Стас Колокольников
Бог завещал мне Землю

Райский поезд

Ну что, будем спасать этот мир или нет? От кого? Гм, от нас самих, от кого же еще. Мы прожираем мир в труху, словно термиты. Он и так уже качается на краю бездны, кажется, еще мгновение − и в нос ударит едкий запах гибели. Думаешь, нам есть где укрыться? Надеешься, что за нами спустятся ангелы в белых сарафанах? Как бы не так, это не телеигра, здесь не переключают каналы. Так что, пока не поздно, иди помаши рукой солнцу. Возможно, уже завтра его скроют тучи дыма от пожаров. Не веришь? А зря.

И вот еще что: по дороге домой не забудь зайти в гипермаркет, купи какой-нибудь жратвы со скидкой. Пройдись вдоль полок, забитых едой. Загляни в лица тех, кто там толпится. Они пришли убедиться, что их много и в адскую мясорубку полетят тысячи, сотни тысяч, миллионы. Так почему бы не набить напоследок пузо. Надо съесть много, очень много. Больше, чем осилит желудок. Надо успеть, а то, может, скоро есть будут нас.

Многие собираются спасать мир, но и они переваривают его в труху, все – христиане, буддисты, пацифисты, растаманы и даже влюбленные. Все, и наплевать, кто с какой начинкой. Как ни стараются, а больше берут, чем отдают.

Еще вчера я не чувствовал опасности и мечтал о чудесном будущем, а уже сегодня посыпаю голову пеплом. Поверь, я не сею панику и не ввожу в заблуждение. Ты не хочешь спасать мир, и я пока не буду. Куда лучше включить телевизор и веселиться в компании богатых клоунов, у них с чувством юмора все в порядке, и у меня тоже. Это приятно − мы вместе понимаем, чем может закончиться наш цирк. Трудно что-то изменить, когда кругом труха. И пусть уж все катится в тартарары с веселым смехом, чем со слезами.

Хотя, что ни говори, а жить хорошо. Только вот мера счастливой жизни изменчива, и у каждого она своя. Чего ждать от мира, где в сутки производят и продают столько оружия, что можно вооружить всех поголовно? Какой привкус у земной любви, если в борделях отработало столько женщин, что можно заселить Гренландию, когда она совсем оттает? Как выглядит истина, если почти каждый мужчина знает, зачем делается контрольный выстрел в голову? Какое ждать будущее, если наших младенцев с колыбели пичкают мертвечиной?

Впрочем, бывали времена и похуже. Но все равно иногда в голову так и долбится мысль − ловить здесь нечего. Как сказал один мой приятель, мы же просто макаки, у которых есть деньги и оружие.

До полудня, не вставая с постели, я думал именно об этом. По номеру гостиницы бродил холодный октябрьский ветер, поддувая из-за штор и качая по углам хмурые тени одиночества. К счастью, мое окно выходило на привокзальную площадь, и я не ощущал себя пленником. Ночью доносился стук колес и громкие объявления диспетчеров − кто куда отправляется и откуда прибывает. К обеду у меня развилась стойкая уверенность, что эти голоса призывают, как трубы архангелов, и я позвонил в справочное железнодорожного вокзала.

− Алло, почем у вас билеты на райский поезд? − спросил я.

− Это какой поезд? Какой номер?

− Ну уж точно не шестьсот шестьдесят шестой.

− Куда он едет?

− В рай, надо полагать.

Меня не дослушали и бросили трубку.

Тогда я сам пошел на вокзал. Отстоял очередь в кассу, наклонился к окошку и вежливо проговорил:

− Я хочу убраться отсюда. Можно и на поезде, мне все равно.

− Куда?

− Поближе к Богу.

− Мужчина, не задерживайте очередь, − занервничала кассир, − говорите направление, какой поезд.

− Я не знаю какой, я просто хочу убраться отсюда, лучше всего на райском поезде, понимаете… Не понимаете? Это очень важно.

− Эй, мужик, ты, наверное, бухой или ужаленный, − предположил парень за спиной. − Стоишь тут и гонишь, тебе не на поезд, а в психушку надо. А то можно и катафалк заказать. Иди отсюда, пока бока не намяли.

Потенциальные пассажиры отогнали меня от окошка, хотя я цеплялся до последнего. Люди как люди, спешили по своим делам: кто в командировку, кто в отпуск, кто из дома за покупкой, кто домой с покупкой, кто на похороны, кто на свадьбу. Только один я ломился на небеса.

Честно я отстоял очередь еще раз. Но когда женщина в билетной кассе увидела мою физиономию, то выразительно указала на красную кнопку рядом.

− Значит, нет билетов на райский поезд? − все равно спросил я.

− Нет, − сочувственно покачала головой женщина.

− Может, будут еще, − сказал я и пошел в буфет.

Там я взял кофе, чтоб согреться. Глотнул. Кофе оказался мерзким. Только я поморщился, как рядом приклеился небритый помятый мужичок с бегающими глазками. Таких на вокзале − как неваляшек в детском саду. Он пытался угостить водкой и расспрашивал, кто да откуда. Но я не стал раскрываться перед тем, у кого на роже написано, что он жулик.

− Пойду в туалет. Ты подожди, посторожи мою сумку, − я указал на чей-то пакет, висевший рядом на спинке стула.

Вышел я на перрон к пассажирским поездам и зашагал в сторону головного вагона. Остановился у локомотива и закричал:

− Эй, машинист! Эй! Машини-и-ист!

− Чего тебе? − высунулась седая голова в фуражке.

− Мне билет не продали. Сказали, нет билетов.

− У меня их тоже нет, дурень! − грубо оборвала разговор седая голова и исчезла.

− Машини-и-ист! − требовал я.

Развернувшись, чтобы идти обратно в гостиницу, я увидел, что ко мне спешат двое в форме. Видимо, охранники. Я обежал локомотив и со спринтерской скоростью рванул вдоль железнодорожного полотна. В спину прогудел оглушающий сигнал − мимо медленно двигался состав грузовых полувагонов. На ходу я зацепился и по скобтрапу забрался внутрь последнего. Состав набирал скорость.

На время я притаился, потом выглянул в щель. Мы проезжали мост. За рекой город кончался, в стороны разбегались коричнево-серые заливные луга, похожие на выброшенный великанами старый ковер.

Пустой вагон из-под угля вихляло, как шейкер. После каждого болтка мои внутренности будто менялись местами. «Вот какой должен быть райский поезд, − подумал я, − пустые вагоны, перетряхивающие нутро, несутся через бескрайние поля в никуда».

− Это райский поезд! – я поверил, что мечта сбылась. − Мы едем к Богу!

После этих слов мотнуло так, что я перекатился через вагон и, собрав черную пыль, превратился в загулявшего углекопа. Устоять на ногах было трудно, я постоянно падал. Но мне было наплевать, я хотел попасть на райский поезд, и потому уверовал, что на него и попал.

Через полчаса стало понятно – я в ловушке. По периметру вагона висели металлические кольца и непрерывно стучали, издавая отстегивающее нервы звяканье. В кино про разведчиков я видел похожее устройство на допросах − музыкальная шкатулка. Еще через час, когда решил спрыгивать с поезда, состав остановился. Я был так измотан, что еле держался на ногах. В сумерках с трудом выбрался наружу и упал прямо на насыпь.

Почувствовав, что примерзаю, я поднялся. Впереди звездным полотном сияли огни сортировочной станции. А может быть, так выглядела дорога в рай. Чувство реальности покинуло меня в вагоне, вытрясшем последние винтики механизма, отвечавшего за благоразумие.

− Если это город ангелов, то я попал куда нужно, − выплевывая угольную пыль, обратился я к огням. − Привет, я уже здесь!

Состав дернулся и двинулся дальше. Отряхиваясь, я выбрался на тропинку, меня шатало, как путейца в день получки. Только я встал передохнуть, как меня окликнули:

− Эй, приятель. Ты в порядке?

Пытаясь определить сторону, откуда исходил голос, я чуть не упал и спросил:

− Господи, это ты?

− Я здесь, старик.

Наконец я увидел поодаль от тропы человека с густой кучерявой шевелюрой, словно у него там жил безумный садовник.

− Ты кто? – спросил я.

− Оптимист, − человек выглядел ничуть не растерянным, напротив, будто мы встречались на этом месте каждый вечер.

− В каком смысле?

− В том смысле, что можешь меня так называть. Меня все так зовут. Я видел, как ты вывалился из вагона. Ты прямо Керуак какой-то, хотя больше смахиваешь на сумасшедшего.

− На свою прическу посмотри.

− Пойдем, тут рядом заброшенная бытовка, там стол и лавка, у меня есть фонарик, радиоприемник и термос, согреемся.

− Неплохо ты устроился. Чем занимаешься, Оптимист? − спросил я, когда из большого термоса в кружку полился травяной чай, пахнущий чабрецом.

− Всем понемногу, пишу статьи, играю музыку, организую концерты, снимаю фильмы.

− Ты живешь здесь? Это город ангелов?

− Нет, меня ссадили с поезда. В этой дыре на развилке.

− Где мы?

− Вон там, впереди, за огнями, станция Чесноковка.

− Хм, вот как… Знакомое место. А ты что же, путешествуешь без денег?

− Деньги имеются, у меня билета не было. Я никогда не покупаю билеты и не плачу штраф.

− Молодцом.

− А вообще-то, я ездил на поиски ритм-гитариста, – признался Оптимист.

Я неопределенно покачал головой.

− Сможешь? − с надеждой спросил Оптимист. − Я как тебя увидел, сразу подумал, ты музыкант. Как Вуди Гатри, мчишь на поезде к славе.

− Нет, я пока не готов.

Оптимист достал из рюкзака фляжку.

− Бальзам, − подмигнул он и плеснул в чай.

Скоро во мне созрел гитарист.

− Если бы я играл как Хендрикс или Лайтхауз, − говорил я, обжигаясь большими глотками, − то не сидел бы здесь с тобой.

− Послушай, не надо особо… − старался объяснить Оптимист.

− Нет, надо! Поверь, я буду наяривать, как Сид Баррет. Я в теме, я такой же сбрендивший волынщик у врат рассвета. А? Хотя нет, буду как Артур Ли. Точно! Прострелю ногу соседу, если тот придет жаловаться, что моя игра на гитаре не дает ему спать. Вот как надо! Господи, не понимаю, как я еще живу среди нормальных людей.

− В моих песнях от одного до двух аккордов, играются они просто, не надо особо ничего выдумывать, − наконец объяснил Оптимист.

− Так не пойдет, старина! – продолжал я, не выпуская из рук кружку. − Кто здесь будущий ритм-гитарист – мессия? Ты или я? Как ты можешь такое предлагать − ничего особо не выдумывать? Да я тебе так сыграю, все вспотеют от счастья!

− Хорошо, я только за.

− Вот так-то лучше. Мы поставим всю попсу на колени! Они будут молиться на нас, а мы будем отпинывать их и кричать: «Пошел вон, кусок попсы!» Они на коленях, а мы короли…

− Хэм, − усмехался где-то в голове Оптимиста безумный садовник.

− Короли чеснока.

− Как? Почему чеснока?

− А у нас все будет по честноку, ни одной лживой ноты, ни одного лишнего слова. Плесни-ка еще чайку.

Оптимист тряхнул кудрявой головой.

− Куда ехать? Когда начинаем? – торопился узнать я.

− Я живу в Новосибирске. Через три недели небольшие гастроли в Казахстане. А репетировать хоть завтра.

− Отлично. Завтра у меня дела. Подъеду на днях. Как называется наш коллектив?

− «Оптимист и Посторонние».

− Психоделично. Подходит.

Очень много в нашем мире психов занимается вещами, за которые во времена инквизиции сожгли бы, не задумываясь. А еще больше психов интересуется тем, что делают другие психи, вот они и держатся друг за дружку. Мы с Оптимистом тоже договорились не теряться и созвониться через пару дней. Почему я не поехал сразу? Если честно, то подумал, что подвиг ритм-гитариста будет нелегким и, возможно, последним.

Термоса и фляжки нам едва хватило до утра, но у нас еще был радиоприемник, и на трассу мы вышли под песню The big game is every night Джеймсона Молины, довольные, словно у него на разогреве едем с гастролями по Сибири. Оптимист умчал первый на черном джипе, через несколько минут и я сел на проходящий автобус. Ехать было недалеко.

За три тысячи километров два дня в плацкарте я добирался именно сюда, к маме. Она жила в Чесноковке. Вчера, сойдя с поезда, на ночь я остановился в гостинице «Барнаул». Решил так заранее − чтобы собраться мыслями.

Больше двух лет я провел в плавании. Построенный корабль сошел со стапелей в районе метро «Сходненская». Название судна и карта его плавания вряд ли внесут ясности в историю его команды. Скажу одно, я сам себе свернул голову тем, что дома стали кораблями, а друзья моряками. Но это была не игра и не выдумка, мир открылся мне именно так − морской образ мыслей как дар божий, и теперь среди нормальных людей я только числился, на самом же деле пребывая в команде чокнутых маринистов.

Минул месяц, как корабль ушел на дно, и мои моряки по бульвару Яна Райниса разбрелись в километрах глубин людского океана. Оставшись один и не зная, как жить дальше, к прежнему существованию я не хотел возвращаться.

Мама жила тихо-мирно, по-божески, ходила в церковь на службы, соблюдала посты. Мои пелагические истории она не принимала, подобные эзотерические поиски и метания были ей малопонятны. Однажды на примере того, что наши лучшие алтайские писатели Шукшин, Соболев, Пантюхов были моряками и творческую вахту несли по-морскому отважно, я пытался объяснить и свою причастность к морю, но неубедительно.

