, кто выше, ускакали в столицу.

Авл только хмыкнул. Он так и подозревал. Легаты – большие начальники, играют в политику, ждут подачек от Сената, хлебных мест. Он ли их не кормил?

– Пусть трибуны первых когорт сдвинутся на одного, – пошутил проконсул. – Займут места легатов. На привале я распоряжусь.

Он резко осадил коня. Валерий со скрытым волнением наблюдал за ним: неужели друг настолько очнулся, что выйдет из повиновения Сенату? Ведь держится как настоящий, а не бывший командующий.

– Солдаты! – голос Авла набрал силу. Его было слышно от первых шеренг до последних рядов, где копилась конница аукзилиев – союзников без гражданских прав, выслуживавших себе место под солнцем Вечного Города. – Солдаты! Мы вместе прошли тяжелые времена гирканских войн. Вместе явились сюда, чтобы обуздать гражданские столкновения, установить порядок и даровать республике мир. Мы сделали это!

Рев тысяч глоток был ему ответом.

– Я никогда не делил добычу на свою и вашу, забирая себе львиную долю.

Что правда, то правда, проконсул довольствовался малым и не раз слышал обидные слова от Папеи, но упрямо делал по-своему.

– Я положил вам жалование по триста сестерциев и платил его. Вы мною довольны?

Снова рев. Кто бы был недоволен? В других легионах платят по 250, иногда по 200. Хочешь свои, преданные только тебе войска – плати.

– Все знают, что я отправляюсь воевать в Болотные земли…

Да уж, новость добежала.

– …и теперь я спрашиваю: есть ли среди вас те, кто готов последовать за мной туда?

В рядах воинов поднялось волнение. Это было видно по тому, как переглядывались легионеры, как переминались с ноги на ногу и толкали друг друга локтями: мол, ты как? идем или нет? – по тому, как наклонились и зашатались позолоченные венки на жезлах-эмблемах центурий в руках у знаменосцев.

– Не могу вам дать времени на размышление. Его было достаточно, когда ускакали ваши легаты, – с заметной издевкой в голосе сообщил проконсул. – Кто готов следовать за мной, сделайте шаг вперед.

Валерий никогда не видел столь дружного исполнения команды. Как будто повинуясь приказу, солдаты сделали шаг вперед.

Старый опцион приподнялся над седлом, привычным взглядом охватив ряды воинов. Справедливости ради, следует сказать, что там и здесь оставались горстки нерешительных. Удержали лошадей и союзники-аукзилии, им нет резона выходить из повиновения Сенату. Но в целом… из семи легионов, расквартированных под Тарквинумом, проконсул уводил с собой пять с хвостиком. Недурно, совсем не дурно.

Интересно, как запоют в Сенате, когда узнают, что с севера республика не прикрыта ничем, кроме гор? А в горах, как известно, дикие племена, готовые поживиться на равнине.

– Господин! Не оставляйте нас, господин! – так кричали люди в городах, через которые проходил их путь. Женщины и дети бежали по сторонам дороги, кидались под ноги лошади, цеплялись Авлу за сандалии.

– Почему простые люди понимают то, что никак не дойдет до наших болтунов в Сенате? – через губу бросил Мартелл. – Уйдут войска, придут варвары. Это же просто. – Он обернулся к одной особенно долго шедшей за его лошадью старухе. – Ты. Подойди. Кто ты?

Та подалась вперед, подобрав края черной паллы[13].

– Мой муж получил тут землю, отслужив десять лет. Он побывал в четырнадцати сражениях. Мы обосновались здесь и построили ферму. Трое моих сыновей погибли в твоих легионах, защищая Лациум от дикарей с гор. А теперь ты уходишь!

Ее слова были справедливы и ударяли старого проконсула в сердце.

– Так приказал Сенат, – безучастно бросил он.

– Пусть захлебнутся нашей кровью! – выкрикнула старуха. – И ты тоже захлебнись! У меня четверо внуков и две невестки. Мы хотим жить! Зачем нас бросаешь?

Авл жестом попытался остановить поток брани, который она уже изливала под ноги его лошади. Итак по самые поводья в криках: «Будь проклят!»

– Я вас не брошу. Даю слово. Очищу горы и двинусь дальше. Вы можете жить спокойно.

Очищу горы! Легко сказать. За семь лет, что здесь стояли легионы, этого не удалось ни разу. Ущелья глубоки и поросли лесом, каменные пики обледенели, племена дикарей неуловимы и находчивы. С ними можно воевать из поколения в поколение, ничего не добившись. Не в правилах Марцедона Секутора давать обещания, которые он не сможет выполнить!

– Я возьму их с собой, – проронил проконсул, в очередной раз поразив Друза.

– Кого? Жителей? – Ошалел тот.

Авл досадливо отмахнулся.

– Каких жителей? Дикарей, конечно. Их отряды. Назначь привал в Веях.

Веи – деревушка в предгорьях, там есть старый лагерь. Его, конечно, разграбили и растащили местные. Надо поправить, на это уйдет пара дней. Друз отъехал в сторону, чтобы переговорить с префектами, которым надлежало распоряжаться постройкой, а сам ломал голову: что задумал Марцедон?

⁂

Дорогой до Веи старый проконсул повеселел и стал разговорчивее. А то от Вечного Города до Тарквинума ехал грозовой тучей, все время молчал.

– Знаешь, как они мотивировали мое увольнение?

Друз знал, что нужно просто сделать внимательное лицо.

– Тем, что я пересидел все сроки, – проконсул сухо хохотнул. – В легионах служат с семнадцати до сорока шести, я уже переслужил. Как будто мне предстоит таскать колья для лагеря!

Валерий фыркнул.

– Треть легатов старше. Я уже не говорю о консулах.

– То-то и плохо, – вздохнул Авл. – Нельзя засиживаться, давай дорогу молодым. Посмотри на трибунов: хоть что-то могут решить. Мы с тобой еще помним гражданские войны. А эти росли в спокойствии, значит, готовы рискнуть. Старье убирать надо. – Он кивнул, как бы подтверждая свои слова. – Но когда убирают тебя самого, причем цензоры, сроду не державшие щита, – Авл презрительно скривился, – и тут же отправляют тебя в Болота… Как будто служить в Лациуме мои кости уже не годятся, а гнить в осоке – пожалуйста. Будто второй сорт.

– Ты же знаешь, что это только предлог.

– Но обидно.

Валерий был согласен. Обидно, слов нет. Показывают тебе, что ты – на выброс. Однако на равнине у Тарквинума он увидел, что друг сам намерен показать, на какой он выброс и где располагается второй сорт. Уж явно не там, где он.

– Сенат сгнил, – Валерий знал, что это всегда благодарная тема для проконсула. – Одна коррупция и грызня партий. Магистраты оспаривают должности только за тем, чтобы получать с них доходы, но вовсе не исполнять свои обязанности. Нужна суровая чистка, как при Марсии и Соле.

– Да хранят нас боги! – Авл от возмущения выпустил поводья из рук. – При Марсии и Соле гражданским смутам не было конца. Их легионы попеременно входили в столицу, убивали людей прямо на улицах. Моя семья попала в проскрипционные списки[14] только потому, что Марсий не поздоровался в Сенате с моим отцом. Не заметил, отвернулся, не услышал приветствия, с кем не бывает? А присные нового диктатора уже изготовили перечень фамилий, чье имущество надо конфисковать, а самих перебить. Я был совсем юн, ты знаешь, что я пошел на службу с пятнадцати, никто не заметил – рослый, крупный. Только так мать могла меня спасти. Сама с сестрами укрылась в храме Весты, а отец… Ну, ты знаешь, что я тебе рассказываю?

Да, Друз знал: сторонники Марсия пронзили мечом Мартелла-старшего прямо на ступеньках Курии.

– Систему менять надо, – вздохнул проконсул. – Диктаторы ничего не решают. Пришел один, пришел другой, много ли поправилось?. Пока на улицах дерутся, провинции отпадают, а в магистратах воруют, одно лекарство – звать сильного. Кого-то, у кого и деньги, и легионы. Ему отворяют ворота, он режет несогласных, на время воцаряется порядок и тишина, как на кладбище. Потом все сначала. Мы бегаем по кругу, и слушаем первого же болтуна на трибуне.

– Потому что республика – общее дело, – пожал плечами Друз.

Валерий устало вздохнул. Для него, как и для самого Авла, эти слова давно потеряли смысл. Какое общее дело, когда все воруют? Общее дело в общем ограблении самих себя?

– Не в том дело, будто один лучше многих, – хмыкнул Авл. – Если бы так, то и диктаторы бы сгодились. Но у них нет силы, божественного покровительства. Древние цари Лациума получали силу от богов этой земли. Между ними был договор. А сейчас боги совсем отвернулись, не слышат нас, не хотят. Я даже сомневаюсь: не разбежались ли они при приближении кого-то более сильного.

– Кого?

Авл молчал. Ему виднее. Он с теми богами встречался, там, у себя внутри.

– Они ушли от нас, – нехотя сообщил проконсул. – И не вернутся. Зови – не зови. Стоило нашим предкам свергнуть и убить последнего царя Лациума, его кровь пала на головы детей, на наши, говорю, головы. Скольких мы похоронили при Марции и Соле? От сердца тебе скажу: похороним еще. Я видел.

Что и где видел Авл, друг не спрашивал. Раз говорит, значит, знает.

– Мы погибнем, Валерий, – вздохнул проконсул. – И конец будет страшен. Нас будут попирать те, над кем мы властвуем, кого считаем ничтожествами. Даже чернокожие рабы будут насиловать матрон, детей посадят на колья, храмы сожгут. Я всю голову сломал, а что делать – не знаю.

Легат дернул на себя уздечку коня и воззрился на друга.

– Тогда почему… ты не действовал, будучи консулом?

Мартелл наклонил белую голову к нагруднику с чеканной головой горгоны.

– Слов нет, виноват. Надо было. Но я не знал, как, – он помедлил, – и до сих пор не знаю. – Горько. Больно. Но так.

Не совсем. Мало ли что он говорил другу. Жене, например, говорил иное. А себе самому – третье.

Утром, в день отъезда, Папея все-таки вышла провожать его. Надела на голову черно-синюю паллу, готова была даже обрить волосы и сесть в золу у очага. Все, как требуют традиции. Но на тонкой коже щек с россыпью веснушек – ни слезинки. Не заслужил.

Он смотрел на эту женщину, мать своих детей, и ничего не чувствовал. Полная пустота. Да, они были связаны общим прошлым, общими интересами, совместным имуществом, большею частью которого он даже не смог бы распорядиться без ее согласия – но не сердцем, нет, не сердцем. Возможно, потому что сердца у проконсула уже нет? Или он, чтобы выдержать, надел на него такие доспехи, что теперь еле слышал удары из глубины. Такие тихие, что порой сомневался, а не замер ли орган, перекачивавший в нем кровь.

Нет, он уважал эту женщину, считал мудрой, помнил, что когда-то любил. Но не более. Впрочем, и не менее. Она его жена.

Авл протянул вперед обе ладони. Щеки Папеи легли в них, так что лицо оказалось, точно сердечко в двух крыльях. Как было бы красиво, если бы они сохранили на всю жизнь тот старый огонь!

– У меня всего один вопрос, – супруга говорила жестко, без всхлипов и придыхания. Только по делу. – Ты был консулом два срока назад. Почему не попытался взять власть?

Вопрос, мучивший его самого.

– Все знали, что ты сторонник полного империума. Ожидали от тебя. Теперь твоих врагов разыскивали бы по канавам. Так почему?

– Ни Марсием, ни Солом я не буду. – Это он повторял ей сотни раз, пока правил. – Меня избрали соблюдать законы, а не нарушать их. Подобное решение могут принять только сами граждане, не диктатор.

– Вот и дождался, – констатировала она.

Согласен. Справедливо. Но как можно было действовать тогда? Второй консул, старый Магнум Корнелий Хлорр по прозвищу Кунктатор – Медлитель – вечно висел гирей на ногах, вечно во все вмешивался. А тут еще через горы переправилась армия галлотов, к которым присоединились союзники и варвары всех мастей. Это теперь он всех замирил, наказал и обложил налогами. А тогда? Ослабевшая от внутренних распрей республика теряла провинцию за провинцией, и варвары решили, что найдут, чем поживиться в самом сердце Лациума.

Семь легионов ему понадобилось, чтобы навести порядок, да еще Сенат цеплялся за руки, не вручал единоличной команды. Пришлось тащить с собой старого Кунктатора – некоторые с возрастом впадают в детство.

