Эмиль Коста
Хорошо в деревне летом

Посвящаю любимой малой Родине.

Глава первая

Девятнадцатого января двухтысячного года в селе Двупалое отмечали Крещение. Полторы сотни человек столпились на заснеженном берегу речушки, в широкой ее части, где летом устраивали лягушатник для мамаш с детьми. Сегодня тоже собрались купаться, но только самые отчаянные. Или – как их мысленно называл Иван Ильич – отмороженные.

В Двупалом мало старожилов. Объяснение тому самое заурядное: первые поселенцы на берегу уютной бухты появились менее ста лет назад, а их недалекие потомки долголетием не отличались. Мрет мужик в приморской деревне, а кто поживучее – в город норовит удрать.

Нет тут ни работы, ни развлечений. Всей экономики – один магазин, который держат Мурашовы. Всей культуры – бывший клуб, переоборудованный в церковь. На берегу сияет пластиковыми окнами новенькая база отдыха «Солнышко» – летом городские понаедут. Воздух здесь, конечно, и тайга, и море… но эти чудеса природы мало радуют, когда жрать нечего.

Неудивительно, что полдеревни завидует Ивану Ильичу. Дом у Осинниковых с удобствами, сам Ильич бывший моряк, да еще пенсию получает в пятьдесят пять. Последнее обстоятельство особенно не дает покоя местным. Обычному мужику надо конкретно просадить здоровье, чтобы в таком молодом возрасте уйти на заслуженный отдых – это значит либо пить не просыхая, либо серьезно покалечиться. А он всего-то четверть века оттрубил в плавсоставе. Курорт, можно сказать.

Светило солнце и холод стоял собачий – настоящий крещенский мороз. Пар от людского дыхания облаком колыхался над толпой. Кругом все белым-бело, ослепнуть можно. Только прямоугольник проруби чернел на ледяном полотне: вода плескалась, текла неторопливо, манила к себе. И никто почему-то не спешил нырять.

А разговоров-то было!

Иван Ильич, убежденный атеист, еще накануне чуть не поссорился с лучшим другом из-за этой проруби. Василий целую неделю ее мастерил не разгибаясь. Море, между прочим, вообще не замерзает, но кто-то из старух сказал, что надо обязательно в реку – вот и заморочился.

Отыскать в толпе Василия почему-то не получилось, зато Иван Ильич увидел среди мужиков его старшего брата. Петр Бондарь в деревню приехал, надо же! Обычно летом на пару дней появляется, все времени нет. Еще бы: большой человек, в городе живет, младшему рублем помогает.

А Васька заперся небось с утра да рисует очередной шедевр… Или просто застеснялся.

Кивнув Петру, Иван Ильич с любопытством уставился на стоящего рядом с ним Шерифа. Участковый Назаренко жевал потухшую мальборину. Плеваться ему не по чину, а руки вынимать из карманов – холодно. Привычка не выпускать сигарету изо рта, из-за которой милиционер и получил экзотическое прозвище, водилась за ним давно – еще с той поры, когда на месте буржуйской сигареты был отечественный «Беломор».

Что Шериф вообще забыл на этом празднике жизни, в тридцати километрах от родного райцентра? Крышевать тут некого и не от кого: одна база отдыха на берегу, и та только к лету заработает, если не сожгут. Друзей и родственников Назаренко в деревне не имеет. В чем же дело? Беспорядков ждут, что ли? Да кому тут барагозить? Разве что священник психанет.

Отец Геннадий возвышался над толпой, хмуро дыша в бороду: он эту затею с купанием с самого начала не одобрил. Однако ж пришел, освятил воду, уважил, можно сказать, паству – а она вон что!

Пара Мурашовых топталась у края проруби на мостках. От вида Кузьминичны в купальнике становилось не по себе даже бывалым мужикам, а уж малолетки вовсе не знали, куда девать глаза. Не баба – сила! Даром что на пенсию в этом году выходит. Однако ж и она не решалась на первый шаг в воду. Остальные купальщики в ватниках и пуховиках на полуголое тело стояли поодаль, ждали.

Зоя Ивановна, тетка Ивана Ильича, прятала улыбку в меховой воротничок пальто. Ей не до ныряний, но пропустить культурное мероприятие главному интеллигенту деревни никак нельзя. И племянника с собой обязательно надо прихватить, а то что люди скажут?

Люди между тем безмолвствовали и вообще не обращали внимания на представителей сельской элиты. Тишину над толпой нарушало только вкрадчивое позвякивание стеклотары – кто-то уже начал отмечать. Ивану Ильичу, конечно, не предложили.