− Привет, мам! − крикнул я, открыв дверь своим ключом.

Под ногами раздалось гадючье шипение − пушистый кот Сенька признавал только хозяйку, его зеленые глаза светились безумным блеском. Настоящий психокот, непредсказуемый, как первая симфония Малера.

− Ой, сынок приехал! − радовалась мама. − Что ж ты так редко объявляешься! Хоть бы звонил. Я уж и обижаться на тебя перестала.

Тут она, как обычно, всплакнула.

− Мам, ну перестань, − успокаивал я, − чего ты, я тебя не забываю. Просто жизнь, как карусель, крутит-вертит, глядишь, а уж столько времени прошло.

− Ну и ладно, − успокаивалась мама. − Приехал и хорошо.

Тут она рассмотрела меня получше.

− А ты чего такой чумазый? Как в луже извалялся.

− Поскользнулся.

− Умывайся, переодевайся, и я тебя покормлю.

Мама накрывала на стол, расставляя привычные соленья, салаты и домашнее вино, и расспрашивала:

− Рассказывай, как живешь. Почему не звонил?

− Нормально, мам. Как все живу. Звонил же вот.

− Последний раз в марте на мой день рождения. Где работаешь? Живешь там же, с друзьями на съемной квартире? А может, женился уже?

− Разъехались мы с квартиры кто куда. Работаю… Там же. Жениться пока не собираюсь.

− Почему?

− Знаешь, как в песне поется, гуд вумен из хард ту файнд.

− Чего?

− В песне, говорю, поется, хорошую женщину трудно найти.

− Не набродяжничался еще, − покачала головой мама. − А ведь у тебя дом есть.

Я промолчал. Мама вздохнула и пригубила вина.

− Сама-то как живешь? – спросил я.

− Да какая это жизнь, – чуть оживилась мама. – При нашей-то власти. За кого они нас там принимают? Я вот получаю в садике за полторы ставки восемь тысяч, а за квартиру отдаю почти четыре. Наша нянечка, мать-одиночка, получает и того меньше, работает в садике, потому что ребенка можно пристроить. Как они живут, не понимаю. В мае нам подняли зарплату на семьсот рублей. Решили, сволочи, раз мы подыхать не собираемся, то можно поиздеваться. Зла на них не хватает…

Мама отработала тридцать пять лет музыкальным руководителем в детском саду и весной вышла на пенсию, но, забывая об этом, рассказывала о прошлом как о настоящем. Она посмотрела на меня немого удивленно, так, будто я только что появился за столом.

− Ты, сынок, лучше о себе еще расскажи, больше года не виделись. Что ж, тебе и рассказать матери нечего?

− Есть, конечно, − начал я, думая, как бы перевести разговор. – А это кто? Дед?

На черном лакированном пианино «Урал», похожем на маневровый двухосный танк-паровоз, появились новые вязаные ажурные салфетки и на них новые рамки с фотографиями.

− Да, твой дед, Иван Гаврилов, железнодорожник, был одним из лучших машинистов в Чесноковке в войну.

Смерть застала деда за выращиванием винограда в станице Каневская Краснодарского края, куда он из Сибири перевез всю семью, как только вышел на пенсию. Говорят, дед всю жизнь мечтал о солнце, море и своем винограднике. Оказалось, что в Черномории ему не климат. Дед умер, когда мама была еще подростком, младшей, четвертой дочкой в большой семье.

− …и купили мне пианино, чтоб я занималась, − в который раз рассказывала мама, как попала в музыкальную школу, вернувшись обратно в Сибирь. Свои рассказы теперь она заканчивала примерно одинаково, жалуясь на память: − То, что было давно, я очень хорошо помню. А тут забывать стала, что минуту назад делала. Пока работала, еще какая-то память была. А вышла на пенсию – и уже слова даже не помню. Прихожу в магазин и не знаю, как сказать, чего мне надо. В гостях сижу и забываю, кто эти люди. Я теперь больше дома, одна, телевизор смотрю. Такие ужасы там показывают, вот этот, со страшными глазами, говорит, говорит, аж слюной брызжет, а что говорит − непонятно, но страшно. Ты бы на дачу сходил, а то я не помню, была там или нет…

Ночью я проснулся, осторожно прошел по коридору в уборную. Постоял у окна на кухне, слушая, как на железнодорожной станции по громкой связи переговариваются голоса дежурных. Стало грустно, я не понимал, кто я и что со мной, почему кожей чувствую трухлявость этого мира, отчего мне бывает дико среди людей, в них я вижу только пассажиров, и хочется поскорее запрыгнуть в поезд на небеса. Укладываясь спать, я посмотрел на деда, показалось, что он глядит с укоризной.

Дачный сезон уже закончился, окна многих домов были заколочены. Где-то еще стучали молотком. Дверь в нашу хибарку была распахнута, на полу валялись журналы, книги по садоводству и ворох старых фотографий. Постояв на пороге, я подобрал одну, на которой позировали железнодорожники в белых кителях. Я узнал деда, он смотрел из-под насупленных бровей на мир так, словно проехал его вдоль и поперек и увидел все, что можно в нем увидеть.

− Эй, кто здесь? − услышал я голос снаружи.

Из-за забора кричал сосед. Старику за восемьдесят, а он был бодр и крепок, как дуб на его участке.

− Привет, дядь Коль!

− Здравствуй, Петь. А я смотрю − кто-то прошел. Думаю, надо глянуть, все ли в порядке. За все лето никого у вас не видел.

− А дверь открыта была.

− Опять лазили, значит, дверь я закрывал. Ты чего там нашел?

− Да вот фотографию с дедом рассматриваю, я его живым не видел. Раньше как-то не думал о нем, а вот недавно стало интересно, что был за человек.

− Бабушку твою Антонину и деда Ивана я знал, я с ним в одной бригаде на паровозах, и на «Феде», и на «Терезе». Он машинист, я помощник, мне тогда лет двадцать было, неженатый еще.

Я удивленно уставился на соседа.

− А почему же я не знал? Бок о бок лет пятнадцать живем.

− Не спрашивал, вот и не знал.

− Ну да, верно… А какой он был, дед мой?

Дядя Коля пожевал губами, чуть нахмурившись, видимо, думая, что бы такое сказать, емкое и понятное.

− Паровоз любил он больше себя…

Сказал и замолчал.

− По-платоновски прямо, − вырвалось у меня.

− Что?

− Хорошо, говорю, понятно. Таким деда и представлял.

− Да, его потому и на фронт не взяли, такой машинист был. Лучший.

− А на фотографии тебя здесь нет, дядь Коль? − спросил я.

− Нет, здесь же одни машинисты, видишь, все в праздничных кителях. Чего здесь написано?

− Город Чесноковка, август 1953 года.

− День железнодорожника, − кивнул дядя Коля, − я простой «помогало» был, и то недолго, потом ушел с железной дороги, нервная работа. У тебя же отец вроде тоже машинистом был. Как он?

− На кладбище.

− Ох ты… Что ж так? Болел?

− Сердце. Сам же говоришь, работа нервная.

Потом мы в унисон стучали молотками, заколачивая окна на зиму. Иногда выглядывало солнце, и пропадало ощущение, будто мы заколачиваем гроб, а наоборот – появлялось, будто строим корабль.

Вернувшись, я засобирался.

− Уезжаешь уже, − удивилась мама. − Хоть бы пожил еще денек-другой. Куда ты теперь?

− Дела, мам, срочные. Я еще приеду. Не теряй меня, я недалеко. Ненадолго. В Барнаул, в Новосибирск сгоняю и потом недельку у тебя поживу.

Мне надо было что-то делать, что-то строить, куда-то стремиться, я не мог сидеть на месте. Зашнуровывая башмаки, словно услышал десять коротких сигналов ревуна на срочное погружение, я еле успел одернуть руку, когда когтистая кошачья лапа махнула откуда-то из-под стула, пытаясь мне помешать.

Как были тягостны минуты расставания. Где взять силы глядеть в грустные, готовые расплакаться глаза матери. Единственного человека на земле, кому ты нужен по-настоящему.

− Благословляю тебя, сынок. Буду за тебя молиться, − мама перекрестила на дорогу и поцеловала.

Мне было не по себе. Сердце прыгало у горла и шептало одно утешение, что все в мире живет по закону любви. И по нему жизнь даст шанс сделать счастливыми тех, кого любишь.

Последний свой шанс − надеюсь узнать об этом когда-нибудь точно − я использовал и в какой-то мере стал диспетчером и проводником для мамы. Когда она через три года умерла от болезни Альцгеймера, я был далеко, в автономном плавании. В ночь накануне вести о ее смерти приснился мне сон. Он, как явь, запомнился навсегда. Я стоял в нашей квартире у окна, прижав к стеклу лоб, чуть приплюснув нос. Чувствовал холод и твердость стекла. Чувствовал многое, и что все это неспроста, потому что ощущал − мама стоит рядом у окна. Но я не мог повернуть голову и только спросил: «Это ты, ма?» В ответ услышал: «Да. Кажется, я умерла… Что мне теперь делать, сынок?» Волнение охватило меня, такое происходило со мной впервые. А может и нет, может, когда-то было, в прошлых жизнях, на других станциях… Только как вспомнить, если вид за окном движется с неумолимой скоростью. И в этот момент я понял, что стекла уже нет. За окном я увидел высокое дерево, под ним в позе лотоса неподвижно сидел человек. Он чуть светился. Через несколько мгновений, не пошевелившись, он стартанул в небо. «Вот – делай, как он, давай за ним», − сказал я, понимая, что увидел скорый поезд на небо.

А пока я катился в полупустой электричке через безжизненное пространство, готовое стать зимой. Две пожилых женщины за моей спиной на соседней лавке переговаривались.

− И ты не хочешь, чтобы он вернулся?

− Нет, он бы все равно не стал жить со мной, я была такая рассеянная, как-то потеряла пылесос, так его и не нашли.

Понимая, что в моем случае, если держаться только за сегодня, сходишь с ума быстрее, чем если прикидывать свое будущее, я решил обзавестись планами. Предложение выдавать себя за ритм-гитариста пришлось кстати, тем более нужно было ехать в соседнюю область.

− Поедем на поезде, − сказал я отражению в зеркале, забирая вещи из гостиницы. – Деньги на билет надо найти сегодня.

− Что же вы ушли и ничего не сказали, − отчитывала меня администратор, пряча в карман всю мою наличность, − мы уже хотели в полицию сообщать. У вас все в порядке?

− Да, теперь в порядке. Раньше я ездил пузырем. Но это в прошлом.

− Пузырем? − не понимала администратор.

− Поехать пузырем на сленге железнодорожников означает поехать в резерве.

− Вы железнодорожник?

− Из отдела кадров.

За несколько дней до меня в город из Польши вернулся мой товарищ, он писал мне, предлагал встретиться. Когда-то мы куролесили от Кракова до Гданьска, набивая пузо копчеными колбасками, муштардой и пивом Tyskie. Моему другу вечно не сиделось на месте, но он переезжал из города в город не в поисках рая. Он просто любил перемены.

– Привет, капитан! – обрадовался Разин, увидев меня на пороге.

− Ты чего вернулся, Степа? Неужели здесь лучше, чем в Польше? Или паны так житья и не дают братьям-славянам?

− Не говори, помнишь, какие они бардзо нервные, что ни выходные − у меня драка с кем-нибудь из местных. Хотя вот брат мой Алешка человек мирный, язык знает, Варшава ему нравится. Прижился он там, нашел себе Милку, та по-русски ни слова, Алекса любит. А, ну ты ее видел. Но батя у нее и братовья такие курвы. А я вот… − Степа замялся. − В общем, в Москву перебираюсь. Погостить заехал.

− Просто погостить? На тебя это непохоже.

− Подругу отсюда хочу забрать, − нехотя признался Степа и перевел разговор. − А ты как? Ты вроде тоже вернулся. Не сходишь с ума от тоски по морю, как прежде?

− Ерунда, я в порядке. Приглашают ритм-гитаристом в одну модную в узких кругах группу.

− Да ну!

− Вот тебе и да ну, а я верхом на антилопе гну.

− Отлично, ты крут!

− Только, старина, у меня денег нет на поезд. Надо ехать в Новосибирск, «на собаках» неохота. Займешь?

− Сколько?

− Немного. Рублей пятьсот.

− Займу, двадцать долларов.

− Ну да, ты же, барин, из-за границы прибыл, − хохотнул я, радуясь, что быстро нашел деньги.

− А вид, Петь, у тебя шальной, − заметил Степа.

Он принес гитару.

− Порепетируем?

− Давай, – согласился я.

Степа любил электрогитары, в юности он выпиливал их округлые туловища из дерева, набивал «кишками» и оживлял. Парочку ему удалось собрать, звучали они довольно сносно.

Дурачась, мы изображали Элвиса Пресли. В Польше нашей любимой веселой игрой по вечерам было боготворить Элвиса.

− Возможно, Элвис и прослыл к концу жизни жирдяем, но он всегда был королем рок-н-ролла, – голосом мистера Коричневого из «Бешеных псов» говорил Степа. − Потом были другие, может, и покруче, но Элвис был первым.