Тем не менее, он справился, а по возвращении поставил легионы не по ту, варварскую, а по эту, республиканскую, сторону горного кряжа, отделявшего плодородные долины от лесных дебрей. Конечно, такой шаг был нарушением, потому что ни один командующий не должен вступать на земли своей страны в сопровождении войск. Здесь он такой же гражданин, как и любой житель Вечного Города. Но, памятуя о походах Марсия и Сола, – прямо по дому в грязных солдатских калигах, подбитых гвоздями – ему простили. Спасибо, что не идет на столицу, не режет сенаторов в цирке.

Наверное, это было ошибкой. Нельзя позволять укрепляться своим врагам. Нельзя показывать слабину. А он разрешил умирающей республике еще какое-то время агонизировать в надежде, что граждане сами поймут всю ее подлую, воровскую сущность. Не поняли. А могли ли понять? Сами подлецы и воры, они просто обречены на подобный режим.

Тем не менее, до недавнего времени его легионы стояли спокойно, а он управлял самой богатой из провинций – Асконой возле города Тарквинума, откуда когда-то пришли цари. Здесь нынче получали земли его ветераны, здесь жители привыкли видеть в проконсуле единственную власть и защитника. Кто бы мог подумать…

А подумать следовало. Теперь кусай локти. Надейся все поправить. Не поправится.

Авл поднял руку.

– Приехали.

⁂

Старый лагерь – большая площадь на холме, окруженная рвом, заросшим травой и лопухами. Все деревянные конструкции – и частокол, и смотровые башни, и даже мостовая из досок, пролегавшая когда-то между рядами палаток, деля пространство на ровные квадраты, – были давно сняты и унесены.

Теперь во рву копошились полуголые легионеры с лопатами: досыпали землю на склон, расковыривали яму все глубже и глубже, выкатывали камни на бровку. Префекты стояли наверху, деловито указывая, где долбить, где укладывать, где рыть, где выравнивать. Без них ни один лагерь не стоял бы на своем месте.

Авл устал и хотел бы поскорее пройти к своей алой палатке претора – командующего, перед которой уже поставили золотого орла с лавровым венком в когтях, его личный штандарт, а рядом – аквилы, знамена легионов. Но к палатке мешали пройти трибуны, все хотели поговорить с ним, сказать хоть слово, просто быть замеченными. Авл терпеливо выдерживал, кивал, говорил в ответ, а сам думал только о том, как вытянуть ноги на складном ложе и приказать рабам согреть воду – он даже представлял, как струя из кувшина ударяет в дно медного таза – а потом опустить туда затекшие ступни.

Ну, почему он перестал возить с собой невольниц-массажисток? Скучно стало. Ничего не радует. Молодость прошла. Раньше было интересно… А теперь повернуться бы носом к стене, подтянуть на плече войлочное одеяло и всему конец – провалиться в сон.

К счастью, явился Друз и с самым озабоченным лицом: мол, важное дело – увел проконсула под своды шатра. «Отдыхай». Вместо него пощелкал пальцами, требуя от рабов подойти и помочь хозяину разоблачиться. Потом повернулся и, отсалютовав вытянутой рукой от груди, обронил:

– Знаешь, я не ожидал, ну, сегодня, что ты развернешь легионы.

Авл похмыкал, тряхнув плечами и помогая снять с себя нагрудник. «Ты еще много чего не ожидаешь, старина. Дай срок».

Мартелл был доволен, устал, как осел под поклажей, но был доволен. Сам не знал, чем: нарушил закон, саботировал указ Сената, удалялся непобежденным неведомо куда – пустят ли его еще назад? Но в нем проснулся злой веселый азарт. Проснулся там, на равнине, когда легионы, поддержав его, сделали шаг вперед.

Но сейчас он измотан. Спать-спать. Почему раньше всегда хотелось девок? Пусть день в седле или пехом – ну, хоть по заднице хлопнуть. Теперь нет. Постарел. С этими мыслями он повернулся к матерчатой стене и провалился в пустоту.

Среди ночи Авл проснулся. Глубоко, от самого солнечного сплетения, вздохнул, точно приходил в себя после глубокого обморока. Встал. Потоптался немного у гидрии, поплескал в лицо водой и сел за складной столик писать письма. До рассвета время еще есть.

Написав письма, он снова прилег – не то чтобы заснул, а попал в состояние между дремой и бодрствованием – самое опасное, как он знал по опыту. Ему привиделось, будто на нем все еще надет нагрудник с головой медузы-горгоны, и тот давит до хруста ребер – нельзя вздохнуть. Авл чувствовал, как кости трещат и ломаются, как вспарывают внутренние органы. Пытался позвать рабов, пытался сам стянуть панцирь, но не мог пошевелиться, и только чувствовал неимоверную тяжесть на груди, точно кто-то увесистый сел сверху и не желал слезать.

⁂

С рассветом проконсул приказал направить гонцов ко всем горским племенам. Лагерь встал надолго, не на день-два – на неделю, не меньше. Пока-то посыльные доберутся до родов и кланов, пока-то там обсудят его письма, пока накричатся: ехать или не ехать на встречу к вековечному врагу, пошлют полномочных… Пусть боги дадут удачу! Пусть все разрозненные разбойничьи гнезда ответят!

Весь день он лежал-кряхтел и потирал бока: дорога, дорога. К вечеру начали прибывать послы: ардуэны, даголиты, литены, лугулы, церпы, есугены, вороньи люди, камнееды. Всех он не помнил, но главные кланы тут. Его бы воля, приказал бы распять каждого из дикарей вдоль дороги в долину. Уж верно, крестьяне с местных ферм не пожалели бы ни одного.

Вместо этого проконсул принимал послов в своем шатре, поил дорогими винами с берегов Тиброны и угощал фаршированными финиками в меду – лакомствами Вечного Города. Долгая привычка к переговорам учит улыбаться тем, кому хочется вцепиться в горло. Потом прибыли еще послы, и пришлось выносить столы на улицу.

Люди в шкурах, с обломанными ногтями, с волосами, заплетенными в длинные висюльки – косами он бы это не назвал, а потом обмазанными глиной так, что при повороте головы они стучали друг о друга. Он-то возлежал, а его гости теснились: кто стоял, кто удерживался на краю скамьи половинкой седалища.

Граждане Лациума называли жителей гор «квилитами», подражая их будто бы похожему на птичий щебет языку: «квил-квил». Сами горцы своего единства не признавали и распадались на три десятка племен, родов и кланов – у кого что было, человек не выбирает, где родиться. При столкновениях Авл имел шанс убедиться, что язык у врагов на самом деле грубый, гортанный, а голоса – хриплые, как у пастухов, много времени проводящих на воздухе и ночующих под открытым небом. Просто никто не умеет так подражать птичьему щебету, подавая сигналы трелями то соловьев, то пеночек.

Распознав эту хитрость, Мартелл возблагодарил богов, ибо теперь, используя перебежчиков, всегда бывал предупрежден об атаке или параллельном преследовании. Горцы обожали следить и подглядывать, чтобы в удобный момент нанести удар ничего не подозревавшему врагу. Теперь враг подозревал и мог оказаться на шаг впереди. Квилиты простодушно недоумевали по этому поводу.

На взгляд Авла, они были дикими даже по сравнению со своими соседями галлотами по ту сторону хребта. Носили шкуры, воняли прокисшим молоком, навозом и потом, мылись в реках, ткали шерстяные материи, грубые, как мешковина, воевали гнутыми мечами, которые прямо в бою приходилось выпрямлять ударами ноги. Ах да, бегали босыми даже по ледяным камням и снежным предгорьям, отчего болели и умирали, редко доживая до 30-ти и сохранив все зубы здоровыми.

Вот с этими красавцами предстояло договариваться!

Когда почва была унавожена – дикари поели и выпили (Авл нарочно не велел рабам разбавлять вино) – проконсул решил, что пора, и обратился к ним на варварском наречии. Его счастье, что он легко учил языки, но так же легко и забывал. Везде, где стояли войска, нахватывался местных словечек, и тут же выбрасывал из головы по возвращении в Лациум.

– Вы все знаете меня.

Да уж, со всеми ними он воевал, вернее, посылал легионы на усмирение того или иного клана.

– Вам известна цена моего слова. Мы никогда не были друзьями, но я вас не обманывал.

Точно. С тех пор, как легионы проконсула встали в Асконе, для варваров любая попытка спуститься с гор – смерть. Нет, не обманывал. Его умение обуздать разбой их впечатлило.

– Сейчас я зову вас с собой, в Болотные Земли. Присоединяйтесь к моим войскам в качестве разведчиков и стрелков. Я щедр со своими солдатами, буду щедр и с вами.

В первую минуту над столом повисла тишина, будто все посыльные разом икнули, а потом шумно заговорили, стали толкать друг друга под локти, требовать от товарищей подтверждения услышанного.

Одни – старшие, еще помнившие времена смут в республике и то, как легко тогда доставалась добыча – призывали не верить ему, он уйдет с легионами, а они обрушатся на беззащитные земли.

«Так я вам и позволил!»

Другие – главным образом молодые воины – напротив, хотели в поход, жаждали добычи. Им было интересно хвастать золотыми браслетами, сманивать девушек цветными стеклянными сережками, возвышать хриплые голоса на собраниях родов не как пустоголовые крикуны, у которых молоко на губах не обсохло, а как удачливые, много благ принесшие племени воины. Им хотелось послушать песни и сказки о собственных подвигах и пуститься в воспоминания у костра, пугая малышню.

– Сколько? – положил конец общим раздумьям вождь камнеедов, который прибыл лично, потому что имел основания негодовать на проконсула. Его люди недавно проявили дерзость – спустились в долину. Естественно, дело не осталось без воздаяния. Домой несколько нарочно оставленных в живых дикарей доставили корзины с отрубленными руками и ногами – мол, не ходите к нам, не воруйте, не убивайте. Жестокость Авла оправдывало только то, что конечности отсекали уже у мертвых.

– Я никогда не отправлял с гор пленных в Лациум, делая вас рабами, – бросил Марцедон Секутор.

– Нет, – скривился камнеед. – Но все, кто не стал рабами, потеряли жизнь. Так сколько?

Авл тянул паузу. Теперь, когда их захватила жадность, он мог поторговаться.

– Они потеряли жизни, но ведь не я послал их в долину, – Мартелл забавлялся, оттягивая момент ответа. – Я предлагаю вам шестую часть всех богатств, которые получу в Болотных Землях, если вы последуете за мной.

– Пятую, – вождь камнеедов не унимался. Его звали Маленький Медведь. Не такой уж и маленький – выше кола палатки проконсула. В детстве он добыл в пещере медвежонка, и ему дали «взрослое» имя. Зверя малец не позволил убить, сам выкормил и теперь повсюду возил с собой на прочной ременной петле. Вон, сидит у частокола. «Наверное, и спит с этой животиной! Интересно, жены не возражают?»

– Мы согласны только на пятую часть добычи, – повторил камнеед.

Но Авл-то заведомо знал, что так будет. Что придется обещать больше, иначе их не выманить из самых дальних горных гнезд. А нужны все. И не для того, чтобы победить болотных людей. Не смешите! С его опытом и пары легионов хватит. Нет, эти вороньи дети и каменные задницы должны уйти, чтобы долина осталась целой и невредимой. Обещал? Сделает.

Глава 3
Детство не бывает счастливым

«Мне кажется, для юноши не позорно развратничать, пьянствовать, выламывать двери и охотиться на людей».

Теренций. «Братья»

Через пару недель они двинулись в путь. Горные кланы пришли все. Авл внимательно следил за этим. Подражая знаменам Вечного Города, каждый из них нес свой «аквил» – палку с надетой на него головой родового животного-предка: люди-медведи, люди-волки, люди-орлы, даже люди-козлы… А что? Горные козы лихо скачут и больно бодают врагов. Почему нет? Похоже, племена вытряхнули из дырявого мешка всех, кто еще мог носить оружие.

Мало было только воронов. Сразу видно – хитрецы. Прислали горсточку, а остальные остались дома в надежде ударить по долине, когда войска уйдут на север. Авл знал, что между кланами дружбы нет. Договорился с камнеедами разорить гнездо воронов. Вырезали всех. Включая тех, кто пришел на общий сбор. Проконсул не хотел пускать в дело легионеров – незачем солдатам участвовать в карательных акциях. Это портит войска, приучает к грабежу и поджогам. Не надо.

– Мужчин убить, женщин можете взять с собой. Дети в дороге – обуза Решайте сами.

Ох, как Мартелл не любил отдавать такие приказания. Это значило, что и детей туда же… Тех, кто не разбежался и не спрятался. Все равно ребятишки умрут от голода или будут съедены дикими зверями. Сердце проконсула всегда ныло, но если бы он не умел отгораживаться от чужой боли, наверное, не выжил бы и не стал тем, кем стал.