Он поежился и сделал робкий шаг назад – к здоровенному костру, пылающему посреди поляны на берегу. Теткин обжигающий взгляд тут же отбил всякое желание погреться.

Наконец Кузьминична размашисто перекрестилась и шагнула вперед. По-мышиному пискнула, когда воды сомкнулись вокруг могучих бедер, но мужественно пошла дальше, на глубину. Летом здесь по грудь, а сейчас – кто проверял?

Остальные купальщики тоже воспряли духом и полезли в воду. Помельче, по шажочку, по коленку – но лезли.

– У-уух! – Кузьминична рассекла пудовым бюстом водную гладь, мощным гребком бросила тело вперед.

Волны плеснули на края проруби, все вспенилось, вспузырилось – и на поверхность буйком выскочил еще один купальщик. Он не мерз, не баламутил воду руками и ногами, вообще не двигался, только глядел перед собой широко раскрытыми бледными глазами.

И ведь прямо перед бабой вынырнул, будто предупреждает: вот, мол, глубоко тут, поворачивай!

Она с разгону едва не поцеловалась с утопленником, но тут же замолотила руками по воде, закипятила реку еще пуще, заголосила:

– Бля… бль… блюди! Васька убился!

Наверняка хотела по матушке, да ведь святой праздник и народ кругом…

– Утопился! – вопила Кузьминична, отступая к спасительным мосткам.

Там уже суетились другие купальщики – скользя, спотыкаясь и сбивая коленки, спешили прочь из воды. У края проруби подпрыгивал от возбуждения Кешка Мурашов с большущим полотенцем в руках. Общими усилиями бабу вытащили из ледяной воды на мороз, отчего она разоралась еще громче.

Утопленник, оставшись в одиночестве, прислонился к краю проруби, будто хотел отдохнуть. Вид у него и вправду был усталый.

– Ну-ну, Лизонька, хватит, – Кешка с внезапной нежностью укутал жену в полотенце, натянул ей на ноги растоптанные боты и повел подальше от места трагедии, к костру. Остальные купальщики, крестясь и перешептываясь, тоже потянулись в тепло; у проруби остались самые стойкие селяне и Шериф. В суете он куда-то незаметно задевал окурок. Руки по-прежнему держал в карманах.

– Потерпевший ругался с кем-нибудь последнее время? – участковый обвел подозрительным взглядом присутствующих.

– Вроде нет.

– Все хорошо у него было, – выдавил Иван Ильич. – Мы вчера виделись. Вел себя спокойно, вечером сюда собирался, работу заканчивать.

– Суицид, значит, – констатировал Шериф. – Надо извлечь тело из воды.

– Тебе надо – ты и извлекай, – сострил кто-то из толпы.

Даже Петр стоял на месте с видом оглушенной рыбы. «Да идите вы!» – мысленно сказал Иван Ильич и первым шагнул к проруби.

Он ухватился за мокрый и уже вставший от мороза колом воротник свитера, одним рывком вытащил утопленника из воды и уложил на лед. Все это – молча, стараясь не смотреть в глаза тому, что еще вчера было Василием. Кто-то тут же прикрыл тело одеялом. Иван Ильич развернулся и пошел было к костру, да Петр тронул за плечо:

– Спасибо, Вань.

«И ты иди!» – чуть было не ответил он. Но вовремя опомнился.

Шериф засунул руки поглубже в карманы и заявил:

– Скорую за телом пришлю из райцентра, но это не раньше, чем к вечеру.

– Как это – не раньше? Что ж он, тут будет лежать? – возмутился Иван Ильич.

– Зачем тут? Можно в сарайку какую перетащить – дай мужикам на бутылку и дело с концом. Не на своей же машине мне его везти!

– На моей можно, – сурово ответил Петр. – Сейчас подгоню и кому надо на бутылку дам.

Иван Ильич мотнул головой и сказал:

– Никому не надо. Так поможем, не чужие.

Петр зашагал в сторону хутора, где жили Мурашовы и Бондари. Все мигом утратили интерес к происходящему и двинулись к костру. Иван Ильич тоже отошел погреться, оставив Василия в одиночестве на краю проруби.

Кузьминична, вытирая слезы – или речную воду – со щек, рассказывала односельчанам подробности встречи с покойником:

– Я, стал быть, гребу, а он как выскочит – и прям в глаза так: зырк! Думала, сама помру там же. Ну, Васька, ну, учудил! Сам ведь прорубь мастрячил, а оно вон зачем…

– Сам себе могилу… прорубил, – изрек Мурашов, затягиваясь папироской.