− Однажды я подумал, − чужим баритоном подыгрывал я, − что в середине пятидесятых Элвис Пресли и Мерлин Монро были как две части одного существа, ну типа двуликого Януса. Пока они были вместе на Земле, и каждый занимался своим, их дела шли успешно. Только Элвис полез на экран со своими «Голубыми Гаваями», как тут же Монро уходит из этой жизни. Да и Элвису актерство не принесло удачи, он тоже вскоре сдал… Потом он еще раз явился миру, весь в затянутый в черную кожу, но это уже был траур по божеству Элвис-Монро. Сами по себе подобные божества безумно хороши, но они активно помогают тем, кто прожирает мир в труху, и потому они обречены.

Степа сделал большие удивленные глаза, и мы запели на мелодию Love me tender шуточную песню, сочиненную нами во время импровизированного выступления в клубе «Хата Пухатого» в Белостоке:

− Элвис не сыграл свой последний концерт. Его просили, он говорил нет. Мы знаем, что жизнь любит шутить. Сначала щекочет, а потом бить. Элвис! Звезда рок-н-ролла. Элвис! Король поп-звезд. У каждой звезды свои недостатки, у Элвиса их нет…

− Слушай, сегодня же день рождения у Марьяны, − перестал играть Разин.

− У какой Марьяны? За «Россией» живет?

− Ага, встретили ее вчера там. Все такая же красивая, как Монро. Пригласила на день рождения.

− Пойдем?

− Не, я вечером в кино.

− С подругой с этой?

− Ага. Ты сходи, тебе удивятся. И обрадуются, конечно.

− Схожу.

− Привет ей. На вот, коробку польских конфет от нас подари. А это твоя двадцатка.

− Это не просто двадцатка, старик, − помахал я бумажкой. − Это билет на райский поезд! Увидимся на моем концерте в Олимпийском.

− Удачи!

В приподнятом настроении я шел по городу и мысленно играл на гитаре. Всего четыре аккорда хорошо знакомой песни:

Вдруг почувствовал – пора, и не надо понимать,

Просто надо уходить и скорее догонять…

− Ого, кого я вижу, − удивилась Марьяна, открыв дверь. – А я слышала, ты в дурничке. Сбежал, что ли?

− В психушку мне еще рано. Сначала ты прочтешь обо мне в таблоидах. Придется еще побегать от поклонниц.

− Правильно, проходи, − сказала Марьяна. – Тут, кстати, тебя дожидается одна.

− Кто? − сердце мое екнуло.

− Разувайся. Сейчас узнаешь.

Увидев Ленку Ракету, я только и подумал: «Вот тебе, тетенька, и Юрьев день».

− Киса моя приехала! − обрадовалась роковая женщина со стажем.

Я вздрогнул, но бежать было поздно и некуда. Ленка уже повисла у меня на шее.

− Что, голубки, встретились? – сказала именинница. − Только дом не разнесите.

Я смотрел на нее и думал, почему же на мне висит Ленка, а не она. Таких красоток, как Марьяна, можно увидеть в кино и на обложке глянцевого журнала. У мужиков челюсти отвисали, когда в летний ветреный денек Марьяна выходила на улицу в легком коротком платьице.

Гости засиделись до глубокой ночи. Потом кто-то ушел, кто-то стал укладываться спать.

− Я еще хочу выпить. У тебя есть на вино? − прильнула ко мне Ленка.

− Только билет на райский поезд.

− Ты опять уезжаешь?

− Возвращаюсь.

Ленка нахмурилась, закурила сигарету и вышла в коридор. Когда она появилась, помахивая моей двадцаткой, я понял: дело пахнет скандалом.

− Ого, я смотрю, ты разбогател, − объявила Ленка. – Я иду за вином.

− Где ты их поменяешь в пять утра?

− Поменяю, − пообещала Ленка.

− Отдай! − крикнул я. − Это мой билет на поезд!

− Врешь, ублюдок! − тоже заголосила Ленка. – Отдавай должок! Уехал, никому не сказав ни слова, вернулся, как ни в чем не бывало, и думаешь, все тебе тут рады.

− Началось, − вздохнула Марьяна. − Пора вас выгонять, идите на улицу убивать друг друга.

А мы уже сцепились как кошка с собакой.

− Отдай!

− Не отдам!

− Отдашь!

− Отцепись!

Нас пытались разнять, а когда поняли, что это невозможно, выпихнули на улицу. Все было привычно, Ракета стремительно убегала, я догонял. Распугивая первых прохожих, мы перебегали с одной стороны улицы на другую под отчаянные сигналы редких автомобилей.

Когда Ленка забежала в один из дворов, я всерьез решил, что сейчас ее догоню и придушу. Только я повернул следом, как увидел, что она идет навстречу в окружении трех здоровенных дворников с метлами и лопатами.

− Он хочет меня убить! − вопила Ленка, указывая на меня. − Помогите!

Дворники лишь ухмылялись, давая понять, что никого убить не позволят.

− Она украла мои деньги! − попытался я прорваться к намеченной жертве, но меня придержали крепкие плечи.

− А ты хотел, чтоб тебе давали бесплатно! − из-за спины вопила Ленка.

Это был веский аргумент.

И тут я ощутил всю комичность мизансцены. Маленькая вертлявая Ленка Ракета в окружении громил, немых статистов в оранжевых жилетах с метлами и лопатами. Всклокоченный мужик мечется, не имея возможности подобраться к бабе, стащившей у него последние сбережения. По замыслу неунывающего режиссера, мы смотрелись колоритно и весело. Здесь не было никакой трагедии, только фарс. От меня требовалась последняя реплика.

− Да катитесь вы к черту! − патетически воздел я руки к серому утреннему небу. − Теперь только ему и нужны эти деньги!

Подхватив дамочку под локотки, оранжевые дворники удалились, а я еще плюнул вслед.

− И как прошла сцена, где бывшие любовники скандалят? – участливо спросила Марьяна, когда я вернулся.

− Неплохо. С элементами сюрреализма.

− Деньги не вернул?

− Нет.

− Вы, мужчины, такие наивные, всегда уверены, что будет по-вашему. И при этом вы такие неприкаянные. Счастливы, если появляется шанс рискнуть собственной башкой. Ладно, иди поспи. Я тебе на диване постелила.

Выспавшись, я открыл глаза с мыслью, что срочно нужны деньги. И позвонил Оптимисту.

− Главное, найди на билет, все остальное будет здесь, − обнадежил он.

Повздыхав, прощаясь с Марьяной, я опять поехал к Разину. Он внимательно выслушал мою историю и посочувствовал.

− Держи. Больше свободных нет, − протянул он двадцать долларов. − Эти были на черный день.

− У меня он уже настал.

− Давай езжай сразу за билетом, − посоветовал Степа. − А то уйдет без тебя райский поезд. Как пить дать уйдет.

− Не уйдет, завтра, на Покров, буду в Новосибирске, − подмигнул я. – Может, по пиву?

− Вряд ли, ко мне скоро подруга придет.

В уверенности за свою судьбу я спустился в подземный переход к вокзалу и столкнулся с бывшим однокурсником. Словно отрабатывая карму, я постоянно встречал разных знакомых личностей и переживал с ними запоминающиеся события, которые вскрывали в нас хорошо запрятанных психов.

Прежде худощавый и скромный, Толик растолстел, налился цинизмом, похохатывал и много спрашивал. Мы шли в сторону вокзала, я спешил, подгоняемый двумя длинными свистками оттуда. Узнав о поездке в страну ритм-гитаристов, Толик принялся уговаривать выпить за его счет.

− Хотя бы по кружке пивасика, − напирал он. − Мы не виделись тыщу лет, Петька… Ты, может, скоро станешь богатым и знаменитым, и мы с тобой еще тыщу лет не увидимся, только в следующей жизни.

И хотя предчувствие подсказывало, что идти с ним не стоит, лучше подождать до следующей жизни, отказаться я не смог.

Ближайшее кафе было неряшливым и подозрительным, как и его посетители, за столиками сидели мутные типчики и женщины без возраста. Потрепались о жизни, о работе, вспомнили общих знакомых, но разговор скатился к деньгам и женщинам. Две из них сидели за соседним столиком и призывно улыбались.

− Что ни говори, а жить хорошо, − сказал Толик. − Всегда произойдет что-нибудь непредсказуемое, я с ума схожу от однообразия. Работа, дом, ну, ты понимаешь.

Стараясь держаться в рамках одной кружки, я спокойно наблюдал, как Толик борется с однообразием: он непринужденно прошелся до стойки, намахнул стопку-другую, вернулся и стал подмигивать женщинам, а вскоре они уже сидели с нами и хохотали.

Что-то они нам все-таки подмешали, я помнил только, как заканчивал вторую кружку под песню Passenger Игги Попа, звучавшую из телефона Толика, который произносил тост:

− Дорогие мои пассажиры, хочу выпить за вас! За то, чтобы вы достали свои билеты и приехали, куда вам надо, и вовремя…

Очнувшись в незнакомом подъезде, я первым делом ощупал карманы – двадцатка испарилась. Такое мерзкое и скорбное пробуждение бывает в жизни не раз. Лучше бы ни разу. Но после него понимаешь, о чем толковал Уильям Блейк, разглядев счастья шелковую нить и вечность в одном мгновенье, и сидишь в этой вечности, как в пустом вагоне. Совершенно измочаленный, с кусочками чего-то на одежде, выглядевшего, как остатки мозга, которого, казалось, навсегда лишилась моя голова, я почти не дышал, чувствуя себя, как рыба анабас, которая выползла за пальмовым вином, но по дороге обратилась в тленные мощи.

В подъезде было тепло, на улице темно, ходьба по мерзлой улице доконала бы меня, я с трудом поднялся на верхнюю площадку и попробовал задремать. В долгом тягучем полузабытье я слышал музыку, ее в моем детстве часто наигрывала мама на своем любимом пианино − мелодию песни про одинокую гармонь, которая бродит где-то по улице.

В голове всплывали странные картинки нездешних мест, где живут мардуки, единороги, и бог Павана вслед за Шивой скачет верхом на антилопе с головой тигра; мешались воспоминания и грезы. Они затягивали в свой круговорот. Несколько раз в жизни мне приходилось непроизвольно впадать в состояние медиума. Пребывая в трансе, я наблюдал видения, какие посещают посредников между мирами. Они казались опасными, хотя в этих случаях я был проводником лишь для своего сознания.

Тело мое наэлектризовалось, ни прежней боли, ни усталости я не чувствовал. Сквозь пелену я видел, как просыпаются жители подъезда, как окунаются в новый день, как к ним слетаются невидимые существа, готовые помогать удерживать эту жизнь на рельсах. И вдруг привиделся дед. За пеленой я видел только силуэт в кителе, но точно знал, что это мой дед, машинист Иван Гаврилов. Он покачивал головой и ждал, что я скажу.

− Что же это такое, дед? Почему такая непруха? – пожаловался я.

− Так ты бы поосторожней. Катишься на красный без тормозов, хоть закуску подкладывай.

− Чего? Как это?

− Едешь в поезде со взрывчаткой, едешь по местам, где полно живодеров и просто психов. А в голове у тебя только свежий ветер поддувает, будто сидишь в вагоне-ресторане, которого в этом поезде нет.

− На каком поезде, дед? Я просто хочу узнать, где мое место.

− Сойдешь – узнаешь.

Кто-то вызвал лифт, и я открыл глаза. За окном было невероятно светло. Прислонившись спиной к стене, я полулежал с ощущением отпущенных грехов и легкости, как будто у меня выросли крылья. Оставалось только взмахнуть и полететь.

− Ой! Сколько снега навалило! − радостно кричали за окном дети. – Ой, как здорово!

Первый снег хрустел под ногами, словно разговаривая. Казалось, идешь по спине гигантского белого медведя. Сахарная шкура доверчиво терлась о ноги.

− Если райский поезд ушел без меня, значит, будет какой-то другой, − говорил я себе, мысленно уже плюнув на карьеру ритм-гитариста.

Еще раз искать денег на поездку я не собирался. На трамвайной остановке топтались двое: я и человек с гитарным кофром. Он напомнил о недавних творческих планах. Не выдержав, я рассмеялся. Человек посмотрел в мою сторону, мой потрепанный вид явно вызывал недоумение.

− Петя, не состоявшийся ритм-гитарист, − представился я. − А ты кто?

− Кобзарь.

− В смысле − певец, играющий на кобзе?

− Во всех смыслах. У меня фамилия такая.

− Куда едешь?

− В Германию.

− На трамвае?

− На самолете. Улетаю сегодня вечером.

− Развлекаться?

− Работать, уличным музыкантом, два месяца перед Рождеством.

− А у меня не получилось уехать.

И я рассказал историю райского поезда для ритм-гитаристов.

− Кто же на райском поезде за доллары ездит, − рассмеялся Кобзарь.

− Точно, − улыбнулся я. − Как-то не подумал. А вообще-то, мы все на этой Земле, как на поезде, начиненном взрывчаткой. И конечная станция у всех одна.

− Возможно. Хотя для меня райский поезд − это музыка. В этом поезде, как говорил мой друг, можно не рвать на себе рубашку, чтобы показать, что у тебя есть сердце.

Трамвай подплыл, словно кораблик по белому морю. От него, как от живого, исходило благодушие, и мне стало весело и тепло внутри. Пока ехали, я рассказал историю про одного бродягу. Тот прежде работал в одной из роскошных гостиниц Парижа, разливая вино в погребе, а потом спился и стал бродяжничать, находя, что так гораздо лучше. Напиваясь вдрызг, он пел хриплым голосом одну и ту же арию из «Фауста». По его мнению, это производило впечатление на полицейских, которые должны были думать, что он не простой человек, раз знает оперу.

− Так что, Кобзарь, если будут проблемы с полицией, затягивай оперу, − посоветовал я. − И лучше из «Фауста».