Самое странное, что поначалу у Авла так не получалось. Даже когда был центурионом, еще не очень получалось. А потом привык, что ли. Когда на него в одной гирканской деревне напали вот такие бесенята, чумазые и голодные – ночью, на спящего, – и чуть не выгрызли кадык, в прямом смысле, оружия-то у них не было! – только после этого Мартелл перестал их жалеть. Правда, он перед этим оприходовал их мать – ну, дело прошлое. Уже префектом легко отдавал такие приказы. Легатом – тем более.

Сейчас Авл благодарил богов за то, что те разрешили ему перестать чувствовать хоть что-то. Нет, веселье оставалось. Радости не было. Случалась досада от провалов. Настоящей боли – уже никогда. Удовольствие – да, получал. А вот счастье… Все покрывалось усталостью и раздражением, как толстым одеялом.

С тоской он вспоминал свои жгучие чувства в детстве. Разбил колено, слезы на глазах – все по-настоящему. Мать утешает, целует в ушибленное место, трет теплыми руками. Туда бы, обратно! Мир был цветным, а теперь точно присыпан пеплом.

Когда это случилось? Не то чтобы Мартелл хотел отказаться от сегодняшнего бесчувствия. Нет, только благодаря умению контролировать себя, он и поднялся. Но все же, когда?

Когда сторонники Марсия убили семью? Так было больно, еле ходил. Думал, умрет, если не отомстит. Грезил, как сам впишет имена обидчиков в проскрипционный список. Кстати, сейчас, все они мертвы. Карабкаясь наверх, надо уметь расчищать площадку…

Или раньше? Чувства отказали раньше? Мать отдала сыну самую дорогую вещь в доме – их семейного лара, древнего предка, хранителя фамилии. Удлиненная фигурка воина в шлеме с пернатым гребнем и в юбке ниже колен. Зеленая медь. Такие делали еще во времена царей Тарквинума. Какое странное тело – тонкое, словно из проволоки – ни мышц, ни коленей, ни локтей. Руки и ноги могли бы гнуться в любом месте. Что-то змеиное. И глаза вычеканены большими, каплевидными – не человеческими.

Это существо – у Авла язык бы не повернулся назвать лара человеком – как уверяла мать, слышит все, что при нем говорится, но помогает не всем, а только тем, кто его впустит. Что значит – впустит? И когда он сам впустил?

То, что впустил, сомнений не было. В противном случае, не мучился бы сейчас. В любом месте, где бы ни оказывался, боги лесов, рек, камней, земли разговаривали с ним. Не то, чтобы он слышал голоса – а именно ощущал их. Они взывали к чему-то внутри него самого, и оно отвечало им. Не он лично, Авл Мартелл, а глубоко засевшее и сплетенное с его душой зло.

Оно поселилось там и пустило корни в сердце, крепко свило их и перепеленало душу. Без него Марцедон Секутор не был бы собой. Не смог бы отдавать подобные, жестокие, приказы. Да, ладно: не смог бы взять ни одну пленницу против ее воли, не стал бы обманывать и изворачиваться в Сенате.

Словно к лару потянулось и прилепилось все темное, что было в нем самом – то, за что его опасались и не трогали до поры, до времени враги. Но – в этом Авл был готов поклясться – не то, за что ценили и любили те, кто остался верен, или нищие поклонники Невидимого Бога из катакомб, или та полоумная тетка, которая бежала по улице с криком: «Не бросай нас!» Нет, не за это.

Однако и без злобы как быть? Размякнешь, превратишься в попираемый чужими сандалиями кусок глины – любой лепи, что хочешь, а лучше топчи! Но только теперь Авл задавался вопросом: а не был ли он тем самым куском глины, когда попал в мягкие пальцы лара? Услышал шепот его речей? Почувствовал, как хорошо прятаться за спиной у большого и страшного, если этот большой и страшный на твоей стороне?

Стоп. Вот тут главное. Именно тогда он впервые впустил в себя лара. И было это задолго до трибунства, до центурии, до простого легионерства, до общей палатки с товарищами. Когда-то давным-давно, в детстве. Но Авл не помнил точно. Нарочно запретил себе вспоминать. Поставил заграждение, запруду от чувств и памяти. Сам лар был, а миг его прихода – нет.

Вот он маленький играет с медной фигуркой на волчьей шкуре у очага. Вот вбегает мать с перепуганным лицом. Подхватывает его на руки, он сжимает пальцы и уносит с собой игрушку-лара – у того давно выпало копье и теперь надо вечно втыкать ему в кулак вязальную спицу. Спица со звоном падает на мозаичный пол.

Мать бежит по улице, мимо множества любопытных раззявившихся людей. Он знает, что к бабушке и дедушке – они спрячут. Город со стороны Авентина горит.

Когда это случилось? Ведь Марсий пришел, когда Авлу уже минуло 15-ть. При Соле, при другом диктаторе, чьи войска заняли Вечный Город раньше?

Чего боится мать? Грабежей, убийства. Кто бы ни вошел в столицу – крови, огня и трупов на улице не миновать.

Маленький Авл кричит, схватив маму за шею. Ох, как страшно, даже теперь, пожилому, седому – до дрожи, до обмоченных ног. Да, кажется, тогда он описался маме на тунику, а она даже не заметила.

Вот за поворотом откроется городская вилла бабушки и дедушки. Еще, еще немного, они будут спасены. О боги, стены уже пылают! Минуту мать стоит в оторопи, а потом прячет сына в нише соседнего здания, просит сидеть тихо, а сама, превозмогая ужас, идет в дом бабушки – вдруг родные еще живы? Вдруг можно помочь?

Всепоглощающий ужас, который ребенок испытал тогда, ни с чем нельзя сравнить. Он плакал, кричал, звал взрослых, но не отваживался вылезти. Вцепился зубами себе в палец и терпел. А мимо бежали люди, неведомо куда, и каждый мог обидеть, хотя сам содрогался от страха. Возможно, не обидели только потому, что не видели, ослепленные собственным горем.

Вот тогда-то к плачущему перепуганному ребенку и пришел лар. Перетек из игрушки в его пальцы, в руку, в грудь. Начал успокаивать, заставил смотреть на происходящее своими каплевидными змеиными глазами – спокойнее и любопытнее, как бы со стороны, не соучаствуя. Горит? Красивые огоньки. Как смешно бегут люди! Не степенно, как обычно ходят, а полуголые, с криками, с непокрытыми головами и развевающимися космами. Забавно! А как потешно они падают от ударов камней в спины, или от стрел. «Смотри, смотри, деточка, вот этот кувырнулся. Не плачь, мы и сами можем такое сделать. Вот подрастешь, будешь врываться в чужие дома – будешь-будешь, не бойся, ты только меня слушай, и будешь. Всегда сильным, всегда правым. Ты только слушай меня».

В тот миг лар – почему-то в голову пришли греческое слово «даймон» – угнездился внутри перепуганного полуторагодовалого ребенка, который только и умел, что звать: «Мама, мама, ну куда же ты ушла?» От страха душа открылась. Распахнутые глазенки сглотнули реальность, и все – враг был внутри, да так крепко обвил детскую душу, что не разделить. Дальнейший характер уже строился сверху, на этом фундаменте. Без своего лара Авл был бы ничем.

⁂

Ребята привели ему бабу. Из пленных, из ворон. Специально выбрали самую сочную, красивую и статную – младшую по возрасту жену вождя. Дочери страшные, камнееды давно разобрали их по рукам. Эту отбили легионеры – нельзя же без трофея для командующего. Спасибо им.

Только вот, что делать с ней, Авл не знал. Вернее знал, но с некоторых пор больше теоретически. Ну, не влекло его больше! Огонь ушел, плоть дрыхнет, не шелохнется.

А баба хороша. Даже на теоретический взгляд. Вождь, чья голова сейчас на одном из кольев, окружающих лагерь, знал толк – старый сатир! Две дыньки спереди, тыква сзади. Волосы, хоть и грязные, но густые. Черты лица не столь грубы, как у остальных, впрочем вульгарны, как у человека, чье назначение – рожать до изнеможения, ни разу в жизни не увидев букв, и не особенно уверенного во всем, что зуб неймет.

– Вымойте ее, – обратился Авл к собственным рабам. – В смысле, не голову, а ноги. Пусть ждет.

Ждет чего? Когда он соизволит. Да не нужна она ему вовсе. Так бы отдал. Нельзя. Надо посетить, хотя бы из вежливости. А то пойдут толки. Болтливые бабы из ее же вороньей стаи, с которыми она невесть как снесется, разболтают по всему лагерю, что проконсул ее не взял. Не стал, значит, не может? Решат не в его пользу, а солдаты не должны сомневаться в своем командующем. Тем более теперь, когда он ведет их неизвестно куда. А так – раз любой легионер способен, значит, любой в праве задирать перед ним нос, чувствовать себя лучше, мужественнее.

А потому Авл выслал рабов, предварительно наевшись кальмаров и закусив их пучком сельдерея – мощные афродизиаки, не раз опробовано. И обрел боевую форму, хоть и не возжелал женщину. Не ко времени.

Суетно, немножко грязно – слюняво, он бы сказал. Путаные волосы. Обрывки фраз на чужом языке. «Да, не вертись ты!» Нет, продолжения не надо. Свободна.

Женщина слегка опешила. Ей не заламывали руки, даже не особенно принуждали. Кажется, немного быстро. Но и так сойдет.

– Можешь идти, куда хочешь. – Он говорил на ее наречии внятно, хоть и чуть мягко, как все жители Вечного Города. Она попыталась прорычать что-то в ответ. Но Авл откинул полог палатки и показал в предутренний туман: – Вон, вон.

Нет, здесь остаться нельзя. Будет он еще делить свой шатер с дикарями!

– Можешь пристроиться к кухне, тебя не тронут.

Только когда ее удалось выпроводить, Мартелл вспомнил, что не спросил у дикарки имени. Незачем. Да и есть ли у нее кличка?

⁂

Едва развиднелось небо, легионы выступили из лагеря. Каждый солдат тащил по два кола от стены. Еще неизвестно, где и при каких обстоятельствах придется заночевать. Впереди ехали легаты. За каждой когортой катились повозки с поклажей. Казалось, даже мулы ступают в ногу.

Перевалив горы, войска спустились в долины на другой стороне хребта. Здесь жили федераты – союзные галлоты, пообещавшие прикрывать республику с севера. Они давно распахивали землю, поклонялись тем же богам, что и в Вечном Городе, прилепив к ним своих родных духов лесов и зверей. Их аккуратные круглые домики под красными черепичными крышами ничем особенно не отличались от ферм в Лациуме, разве чуть помельче и победнее.

Племена федератов, словно через сито, просачивались за стены, оседали тут и охраняли внутренние земли от своих еще более диких сородичей, мечтавших то ли ограбить, то ли самим поселиться здесь. Пока шли по Причесанной Галлоте – или, как ее еще дразнили, Галлоте в Штанах – под ноги войскам еще стелились дороги. Правда, насыпные, на высоту человеческого роста, без сточных канав для дождевой воды и даже кое-где без каменного покрытия. Проконсул же говорит: все тут победнее. Зато с высоты хорошо видны зеленые поля, засеянные ячменем. А за ними – широкое, уходящее к горизонту разнотравье. В Лациуме ухоженные земли тянулись, сколько хватало глаза, кое-где прорезанные оливковыми рощами. Здесь же – пара клинышков овса, пшеницы или бобов, а дальше бесконечные невозделанные залежи никому пока не отданной земли.

На сердце становилось почти грустно: ни одного акведука, вода только из колодцев. Ни одного трактира или постоялого двора – варвары не знают толка в гостиницах: как это жить с кем-то чужим стена о стену? Хотите отдыхать – разбейте стан, таковы здесь нравы.

Авл не возражал: принимай мир таким, какой есть.

Наконец, дорога уперлась в Лимес – непроходимую стену в два человеческих роста, образованную подрубленными деревьями, сквозь которые прорастали кусты и трава. Она создавала препятствие, отделявшее Галлоту в Штанах от Косматой Галлоты, где шумели широколиственные леса, из глубины которых за стену прорывались немирные племена.

Эту преграду Авл строил сам. Слишком настойчивы были попытки галлотов-неудачников, которых прямо-таки разбирала зависть к более цивилизованным собратьям-федератам. Кое-где проконсул насыпал валы, кое-где воткнул форты, прорыл рвы, утыкал их дно заостренными кольями. Все, чтобы варвары не хлынули волной на лучшие земли.

Чем ближе его легионы подходили к стене, тем больше им попадалось гонцов-легионеров, скакавших в соседние опорные пункты с сообщениями. Мартелл велел остановить одного. Тот приблизился к проконсулу едва ли не со священным трепетом – такое впечатление производило одно его имя – и сразу передал кожаный футляр со свитком. Вроде и не обязан. Вроде и не ему письмо, а люди привыкли: раз он спрашивает, значит, надо. Начальник над начальниками. Легат всех легатов.