Жена в сердцах замахнулась на него.

– Поостри мне тут! Людей бы постыдился…

– Ну, будет тебе, Лиза, – примирительно сказала тетя Зоя, по старой памяти называвшая прежних учеников по именам. – Не время ссориться: человек погиб.

– Хороший человек, – добавил Иван Ильич.

– Дрянь, – обронил Мурашов.

Едва не уронив полотенце, Кузьминична отвесила мужу воспитательную затрещину. Тот с философским выражением лица оглядел дымящийся на снегу окурок и снова полез в карман за папиросами. Кузьминична же, возмущенная непробиваемостью супруга, добавила:

– Кому сказано: закрой поддувало! Хоть бы и дрянь – не тебе судить, алкаш проклятый.

Эти слова по-настоящему задели мужика. Мальчишки часто дразнились «Мураш-алкаш», но чтобы родная жена… И ведь пил не больше остальных, просто у него как-то веселее выходило. Между тем Кузьминична под укоряющим взглядом старой учительницы вновь присмирела и натянула полотенце на полные плечи.

– Стало быть, ты его последним видел? – спросил Назаренко Ивана Ильича.

– Наверное.

Мураш даже возмутился:

– Ну, щас! Ты днем на хуторе был, а я Ваську видал вечером.

– Оба мы видали, – кивнула Кузьминична. – Часов в пять он на реку пошел, верно, Кеш?

Тот покачал головой и важно ответил:

– После шести дело было. Стемнело почти. Домой Васька возвращался, еще в руках чего-то нес – инструменты, наверно…

– Это как же так? – удивился Иван Ильич. – Что ж он, вернулся, а потом по темноте топиться пошел?

– Тогда уж до утра бы обождал, – нерешительно предположила Кузьминична.

– Наверняка утром и утопился.

Шериф, поняв, что от служебных обязанностей сегодня увильнуть не удастся, зашагал в сторону деревни. Следом отправились остальные.

Кузьминична кое-как натянула рейтузы, кофту и, накинув шубу на плечи, вместе с мужем пошла по дороге на хутор. Иван Ильич в одиночестве остался ждать у костра. Он успел пожалеть о собственной самонадеянности: второй раз сил, чтобы поднять Ваську, ему может и не хватить. Немолодой уже.

Через четверть часа со стороны хутора подъехал тонированный крузак, заднее сиденье которого накрывали старые простыни.

– Вода ведь, а мне машину продавать скоро, – непонятно кому объяснил Петр, когда тело уложили на отведенное место. – Садись, Вань, тоже. До дома довезу.

– Ты в райцентр – и назад? – спросил Иван Ильич, когда машина свернула к деревне.

Петр мотнул головой.

– В город поеду. Похороны надо устраивать, с батюшкой договориться.

– Вы… повидались хоть?

– Не случилось, – после паузы ответил Петр.

– А приехал-то когда?

– Часа два назад.

– И не побоялся зимой до нас добираться?

– Чего тут бояться? Машина проходная, на перевале чисто.

– Сдувает…

– Ага.

О чем вообще должны разговаривать брат умершего и его лучший друг, которые за всю жизнь двумя словами не перекинулись? На счастье впереди показался кирпичный барак, в котором жили Зоя Ивановна с племянником. Крузак остановился у крыльца. Иван Ильич пожал Петру руку и вылез из машины.

Не умел он вести светские беседы. Жизнь не научила. Кивнули головой при встрече да на прощание – и ладно.

В бывшем общежитии, где живут Осинниковы, одна общая кухня, ванная и всего три комнаты. Первую занимает тетка, вторую Иван Ильич, а в последнюю недавно въехал священник: куда городскому человеку без удобств? А тут удобства есть, сохранились с прежних времен, когда в деревне рыболовецкий совхоз да консервный заводик работали и молодежь сюда ехала. Даже отопление раньше было, но в перестройку все полопалось. Пришлось печки ставить. Тетке так даже больше нравится, а то как будто и не в деревне живешь.

Таких общаг было всего пять, их для семейных строили в конце семидесятых. Две давно сгорели, другие две спились. Эта – самая приличная. Тетке сразу дали комнату, и Иван Ильич после развода здесь бывал регулярно. Городскую-то квартиру жене оставил, но жил все больше по гостиницам, между рейсами. Сюда приезжал изредка: в гости, да подремонтировать что-нибудь. Чего-нибудь всегда хватало.