− Выхожу, пора мне, − усмехнулся Кобзарь. − До встречи!

Долго еще я катался на трамвае по кругу, по заснеженному городу с белыми улицами и белыми деревьями. Катался с долгожданным позабытым умиротворением, разглядывая все, как в первый раз. Мне не хотелось выходить, куда-то идти, о чем-то думать и с кем-то разговаривать, хотелось не спеша плыть по белому городу. Видеть, слышать и понимать то, что открывается тем, кто никуда не спешит, не мелочится и не фальшивит. Кто играет жизнь как по нотам, не перевирая ни одну. В таком состоянии понимая, что мир тем уже спасен, и на краю гибели качается лишь его тень. Я катался до тех пор, пока не понял, что трамвай и был моим райским поездом.

Бог завещал мне Землю

Утром почтальон принес телеграмму странного содержания: «УМИРАЯ ЗАВЕЩАЛ ТЕБЕ ЗЕМЛЮ БОГ». Хм, всю Землю! «Что же мне делать с этой мусоркой, – сразу подумал я. – Как я могу поучаствовать в ее судьбе, когда она на всех парах летит в преисподнюю».

Вечером я сидел в кафе и ужинал. Подсел средних лет мужик с бутылкой.

– Будешь? – предложил он.

Я отказался.

– Какие новости? – спросил он, наливая себе.

– Бог завещал мне Землю. Всю эту круглую штуковину. Что с ней делать, ума не приложу.

– А почему именно тебе? – усмехнулся мужик.

– Не знаю, у Него свои причины. А что, разве кто-то против?

– Лично я − нет! – засмеялся мужик и выпил.

– Не веришь, – понял я.

– Верю. Иди, забирай свое барахло.

Я демонстративно поднялся и вышел на улицу, ощущая себя хозяином всего вокруг. Могу пользоваться чем угодно как своим. Спустившись в знакомый бар по соседству, я решил заказать чего-нибудь подороже, съел кесадилью, выпил рюмку текилы и подумал, а стоит ли платить. Скорее всего, нет. Непринужденно я направился к выходу, и никто не остановил.

На углу улицы меня встретил нищий, просивший здесь по выходным и праздникам мелочь. Я развел руками, показывая, что владею большим и могу поделиться. Всем этим миром. Нищий недовольно скривил беззубый рот.

– Мне не верят, – подытожил я. – Ладно, тогда хотелось бы осмотреть свои владения.

Я шел мимо одного заведения, где вместе с выпивкой продавали и книги. Забавно придумано, не правда ли? Накатил – прихвати книгу и читай, не расслабляй мозг. Из распахнутой двери доносились крики драки, и вдруг оттуда к моим ногам прилетел фолиант, разворошенный и загаженный, будто им убивали мух. Это оказался географический справочник, изданный в Санкт-Петербурге в тысяча девятьсот одиннадцатом году.

Весь следующий день я пролежал в постели, изучая страны и континенты, флору и фауну, океаны, моря, архипелаги и островки. Выбирая место, куда отправиться перво-наперво, я склонялся в пользу Новой Зеландии и Мадагаскара.

Позвонила хозяйка квартиры и сообщила, что завтра придет за платой.

– Не волнуйтесь, – сказал я, – с этим проблем больше не будет.

Потом собрал сумки с вещами и потащил к приятелю, жившему поблизости.

– Ты чего? Переезжаешь ко мне? – испугался приятель.

– Теперь это вы все у меня в гостях, – похлопал я его по плечу и вышел.

– Ты куда? А вещи?

– Пусть пока постоят у тебя. Мне они не нужны.

– Эй! Подожди! – кричал приятель вслед.

Но я не стал ждать, и так все ясно – никто не знает, что Бог завещал мне Землю. А я должен был глянуть, что на ней творится, ведь я никогда особо не интересовался, полагая, что она в пользовании у других. Теперь она была моей, правда, неизвестно, надолго ли.

Я шел и глупо улыбался, имея самый идиотский вид, растрепанный, с вывалившимся языком. Какой-то человек чуть не слетел с мопеда, заглядевшись на такое слабоумие.

Несмотря на глупый вид, моя голова работала активно.

– Только самолетом, – прикинув варианты дальнейших действий, решила голова.

– Значит, в аэропорт, – поддержал я.

Я шел по тротуару и сразу поднял руку, как только решение созрело. Остановилось несколько машин.

– В аэропорт, – сообщил я, усаживаясь в ближайшую.

– Тысяча, – объявил водитель.

– Без разницы, – отреагировал я.

Шофер уважительно нажал на газ. К аэровокзалу мы подкатили с ветерком.

– Пока, – вполоборота кинул я, налегке выскакивая из машины.

– А деньги? – требовательно схватился за мой рукав водитель.

– Деньги мне не нужны, – серьезно объяснил я. – Здесь и так все принадлежат мне. Если хочешь, я подарю тебе островок на Курилах.

Только водитель полез на меня с кулаками, как в зад его «ауди» въехал другой такой же умник на джипе. Между парнями началась серьезная склока.

Неспешно я вошел в здание аэровокзала и стал изучать расписание перелетов. Озабоченные люди с чемоданами на колесиках разбегались по всей планете. Кто их ждет там? Да и долетят ли они?

Ближайший самолет в нужном направлении к устью Антананариву вылетал через два часа. Нужно было пробраться на борт. Развернувшись, я столкнулся нос к носу с долговязым альбиносом в темных очках. Он так спешил, что, казалось, его распахнутый, небрежно накинутый серый плащ не поспевает за ним и соскальзывает с плеч.

– Сорри! – фыркнул альбинос и побежал дальше.

На месте нашего столкновения лежал кожаный лопатник, я его поднял и сразу вспомнил о подобных аферах, когда простаки попадают на деньги, думая, что им повезло.

«Стоит ли тебе чего-то бояться», – усмехнулся внутренний голос.

«Верно, не стоит, – согласился я, открыл лопатник и пересчитал наличность. – Тысяча двести евро».

«Неплохо, – шепнул внутренний голос, – пошли покупать билет».

– У вас нет ни паспорта, ни загранпаспорта, я не могу продать вам билет, – сообщила миловидная девушка с благородной родинкой над верхней губой.

– Вы считаете это серьезным препятствием? – спросил я.

– Очень жаль, – улыбнулась девушка, – ничем не могу помочь.

– Странно, – сказал я, – разве вы ничего не знаете?

– Нет.

– Бог завещал мне Землю, теперь мне не нужны паспорта.

– Понимаю, – кивнула девушка, – но нам пока на этот счет не поступало никаких распоряжений.

– Тогда я подойду позже.

– Хорошо.

Ничуть не расстроившись, я пошел к выходу.

– Что случилось, друг? – ласково пропел в мое левое ухо чей-то голос.

Чернявый тип со сладкой улыбкой сверкал белыми зубами. Вся его услужливая фигура прямо так и льнула. Мне стало не по себе.

– Ты педик? – спросил я.

Обида стерла улыбку с лица типа. Теперь, глядя на него, можно было предположить, что меня ждет кровная месть.

– Прости, мужик, если обидел, – поправился я. – Но что тебе надо, черт возьми? Я тебя не знаю.

– Тебе нужен билет, – подмигнул чернявый тип, – я могу помочь.

– Помоги, – кивнул я.

– Куда тебе? – поинтересовался чернявый тип.

– Хотелось бы на Мадагаскар, – признался я, – но в принципе мне все равно, с чего начинать. Бог завещал мне Землю, надо бы осмотреть свои владения.

– Лети в Барнаул, – предложил чернявый тип.

– Где это? – спросил я.

– Три тысячи километров отсюда.

– И что там?

– Узнаешь. Там хорошо, – заговорщицки подмигнул услужливый черныш. – Вылет через час.

– У меня нет паспорта.

– Серию и номер паспорта помнишь?

– Вроде бы.

– Пять тысяч сверх цены билета.

– Годится.

Я заплатил типу двести евро, он усадил меня в самолет и помахал с земли на прощание. Когда самолет оторвался от взлетной полосы, я почувствовал прилив сил и заорал на весь салон:

– Бог завещал мне Землю! Ха-ха!

Люди занервничали. Подошла стюардесса с резиновой улыбкой на лице.

– У вас проблемы? – спросила она.

– У меня нет проблем, – успокоил я и подмигнул. – И у вас теперь не будет.

– Что желаете пить? – по-своему поняла стюардесса.

– Детка, неси все, что есть. И угости всех в салоне. У меня большой праздник. Пора бы это дело отметить.

Стюардесса прикатила со столиком через полчаса и налила апельсиновый сок в пластиковый стаканчик.

– А остальным? – спросил я, как ни в чем не бывало.

Стюардесса вздохнула и укатила со столиком дальше.

Во время полета на меня смотрели, как на психа. Хотя ничего особенного я не делал, только поглядывал в иллюминатор и восклицал: «Мое!» А когда шасси стукнулись о землю, я крикнул: «Йо-хоу!»

Барнаульский аэропорт мне понравился. Ранним утром он напоминал большой ничейный барак, затерявшийся в поле. На выходе из здания я обратил внимание на растрепанную девушку, смотревшую на меня странным немигающим взором. Я направился к ней.

– Привет, ты меня знаешь? – спросил я.

– Ты так странно вел себя в самолете.

– Ничего странного. Как бы ты себя вела, если бы Бог завещал тебе Землю?

– Всю Землю?

– Всю.

– Я бы сошла с ума.

– А я, как видишь, еще нет.

– Бог завещал тебе Землю?

Она так и осталась с раскрытым ртом

– Давай поговорим об этом в другом месте, – предложил я.

– Поехали ко мне.

– Ты живешь одна?

– Да, но сейчас у меня старшая сестра. Она присматривала за домом и котом, пока я была в отъезде.

– Парень есть?

– Поссорились.

– Вы с сестрой трезвенницы?

– Кажется, нет, – неуверенно ответила растрепанная девушка.

– Как тебя звать?

– Лена.

– А сестру?

– Аня.

– Ваня, – выбрал я имя, теперь все имена на этой Земле были моими. – Ну что, Лен, возьмем чего-нибудь, и к тебе, отметим знакомство.

Мы разменяли евро, купили угощения и покатили через город на машине. Обычный такой городок тысяч на семьсот-восемьсот душ, для кого живых, для кого еще мертвых. Проспекты, улицы и площади мало чем отличались от других, которые я видел раньше.

– Это кто? – увидев меня, подозрительно спросила Аня.

– Это Ваня, – радостно сообщила Лена, – ему Бог завещал Землю.

– Иван, – представился я, – если вас что-то смущает, будьте искренни, выкладывайте начистоту. Мне есть что сказать. Ну и не мешало бы перекусить, я проголодался с дороги.

Посмотрев в мои глаза, Аня почему-то смутилась. Я разулся, прошел в комнату и, развалившись в ближайшем кресле, принялся рассказывать о том, как получил сообщение от Бога, и о том, что произошло дальше. Лена сидела на полу у меня в ногах и, приоткрыв рот, слушала. Аня бегала из кухни в комнату и носила закуски. Она что-то уронила и пнула кота, путавшегося под ногами.

– Ну скажи Ленке, чтобы она помогла! – наконец не выдержала Аня. – Я тоже хочу слушать, но не могу разорваться на две части, слушать и обслуживать.

– Не дури, Анна, – спокойно сказал я, – тебе никто не мешает сесть и послушать, пожрать мы всегда успеем.

– Я хотела как лучше, – вдруг расплакалась старшая сестра.

– Ты можешь только хотеть, – твердо сказал я, – а лучше от этого будет или хуже, ты знать не можешь.

Сестры переглянулись.

– Я вам так скажу, сестры, – обратился я, – еще не поздно встать на правильный путь и иметь только то, что не отнимут. А что у вас никто не сможет отнять?

– Что? – переспросили сестры.

– Знание.

– Какое знание?

– Перестаньте, девчонки, вы же не дуры набитые! – возмутился я. – Знание того, что все вокруг ваше.

– Наше?

Они выглядели так глупо, что я захотел курить.

– Где тут у вас балкон?

– В зале, иди прямо по коридору.

Только я вышел и закурил, как рядом тихо кашлянули. Осмотревшись, я увидел на соседнем балконе средних лет дамочку в шелковом халате. Она как-то требовательно смотрела на меня. Но лицо ее было скорее задумчивым, чем похотливым.

Балконы были впритык.

– Скучаете? – полувопросительно произнес я.

– Ты Серж? – спросила дамочка.

– Серж, – достав посадочный талон из кармана, помахал я.

– Так иди же ко мне, котик.

– Мяу, – сказал я и полез через балкон.

Уходил я от женщины минут через пятнадцать с легким шумом в голове.

– Пока, – сказал я на прощание, – как устроюсь, дам знать.

– Я вот теперь все расскажу Ленке, – хитро улыбнулась женщина, – а то она все уши прожужжала, какой ты у нее особенный и верный.

– Пойду сам расскажу, – пообещал я и тем же путем вернулся обратно.

Сестры уже шарили по ящикам, видимо, прикидывая, не ограбили ли.

– Ты где был, Иван? – охнула Лена.

Подмигнув, я показал пальцем наверх и опять уселся в кресло.

– Итак, на чем мы остановились?

– На чем? – не поняли сестры.

– На том, что все в этом мире принадлежит вам, – продолжил я.

Сестры опять сделали большие глаза. Тут в дверь позвонили. Аня ушла открывать и вернулась с дамочкой из соседней квартиры.

– Ну что, Серж? – начала дамочка, заговорщицки улыбаясь и двигаясь в мою сторону.

– Это не Серж, это Иван, – перебила ее Лена.