Авл похвалил себя: хорошее дело – репутация. Но сейчас его интересовали новости. Один, другой гонец – все об одном и том же: галлоты шевелятся, подтягиваются к Лимесу, жгут костры по ту сторону стены, уже никого не смущаясь. Первый же гонец, передавая письмо и, быстро глянув на растянувшуюся колонну войск, спросил:

– Вы к нам на помощь?

Спросил, хоть и не имел на это права.

Авл сделал вид, что не расслышал. Игнорировать неудобные вопросы – первое, чему учишься во власти. У него другие приказы. Он должен миновать Косматую Галлоту и углубиться в Болотные Земли. Но как же ее миновать, если она ополчилась? На Лимесе заваривается каша, а пара легионов растянуты, как кишка. Единственный крупный военный контингент поблизости – его пять легионов. Хорош бы он был, если бы, повинуясь приказу Сената, ехал один, вернее с горсткой сопровождающих! Мартелл уже и не помнил, когда оставался в полном одиночестве. Вокруг проконсула вечная толкотня. Люди. Всем что-то надо. От него. Никогда не он сам.

Единственый способ уединиться в таких обстоятельствах – уходить в себя. И плотно закрывать дверь. А то ворвутся.

Но теперь у него пять легионов и горные кланы. Как раз то, что требуется на Лимесе. Марцедон Секутор всегда умел оказываться в нужном месте в нужное время, причем тяжеловооруженным. За что и ценили.

Послушайся он Сената, и сейчас эти люди оказались бы беззащитны. Поэтому проконсул ответил гонцу коротким кивком: «Да, сынок. Задержимся. Поможем».

Пока его легионы еще находились по ту сторону хребта, к командующему постоянно приходили приказы из столицы. Вот с такими же гонцами. Нет, не с такими. Эти – потертые и чумазые. Те – мальчики из хороших семей, служившие близ Вечного Города. Новенькая форма, хрустящие ремни, нагрудники без царапинки. Они давно знали о его позоре и готовились смотреть на Секутора свысока, с жалостью и презрением. А смотрели с удивлением. Не могли скрыть шока, когда понимали, что он взял да и развернул легионы. Просто потому, что солдаты сами захотели: вот такая дисциплина в республике! А в Сенате думали, что им достаточно распорядиться, и их будут слушаться. С какой стати?

Эти мальчики, скрипя неношеной легонькой амуницией, протягивали Мартеллу свиток за свитком, где от него требовалось одно и то же. Сдать команду и следовать к новому месту службы.

Он и следует. А сдавать команду просто некому – прежние легаты ускакали и боятся показываться ему на глаза, нового командующего Сенат не присылает. Хотел бы Секутор посмотреть, кто отважится принять такой приказ и приедет к нему!

Пусть приедет.

Никто не ехал. А значит, проконсул ведет себя правильно, и Сенат смирится. Там же куры. Поквохчут первые пару дней, потом увлекутся другой новостью и станут перекидывать ее друг другу, как тряпичный мяч. Если бы люди знали, как мало ими занимаются те, кому вроде бы положено…

Слава богам, за хребет их руки уже не дотягивались. Или, уйдя с земель Лациума, как можно дальше от Вечного Города, проконсул перестал беспокоить Сенат? Он же говорит: куры.

Уже у самого Лимеса командующий приказал ставить огромный лагерь и потребовал к себе преторов[15] ближайшего форта и участка стены. Распорядился уверенно – так, чтобы ни у кого даже не возникло мысли ослушаться. Но те настолько были напуганы, настолько рады прибытию нечаянного подкрепления, что прибежали по первому свистку.

– Проклятые дикари! Отроились! Пару лет такого не было, – твердили они. – Хотят идти на приступ Лимеса. Говорят, что вся земля отсюда до гор раньше принадлежала им. Нас тут не было. Теперь хотят ее вернуть, потому что от Вечного Города одни беды.

Авл хмыкнул. Правду говорят. Хотя признавать себя злодеями – ниже нашего достоинства.

– Есть возможность заставить их дать нам общее сражение? Не разбежаться в разные стороны и не заставить нас вылавливать их по лесам?

⁂

Будете смеяться, но девку из ворон звали Карра. Она как-то не уползла на кухню, а вернулась обратно, зацепившись за край его шатра. Оказалось, что знает пару фраз по-лацийски, где-то нахваталась галлотских слов – полезна.

Теперь каждую ночь приходила к нему, распуская по лагерю слухи о неутомимости и изобретательности проконсула. Он не гнал. Впрочем, и не поощрял. Ей надо, пусть сама старается над почти бездыханным героем. Для него жаркие деньки миновали. Будет лежать, ничего не делать и наблюдать из-под полуопущенных век, как она выеживается. Другого слова не подберешь. Но он свое отработал еще центурионом, потом трибуном, ну легатом еще подрыгивался, хотя уже капризничал, требовал шустрых. Чтобы все сами.

Карра могла, и высекала огонь из кресала, и прыгала верхом, и предлагала разное. Молодец. Хвалю за смекалку.

После того, как преторы со стены удалились, а его новые легаты потолкли воду в ступе, так ничего дельного не предложив, и тоже покинули командующего, дикарка выползла из-за своего полога и сообщила ему на ломаном лацийском:

– Моя слышать, что говорить. Моя знать, как надо. – Потом перешла на свой диалект и уже дельно изложила план. У галлотов есть в лесу идол бога зверей Цернунн, все племена его очень почитают, получают предсказания. Если похитить идола, то племена дадут общее сражение, чтобы его отбить.

Светлая мысль. Проконсул бы даже похвалил девку, если бы не захотел сразу залить ей в уши воск, чтобы не подслушивала. В собственном шатре – шпион! Плохо дело.

И тут выяснилось, что Карра вовсе не из Ворон. Она родилась в клане Близнецов Медведя, которого по понятным причинам не было среди горных варваров, шедших в Болотные Земли – Вороны их вырезали. А женщин взяли себе. Поэтому, когда люди Мартелла, в свою очередь, вырезали Воронов, Карра ликовала. А проконсул, благословивший такую расправу, стал для нее героем. Темная ж баба, что взять?

Выходило, что ее имя никак не связано с воронами. Но Авл оставил за собой право дразниться. Уж очень смешно получалось. Жаль только, Карра шуток не понимала и всегда, даже прыгая на нем, оставалась неподдельно серьезной, точно священнодействовала.

– Литены – лучшие следопыты. К тому же живут в предгорьях, лес для них родной, – обронила она.

Добывать идол Цернунна послали именно литенов. Пусть покажут, на что способны.

Дикари показали.

⁂

Не подвели. Очень уж хотели выделиться перед ним из толпы сородичей. Ушли в направлении ближайшего леса, блуждали там неделю, их уже похоронили – ну, поймали галлоты смельчаков – и стали готовить ардуэнов. Вождь камнеедов два раза приходил к палатке проконсула: мол, возьмите моих людей.

Как вдруг первая партия объявилась. Утром у ворот лагеря заиграли рожки стражи, своих литены вызвали птичьими трелями. Оказалось, разведчики тащили идола, а тот возьми и окажись каменным – просто плоский монолит, весь испещренный надписями и сверху накрытый оленьим черепом с ветвистыми рогами. Ну, череп они сняли и несли отдельно, а с каменным блоком попотели.

Авл уже не стал спрашивать, как добрались, как сняли охрану? Много ли галлотов положили? Чтобы выковырять из земли вековечный валун, нужна недюжинная сила, нужны кураж, желание прославиться. А еще пуще – нужен покой: вдруг кто-то помешает. Значит, и без вопросов ясно: убили всех, кто встретился. Очистили лес и окрестности от дозорных, охраны и самих жрецов.

Проконсула беспокоил только один вопрос: как отряд дикарей на обратном пути миновал стену самого Лимеса? Почему не протрубили перед воротами: разведчики возвращаются?

Далеко идти. До ворот – это ж еще путь с камнем. Решили напрямик, втащили валун на вал, а с другой стороны тот сам покатился вниз. Вот какие они молодцы! Ждут похвалы.

А дозорные?

Какие дозорные?

Те, что должны ходить по гребню стены.

Ах, эти…

Больше всего Авл боялся, что они их убили. За такое полагалась смерть, а литены ждали награды. Слава богам! Дозорных они просто связали – свои все-таки. Проконсул вздохнул: ну, молодцы! Теперь молодцы. На лице старшего в отряде следопытов – имя ему Остановившийся Дождь – было написано: «Что ж мы, без понятия?» Хороший парень. Хвалю. Выделяю.

Командующий ушел вглубь палатки, за матерчатую стену, открыл свой личный сундучок с деньгами и отсыпал каждому по 10 сестерциев серебра. А Дождю – 12-ть, потому что понимал: лидера нужно поощрять, к тому же будет у него среди литенов свой человек, которого всегда можно противопоставить их вождю.

Теперь сам камень. Мартелл было хотел, чтобы его бросили перед шатром командующего на площадке. Но трибуны посчитали это дурным знаком, к тому же соседство идола с аквилами было оскорбительно для знамен легионов.

Поэтому валуну, как живому существу, отвели особую палатку, куда его втащили, а тот просто промял под собой землю и ну в нее врастать, словно веки вечные здесь лежал. На лицах легионеров застыло выражение брезгливости: дурная и темная находка, лучше бы ее здесь не было. Пришлось ставить совместный караул из солдат и варваров-горцев, те сами темны и дики, давно привыкли.

Череп с рогами все-таки внесли в его шатер и бросили у входа – обезглавленное чудовище у ног проконсула – красивый символ. Правда, легаты шарахались от рогов, ну да невелик испуг!

Странно только, что Карра, ворча, убралась спать на кухню – заявила, что боится оставаться на ночь под одним кровом с древним богом, который явно разгневан.

Боится? Под его-то защитой? Так низко проконсул себя не ценил. Трястись от детских страшных сказок, бабьих россказней? Ну, дух, ну леса, ну с рогами! Не его ли, Авла, меч должен быть единственным законом под этим пологом?

⁂

Очень рассердившись, проконсул заснул один, хотя и одиночество отрадно – никто от него ничего не хочет.

Холод, внезапно охвативший среди ночи, показался каким-то не в меру зимним. Словно среди отрадной весенней темноты вдруг ударили заморозки. Или сырая прель леса своей погребной затхлой стылостью повеяла на походное ложе Мартелла. Он заворочался и попытался плотнее закутаться в одеяло. Последнее оказалось на месте – не упало, не сбилось в ногах. Но холод не отступал.

Вместе с ним пришел прямо-таки парализующий страх – без причины, лишенный источника, необъяснимый, он точно поднимался из глубины собственной души и находил подкрепление вовне – холод был и изнутри, и снаружи. Должно быть, так чувствуют себя мертвецы. Если мертвецы вообще хоть что-то чувствуют. Они остыли сами, но вокруг них – и снизу, и сверху – сырая земля.

Вот каким – набитым землей – ощутил себя Авл. Словно все его кости сгнили, а сверху остался только траченный гнилью мешок человеческой кожи, в который попали падаль и разложившаяся трава. Еще проконсул запомнил запах прелых листьев – сырого ковра, расстеленного в лесу. Именно этот запах заставил его повернуть голову в ту сторону, откуда тот шел наиболее явственно.

И вот там, на фоне стены шатра, светлой от одного из горевших на улице костров, проконсул увидел тень. Громадную, раза в полтора выше, чем обычный человек. Сначала он не понял, что с тенью не так. У нее были и руки, и ноги, и торс. Но не было головы. То есть совсем – на месте плеч торчал бугорок шеи, но ни черепа, ни чего-то похожего на кочан.

Тень точно что-то искала, шарила по земле руками. Склонялась, шла, как будто ее тянуло прямо к палатке командующего. Наконец, скользнула внутрь и распрямилась на пороге. Если бы у тени была голова, то она уперлась бы в поперечную балку, так высок был гость. Казалось, именно в матерчатой прихожей тень нашла что-то важное. Точно наткнулась на ощупь. Торжествующий вздох, который она издала, поколебал и палатку, и воздух вокруг нее и, казалось, весь лагерь.

А потом тень взгромоздила на свои широченные покатые плечи череп с рогами, валявшийся у проконсула возле входа и попираемый ногами без всякого почтения. Днем он вовсе не казался страшным. Желтые, отполированные временем костяшки. Но ночью, в сполохах костра за тканой стеной, на плечах у чудовища, он обрел жизнь – противоестественное, но реальное существование. Сросся с темной громадой. Теперь проконсул знал, что за гость пожаловал к нему.