Иван Ильич повесил куртку на крючок, между теткиным пальтишком и допотопной шинелью отца Геннадия, потом переобулся в холодные тапки и потопал к своей двери. У попа вроде тихо, а в теткиной комнате голоса. Он с минуту подумал, потом замерз и решительно постучал.

– Заходи, Ваня.

Тетя Зоя всегда знала, кто стоит за дверью. В школе, объясняла она, каждый опоздавший стучал по-своему. Вся ее жизнь прошла в окружении одних и тех же людей: бывших учеников и их родителей, а после – детей и даже внуков. И не такому научишься.

За круглым, крытым белоснежной скатертью, столом сидели хозяйка и отец Геннадий. Молодой поп при виде соседа нахмурился, уставился в чашку с остывшим чаем. У них с Иваном Ильичом как-то сразу не заладилось. Живут через стенку, вместе чистят снег, рубят дрова по очереди, а при встрече нос воротят.

Священник кое-как подружился лишь с тетей Зоей. Верующих в деревне мало. В основном – старухи, которых по умолчанию много не бывает. Тетка в их число не входила, но ценила соседство с культурным человеком.

– Садись, чайком согрейся, – Зоя Ивановна уже поставила на стол третью чашку и указала племяннику на свободный стул. – И сладенького возьми. Сегодня ватрушки с творогом по новому рецепту.

Он сел и потянулся к блюду с выпечкой. Тетя Зоя увлеклась кулинарией после окончательного выхода на пенсию. Каждый день что-то изобретала из того куцего ассортимента, что предлагали в местной лавке. Денег от племянника брать не хотела, но продукты принимала. Иван Ильич после переезда в деревню увлекся рыбалкой и сбором дикоросов, к чему даже в детстве душа не лежала. Курятник сколотил, завел птичек – интеллигенции по статусу такое не положено, а ему можно. В общем, последние два года тетка готовила много и разнообразно.

– Увезли Васю?

– Увез Петр.

Иван Ильич отложил ватрушку на блюдце. Домашний творог имел крепкий силосный дух, перебивающий жиденькую китайскую корицу. Есть невозможно, но расстраивать тетку не хочется. Сама наверняка не пробовала – за весом следит.

– Хоронить когда будут, сказал?

– Пока нет. В городе. С батюшкой тамошним договариваться собрался.

– О чем это? – поднял голову отец Геннадий.

– Ну как это по-вашему называется… отпевание, кажется?

Поп отодвинул чашку и встал, едва не задев люстру головой.

– Совсем сдурели! То купания эти, то самоубийц отпевать собираются! Где он? Я все растолкую.

– Уехал уже, – поспешно ответил Иван Ильич.

Характер нового батюшки бывал горяч. Немногочисленных прихожан он нещадно стыдил и корил на проповедях. Сам жил скромно, пост держал строго, по утрам растирался снегом, а с мая по октябрь купался в море, которое у здешних берегов прогревалось едва до восемнадцати градусов. Если такой человек станет учить Петра, как ему правильно брата хоронить, добром это не кончится.

– Это ничего, что уехал. Телефон у него есть? – высоченная фигура в черном грозно нависла над Иваном Ильичом.

– Да кто его знает…

Поп шумно выдохнул, поблагодарил хозяйку и ушел к себе.

– И не стыдно врать-то? – поддела племянника тетя Зоя.

– Не на исповеди, – он машинально откусил от ватрушки здоровенный кусок. Сухой пахучий творог комом встал в горле, но отступать было некуда.

– В чем-то ты прав, конечно: все эти обряды – для живых. Пусть Петя хоронит, как ему кажется правильным.

Она поднялась, чтобы убрать со стола. Иван Ильич мужественно двигал челюстями, обдумывая первую за день дельную мысль, которая до сих пор почему-то не приходила ему в голову.

– Тёть Зой, а ты когда-нибудь думала, что Васька так поступит?

– Никогда, – качнула она головой. – Талант у него с детства был; жаль, не сложилось что-то, но ведь он не опустился, продолжал рисовать – а для этого силу надо внутри иметь. Мне кажется, додуматься до дурного Вася мог только с пьяных глаз – в этом состоянии из человека вся дрянь наружу лезет.

Под печальным взглядом тетки Ивану Ильичу стало не по себе. Вспомнилась припрятанная в шкафу чекушка. А кто не пьет-то? Что еще в деревне зимой делать? Такие заплывы не каждый день устраивают.