– Какой еще Иван! – возмутилась дамочка.

Я решительно встал.

– Нет, с вами, бабами, невозможно говорить о серьезных вещах!

Пока женщины проясняли ситуацию, я вышел. В дверях подъезда я столкнулся с высоким крепким парнем. Сердце во мне екнуло.

– Серж! – окликнул я.

Парень обернулся:

– Чего тебе?

Сказано было не очень дружелюбно, как будто я приставал к нему каждый божий день, выклянчивая мелочь на опохмел.

– Чего тебе?! – уже прихватывая меня за плечо, спросил Серж.

Телосложения он был бойцовского, и чтобы ему грубить, не хватало пары стаканов вина.

– Не дури, Серж, – сказал я строго. – Тут дело серьезное. Кажется, у Ленки кто-то появился. Я сосед сверху. Беги скорее, мирись с ней.

Серж вприпрыжку убежал вверх по лестнице.

На улице я поймал машину и спросил у водителя:

– Куда здесь можно поехать, чтобы не обломаться?

– По городу?

– Лучше по окрестностям.

– Ты турист, что ли? – панибратски обратился водитель.

– Хозяин.

– Чего хозяин?

– Земли.

– А, понятно. Откуда сам?

– Издалека. И отовсюду.

– Ага. В Горном был?

– Нет, пока не был. Это что у нас?

Я быстро сел в машину, увидев, как из подъезда выбежал Серж, сверху ему что-то кричала дамочка в шелковом халате.

– Могу отвезти. Десять тысяч, – предложил водитель.

– Без разницы сколько, – хлопнул я его по плечу. – Поехали.

– Поехали, хозяин, – усмехнулся водитель.

Часа полтора я катил среди гороховых, подсолнечниковых и гречишных полей под «Радио шансон» и рассказы водителя о старшем брате-дальнобойщике. Я уже начал позевывать и клевать носом.

– Далеко еще? – не выдержал я.

– Сейчас будет Бийск. Его проедем, и до Горного еще час езды, – охотно объяснил водитель. – Там и выберешь, где тебе остановиться. Хотя, раз ты хозяин земли, значит тебе в «Царскую охоту» надо.

– Это еще что?

– База отдыха для богатых. Там часто всякие знаменитости останавливаются. Вот недавно Розенбаум был, Алсу.

– Мне таких чудаков не надо, вези к дикарям.

Водитель удивленно посмотрел на меня.

– К каким еще дикарям?

– Как к каким, к аборигенам! Плачу еще два косаря, и ты везешь туда, где поменьше всяких розенбаумов.

– Пятнадцать тысяч за всю поездку, и я тебя везу по Чуйскому тракту, пока сам не решишь, где сойти.

– Заметано.

Когда появились горы и бирюзовая река справа от дороги, я почувствовал прилив сил.

– Останови, шеф, возьмем чего-нибудь горло промочить! – громко крикнул я, словно водитель находился по ту сторону реки.

– Давно бы так, – похвалил водитель, – а то чего всухую ездить. Не по-хозяйски. Здесь и остановимся.

Я вернулся с полным пакетом провизии, сверху горделиво возлежал килограммовый мешок кедрового ореха.

– Что за река? – спросил я, влезая в машину.

– Катунь.

– За нее! Как выяснилось, у меня есть Катунь!

Солнце покатилось за гору, а я окончательно ошалел от красот.

– Где мы едем, братан?!

– Подъезжаем к Онгудаю.

– Что это?

– Райцентр Онгудайского района.

Мы проехали Онгудай. Меня переполняла неземная радость. Я понял, как сложно было Богу держать в себе такое чувство, и он создал нас, чтобы мы радовались вместе.

В сумерках машина пошла на подъем.

– Перевал Чикет, – сообщил водитель.

Мы будто парили над землей.

– Все, не могу больше сидеть, – засуетился я. – Еще километров тридцать – и схожу на землю!

Сообщение оживило шофера. Он даже стал что-то напевать. Минут через двадцать слева внизу заблестела река.

– Катунь? – предположил я.

– Катунь, – кивнул водитель.

Чуть дальше мигали посадочные огни костров.

– Там высаживай! – закричал я.

Я расплатился и, прихватив пакет с едой, пошел к ближайшему костру. У огня сидел поджарый парень лет тридцати и тихонько постукивал в большой бубен.

– Шаман! – обрадовался я. – Меня встречаешь?

– Встречаю, – кивнул шаман и добавил: – Тебя, кого же еще.

– Уже, поди, и знаешь про меня все, духи рассказали.

Шаман подмигнул в знак согласия, достал пластиковые стаканы и кусок вареной баранины. Парня звали Дима. Он ладил бубны на заказ, деловые – шаманам, поярче – туристам. Я рассказал о телеграмме от Бога и про то, как попал сюда. Дима не удивился.

– Это я в бубен постучал, вот ты и попал сюда, – сказал он.

– Продай бубен, мастер, – попросил я.

– Продам, – кивнул Дима. – Только помни, что просто так в него не стучат, только с пожеланием, он так настроен, а по умолчанию дождь.

– Понял. А магазин тут есть?

– Только кафе «Снежинка», – Дима указал в сторону одинокой лампы, освещавшей сколоченные наспех столы и лавки. – Вчера открылись.

Утро я встретил в обнимку с пахнущим кедром бубном у потухшего костровища, мастера нигде не было. Я походил по берегу реки, чуть постукивая в бубен, разглядывая чудесные пейзажи и шумных туристов, забегавших по колено в ледяную воду.

Заморосил дождь. Я вспомнил предостережение мастера. Потом вспомнил, что ищу аборигенов, и с силой ритмично постучал в бубен. Поднявшись к тракту, где меня высадил таксист, я увидел, как с той стороны навстречу, покачиваясь на лошади, поднимается мужик в спортивном костюме и буравит меня взглядом раскосых глаз.

– Ты кто? – спросил он, когда мы сошлись. – Откуда будешь?

– Я отовсюду, я хозяин Земли, – чинно молвил я. – А ты кто?

– Я Байкал. Мои земли вверх по Большому Яломану километра за четыре отсюда, там у меня аил и баня. Хочешь попариться? Недорого, четыреста рублей за час.

– Можно, – кивнул я. – Люблю быть чистым.

Баня стояла на берегу речки. И хотя отсутствовал предбанник, можно было нырять чуть ли не с порога прямо в ледяной омут. Сделав несколько заходов, я попросил у Байкала попить. Он принес полную кружку арачки. Я с чувством ее осушил, выдохнул и спросил:

– Ну как вы здесь?

– Идет жизнь, – кивнул Байкал.

– Хорошо!

Байкал пожаловался на сборщиков конопли, толпами одолевавших его делянки. Я рассказал о смесях трав, легальной дури, от которой сходят с ума в больших городах. Байкал сочувственно кивнул и спросил, чем я занимаюсь в городе. Я сказал, что принял большую должность и мне пора в дорогу.

– Куда ты дальше? – спросил Байкал.

– Поеду с музыкой к снежным вершинам, – сказал я первое, что пришло в голову, и трижды ударил в бубен.

Третьей машиной, которую я призывал остановиться, махая рукой, был уазик «буханка».

– Подвезите, обогащу, – предложил я, заглядывая в салон.

Оттуда на меня посмотрела небольшая абордажная команда и втянула за руки, не успел я закончить предложение.

– Т-с-с, примем как родного, – успокоили меня, лишь только я попробовал брыкаться.

Четыре барнаульских музыканта после концерта в Бийске взяли курс на Курайскую степь. Парни хотели глянуть, как тюркские каменные воины шлют привет из верхнего мира в нижний.

– Есть такой привет, – обнадежил я и рассказал о телеграмме от Бога.

Музыканты были в восторге и попросили ударить в бубен, чтобы без поломок добраться до Телецкого озера.

– Друзья, – сказал я, – музыканты, как птицы, живут подношениями свыше. У вас и без бубна будет удача, поверьте.

– Никто не сомневается, хорошему человеку Бог всегда нужный путь откроет, – поддержал разговор похожий на бывалого боцмана водитель в выцветшей тельняшке.

Отвесные скалы по краю тракта у Белого Бома напоминали нависший морской вал. Тень от машины неслась по ним, как корабль при хорошем попутном ветре.

– Идем, как на шхуне по Гольфстриму, – сказал водитель.

– Мне бы лучше Южное Пассатное, чтоб сразу через три океана, – отозвался я.

– Это чуть дальше, там, за Кош-Агачем, – смеясь, указал вперед водитель.

В Курайской степи команда «буханки» задержалась на пару дней. Музыкантов посетила идея найти заброшенные хрустальные каменоломни где-то за Красными воротами. По вечерам они пели лихие песни у костра, а утром с ясной головой рыскали по окрестностям, вызывая интерес улаганских индейцев.

– Если найдете, берите, сколько унесете, – разрешил я, − хрусталя на Земле на всех хватит.

После двух дней бесплодных поисков идею похоронили, больше по причине того, что аборигены дали понять – чужакам здесь рыскать опасно, томагавки войны закопаны неглубоко.

Мы сфотографировались с ними на память у каменных стел, выкурили трубку мира, и музыканты укатили к Чулышману на Телецкое озеро, а я вернулся на дорогу к леднику Актру.

В километре от Чуйского тракта меня подобрал молодой джипер.

– Куда? – спросил он.

– Туда, – указал я на ледник.

– И я туда, садись.

Парень спешил на «покатушки» у ледника, на второй день фестиваля внедорожников.

Несколько десятков машин, многие в боевой раскраске, за рулем каждой мужик в бандане, похожий на морского разбойника, уверенно двигались вверх по непригодной для езды дороге.

Согласившись подвезти до стоянки у альплагеря, джипер взял меня на борт в качестве штурмана. На моем сиденье лежала книга.

– «Гляциология Алтая», – прочитал я. – Изучаешь?

Парень кивнул в ответ. По его напряженному взгляду вперед я понял, что время для разговоров прошло. Путь наверх оказался похожим на родео. Где мог, я указывал фарватер по глубоким лужам и ручьям. Часа через три грязные, но довольные, мы глядели на снежные хребты прямо перед нами.

– Красотища! – восклицал я. – Есть ли места получше?

– Месяц назад я был на Памире. Маршрут разрабатывали два года, а проделали за восемнадцать дней, – сказал джипер и замолчал.

– Ну и как? Круто было?

– Пересекли две, нет, три границы, поднялись почти на пять тысяч метров, потеряли всего одну машину.

Парень опять замолчал.

– А на самом Памире как? – допытывался я. – Может, мне туда двинуть?

– Памирское шоссе никогда не забуду. Глубокие пропасти, вертикальные облака, мир как на ладони, и горы синие, белые, голубые.

– Волшебно! Такое надо увидеть, – сказал я и постучал в бубен.

– Главное, ребята были все как на подбор, с ними хоть вокруг света. Когда еще увидимся? Звали на следующий год в Южную Америку, покорять Кордильеры. Хотелось бы поехать. Но далековато.

– Поедешь, Бог хорошего человека всегда возьмет в дорогу, – заверил я и еще раз стукнул в бубен.

Начинало темнеть. Мы разожгли костер, вскрыли консервы, разлеглись на карематах и завели разговор, передавая фляжку с коньяком. В историю телеграммы от Бога джипер не поверил, посмеявшись как над странной шуткой.

– В Новую Зеландию я и сам бы съездил, – поддержал он. – И на Мадагаскар.

– А куда собираешься в ближайшее время?

– Осенью в Монголию на рыбалку. Это стопудово. Рыбалка там – это что-то невероятное. Озера у них огромные. Кроме пресных, есть слабосоленые, как Аральское море. Монголы рыбу не очень жалуют, она и вырастает таких размеров, что диву даешься. Я щук ловил на двадцать килограмм. Да что там щука, есть хариус, таймень, османы, лососи, осетры. Ты рыбак?

– Не знаю.

– Мгх, – усмехнулся парень.

И больше про рыбалку ни слова.

Костер плохо разгорался, но радостно постреливал, салютуя нашим мечтам. Потянуло холодом с ледника, джипер достал добротный спальник и одеяла, а я подбросил дров. Так мы и уснули на карематах, укутавшись в теплые вещи и переговариваясь, глядя на огонь.

Утром джипер уехал, а я поднялся выше.

С красной заросшей рожей я стоял на склоне снежного хребта и постукивал в бубен, думая о том, что уже скучаю по родным. Белый высокогорный мир был как на ладони, но на самом деле он был очень далеко и пока недосягаем, это был мир высших мудрейших существ. И все вместе они были Богом, который завещал нам Землю.

– Ты как здесь? – услышал я голос.

Парень в сине-оранжевой форме спасателя стоял поблизости, грыз орешки и щурился от отблесков солнца на снегу. Я приветственно поднял руку.

– Здравствуй, брат, быть добру! Надо бы глянуть сверху на этот белый мир мудрейших существ. В средствах я не ограничен, все мое – твое.

Парень с минуту изучал меня и бубен.

– Мы через час летим на вертолете через Катунский хребет, на Бухтарму, в Казахстан. С тебя червонец, и ты в экипаже. Наркотики и оружие оставляй здесь.

– Беру только это! – сказал я и помахал руками, в одной бубен, в другой разноцветные бумажки с денежными знаками.

Я глянул в иллюминатор и вспыхнул божественным огнем. Неужели и я буду достоин всего этого? Неужели мир катится в тартарары только там, где безумствуют люди? А здесь он всегда незыблем, недоступен и прекрасен! И этим наверняка спасает все вокруг. Всякий путь лежит сюда, в сжигающую чистоту. Ибо тот, кто ее коснулся, неминуемо к ней и вернется.