Гость? Тот вел себя, как хозяин. Не прятался. Не крался. Напротив, надвигался на лежащего без движения Авла. Тот не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Не мог даже вздохнуть.

Ужас первой ночи на марше повторился. Грудь сжало тисками, как будто на проконсула был надет тяжелый панцирь и невероятно жал. Чужой, узкий. Дышать нельзя. Змеи-волосы горгоны оплетают ребра, сдавливают их, проскальзывают внутрь, до самого сердца.

Тем временем тень Цернунна надвинулась на Мартелла и наклонилась над изголовьем. Запах прели стал совсем невыносим, смешавшись со сладковатым ароматом гниения плоти и тяжелой звериной вонью, которая стоит в спертом воздухе на нижних этажах цирка, где держат хищников, прежде чем выпустить их на арену. И в таких местах он тоже бывал.

Плох консул, который не спускался на самое дно – в трактиры, портовые публичные дома, казармы, не бывал на собраниях катамитов, не оставался на пирах до оргий и не щекотал горло павлиньим пером, чтобы, очистив желудок, снова набить его подгнившей рыбой из Сидона. Плох, плох, очень плох… Но не хуже, чем теперь. Даже языком не в силах ворочать. Точно разбил удар.

Еще секунда, и тень сожрет его. Авл почувствовал, что всем своим большим грузным телом впечатался в походное ложе, ощущая, как прогибаются под ним широкие ремни. Если бы они только могли прогнуться до пола!

Захотелось стать маленьким-маленьким, сжаться в комочек. Мартелл вновь почувствовал себя ребенком. Что-то в нем самом отвечало Цернунну, тьма притягивала тьму. В этот миг он точно знал, что поселившийся в нем когда-то мрак – вовсе не защита от мрака внешнего. Они тянутся друг к другу, хотят соединиться, а для этого рвут его на части, просто выворачивают наизнанку, так что грудная клетка вот-вот разойдется и выпустит то, что спрятано в ней, глубоко-глубоко.

Бог лесов и зверей наклонил над проконсулом свою уродливую голову, смрадное дыхание обдало лицо Авла. Его белые волосы взмокли и налипли на лоб.

Как вдруг страшный гость отшатнулся от него, точно Цернунна кто-то окликнул, позвал издалека. Запретил приближаться к Авлу, проглотить его. С крайней неохотой тварь подчинилась. Ее словно держали на поводке и тянули от кровати проконсула. Это делал кто-то, кого тварь ненавидела, но боялась.

Мартелл понимал, что не сам напугал Ценонна – не он был причиной ухода. Тень шатнулась назад, слилась с уличной темнотой и исчезла. Но та тьма, что засела внутри него самого, еще долго не могла успокоиться: все рвалась вслед ушедшему чудовищу, все хотела его нагнать и припасть к нему. Точно и домашний лар, и божество дикарей, и еще многие-многие маски были одним и тем же существом, порванным на кусочки мрака и разбросанным по полям и весям. Каждому человеку, городу, племени, роду… Всем – обрывок непроглядной, густой грязи. Вымазывая ею себя изнутри, люди от патриция до пастуха в горах становились равны во зле, в глазах темного хозяина, как его ни назови.

Глава 4
Игры богов

«Насколько галлы смело и решительно готовы начинать любые войны, настолько же они слабохарактерны и нестойки в перенесении неудач и поражений».

Гай Юлий Цезарь. «Записки о Галльской войне».

Утром в лагере только и разговоров было, что о гигантской ходячей тени, которая шаталась между палатками, пока не нашла свой камень. Найдя же, не попыталась забрать, а просто скользнула в него, как в дом, и замерла внутри.

Караульные попросили, чтобы их меняли каждый час. А валун сделался темным, точно чернота шла изнутри, и стал словно бы потеть, покрываясь не капельками горячей влаги, а странными рисунками и письменами. Кроме того, он слабо, но грозно гудел изнутри. Как будто сотни боевых барабанов слились в один рев и не умолкали, призывая дикарей к штурму.

Со стены доложили, что все племена галлотов собрались вместе и готовятся к единому наскоку на валы, намереваясь прорвать Лимес.

Разве не этого добивался проконсул? Правда, после ночного видения он чувствовал себя немного не то, чтобы неуверенно – где, когда Авл показывал неуверенность? – напряженно, вот правильное слово.

Он пошел посмотреть на значки на камне – человечек с рогами, змеи, петухи, кабаны, лошади. Между ними нечто, похожее на буквы, но не относящееся ни к одному языку в мире. Буквы на спинах животных, как тавро. Их невозможно было не то что прочитать, но и выстроить в линию, в слово, в строку… Никто бы ничего не понял, но Мартелл, еще полный ночных видений, вдруг явственно услышал в гудении далеких барабанов призыв, который тут же и расшифровал по незнакомым символам на спине камня.

«Впусти меня! – требовал неумолимый стук. – Впусти меня!»

«Еще чего!» – осадил себя проконсул. Но призыву отвечало все его естество, все нутро. «Иди сюда, иди». Переломить эту тягу только силой воли было невероятно трудно, и командующий поскорее ушел из палатки.

На улице ему полегчало, и он поднялся на гребень стены, чтобы проследить за маневрами галлотов. Те разъезжали на боевых колесницах, потрясали в воздухе копьями и что-то кричали. Кажется, план, придуманный Каррой, срабатывал: все племена собрались вместе, чтобы отбить свое божество и вернуть в родной лес.

Авл поморщился. Он не знал: даруют ли им родные божества, чьи земли остались так далеко, в Лациуме, победу над хозяевами здешних мест?

⁂

Карра приползла с кухни обратно и взирала на проконсула с еще большим преклонением. Ну как же! Он отпугнул лесное чудовище! Самого бога зверей! Держит его в плену. Значит, и он сам – не простой человек. Вернее: не просто человек. Не только человек.

А кто же тогда?

На этот вопрос дикарка не могла ответить. Колдун? Сопричастен миру духов. Может быть, сам – маленький, нарождающийся божок? Этого достаточно, чтобы опасаться его, служить ему с величайшим почтением и оглядкой. Навсегда закрыть глаза на любые недостатки. Он априори выше нее.

Такое изменение – не почтение перед его происхождением и рангом, а восхищение им самим как сущностью – Авл почувствовал в первый же ее приход. Жаркие кувырки закончились. Жаль, он любил именно их.

Каждое движение Карры приобрело серьезность и осмысленность. Она именно служила ему на ложе. Ни на миг не отпускала голову, не забывалась, а значит, не позволяла забыться ему. Плохо. Авл ценил как раз минуты, когда полностью отрешался от сегодняшнего дня. Забывал, вернее не ощущал текущей минуты. Выпадал в вечность, в состояние, когда времени нет. Душа младенчески пуста, свободна от настроенных на нее повседневной жизнью забот, и парит в пустоте же.

В такие секунды приходят озарения. Они наступают лишь на краткий миг, на пике наслаждения, когда тело не выдерживает и предается сладким болезненным содроганиям. Вот тогда мозг, как молнии, прорезают видения – часто это решение давно мучившей проблемы, которая не находила выхода днем, или какой-то хитроумный ход, который через сто других ходов приведет к успеху.

Мартелл доверял своему внутреннему голосу. Ценил его. Слушался. За что всегда бывал вознагражден.

Если теперь Карра не может дать таких секунд полного освобождения, когда с него сваливаются не цепи, нет, а целые пласты земли, и он устремляется к небу – значит, теперь ее ласки бессмысленны. Они не нужны.

Потому что простого удовольствия от трения тела о тело, общего потения и возни в темноте он уже не испытывал. Дикарку следовало бы прогнать, но она, сама того не смысля, выдвинула новую идею.

– Если ваши боги на этой земле бессильны, значит, перед битвой надо попросить покровительства у кого-то из местных богов, – сказала она, целуя его в шрам на подбородке. – У того же Цернунна.

Проконсул только хмыкнул.

– Они же вроде должны помогать своим.

– Для них «своих» нет, – поразила его Карра.

Кивком головы он потребовал продолжения. Они говорили на наречии горских племен, поэтому дикарка могла высказываться более или менее связно. Не глубоко, не осмысленно – для этого предназначен лацийский – но хоть какая-то логика имелась.

– Боги-покровители мест привязаны к земле, которую оберегают, не к людям. Те приходят и уходят. В новом месте надо кормить новых богов, тогда они помогут.

Про себя проконсул отметил: она права. Вечный город, захватывая племена и народы, постоянно прибавляет к своему пантеону их волшебных любимцев. Скоро прибавит и Цернунна.

– Для богов-покровителей «своими» станут те, кто приносит им жертвы.

Из сказанного вытекал простой ход: принеси жертвы богу лесов и зверей, станешь для него своим.

– Разве тебе трудно найти пленного, снять с него кожу и ею покрыть камень? Пусть напитается кровью, тогда у вас будет победа.

– Я подумаю, – молвил проконсул и нехорошо посмотрел на Карру. – А откуда я возьму пленного в начале похода?

Дикарка фыркнула.

– У литенов полно женщин из клана Воронов. Возьми одну.

– Не сомневайся, – Авл поймал ее за черные, обвившие руку змеей волосы.

В первую минуту она не поняла, а потом забилась и закричала. Но Секутор все решил. Слишком хитрая, пора менять.

Карра еще плевалась и отбивалась, выкрикивала на родном наречии: «Будь ты проклят!» – а Авл думал: «Я уже проклят». Такую жертву оценят по достоинству. Баба самого командующего. Оторвал от себя – значит, уважает местных богов, готов поделиться самым дорогим. Ему она была больше не нужна. Пусть Цернунн побалуется.

Так и вышло: варвары – и даже весь лагерь своих легионеров – были впечатлены. Проконсул ничего для них не пожалеет. Будет победа.

Сам Мартелл даже не зашел глянуть на камень, покрытый кожей Карры. Бабу освежевали в палатке. Доверил дело Дождю и его подручным. Легионеры пачкать руки не станут, вернее, он не позволит соплеменникам. Чужие боги, пусть сами и разбираются!

По рассказам очевидцев, камень принял жертву. Изнутри точно присосался к шкуре, втянул в себя кровь, так что ветхая кожа в момент высохла и пожелтела, точно лежала на алтаре много дней, обдуваемая ветром и палимая солнцем.

Цернунн был доволен. Теперь он покровительствовал легионам, пришедшим его кормить, а не Косматой Галлоте, собравшейся под стеной.

Можно было начинать сражение. Удача обернется лицом.

⁂

Рано утром прогремели трубы, и легионы один за другим стали выходить на равнину, которую местные именовали Торквес. Там еще на рассвете крутились колесницы галлотов-зачинщиков. Их возницы лихо управляли косматыми лошадками, а седоки осыпали пришельцев отборной бранью, как если бы те могли их понять.

Авл с юности впитал истину: не дай себя разозлить. Не раззадоривайся. Будь перед боем тих. Тогда сумеешь выложиться в атаке и вовремя остановиться после нее.

Он вывел не пять, а только три легиона – нельзя рисковать всем. С боков разместились горцы. Еще дальше них, на флангах – кавалерия. Легионы расставили свои когорты в шахматном порядке. Самый центр позиции заняли баллисты. Их должны были поддержать со стены, где тоже имелись метательные орудия, но крупнее и тяжелее перевозимых. Они были не просто построены вместе с Лимесом, а даже врыты на его гребне, всегда готовые швырять в наступающего врага камни или горшки с горящим маслом.

Галлоты не заставили себя долго ждать, их колесницы лавиной устремились из-за гряды низких холмов в отдалении и понеслись на выстроившиеся когорты. Страшно? Только новичкам. Привычные к схваткам солдаты – что говорить о нем самом или о Валерии Друзе – видели, как неумело руководят вожди, не договорившиеся друг с другом, как единая волна распадается на множество отдельных языков, которые тянутся к строю противника, но могут быть отрублены, точно растопыренные пальцы. Каждое племя намеревалось вести свой бой, хуже – каждый воин свой поединок. И того же ожидало от врагов.

Отчаянно смелые в наскоке галлоты быстро выдыхались, а при мало-мальски серьезном сопротивлении терялись, пятились, обращались в бегство. Петушиная храбрость. Никакого терпения в обороне.

Мартелл презирал это. Вкопался и стой. Сегодня победа, завтра поражение. Все равно стой. Твое дело – стоять. Только тогда в перспективе можно рассчитывать на триумф. А так – пошумели, разъехались – не для уважающего себя человека. Не для народа, молчаливо знающего себе цену.

Галлоты молчать не умели. Странно, что не украшали шлемы целыми петушиными хвостами – радужными каскадами и плюмажами из перьев. Вместо этого – два обрезанных голубиных крылышка – сколько птиц перебили! Хвала богам, их тушки можно зажарить. А так – бесполезная трата дичи.

Но выглядели подобные шлемы забавно, точно Меркурий решил стать воином и, вместо кадуцея, схватился за меч. Да что один Меркурий? Толпа Меркуриев!

Сшиблись. Пух по всему полю. Любо-дорого посмотреть. Колесничный строй о железные порядки легионов. Кони заржали, колымаги опрокинулись. Задние наскочили на передних и тоже попадали. Началась свалка. Замелькали короткие лацийские мечи. Квадратные красные щиты с ломаными золотыми молниями поднялись и рассыпались по полю.

Проконсул даже не руководил сражением. Наблюдал издалека. Молодые, только что назначенные легаты хотели себя показать и действовали умело. Так, как он их когда-то учил. Делали свое дело быстро и без лишних движений. Экономия сил – мать победы.

Сумятица смущала галлотов, но не их тренированных противников. Варвары даже часто теряли мечи, застревавшие в ране врага, – сил не хватало вытащить. А легионеры привычно наносили увечья – не всаживали по рукоятку, не бросали оружие в досаде. Удар – неглубоко, только чтобы достичь цели; оттяг руки обратно, шаг в сторону, снова удар. Еще шаг в сторону – следующий враг.

Так их учили.

Камни из катапульт проминали центр, колесницы начали обтекать строй с обеих сторон. Солдаты по сигналу метнули дротики и вышагнули из-за щитов, вступив в рукопашную.

Не прошло и трех четвертей часа, как все было кончено. Ярившиеся накануне галлоты усеяли своими телами все поле перед стеной. Между ними высились перевернутые дощатые колесницы, бродили низенькие лошадки, пятнистые, как коровы.

Кто сумел сбежать, утекли за холмы, все также потрясая копьями и ругаясь на своем языке. А крику-то было! А приготовлений! А угроз!

Хорошо, что дикарей удалось собрать вместе. Спасибо, Карра. Жаль тебя. Но что поделать? Ты слишком много подслушивала и слишком стремилась стать из его шлюхи его советчиком, вообразив, что боги даровали тебе такую же голову, как мужчинам.

Этого Авл не любил. Слишком прыткая, а доверия не заслужила. Потому он и приказал ее убить. Не нужен ему никто, кроме него самого. Не подбирайся слишком близко. Ибо он опасен. До сих пор опасен.

В эту ночь Мартелл снова видел духа зверей. Во сне или, вернее, на грани сна и яви. Но на сей раз Цернунн просто уходил в свой лес, налегке и чуть приплясывая. Его рога качались в такт ритмичному мотиву, отбиваемому на тех же барабанах: «Впусти! Впусти!» На каждом роге мерцал огонек, так что мощная корона лесного божества освещала путь. Цернунн был весел, потому что держал за руку подругу – вторую тень, гораздо ниже и тоньше него. Это была женщина с длинными черными волосами. Они оба повторяли: «Впусти, впусти!»

«Ни за что!» – прошептал в полусне проконсул, не потому, что понимал происходящее, а из голого упрямства. Врожденного. На грани каприза: не хочу, не буду, не трогайте меня. Я лучше всех! Я самый несчастный! Жалейте меня. Но не прикасайтесь. Хочу сидеть и оплакивать свою поганую жизнь. Все предали. Все бросили. Всем только и надо от него что-то… Впустить? Нет уж. Он так, как-нибудь. Без диких рогатых лесовиков. И без их подружек.

Все-таки хорошо, что Карра ушла… Ну, так он себе сказал. С него спроса меньше. Кто и за что его должен спросить, проконсул сам не знал, но был рад, что избавился от женщины.

⁂

После поражения галлоты не скоро соберутся с силами, Мартелл это знал. Их племена рассеялись по своим крошечным крепостям-опидумам. Теперь воины запивают горе пивом с толстенной пеной, даже не стряхивая ее с вислых усов.

Можно выступать. Правда, в Косматой Галлоте дороги – только вытоптанные ногами в земле. Хорошо, что дождей немного, и проселки не размыты. Но кривизна, лужи посреди пути, грязища по низинам, не срытые пригорки, полное неумение что-либо – даже дорогу! – вытянуть в прямую линию, очень раздражали. Варвары!

Ни одного моста. Он уже не просит виадука. Ну, хоть бы жердочки перебрасывали через поток! Хорошо еще, что его ребята тащат сборно-разборные конструкции и сами умеют наводить переправы. Но впереди полноводная Секвена, широченная река, змеей разрезающая равнины и леса.

Местные переплывают ее на долбленых лодках, плотах, или просто оседлав бревна. Многие тонут. Но их это не останавливает. Беспечный народ! Бывает, и просто надувают мехи из шкур диких свиней, держатся за них одной рукой, а другой гребут. Теперь придется проделать нечто подобное и его когортам. Утонул – плохой солдат, в легионе служить не годишься!

Сердце у проконсула привычно болело и тянуло к земле. Иногда он удивлялся, как лошадь носит его с таким тяжелым сердцем? Почему не падает?

Что он за человек? Боится в Болотных Землях отморозить ноги, а сам убил женщину и даже не жалеет об этом. Нет, изобразить жалость сможет, но чувство не проникнет в него глубоко – ему самому все равно. Именно поэтому болит сердце, именно поэтому такое тяжелое – пустота тянет.

Последняя мысль молнией прорезала сознание, а через пару толчков крови последовал и удар грома – новое видение. От него Авл чуть не выпал из седла. Ему почудилось, будто он сидит в укромном логове хозяина леса, напротив рогатого Цернунна и ведет с ним едва ли не дружескую беседу. Роковой камень лежит между ними, а Карра хлопочет, накрывая на него, как на стол. Причем на валуне лежит ее собственная кожа, но она как-то не сердится, справляется.

Хозяин леса радушно поводит рогами, вместо человеческой головы у него оленья морда, только ни у одного оленя Мартелл не видел такого плотоядного выражения. Цернунн облизывается, его язык длинный и красный, способный дотянуться до земли. Говорит протяжно, не человеческим горлом, а так, что сказанное становится внятным, только отдаваясь в голове уже законченными мыслями.

«Твои солдаты не перейдут Секвену, очень широка, и ты сам это знаешь».

Проконсул подумал про наплавные мосты.

«Водовороты», – возразил хозяин леса.

К Цернунну наклонилась Карра и что-то зашептала в оттопыренное оленье ухо. «И этому советует!» – с досадой подумал Авл.

«Она говорит, что надо принести дары богине Секвене».

«Опять потребуют жертву, людей не напасешься! – возмутился Мартелл. – Прожорливые у дикарей боги!»

«Нет, моя сестра не кровожадна, – покачал ветвистыми рогами Цернунн. – Ей довольно оружия. Ведь вы собрали мечи на поле боя?»

О да! Будет проконсул оставлять на земле оружие побежденных! Опыт учит. Они же потом вернутся и подберут свои вертелы, чтобы тыкать ими в спину его легионерам. Поэтому целые телеги были нагружены мечами, бронзовыми шлемами, нагрудниками, брошенными при отступлении – бегать надо налегке. Но зачем нести все это реке?

«Вы пойдете к ее истоку, – не допуская возражений, заявил Цернунн. – Там у берега опустите на дно оружие погибших. Так вы передадите богине их души, и они пойдут служить ей».

«А где они сейчас?» – задался вопросом проконсул.

«У Огмиса, нашего третьего брата. Он родился стариком и командует теми, кто в нашем мире уже ничего не стоит».

Мартелл пожал плечами: одному дикарскому духу, другому – какая разница? Зачем ей павшие в бою? Авл даже не успел задать вопрос, но уже получил ответ:

«Секвена лечит болезни. Тысячи людей приходят к ее источнику. Никогда не думал, куда деваются хвори? Ведь в мире ничего не пропадает бесследно. Души посвященных Секвене воинов высасывают болезни из страждущих и удерживают в себе, пока не настанет время выпустить мор на землю. Только для этого они и годятся. Ты не знал?»

Нет, не знал. Лучше бы души павших спускались в аид, или что тут у них предусмотрено?

«У Огмиса они бездельничают, – сообщил Цернунн. – А мертвые не должны успокаиваться. Ни на минуту».

Забавно. Авл всегда мечтал после смерти отдохнуть. Но ведь речь не о нем.

Тут проконсул осознал, что речь ведется не только не о нем, но и не с ним самим. Цернунн обращался к лару внутри Мартелла, отвечал на его вопросы, договаривался, пояснял… Вел себя как любезный хозяин только потому, что видел в нем собрата. А сам Авл – лишь мешок с костями, плоть, натянутая на чужого подселенца.

«А моя-то душа где? – ужаснулся проконсул. – Я сам ничего не стою?»

Нет, сам он, без сомнения, стоил недешево. Ведь его люди – где бы и с кем бы он ни служил – ценили именно его надежность, справедливость, тепло. Да, ему не раз говорили, что от него тепло. Лар принес с собой боль и страх, к которым привыкаешь, но которые нельзя полюбить. Только вспышки ярости от подавленного гнева разрушали душу. А Мартеллу на его постах приходилось многое в себе давить. По молодости чаще перекашивало от гнева, чем теперь – он был горяч. Сейчас настала пора общего охлаждения. Но, как этими уродливыми вспышками, так и попытками их сдерживать, он калечил душу – расшатывал, как гвоздь в гнезде. Не этого ли добивался лар?

Взамен на позволение жить внутри него, мучитель предлагал многое – звериное чутье, интуицию, умение видеть людей насквозь, угадывать, чего на самом деле они хотят, знать наперед их шаги, причем еще до того, как собеседники сами о них догадаются.

Нет, лар был нужен. Авл не хотел с ним прощаться. Несмотря на боль, удерживал в себе, ибо дух демонстрировал полезность. Кто кем владел? Это было все равно что держать волка за уши – в любую минуту вырвется и сожрет хозяина. Но и без лара в его деле никак. Подставят. Растопчут.

Что, собственно, и произошло. Почему дух не появлялся в последнее время? Проконсулу казалось, что жизнь стала безмятежной, он замедлился, расслабился и вот – гром среди ясного неба. Так почему этот лежебока спал? Почему не подсказывал хозяину правильных действий? Обиделся. Надулся. Замолчал.

Когда? Как?

От догадки проконсул даже дернул поводья лошади. Конь встал в свечку, но командующий привычно привел животное к повиновению. У него еще крепкая рука. Напрасно Валерий Друз всполошился. Решил, видно, что лошадь проконсула наступила на острый камень. Хотел поймать за поводья. Авл сам. На такое он еще способен!

С благодарностью кивнул другу и снова впал в оцепенение. Ушел в себя.

Нетрудно понять, что задело лара. Хозяин слишком близко подошел к жителям катакомб, к тем, кто исповедовал Невидимого Бога. Эти оборванцы пришли в Вечный Город из пустынь Иордалиды, с берегов бездыханного соленого озера, и вели рассказ о бескровных жертвах: ибо все жертвы бессмысленны, раз божество, сотворившее мир, само принесло Себя в жертву, чтобы люди освободились от вечно возвращающегося им воздаяния. Только покайтесь, признайте вину, скажите, что согрешили.

Через гордость. Через стыд. Трудно. Почти невозможно. Для Авла, во всяком случае. И про лара говорить? Что он столько лет кормил в себе зверя и пользовался им? Говорить, на какие мерзости тот его подбивал? Ронять себя?

Как они вообще ведут свою проповедь? Ведь нищие, живут по подвалам, спят на одних скамьях с уличными девками, бродягами и землекопами. Но, о чудо! Куда бы ни пришли, у них – сирых и убогих – оказывается множество высокопоставленных покровителей вроде него, которые сами бы никогда не решились примкнуть к поклонникам Невидимого, однако душа болит, значит, полна сочувствия к этой детской, наивной проповеди.

У проконсула просто мед потек по ранам. Стала отваливаться короста. И лар взбесился. Замолчал. «Поживи-ка без меня. Я твое божество. Я тебя сто раз вытягивал из бед. Не изменяй мне».

Вот, оказывается, в чем дело! Авл давно подозревал жителей катакомб. Подгадили! Испортили все. А он-то их жалел! Огнем надо было выжечь всю эту дрянь из подземелий! Чтобы вперед неповадно было!

Его ли это мысли? Или то, что внушает лар? Как теперь разделить, если всю жизнь прожил с таким подселенцем? Можно ли самого себя выпутать из смертельных объятий? Через сито, что ли, душу просеивать? Это, свое, – так-сяк. Это, змеиное, – однозначно злое.