Приземлились в условленном месте. Хлебнув из фляжки за удачную посадку вкусного спасательского спирта, я загляделся на отражение Белухи в горном озере. Чувствуя, как кружится голова от счастья, я понял, что принял лишнего. Но еще успел внятно поговорить с мужчиной, стоявшим с удочкой на берегу.

– Рыба здесь есть?

– Есть.

– А какая? Хариус?

– Язь. Озеро-то Язевое.

– Ах, хорошо. Есть у меня один знакомый джипер, он рыбак, места знает, он бы здесь наловил… А я не рыбак и не джипер, я просто Земли хозяин… Погодка, скажу я вам… Эх, хороший денек, ясный вполне…

Это были мои последние осознанные слова у горного озера. В Астану я приехал в автобусе с путешествующими по миру немцами. Вернее, был завезен в полуобморочном состоянии, а далее в обмен на бубен грузовым самолетом был транспортирован в город, где получил божественную телеграмму.

Отдав последние купюры, я сидел в аэропорту Домодедово, пил кофе и глазел по сторонам, спешить было некуда. Тут какой-то тип подбежал к парочке за соседним столиком и возбужденно спросил:

– Блин, ребят, что это за рок-группа вон за тем столиком? Да-да, вон те крутые парни в коже и деваха с ними! Я их видел по телеку недавно!

– Это же Джульетт Льюис! Она снималась с Тарантино и Клуни в «От рассвета до заката»! Она моя любимая актриса! – взвизгнула девушка.

– Блин, точно! Точно!

Тип убежал к «звездному» столику за автографом.

– Оу! Бог мой! Кто у меня сегодня в гостях! Джульетт Льюис! Добро пожаловать! – радостно крикнул я, признав потрепанную красотку, сидевшую в окружении брутальных дядек в темных очках.

Мой вопль привлек внимание посетителей аэровокзала. Но мало кто понял, о чем и кому я кричал. Зато через минуту меня обнимала моя кузина Марьяна. Она только что проводила подругу в Венецию, шла мимо и по раздавшемуся рядом крику признала своего братца. Я был рад видеть сестру. Джульетт Льюис ей и в подметки не годилась.

– Где ты пропадал? – не отпускала мою руку Марьяна. – Мы тебя вторую неделю ищем.

– Где я был, где я был, – многозначительно ухмылялся я, покачивая небритой загорелой будкой. – А вот я тебе, Марьяша, сейчас расскажу, где я был.

Я извлек из кармана смятую пачку «Голуаза», там было две таких же потрепанных, как и я, сигареты. Вытащив ту, что покрепче, я стал рассказывать обо всех местах, где побывал.

– Вот это да! Неужели правда? Ты все это видел?! – восхищалась и не верила сестра. – Хотя, судя по твоему виду, все так и есть! Молодец! С чего же все началось?

– Я получил телеграмму от Бо…

– От Боба! – радостно перебила Марьяна. – Он тоже прислал мне телеграмму!

Наш общий знакомый Боб из Люксембурга прошлым летом прилетал в Россию, и мы развлекали его как могли. Бобу очень понравилось. Он был тронут и сказал, что скоро разбогатеет, обязательно даст об этом знать и пригласит в гости.

– От Боба? – переспросил я.

– Да.

– И что там было?

– Точно не помню, что-то о наследстве.

Марьяна порылась в сумочке и достала бумажку. Я взял и прочитал: «УМИРАЯ СТАРИК ЗАВЕЩАЛ МНЕ ЗЕМЛЮ БОБ».

Легкая дрожь пробежала по телу, я вспомнил все несуразные телеграммы, о которых читал или слышал. Уж я-то знаю, как буквы и слова перебираются из одних посланий в другие. Многое стало ясно, но я чувствовал, что не оплошал.

− Почему именно телеграммой? – спросил я.

− Ну помнишь, мы с ним смеялись над тем, что в этой жизни уже вряд ли пошлем кому телеграмму.

– Шутник. И как теперь поживает Боб?

– У него сдали нервы, – вздохнула Марьяна. – Вскоре выяснилось, что устное завещание, в котором его дед оставлял ему землю с домом в Калифорнии, не заверено нотариусом. Он остался ни с чем, знаю только, что теперь он ходит к психиатру.

– Бедный Боб, – сказал я, – он, наверное, теперь думает, что весь мир держится на нотариусах и психиатрах.

Сигарета развалилась у меня в руках, я достал последнюю, и мы пошли к выходу.

Спасибо, Джульетт Льюис

На Барских прудах во Фрязино было тепло и солнечно. Ветер лениво блуждал между деревьями. Листья тихо падали в траву, на воду и уплывали желтыми корабликами. Петя прямо млел от того, что в конце сентября выдался чудесный день, а вместе с ним и поездка на пикник за город с друзьями.

Отмечали день рождения приятеля Пети, актера Сизова. Компания собралась как на подбор: музыканты, поэты, художники да парочка творческих разгильдяев без определенного рода занятий, вроде Пети. Почти все друзья пришли парами, с подругами или женами.

Петькина личная жизнь шла под откос. В конце лета он со скандалом разругался с Дашей, устав напряженно проигрывать в голове варианты семейной жизни, и теперь ее избегал. Петя считал, что обстоятельства складываются не в его пользу, Даша была уверена, что он просто скрывается от ответственности. На вечеринку она заявилась, полная решимости выяснять отношения.

Разожгли костер, рядом ожидали своего часа замаринованные в тазу куриные обрубки. На них плотоядно поглядывал высокий красивый актер Сизов. Он вместе с Петей приехал покорять столицу, но, в отличие от него, быстро добился успеха, обзавелся семьей. Жена и дочка преданно наблюдали, как он ходит среди гостей и шутит.

− Позвал меня друг в свой рок-театр. Будем ставить моноспектакль «Ты над водой» по Сиэну Екеру, он же наш приятель Семен Ермолаев, − рассказывал Сизов. – Вот хотят поставить мне раскладушку на сцене, чтоб я ее обживал. Надо прям поночевать там несколько раз, присвоить себе, так сказать, это пространство, по замыслу режиссера. Жена не верит, говорит, в загул собрался.

«Одно другому не помешает», − думал Петя, слушая Сизова вполуха и немного завидуя.

− Давай поговорим, − напирала Даша, обиженно поджимая губки, поднося к ним пластиковый стаканчик с вином. − Нам надо все обсудить.

− О чем говорить, чего обсуждать? − отбрыкивался Петя, с тревогой поглядывая на стаканчик. − Если мы перестали понимать друг друга, надо это как-то решать.

− Словами же надо решать!

Даша подталкивала Петю к водоему и щипала за локоть. Когда в кармане завибрировал телефон, Петя был уже измотан разговором, щипками и толчками и едва не улетел в пруд.

− Привет, Петя! Узнал? Да, это я, Юля, − радостно сообщил голос из трубки. – Я здесь проездом. Еду в отпуск. Завтра в полдень буду в Домодедово, а вечером вылетаю на Кипр. У меня будет четыре часа до регистрации. Встретимся?

− Давай, − согласился Петя.

− Кто это? − строго спросила Даша.

− Знакомый один, пожить предлагает.

− Где теперь? − подозрительно прищурилась Даша.

− В Балашихе, − соврал Петя, − комната пустует.

Третью неделю Петя жил у друзей и уже поднадоел им. Степа и его жена Вера снимали небольшую квартирку в двадцати минутах ходьбы от метро на улице Подбельского, втроем с котом им и самим было тесновато. Петя ночевал на полу кухни, подпирая ногами дверь. Как жить дальше, он не знал. В приступах отчаяния он подолгу не мог уснуть, ворочался, шумел, задевая рюкзак со своими вещами или опрокидывая кошачью миску. Степа и Вера не сочувствовали, но и не отрицали права Пети поступать как заблагорассудится.

Счастливо улыбаясь теплому солнечному вечеру на Барских прудах, Степа и Вера увидели, как Петя и Даша о чем-то оживленно болтают, то ли обнимаясь, то ли толкаясь у воды. Степа, вскинув руку, подал другу бодрый знак, мол, все будет путем.

− Степа, − обернулась в его сторону Даша и указала на Петю. − Ну разве можно верить этому человеку?

− Все будет хорошо! − прокричал в ответ Степа и обнял жену.

Актер Сизов подумал, что это тост, и стал чокаться с гостями, принимая поздравления.

Из Фрязино приехали на последнем автобусе. От Щелковского автовокзала компания растянулась на полквартала. Расслабленные душевным пикником гости не спешили домой. Слушавшему Дашины уговоры понять женские страдания Пете вдруг пришла шальная идея сбежать. Даша обернулась на чей-то призыв, а Петя ловко заскочил в троллейбус, раскрывший двери на остановке в двух шагах от него.

Ночью Петя долго сидел во дворе, вспоминая код от подъезда. На Дашины звонки он отвечал молчанием или подставлял телефон к носу потерявшегося котенка. Слушая его мурлыкание, Даша плакала еще громче.

Оказавшись в квартире, Петя никак не мог уснуть, вздрагивая от сигналов Дашиных сообщений. Под утро вернулся Степа, неодобрительно посмотрел на Петю и сказал:

− Теряешь форму, старина.

Петя хотел спросить, почему он вернулся один, но Степа упал поперек кровати и уснул. Под его сопение, чувствуя, как наваливается тоска, Петя лег рядом на пол и тоже провалился в сон.

Не проспавшись, Петя вскочил, будто собака от пинка, и понесся в Домодедово. Вскочил лишь потому, что не хотел объясняться со Степой, а еще больше с Верой. Петя ехал чуть живой. Спасала только погода: ни облачка, ни ветерка, и теплынь – хоть купайся. Листья на деревьях, как маленькие солнца, отсвечивали земным волшебством, заставляя из последних сил радоваться жизни. Подъезжая к аэровокзалу в полуобморочном состоянии, Петя глядел на взлетавшие за окном самолеты, и ему казалось, что это человечки, весело раскинув руки, падают в небо, как в мягкую чистую постель.

Юля стояла у входа в аэровокзал, придерживая под мышкой книгу. На обложке было крупно отпечатано, точно для слепых: «7 навыков высокоэффективных людей». Юля была чертовски хороша и пахла морской свежестью. Десять лет назад, когда Петя впервые увидел ее, она была такой же. Только свежести было побольше.

Потрепанный вид Пети говорил сам за себя, Юля отвела его в кафе и угостила вином. Они не виделись пять лет. Хватило десяти минут, чтобы пройтись по прошлому и добраться до настоящего. Пока Юля ходила в уборную, Петя посмотрелся в ее зеркальце, оставленное на столике, поправил волосы и решил, что пора делать признание: мол, ты все так же хороша, и я по-прежнему думаю о тебе, вот и повод возобновить отношения.

Юля вернулась за столик, весело посмотрела на Петю, и вдруг ее как прорвало:

− Представляешь, отец моего ребенка вчера сделал мне предложение. Мы не виделись с ним год. А у меня сейчас телефонный роман с его лучшим другом. Он мне пишет сообщения каждые полчаса. Я приняла его ухаживания не потому, что без ума от него, просто не переношу одиночества. Хотя в начале лета у меня был страстный роман со жгучим мачо, испанцем, в Барселоне. Расставание было очень болезненным. Эх, зря я нарушила обещание кроме Италии никуда не ездить. Там так волшебно! Знаешь, я езжу туда два раза в год на неделю. И каждую ночь я выхожу на любовное приключение. Уф, оно всегда бывает незабываемым! Я не беру с собой ни паспорта, ни телефона. Это так возбуждает! Так я делала в Париже и Берлине, но это не то… Ты чего хмурый? Не хочешь слушать дальше?

− Хорош, − проговорил Петя. − Что за ересь…

Когда-то он очень сильно и мучительно любил Юлю. Она − нет, ей просто нравилось иметь пылкого, преданного и начитанного поклонника. У Пети это была первая большая любовь, она разбила его сердце. Он поморщился и спросил:

− Мне-то зачем все это знать?

− Потому что ты… − начала она, сверкая глазами.

И тут Юля прям заикаться стала:

− Джу… джу… Джульетт… Льюис… Джульетт Льюис! Моя любимая актриса! Мамочки мои!

Повернув голову, Петя увидел, как за соседний столик присаживается Джульетт Льюис. Сама не лучше его, тоже не в форме − глаза похмельным блеском горят. С ней еще три парня без возраста, форменные торчки, в темных очках на восковых физиономиях.

Юля вприпрыжку прямиком к Джульетте, сфотографировалась с ней, автограф взяла и кучу комплиментов наговорила. Вернулась, и ее чуть от счастья не разрывает. Она на радостях еще вина взяла подороже.

Тут какой-то лохматый тип подскочил и возбужденно спрашивает:

− Блин, ребят, что это за рок-группа вон за тем столиком?! Да-да, вон те крутые парни в коже и деваха. Я их видел по телику недавно.

− Это же Джульетт Льюис! Она снималась с Тарантино и Клуни в «От рассвета до заката»! Она моя любимая актриса! – взвизгнула Юля.

− Блин, точно, точно!

И тип убежал.

− Оу! Бог мой! Кто у меня сегодня в гостях! Джульетт Льюис! – громко обрадовался небритый мужик за соседним столиком.

Народ кругом засуетился, задвигался поплотнее к Джульетте. Она еще поулыбалась малость, потом пересела, спрятавшись за своих мутных типов. Петя сидел и смотрел, как Юля через каждые пять минут любуется на фото и балдеет:

− О! Джульетт Льюис, моя любимая актриса! Я первая ее заметила! В рамочку поставлю!