⁂

Проконсул и сам не заметил, как дошли до берегов Секвены. Лазутчики из литенов, ребята Дождя, доложили, что путь свободен. Только после них на прибрежные луга четкими порядками выступило остальное войско, намереваясь строить лагерь, ибо наводить мосты – дело времени. Авл приказал коннице пустить лошадей пастись, а всадникам, какими бы белоручками те ни были, помочь пехоте. Работы в ближайшие дни будет много.

Друз и молодые легаты распоряжались очень умело. Ему, как командующему, вообще оставалось только отдавать общие приказы. Мартелл вспомнил, что в молодости у него плохо получалось отделять другим часть своих полномочий – все норовил сделать сам. Пока отец Папеи, его добрый гений, не сказал однажды, что вечно бегая по постам или проверяя доставку продовольствия, Авл роняет себя как начальника. Проверять надо тех, кому сначала доверил за чем-то проследить, за что-то ответить. Причем негласно. Незаметно. Потому что чужому глазу никто не рад: всегда найдутся недочеты. А ругать ближних людей следует наедине, никого не теша своим недовольством. Из твоего раздражения сделают выводы, а подчиненные не должны знать, что у командира на уме.

«Говори как можно меньше, – внушал тесть. – Не маши руками. Жесты оставь при себе». Легко сказать, когда у Авла такой яростный, такой прямой характер! «Учись». Он научился, и теперь, отмечая недочеты в построении лагеря и в размещении войск, не торопился ругать ни префектов, ни легатов. У них ведь были свои резоны сделать так, а не иначе. На докладе выслушает, и отдаст приказ переменить, если надо.

Лагерь встал. Вкопались в землю. Для командующего разбили новую палатку. А он, помахивая длинным алым плащом, прошел к ней по дощатым мостовым – единственному, что приказал сделать, – вдруг дождь, в грязи потонем.

Валерий Друз доложил, что лазутчики видели за лесистым взгорьем, как по дороге к берегу Секвены тянутся бесконечные вереницы паломников. Все они идут в святилище богини, которое расположено в излучине реки. Там есть деревянный храм, больше похожий на амбар. Из него жрецы каждый день выводят лодку со статуей богини-утешительницы и возят ее по реке, благословляя воду.

Вскоре показалась и сама ладья – длинная, с лебединой головой на носу, от которой к бортам спускались гирлянды цветов. Со стороны выглядело, будто лебедя взнуздали.

Авл распорядился задержать ладью. Местные не осмелятся напасть, будут знать, что и жрецы, и их деревянный кумир у врагов. Чужаки смогут в любую минуту сжечь колоду с подобием человеческого лица – она для них не имеет цены.

Как Мартелл и ожидал, жрецы даже не попытались сопротивляться. Под конвоем легионеров, направленных на перехват в двух лодках, они причалили свою долбленку к берегу и жались к деревянному кумиру, будто охраняя его.

Проконсул вышел посмотреть на Секвену, вернее на ее неумелое, плохо обтесанное изображение, которое приводило дикарей в такой восторг. У богини была костяная голова, совершенно черная от времени. Ниже шло воображаемое тело из колоды, укутанное красной тканью, увешенное множеством ожерелий и блях – приношениями богатых, но бесплодных женщин, моливших о потомстве.

Сколотая бронзовыми фибулами пелена обвивала бочкообразное туловище, не скрывая отвратительных подробностей – обвислая до пояса грудь, вывороченный пупок на громадном беременном животе, слоновий зад. Так могла выглядеть немолодая, много раз рожавшая баба. Авл глянул ей в костяное лицо и испытал мгновенное, ничем не объяснимое желание. Взмок от макушки до самых пят.

«Я болен, – сказал себе проконсул. – Рехнулся». Не могло же его тянуть к деревяшке! Однако тянуло. Он еле выдержал, чтобы не накинуться на колоду и не поискать в ней отверстия. Черная, скручивающая душу в жгут, похоть охватила его. Авл протянул руку и рванул красную ткань, обнажив темное дерево с едва наведенными долотом подробностями. Чего тут желать? Тем не менее, его трясло.

Жрецы переглянулись между собой, довольные тем впечатлением, которое кумир произвел на вражеского командующего. Они стали одевать свое божество, закрывая его бесформенное деревянное тело.

Авл не мог бы сказать, что с ним, пока не осознал: к Секвене потянуло не его, а лара. Одна тварь желала другую. Вот и все.

В ту же ночь ему пригрезилось, будто он тонет в дубовой колоде, как в черном тягучем меду. Она оказалась мягкой и податливой внутри, но скользкой и холодной. К тому же двигалась. Авл понял, что вместо дерева вокруг него плотно переплелись болотные гадюки, свившись в колоссальный клубок.

Он испытал одновременно страх с гадливостью пополам и невероятный восторг, точно ему самому хотелось слиться с этим клубком, стать его частью. Мартелл понял, что его человеческое «я» парализовано ужасом и отвращением. А лар исходит противоестественным удовольствием.

Усилием воли Авл заставил себя проснуться. Да, умел и так. Хочешь идти вверх, научись собой управлять. Проконсул сел на кровати и долго смотрел в темноту. «Я болен, – повторил он недавнюю мысль. – Рехнулся. Путаю себя и…» Признать лара чужим, желать от него освободиться, было невозможно. Но в эту секунду, ощущая на коже елозящих гадюк, Секутор смог.

Глава 5
Лесные жители

«На краю света нет ни земли, ни воды, ни неба, ни деревьев, а только вещество, сгустившееся из всех элементов».

Страбон. «География».

– Зачем тебе статуя Секвены? – Валерий всегда задавался очевидными вопросами. Это уже не раздражало проконсула.

– Мне нужны лодки. Все имеющиеся у местных средства переправы. – Вполне разумное объяснение. – Река неспокойная. Она не позволит навести наплавные мосты. Хотелось бы перевезти людей без потерь. А у нас еще лошади, провиант, поклажа, лагерные конструкции.

– Конфискуем лодки, – пожал плечами Друз. – Или, на твой взгляд, не хватит? Видел же, как мало опидумов по дороге.

– Сами отдадут.

Легат снова выразительно пожал плечами. После сражения у Лимеса? Сами?

Авл кивнул.

– Я собираюсь принести дары духу их реки. Для этого и понадобился идол.

«Да ты же сам собой не владел, едва его увидел!» От Валерия ничего нельзя было скрыть. Тот неотступно следил за другом, держал проконсула в поле зрения. Авл бы мог поклясться, что, стоит ему повернуть голову, и старый заместитель повернется туда же, чтобы первым заметить угрозу и предотвратить.

– Я что, магнит проглотил?

Вопрос не требовал ответа. Они уже лет двадцать посмеивались друг над другом. Проконсул твердо решил принести оружие в жертву Секвене. Его самого поражало, как он умеет рационально объяснить свои самые неожиданные идеи. И люди верят. Полагаются на него. А он – сам без понятия, куда их ведет.

По совести говоря, Мартелл просто хотел избавиться от внимания страшных существ, которые взялись мучить его в самый неподходящий момент. Ради этого был готов утопить все оружие галлотов, взятое у Лимеса, и предать их поголовно нестерпимой участи хранителей чужих хворей. Пусть их же боги с ними и разбираются!

На другой день телеги с исковерканной бронзовой рухлядью в сопровождении пышного конвоя отправились к излучине реки. Авл ехал с декурией[16], их пурпурные плюмажи резко выделялись на фоне пустого серо-голубого неба. В здешних местах иного не бывает. Они еще считают это цветом! Жарким апрельским днем! Хорошей погодой!

Командующий двигался впереди колонны, в сопровождении легатов, и сохранял равнодушный вид: будто ему и дела нет до похотливой деревяшки с костяным лицом.

– Спроси, почему ее губы бордового цвета, – обратился он к квилиту-переводчику.

Тот нагнал жрецов, тащивших свой кумир на резных носилках. По такому случаю проконсул уступил свои, они тоже считались даром для богини.

– Жрецы говорят, что это ягоды тутовника, – сообщил переводчик и нехорошо скривился, что означало: он им не верит.

Авл тоже не верил. Из поколения в поколение, из века в век варвары мажут рот богини жертвенной кровью. Сейчас это вполне может быть сок шелковицы, но прежде была баранья, а еще раньше – человечья кровь.

Проконсул хорошо это знал, потому что его лара так и тянуло присосаться к губам богини в жарком, слюнявом поцелуе, чтобы слизать как можно больше жизненной силы.

«До каких пор ты будешь мучить меня? – взмолился Мартелл. – Почему раньше помогал, а теперь губишь?»

«Ты сам выбрал наказание, – был ответ. – До тех пор, пока ты не забудешь о людях в катакомбах, я буду толкать тебя в грязь. Убей их, и будем квиты. Я снова стану твоим слугой, цепным псом, если захочешь».

Хотел ли он?

«Тебе все равно не избавиться от меня. Я – это ты. Без меня ты – ничто. Слабый, перепуганный ребенок. Ты – младенец!»

Неправда. Пусть он не гений, не хитрец, не стратег – все это дано ему злым подселенцем. Но он, по крайней мере, не трус – это свое, не заемное. И еще он справедлив, это отмечают все, кто с ним сталкивался. Не любит нечестья, не терпит напраслины, сплетен. Это тоже свое. Лар-то как раз подбивает его на каверзы. Каждый раз, когда проконсулу приходилось судить, решать чью-то участь, злобная тварь просто под руку толкала, заставляла возмутиться, вспылить, принять неправое решение – лишь бы поскорее, лишь бы отвязаться. Приходилось его обуздывать.

Значит, свое: храбр и справедлив. Уже неплохо. Обычно, конечно. Без изысков. Но вовсе не так ужасно, как у многих. Например: труслив и прожорлив, или ленив и похотлив, или, наконец, завистлив и пьяница. Гораздо лучше, чем у большинства!

Но и не блестяще. Значит, сам по себе он честен и прост. Таких тысячи. Избавиться от лара – принять свою обычность, дюжинность. Сказать себе: ты никогда бы не достиг высот без этой твари. Но нужны ли высоты, если даймон не дает жить?

Излучина реки образовывала огромную вымоину с песком, целый плес, за которым располагался затон, больше похожий на озеро. Вот на его-то берегу и стоял деревянный храм с коньком на крыше – верхняя поперечная балка завершалась фигурками лошадей, вернее, их голов.

Авл знал, что на здешних землях поклоняются богине-матери в образе белой кобылицы. Ее-то ипостасью и является Секвена, чьи белопенные волосы как грива и чьи водяные кони, с перепончатыми плавниками вместо копыт, скачут во время наводнения на гребне волны.

В храме давно ждали прибытия священного кумира. Навстречу ему вышли жрецы в венках из молодых веточек омелы и с золотыми серпами за широкими веревочными поясами. Проконсулу было почти жаль, что Секвена уходит из его рук. «Почти» – неверное слово. Проклятый лар криком кричал, требуя свое – дубовую колоду со змеями.

Как больно! Сердце едва не выпадало из груди на дорогу. Проконсул даже инстинктивно придержал его рукой. Он молча указал жрецам на телеги с оружием, и младшие из них, по знаку главных бородачей, начали разгружать поклажу. Казалось, они должны были бы смотреть на Мартелла волками, понимая, что все это принадлежало их соплеменникам. Ничуть не бывало. Галлоты редко договариваются друг с другом. У них нет тяги к единству. Нет той капельки крови, которая когда-то собрала весь Лациум в кулак, построила Вечный Город и заставила его граждан, вместо того, чтобы сражаться друг с другом, покорять остальной мир. Всего одна золотая искорка в крови, зато у каждого. Эти искорки тянулись друг к другу. А галлоты – храбрецы и бахвалы – пробивали головы соседям с той же яростью, с которой бросались на завоевателей.

Что ж, именно поэтому варвары и служат подножием славе его народа! Авл вскинул голову так высоко, чтобы его взгляд скользил по верхушкам деревьев. Так в самый раз – выглядишь достойно, но не чванливо. Высокомерие – это когда линию ведут от подбородка к небу над кипарисами, здесь – дубами. Целые дубравы! Ничего подобного в Лациуме нет. К счастью, леса светлые, лиственные – клен, ясень, граб – веселые, сухие, с полянами, певучими ручьями, водопадами по россыпям камней. С девушками, пасущими коз, с табунами диких лошадей на опушках…

Ничего нет прекраснее виноградников Лациума. Но эти леса с деревьями в кудряшках хмеля и в бородах дикой лианы – не хуже. По крайней мере, для местных обитателей.

Одни из жрецов Секвены подняли длинные деревянные трубы и заблеяли в них. Другие вторили им, дуя в висевшие на шее костяные свистульки. По знаку командующего, Друз отобрал одну у самого пузатого и громогласного дядьки. Авл повертел игрушку в руках, пару раз брезгливо дунул. Бросил:

– Из указательного пальца человека.

И вернул назад, дикому музыканту.

Младшие жрецы начали опускать на дно реки оружие, привезенное проконсулом. Белые, точно не знавшие солнца, руки служителей Секвены погружались в желтоватые воды, держа, как подносы, груженые бронзой деревянные щиты, и отпускали их. Металл шел на дно быстро, отливая сквозь мелкую рябь зеленоватым свечением.

Авл сощурился. Ему показалось, что вслед за каждым мечом вниз под волну уходили тени убитых. Их лица были серы, безжизненны и как бы угнетены происходящим – последний момент жизни застыл и растекся по ним. Тому попало из пращи в висок, и он навсегда остался удивленным. Другого ударили мечом в живот так, что вспороли кожаные доспехи, – от этого на его посеревших губах чудились пузырьки кровавой пены, они уже стали черными, но не исчезли. Третьему прострелили грудь, и он схватился за нее с какой-то тоской, точно получил дурную новость, и меланхолия навечно стала его спутницей.

«Ужасно было бы вот так увидеть всех убитых тобой за всю жизнь!» – подумал Мартелл, и усилием воли заставил себя смотреть вниз, между ушей лошади. Всегда помогало, когда его черным крылом окутывал стыд. Но на этот раз проконсула точно подмывало поднять глаза на воду. А в ее ряби плясали отражения мертвецов. Уходя на дно, они вовсе не испытывали умиротворения, напротив, их черты искажало еще большее страдание, как будто и по ту сторону жизни была боль.

Эти то ли люди, то ли тени не хотели покидать спасительный кров смерти, переходя от Огмиса к похитительнице хворей Секвене. Паломники избавлялись от болезней, а несчастные мертвецы высасывали злых духов, пивших человеческое дыхание, и носили их в себе, пока Секвена не выпускала мор на землю – ведь ничто никуда не девается, только может быть перераспределено.

– Ты что-то слышишь? – Валерий всегда знал, что другу открыто больше, чем остальным. Авл не боялся показаться ему сумасшедшим.

– Они просят не отдавать их Секвене, – с легким сожалением молвил проконсул. – Но мы не властны. – Он тронул пятками бока лошади и поехал в сторону.

Как бы в ответ на принесенные жертвы со дна руки забил источник, он запузырился на поверхности, поднимая колоссальные наплывы воды. Вдруг Авл увидел – только он да жрецы, но не простые смертные – как из середины самого большого пузыря стала подниматься темноволосая голова, потом плечи, грудь… Проконсул в ужасе узнал Карру.

Ее глаза были закрыты, лицо мертво. Вдруг по этой серой маске пробежала судорога, веки поднялись, зрачки зажглись, на щеки хлынул румянец. Женщина ожила и двинулась к берегу по неглубокой воде. Жрецы разом заговорили, подозвали переводчика. Тот хлопал глазами, ничего не видел, ничего не понимал, но вынужден был передать командующему их слова:

– Они говорят, что богиня возвращает проконсулу жертву, принесенную ее брату в благодарность за щедрые дары ей самой. Только что за жертва, мы не знаем…

Мартелл знал.

Голая Карра прошлепала по песку, оставляя на нем следы длинных узких ступней, и встала позади командующего, как его неотступная тень. С нее текла вода, губы безжизненно улыбались.

Так ночные кошмары Авла пересекли грань дня и водворились в реальности. Ночью женщина пришла к нему, и теперь проконсул спал с мертвецом, ощущая весь холод и обоняя запах разлагающейся плоти. Хотя с виду баба была целая, даже с кожей. Но тем еще страшнее. Она имела его, а он не мог даже пошевелиться, скованный ужасом.

Авл принял происходящее как наказание, потому что и сам считал себя виноватым. Виноватым во всем, от рождения до посмертного хрипа. Но в чем именно – не хотел разбираться.

Зато лодки теперь были в изобилии, и его войска начали переправляться на тот берег без потерь.

⁂

Болотные Земли простирались к северо-востоку от реки. Все дальше и дальше, ориентируясь только на низкое, плохо различимое сквозь тучи солнце. Здесь, казалось, не апрель, а самое начало марта. Снег по ложбинам только-только растаял, оставив глубокие канавы черной воды с осклизлыми корягами на дне.

Авл, несмотря на всю свою опытность, впервые был в таких местах, и сразу для себя определил их как «гиблые». Понятно, почему легионы до сих пор не могут захватить этот край. Он неогляден. Мокрые елки сменяются мокрыми елками. Все.

На первый взгляд, казалось, что здесь вообще никого нет: ни опидумов, ни тропок. Но приглядевшись, можно заметить то, на что не обращают внимания его ребята. Там с дерева снята кора – высоко, выше человеческого роста, значит, снимали давно. Там провалившееся и давно утонувшее костровище с остатками холодных углей, закиданных потерявшим иглы лапником – значит, люди есть.

Прячутся?

Только дело времени, когда они заметят чужаков. Побоятся приблизиться к огромному войску и начнут наблюдение из чащи. Будут двигаться бесшумно, смотреть из-за деревьев, возможно, пускать стрелы из засады.

Мартелл приказал всем быть настороже. Легионеры напряглись, но все равно ничего не видели.

К проконсулу подскакал Луций Клавдий Лепид, тот самый трибун, который когда-то на поле у Тарквинума, когда легионы повернули за своим командующим, рапортовал Мартеллу первым. Теперь он стал легатом, сменив предателя, ускакавшего в Вечный Город.

– Люди идут, но сбиваются с шага! – ошарашено сообщил он. – Как сюда наши прошли? Мы движемся в ту сторону?

Проконсул сдержал смешок. «Стороны света еще никто не отменял».

– Скажи солдатам, чтобы шли, как дикари: куда нога ступит. Только не теряли из виду своих аквилл – а то посадят шишку от столкновения с деревом.

Легат кивнул и поскакал отдавать распоряжения.

– Дельный мальчик, – похвалил Авл.

– Сколько ему? – с неодобрением спросил Друз. – Лет двадцать пять. И уже легат. Мы-то с тобой еще центурии водили.

Авл опустил ладонь на седло, что значило: хватит.

– А кем мне было заменить командира легиона? К тому же сюда идти – не на лепешки с медом. Пусть учится.

Через минуту Лепид подскакал опять.

– Посмотрите на наших квилитов, – сказал он.

И правда, стоило взглянуть. Всегда такие независимые, кланы дикарей жались друг к другу и все вместе к легионам. Даже литены, которые дома в предгорьях привыкли к лесам, а на равнине у Лимеса, на краю Косматой Галлоты, вели себя уверенно и нагло, даже они озирались по сторонам и ждали подвоха.

Страх был написан на их туповатых лицах. Проконсул не хотел, чтобы от дикарей испуг передался легионерам и приказал бросить клич по рядам: кто приведет первого лазутчика, получит двадцать сестерциев. После чего солдаты стали внимательны и алчны, но не трусливы.

Вот что с людьми делает жажда наживы! Проконсул встречал очень мало тех, кого нельзя поддеть на крючок честолюбия или денег. Пожалуй, даже боялся их. Неизвестно, чего ожидать. Как никто не знал, чего ждать от него самого. Одно ясно – пойдут до конца, даже себе во вред. И он пойдет – такой характер. Поздно переделывать.

Через полтора дня пути ребята Дождя – не его, Авла, легионеры, городские раззявы – поймали-таки лазутчика.

Из-за деревьев вывели косматое существо в медвежьей шкуре, накинутой… тут проконсул крякнул… на изношенную донельзя тунику легионера. На ногах у него были обмотки из козьих шкур, поверх которых шли ремни от солдатских калиг. Сами сандалии были срезаны до подошв. Хвала богам, хоть подошвы оставил!

Измызганный пастуший плащ покрывал голову и плечи. Под ним имелся нагрудник. Чресла были укутаны мягким волчьим мехом. Только поверх всего этого счастья – медвежья шкура Даже голова с верхней частью черепа на месте.

– Ты кто? – озадаченно спросил командующий. Он-то ожидал увидеть дикаря, никак не дезертира или труса, выбравшегося из передряги: «наших всех убило, остался я один…» Может, ты за куст спрятался, пока «всех убило»?

Однако легионер держался бодро и спокойно, даже как-то по-хозяйски. Назвался Сервием Павлом, уроженцем Аксума, служил в десятом легионе, а здесь занимался именно разведкой – ни чем иным – увидел своих и сам вышел к ним.

– Местные? Да вы бы их и не заметили, – он разулыбался щербатым ртом. – Ходят бесшумно, бьют белок в глаз, рысь не спугнут, а рысь… – Тут легионер пошел расписывать, какой рысь чувствительный зверь. – К ней не подобраться! Вы не заметите местных, – он обречено махнул рукой. – Только почувствуете, когда они приставят нож к горлу. Одно счастье – воняют. Нет, не грязные, моются. Но перед тем, как выходят, измажутся в лосином дерьме, чтобы звери их не унюхали. Звери нет. А мы – да.

Авл жестом остановил словоизвержение лазутчика.

– Так ты здесь по делу? Кто тебя послал?

– Наш легат Гай Септимий Руф, – сообщил солдат. – Мы уже давно знаем о вашем прибытии. Ведем от верховьев Секвены.

– Почему не приближались?

– Не могу сказать. Это легат знает.

Авл хмыкнул. У них в Гиркании была поговорка: «Легат его знает».

– Ну, веди к своим. Далеко?

Ой, далеко! Дней десять пути, все на север и на север. Ну, теперь, по крайней мере, есть проводник.

⁂

Мартелл ожидал увидеть нормальный лагерь, в котором уместилось бы пара легионов. Увидел холм, обведенный канавой, до краев полной мутной воды. Частокол по гребню. Четыре башни по краям. Деревянный мост на въезде. Но тесновато, тесновато…

Им навстречу вывалило все местное начальство. Человек десять – легаты и трибуны. Одеты так же, как лазутчик, разве что без медвежьих шкур и, по случаю праздника, в алых плащах, резко и даже неприлично выделявшихся на фоне общей серости.

Легат Септимий Руф держался среди них главным. Он полностью оправдывал прозвище – Рыжий, аж под веснушками не видно кожи. Отсалютовал первым: слава победителю!

Слава, слава.

– Я рассчитывал встретить командующего, – ворчливо бросил Авл, который привык, что его встречает самое высокое начальство.

Легат даже растерялся. На его бледном от здешних дождей, рябом лице было написано: «Где же я возьму командующего?»

– Его что, съели? – пошутил проконсул, не предполагая, как метко попадет в точку.

– Может, и съели, – задумчиво протянул легат и посмотрел на небо, будто говоря: на все воля богов. – А, может, и нет. Просто вечером он лег спать в своей палатке, а утром его не нашли. Бежать тут некуда. Значит, украли. Местные. Они так часто делают.

Вновь прибывшие переглянулись.

– И вы не попытались отбить командующего? – поразился Мартелл. – Хоть разузнать о его судьбе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

проконсул – бывший консул, который по истечении срока был направлен на иную должность: управлять провинцией или командовать армией.

Вернуться

2

магистрат – должностное лицо, управлявшее магистратурой, центральным государственным учреждением, ведавшим той или иной отраслью жизни страны.

Вернуться

3

Марцедоний – дополнительный месяц в календаре, обычно вставлявшийся внутрь Фебруария, месяца очищения. В Марцедоний или Маркедоний принято было возвращать крупные долги.

Вернуться

4

империум или империй – полнота власти. Вручался полководцу над его армией за пределами республики. В данном случае сторонник империума – тот, кто хотел бы распространить единоличную власть на отрасли гражданского управления.

Вернуться

5

центурион – командир центурии, насчитывавшей 80 воинов.

Вернуться

6

трибун или военный трибун командовал когортой численностью 480 солдат, или шестью центуриями.

Вернуться

7

сарисса – копье длиной в два человеческих роста и более.

Вернуться

8

Брачная формула звучала: «Куда ты, Кай, туда и я, Кая».

Вернуться

9

клиент – гражданин, пользовавшийся покровительством знатного семейства и за деньги или другую помощь голосовавший так, как прикажет его патрон.

Вернуться

10

инсула – многоквартирный доходный дом, обычно в три-пять этажей.

Вернуться

11

Авентин или Авентинский холм – одна из семи возвышенностей, район населенный богатыми и знатными семьями.

Вернуться

12

катамит – юноша, продающий себя за деньги богатым мужчинам.

Вернуться

13

палла – длинная накидка, шарф в размер плаща.

Вернуться

14

проскрипционный список – список врагов народа. Проскрипции – убийства врагов народа с целью очищения общества.

Вернуться

15

претор – командующий, начальник воинского контингента, расквартированного в определенной местности.

Вернуться

16

декурия – кавалерия.

Вернуться