Потом на Петю переключилась:

− А ты разве не любишь со звездами фотографироваться? Или тебе смелости не хватает подойти? Не уверен в себе?

− Не люблю в принципе фотографироваться, оно как-то не…

− Я бы тоже не подошла раньше, − не слушала Юля. − Но теперь я другая. И вот эта книга мне помогла. Лучше книги я не читала. Очень нужная книга! И ты ее прочти!

Юля тыкала Пете в нос книгой, убеждая, что это свод правил эффективного человека. Она говорила наставительно и твердо:

− С июня я изменилась. Реально! Всего каких-то три месяца! Теперь я способна на все, ничто меня не смутит. Я знаю себе цену. И ты способен на многое, ты должен совершенствоваться, постоянно затачивать пилу. Знаешь первый принцип эффективного человека?

− Знать, чего хочешь.

− Это второй. А первый − быть хозяином, а не рабом обстоятельств.

И снова на фотографию любуется и вина подливает. Опьянела она так, что давай Пете сообщения от любовника показывать. Того, который лучший друг отца ее ребенка. А там ни слова о любви – только про срамные поцелуи вкуса дыни да про твердые сосцы.

− Ты чего, − удивился Петя. − Нимфоманка?

− Не знаю… Нет. Сейчас так модно – заводить СМС-романы. Мы просто переписываемся. И мне нравится. Это все несерьезно… Так чувствуешь себя свободной. Думаешь, это плохо?

− Нет, чего уж тут плохого, − решительно произнес Петя, чтобы добавить: «Это просто ужасно», но не успел.

Юля не дала ему сказать:

− Вот и я так подумала. Сначала я сомневалась, но книга помогла мне преодолеть сомнения. Достигайте синей энер… ой, тьфу, то есть синергии. Да, теперь я знаю себе цену. Всего каких-то три месяца! И все пошло как по маслу! О, Джульетт Льюис! Спасибочки! Это неспроста она мне встретилась!

Выпив еще вина за счет высокоэффективного человека, Петя потащил его на посадку. Юля вертела головой и подмигивала мужикам, тем, кто посмуглее да покрепче телосложением. Напоследок она постучала по Петиной макушке своей мудрой книгой и заявила, что у них ничего не получится, потому что Петя упустил свой шанс, и причем давно.

− Он, наверное, теперь думает, что весь мир держится на нотариусах и психиатрах, − услышал Петя знакомый голос, обернулся и увидел того небритого типа, громче всех радовавшегося появлению Джульетт Льюис.

Небритый тип шел к выходу под ручку с красавицей.

− Как же, на нотариусах. На семи правилах эффективного человека он держится, − сказал Петя вслед, позавидовав их расслабленности.

Проводив, забрался он в переполненный автобус. Прижали его ребрами к поручням так, что внутренности сдавило, он и думает: «Ох как давят черти-то, ох… милая моя Дашка, чудесный ты человек, но нервный. А почему так? Да потому, что цену себе не знаешь. А это неэффективно. Юлька − та себе цену знает, уверенная, как удав, шанс свой не упустит. А я, получается, не успел себе цену узнать и проиграл в обеих партиях, упустил за сутки двух девок».

Обливаясь потом, Петя еле дотащился до Степы, а тот с порога заявил:

− Пора тебе съезжать, старина. Жена твердит, что ты мерзкий тип, вчера Дашу довел до истерики. Она ночевала где-то в парке на лавочке. И Вера из-за тебя домой не поехала.

− Когда съезжать?

− Завтра.

− Хорошо, что завтра. Сегодня я измотан до предела. По ходу, я крупно проигрался за эти два дня. Грустно мне. Давай по чуть-чуть.

− Ну если грустно и проигрался, то давай. Верка все равно сказала, что дома не появится, пока ты не съедешь.

− Хм, знаешь первое правило эффективного человека?

− Нет.

− Ага, и я подзабыл…

Проснулся Петя с тяжелой головой. На него неодобрительно смотрел серый кот. Тело лежало, как в заколоченном гробу. И тут же в крышку СМС от Юли постучалось: «Купаюсь на Кипре, скоро выходим в открытое море на яхте, познакомилась с капитаном, очень милый человек, заглядывается на мои ножки».

«Вот дура, эффективный человек, − поморщился Петя, − кому что».

Кое-как собрал он вещички, только чувствует – далеко не уйти. Уговорил Степу на глоток пива в сквере у дома. Сели, помолчали, посмотрели, как ветер листву и паутину носит. Потом вспомнили, как лет восемь назад в Белостоке вдвоем бегали за одной польской девчонкой со смешным именем Ёлка. Помолчали еще, греясь на солнце, и стали расходиться.

− Ну пока, − сказал Петя.

− Пока, − проговорил Степа. – Зря ты все-таки Дашу обидел. Теряешь форму, старик. Так дела не делаются.

− Да уж, как-то неэффективно получилось.

− Куда ты сейчас?

− Найду, где ночь провести. Потом не знаю куда.

− Удачи тебе. Не дури больше.

Так и разошлись. Легко и непринужденно, как будто по пылинке с плеч стряхнули.

Сел Петя в метро и задумался: «А неплохо жизнь устроена. Все по полочкам. Либо ты высокоэффективный человек, либо нет. Либо знаешь себе цену и получаешь ее, либо пропадаешь ни за грош. Может, пока не поздно, тоже освоить эти семь навыков, глядишь, и заживу по-человечески. Хотя нет, толку мне от них не будет. Я везде не в своей тарелке. То я хочу жить так, то эдак… Недавно вообще был готов на «общее дело», хотел по совету Федорова живым воскреснуть и лететь. Да уж, живым воскреснуть и лететь − это круто. Вот это высокоэффективно. Ох уж эти желания, желания… Бесконечные желания. Как бы вообще ничего не желать, ни о чем не жалеть. Тьфу, понесло дурака… То есть неэффективного человека, ха. Ха-ха. Не, во Юлька дает! Столько лет я думал, что она самая светлая и распрекрасная. А у нее в голове бардак похлеще моего. Спасибо Джульетт Льюис − помогла на чистую воду вывести. Открыла глаза на жизнь. Надо же, есть всего семь правил. Кто их знает, тому и козыри. Тот и едет к морю. Вот куда я сейчас еду? Да практически в никуда, прокачусь до конечной и обратно. Надо Сизову позвонить, переночевать-то пустит. Жена у него добрая. Юлька на Кипре, Дашка на лавочке… Н-да, есть чему поучиться. Ну Юлька, а! Сколько лет тогда я только о ней думал, да лет пять точно. Вот, блин, дурак!»

Побурчал Петя еще немного, вспомнил, что до конечной еще минут сорок ехать, плюнул на переживания и уснул.

Ходят кони

В Белостоке моим первым новым знакомым стал сосед Разина по съемной квартире и торговому ряду. Невысокий худощавый парень с печальным лицом, он немного сутулился, сидя за прилавком, а когда вставал, непременно запихивал руки в карманы брюк. Рома продавал антиквариат и всякую армейскую атрибутику времен Советского Союза: значки, погоны, пилотки, бинокли, плащ-палатки и много еще чего. Иногда приходили пузатые поляки, шептались с Ромой, и он им выдавал что-то, обернутое в чистую тряпицу.

− Чего там? − спрашивал я у Разина.

− Так, − покачивал головой тот.

− Секрет?

− Ага.

После работы мы относили домой самое ценное, остальное запирали под замок на рынке. Жили мы все вместе у чрезвычайно подвижной старушки, звали ее пани Хелена. Самое яркое ее воспоминание было из детства − как в конце войны она несколько месяцев провела в сибирских лагерях. Чуть ли не каждый день пани Хелена с жалостью спрашивала:

− Вы, ребятки, из Сибири?

− Да, − кивали я и Разин.

− Бр-р, холодно там, − вспоминала пани Хелена, − бардзо зимно в Сибири.

Отдав все имеющиеся спальные места, сама пани Хелена устраивалась по-походному на полу на старом одеяле, укрывшись теплой заплатанной курткой. Она была доброй, лишь качала головой и готовила на всех завтрак, когда мы приходили, уставшие, под утро. В дни пенсии и по выходным пани кормила нас еще обедом и ужином. Особенно строго старушка следила только за расходом воды и электричества. Нарушение правил экономии грозило долгими нотациями и причитаниями.

Перекусив постной похлебкой от пани Хелены, мы спешили на улицу. Лето было душным. Разин разведал местечко, где телефон-автомат позволял минут пять бесплатно говорить с родиной. Первым делом вечером мы направлялись туда, звонили родственникам и друзьям, а потом шли в ночную лавку.

Мы были у дверей магазинчика, когда я услышал вдалеке начало знакомой песни:

− Хо-дют ко-они!

− Это чего? − я толкнул Разина.

− А, так, − отмахнулся он.

− Наши ведь, наверняка землячки, − радовался я. − А? Слышишь?

− Ромка это в вишневом саду грустит.

− О как, − удивился я.

Песня прервалась на самом начале. И через некоторое время началась по новой:

− Хо-дют ко-они!

Опять прервалась. И так несколько раз.

− Он что, слов не знает?

− Не может запомнить.

− Может, тоже заглянем в вишневый сад? Напомним.

− А что, идея. Там спокойно, все бурьяном заросло. Поляки туда не заходят.

Найти в высокой траве молчавшего Рому было не так-то просто. Но способ был.

− Ходят кони над рекою! − пропел я. − Ищут кони водопоя!

И тут же рядом, за лопухами, отозвался печальный голос:

− Ходют кони…

Несколько шагов − и мы нашли нашего соседа.

Это был странный вечер. Перед нами в высокой траве стояла бутылка с вишневым вином «Алабама», мы дымили вишневыми сигаретами «Капитан Блэк» и закусывали спелой вишней в заброшенном вишневом саду на окраине Белостока.

Певец уныния и обреченности Рома лежал, откинувшись на спину, и стеклянными глазами смотрел в небо. Глянув на нас, он грустно произнес:

− Вам хорошо, вы алтайские. Вот Шукшин с Алтая, а он-то знал, эх.

− Чего знал? − спросил я.

− Хо-дют ко-они, − напел в ответ Рома. − Такую песню… пел…

− Золотухин ее пел в «Бумбараше», да и песня не народная, а Кима, вроде. У Шукшина другая любимая была. Миленький ты мой, возьми меня с собой.

− Неважно, − вздохнул Рома, − там и там тоска.

− Тоскуешь, что ли, Ромка?

− Тоскую, Петя, ох и тоскую. Не отпускает ни днем, ни ночью, зараза.

− Пройдет, − успокоил я.

− Здесь, среди поляков, не пройдет.

− Но ты же здесь не навсегда.

− Нельзя мне обратно, никак нельзя. Я и жену с сыном сюда выписал. Послезавтра приедут.

− А жить где будут? − забеспокоился Разин.

− Со мной.

− А пани Хелена знает?

− Нет.

− Так, может, с семьей повеселее станет, и пройдет тоска. Я думаю, да, − обнадежил я.

− Нет, – вздохнул Рома, полежал молча и запел: – Хо-дют ко-они…

Рома загуливал до крайности и часто засыпал прямо в вишневом саду. Однако на работу приходил чистенький, с неизменной печалью в глазах.

А мы к полуночи отправлялись в местечко «Хата Пухатого» через пару кварталов, я не сразу понял, что название означало «Дом Винни Пуха». Местечко было – не заскучаешь. В полумраке за круглыми столами сидели местные музыканты, художники и просто интересные личности. Над ними тканевые абажуры, на окнах ситцевые занавески. На полках старинные книги и редкие вещицы, а в стеклянном ящике томился огромный, грустнее Ромы раз в сто, удав. Видимо, из-за него в баре царила атмосфера книжного пространства, вымышленного писателем-анималистом.

− Чего Ромка так тоскует? − спрашивал я у Разина, глядя на неподвижную рептилию.

− Есть причина.

− Опять секрет?

− Ага, − Разин глядел по сторонам. – Видишь дядьку в ковбойской шляпе?

− Колоритный персонаж.

− Говорят, блюзмен из Чикаго.

− А что он здесь делает?

− Не знаю. По идее, что здесь делать блюзмену. Шпионит, наверное.

− А тот странный тип в рваной майке с Green Day кто?

− Басист местной группы Batushka, блэк-метал играют.

− А нормальные люди сюда заходят?

− Редко. Здесь же дом Винни Пуха. Здесь обитают только его друзья.

− А Ромка чего сюда не ходит?

− Он слишком грустный для друга Винни Пуха, − сказал Разин и постучал указательным пальцем по аквариуму. − Таким грустным можно быть, если только ты удав в стеклянной коробке.

Через пару дней, когда мы с Ромой вдвоем оказались в вишневом саду, он сам рассказал историю о том, как прихватил чужие иконы, и пришлось ему из родной Вязьмы уехать в Белосток.

− Как ты на это решился? − спросил я.

− Да это черти. Их рук дело, как с обрыва подтолкнули, − сказал Рома и, наклонившись, добавил тише: − А меня заставили думать, что это я сам сделал.

− Заставили? Ты про кого? Какие черти? Бандиты? Знакомые?

− Обычные, с рожками, всем знакомые.

− А, в этом смысле. Ты верующий?

− А как же. Я в иконах поэтому хорошо разбираюсь. Хотя образования у меня нет, я ведь, эх, − Рома не договорил, что он еще натворил без образования, и ушел в себя.

− Из-за этого, значит, тоскуешь, − подытожил я.

− Ходют кони, − безнадежно проныл Рома.

После нашего разговора я понял, что моя проблема несоизмеримо меньше Роминой.

Мы сидели на ящиках за прилавком. Разин раскладывал товар: банданы, очки, фляжки, металлические кружки и губные гармошки. Из центрального парка доносились звуки концерта. Там по аллеям неторопливо ходили люди, выгуливая детей и собачек.

− Ну давай, расскажи еще раз, как это получилось, − хихикая, просил Разин.

− Изначально мой путь лежал в Болгарию, − на десятый раз пересказывал я. − Там, по вполне точным сведениям, жила и, дай бог, живет моя двоюродная бабушка. Отец в конце восьмидесятых гостил у нее в Софии. Прошло, считай, лет пятнадцать. За это время несколько писем и открыток из Болгарии получили. А два месяца назад отец решил отправить туда меня. Купил купейный билет до Москвы. Перед посадкой вручил сто долларов и пожелал успешно перейти границу между Польшей и Болгарией и не возвращаться, пока не стану виноделом. По неточным сведениям, у бабушкиного мужа виноградник на Дунае. Поверив, что до Софии рукой подать, и истратив почти все деньги, я добрался до Белостока. Разыскал тебя, изучил карту Европы и теперь вместе с вами торчу на рынке, ломая голову, как ехать дальше, через Румынию или Сербию.

− Только автостопом через Краков, − советовал Разин. − Возьми у Ромки плащ-палатку – и сам черт тебе не брат, езжай куда хочешь.

− С чертями поосторожней. Вон Ромка, хоть и верующий, а как его закрутило, − прошептал я.

− Да какой он верующий. Картежник он, продулся в пух. А еще приторговывал в своей Вязьме иконами, ездил по деревням, скупая их у старушек. Однажды получилось, что и в карты проигрался, и по чьей-то просьбе икон прикупил больше обычного. Сбежал наш Рома от долгов с целым Эрмитажем чужих икон. Теперь на них и живет здесь.

− Вот тебе и «ходют кони». А я думал, из-за веры тоскует.

− Боится, что найдут. Ну и тоскует, конечно. Как начнет про свою Вязьму рассказывать, не остановишь.

Ромка повернул голову и посмотрел на нас. В глазах его была абсолютная покорность перед жизнью. В мутном потоке она несла его от родных берегов в тревожную даль несбывшегося.

− Разин, а ты не скучаешь по дому? − перевел я разговор. − Сколько ты уже здесь?

− Полгода. Была бы возможность, дальше поехал. А то поляки, курвы, дюже нервные на русских, не любят нас. Да ведь, Ромка?

Тот кивнул в ответ.

Пани Хелена приезду Ромкиных жены и сына даже обрадовалась. Она была уверена, что пить похититель икон станет меньше, переключит свое внимание с бутылки на семью. Жалости и доверию ее не было предела.

− А что ты хочешь, − говорил я Разину, удивленному, как безропотно наша пани согласилась на уплотнение жилплощади. − Тому, чье детство прошло в сибирских лагерях, жалости потом на несколько жизней хватает.

Жить вшестером на сорока квадратах двухкомнатной квартиры стало тесновато. Тем более, Рома стал пить еще больше, теперь из вишневого сада его приносили жена и восьмилетний сын. Они выглядели потерянными в непривычной обстановке, совсем не похожей на далекую Вязьму. Чтобы их подбодрить, я подарил пацану удочку, которую таскал с собой второй месяц, так ни разу не расчехлив. Глядя на обрадованного мальца, побежавшего искать водоем, я почувствовал, что и мне пора на поиски семейных виноградников.

− Завтра поеду. Через Варшаву, Краков до Закопане, − сказал я Разину. – Там, на границе, решу, что делать. Перейду как-нибудь.

− Смотри, мы через пять дней с Ромкой собираемся на антикварную ярмарку в Гданьск.

− Если что не получится, буду знать, где вас искать.

− Спроси у Ромки плащ-палатку в дорогу.

Вечером шли с рынка − я завернутый в офицерскую плащ-палатку, а Разин надел летний шлем танкиста. По другой стороне дороги навстречу мотылялись двое пьяных молодых поляков. Увидев нас, они что-то прокричали. В ответ Разин помахал шлемофоном и крикнул:

− Вперед! На Берлин!

Поляки с ходу кинулись драться. Мы нелепо помутузились посреди дороги, на лоскуты разодрав рубахи. Через пять минут выдохлись и, ругаясь, разошлись.

Утром с исцарапанными рожами мы провожались.

− Легкой и быстрой тебе дороги в Болгарию, − желал Разин. − Как только пристроишься управляющим на дунайский виноградник, сразу отпишись, я приеду.

− Договорились. А я желаю вам не загнуться от белой горячки в Гданьске.

− Сколько у тебя осталось долларов?

− Десять.

− На тебе еще десять, все равно прокутим.

− Спасибо. Поехал.

− Давай. Передавай привет брату в Варшаве, адрес у тебя есть.

− Да, как договаривались. К вечеру должен добраться! − уже кричал я, быстро шагая к трассе.

Интернет и мобильная связь еще не были общедоступны, и потому пространство вокруг оставалось более загадочным. Сведения о том, что Польша не граничит с Болгарией и на пути еще Словакия, Венгрия, Сербия или Румыния − на выбор, обескуражили меня. Но не настолько, чтобы я отказался от возможности добраться до границы и пересечь ее. Удобнее всего это было сделать в курортном местечке Закопане в Татрах.

В Варшаве у Разина жил брат Алекс, у него, согласно плану, я предполагал заночевать. За несколько часов проехав двести километров, солнечным днем я высадился на въезде в город. Раньше, чтобы веселее идти по длинной незнакомой дороге, я представлял, будто снимаюсь в приключенческом или шпионско-фантастическом фильме. Теперь, сверяясь по карте и уверенно двигаясь к вокзалу, я в этом был почти уверен.

У трехсотметровой копии МГУ в центре города я глазел на новенькую машину, приделанную для рекламы к стене высотки на уровне седьмого этажа. Потом я увидел свое отражение. В потоке людей и автомобилей, где все спешили по своим делам, я смотрелся довольно странно, как привидение, проявившееся на фотографии малопонятного ему мира. Соприкасаясь с ним только взглядом, привидение, как и полагалось, выглядело печальным и отстраненным.

− Здесь весной шестьдесят седьмого года выступали Роллинг Стоунз, − услышал я. Рядом мужчина, указывая на высотку, рассказывал своей молоденькой спутнице: − Первый их концерт в соцстранах. После него «роллинги» ездили по городу и разбрасывали свои пластинки.

− Зачем? − удивлялась девушка.

− Наверное, увидели после концерта, что творится вокруг, и поняли как круто, что они приехали. Потом в газетах писали: «Вчера в Варшаве был ураган? Нет, это приезжали Роллинг Стоунз!»

− Сегодня в Варшаве будет легкий ветерок, это я пройду незаметно, − поддержал я разговор, хотя и не был услышан.

Алекс и его жена Милка встретили меня как родного. Прожил я у них пару дней, переполненный чувством радостного ожидания. Мне казалось, и дальше все пойдет так же хорошо. Вечерами мы ели фрукты с вином, слушали Чеслава Немена, Марию Помяновскую и еще какого-то музыканта, которого Алекс называл польским Гребенщиковым.

− Что за бутыль огромная под столом? Вишневую наливку делаете? – спрашивал я, отказавшись от приглашения задержаться и сходить в клуб Stodoła на концерт Bullet for My Valentine. Я не мог себе этого позволить.

− Почти, − кивал Алекс. − Заливается полбутыли спирта, а потом в течение лета туда бросаем ягоды, которые поспевают, сейчас вот шелковицу и вишню. А зимой это пьется. Мой тесть Вацлав так делает.

Милка не понимала ни слова по-русски, но, услышав имя отца, радостно закивала. Жена у Алекса и правда была милой, улыбка не сходила с ее лица. Она преподавала детям рисование в начальной школе, объездила Европу, знала французский и итальянский.

− Слушай, Алекс, я пока из Белостока добирался, раз десять спрашивал дорогу. Мне все отвечали: «Просто», – но дорогу так толком никто не показал. Почему? – вспомнил я мучивший вопрос.

− По-польски «просто» − это «прямо».

− Надо же.

− Я польский выучил за пару месяцев.

В небольшой студии было уютно и чисто. Улица за окном выглядела, как на холсте художника, она уходила вдаль к облакам в лучи солнца. Лица и глаза Алекса и Милки чуть светились, они смотрели на меня как ангелы с иконостаса. Я им подмигнул и, не зная, что еще сказать приятного, проговорил:

− В Варшаве жить можно!

Утром я бодро шагал по Краковскому проспекту мимо продовольственных складов и оптовых магазинов. Я пересек город от края до края и, довольный этим фактом, вышел на трассу Е7.

Дорога сначала складывалась неплохо. Солнце было в зените, и я почти добрался до Кракова. Однако километров за сорок до города встрял и несколько часов гулял вдоль дороги. Я пообедал, искупался и переждал под деревьями жаркий зной, явно предвещавший грозу. Место не походило на заколдованное, но «мой» водитель задерживался непозволительно долго. Уже темнело, и я подумал, что эту ночь придется провести у дороги. Присматривая место для ночлега, я решил махнуть напоследок показавшейся машине.

На мою удачу, водитель остановился веселый и бодрый, как и полагается молодому обладателю автомобиля с мощным сабвуфером и хорошего здоровья. Он еще помнил советские времена и многие русские слова, к тому же говорил, как и я, на непринужденном ломаном английском, так что наше общение протекало бодро и весело.

− Ежи!

− Петя!

− Еду в Краков!

− Мне туда же!

Ежи охотно согласился слушать мою кассету с Manu Chao, от чего нам стало еще бодрее и веселее. Не дослушали мы первую сторону, как Ежи указал вперед на темноту, поблескивающую огнями:

− Краков! Тебе куда?

Рассказывая о путешествии, которое, по сути, только началось, я поймал себя на мысли, что излагаю уже не так оптимистично.

− Отвезу тебя в хостел для студентов. Там дешево. Очень вкусные завтраки, − Ежи проникся моим положением.

Я не стал говорить, что денег у меня в обрез, только на воду, хлеб и спички. Спокойно высадился у хостела, поблагодарил и, как только машина отъехала, отправился в парк поблизости.

Было влажно. Я долго не мог уснуть. Вездесущие слизни полюбили мою прорезиненную плащ-палатку, я то и дело натыкался на них, пока все-таки не задремал.

− Здесь спать нельзя! − услышал я сквозь сон. − Ты кто? Что ты здесь делаешь?

− Я студент. Мне рано утром в дорогу, − бормотал я, не в силах проснуться. − Несколько часов поспать бы.

− Нельзя. Уходи.

− Подождите немного, − не соглашался я. − Очень хочется спать.

− Эй! Проснитесь! − раздался крик прямо надо мной.

Я вскочил, окончательно пробудившись. Рядом стоял человек, похожий на ночного сторожа, и светил мне в лицо фонариком. Он что-то громко говорил.

− Я по-польски не понимаю, − сказал я. − Ни разумем по польску.

− Jaki język mówiłeś do mnie teraz? − услышал я и вдруг понял сторожа, он спрашивал: − А на каком же языке ты сейчас разговаривал со мной?

− Наверное, это было во сне, − оправдывался я.

− Cо?

− Nic!

Сделав вид, что ухожу, я притаился в другой части парка и благополучно доспал.

На рассвете я бодро покинул хостел для бродяг. У меня были скопированная от руки карта и список достопримечательностей города, но увидел я только одну – внушительно возвышавшийся на левом берегу Вислы замок польских королей.

Подрастеряв по дороге резвость любознательного туриста, я глянул на огромные залы и усыпальницы, и ничто не тронуло моего сердца. Эти декорации лишь напоминали о бренности мира.

Отдыхая перед дальней дорогой, я сидел на лавке с видом на крепостную стену и грыз пломбир − свой завтрак и обед. Рядом по кольцу ходили трамваи. Провожая взглядом маршрут номер 8, я вспоминал, как похожий красный вагон едет по знакомым улицам родного города.

− Вернусь… эх, прокачусь, − пообещал я усопшим местным королям и взялся за рюкзак.

Чем труднее была дорога, тем больше я разговаривал с собой или с пробегающими мимо животными. А иногда даже с деревьями, столбами и большими камнями.

− Это уже второй польский город, который пришлось пересечь от края до края, − сказал я собаке, устало присаживаясь у дороги.

Собака была старой, что-то грызла и недовольно ворчала.

− Прогулка была не из самых приятных, − продолжил я наш разговор. − За два часа я протопал километров десять вдоль Вислы.

Мимо проезжали машины, оттуда на меня смотрели без всякого любопытства.

− Надеюсь, дальше мне повезет, − ответил я на тревожный лай.

Я не угадал. Раза три меня подвозили километров по десять-пятнадцать, и я оказался неизвестно где – у неприметного своротка на пустой дороге под сеющим дождем. Вечерело. Я мерз от сырости. Приглядевшись, увидел одинокий стог сена и побежал к нему. Испытывая все прелести бродячей жизни, я глядел из укрытия на темное небо, и мысли были только обо всем теплом и уютном.

На дорогу я вышел до рассвета и в Закопане попал к полудню под нескончаемым моросящим дождем. Городок жил неторопливой курортной жизнью. Первые встречные оказались мелкими хулиганами. Зубоскаля, они выпрашивали у прохожих мелочь. Я ответил им нервным приступом страшного смеха и непереводимым потоком слов, понятно было только:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.