Глава вторая

Он проснулся, потому что тетя Зоя гремела посудой на кухне. Должно быть, готовит завтрак. Или обед. На пенсии Иван Ильич совсем отвык смотреть на часы и попросту не имел их. Чтобы узнать время, использовал примитивную дедукцию: подошел к умывальнику и взглянул в зеркало. Легкая краснота глаз, волосы всклокочены с одной стороны и примяты с другой, на колючей щеке исчезающий след наволочки – так он обычно выглядит к одиннадцати.

Иван Ильич потрогал заднюю стенку кухонной печи, обогревавшую его спальню – топили часа четыре назад. Отец Геннадий разжигает огонь рано, перед тем как уйти в свою часовню. В комнате у тетки своя печь, которая отапливает еще и комнату священника. Так себе отапливает… еле бздит. Впрочем, батюшка не жалуется.

Стало быть, время ближе к обеду, а вообще ни туда, ни сюда. Суп варить еще рано, наверняка тетя Зоя затеяла новые плюшки.

Отражение удовлетворенно кивнуло: дедуктивный метод и знание человеческой природы никогда не подводят. Между тем Иван Ильич отражением удовлетворен не был и потянулся за электробритвой. Пока при памяти, ходить неряхой он не будет.

Умывальники стоят в каждой комнате. Даже при наличии ванной это удобно: можно привести себя в порядок, едва встав с постели. Иван Ильич закончил бритье, ополоснулся прохладной водой, и лицо в зеркале обрело человеческий вид. Не скажешь, что пил! Настоящий молодой пенсионер.

Молодой пенсионер – так его называют бюрократы и завистники. Хотя чему тут завидовать? Четверть века пахал как папа Карло, берега месяцами не видел, поляркой не брезговал, лишь бы заработать побольше. Семье, даже бывшей, есть было нужно, ну и тетке помогал.

На заслуженный отдых его оформили в девяносто восьмом. Напоследок сходил наконец в Японию, удачно продал свою первую «Тойоту» и с кучей долларов приехал к тетке. С тех пор среди местных он слывет богачом, хотя от валюты мало что осталось – почти все на ремонт ушло, что-то дочке на свадьбу подкинул да старенькую «Ниву» прикупил. В деревне без машины никуда.

Через десять минут причесанный и одетый в домашние брюки с рубашкой Иван Ильич вошел на кухню. Большую часть времени простоял у двери своей спальни, прислушиваясь, когда тетка уйдет к себе. По утрам он вялый и сонный, а столкнуться с такой энергичной особой, как Зоя Ивановна, не выпив кофе – это чересчур.

Часы в простенке между окнами показывали одиннадцать двадцать четыре. Печка давно прогорела, кофе не сваришь. И электрическую плитку не включить – в духовке уже что-то подозрительно румянится, и проводка нагрузки не выдержит. Кто поздно встает, тому кипяток из термоса и растворимая бурда.

В холодильнике нашелся сыр, в шкафчике лежал подсохший кирпичик хлеба. Иван Ильич соорудил на блюдце бутерброд, заварил кофе и уселся к небольшому столу. У себя он не ел никогда: от крошек уборки невпроворот. Завтракал на кухне, а обедал и ужинал в теткиной комнате. Иногда она приглашала отца Геннадия, но в такие дни племянник старался вовсе смыться из дома. Обычно – к Василию.

В коридоре хлопнула дверь, и вошла Зоя Ивановна.

– С добрым утром, Ваня, – она приоткрыла дверцу духовки, принюхалась к чему-то. – Сегодня тот же рецепт, только не с корицей… Хлеб-то совсем засох.

– После завтрака схожу.

– Как спалось?

– Хорошо, спасибо. Засиделся вчера, конечно…

– День-то тяжелый был, – понимающе кивнула тетя.

Однако тревожный взгляд выдавал ее истинные мысли. Иван Ильич опустил глаза и принялся с удвоенным усердием жевать бутерброд. Зоя Ивановна уселась напротив и наклонилась к нему.

– Ты не пил бы лучше.

– Тёть Зой! – он отодвинул чашку. – Только не начинай, а!

– Конечно, с Васей вы посидеть любили и меру всегда знали, но только одному не надо, пожалуйста.

– Да с чего ты взяла вообще?

– С чего? – она с усмешкой вскинула аккуратно выщипанные брови. – Ты сейчас не прямо в кухню пошел из комнаты, а сперва к вешалке свернул. Уши-то у меня на месте. Стало быть, прятал что-то. А что ты от меня в пятьдесят с лишним можешь прятать, если не бутылку?

Иван Ильич почувствовал, как пылают его уши.

– Тоже мне, мисс Марпл, – выдавил он. – Почему бутылка-то сразу? Почему не любовное письмо или контрабандные наркотики?

– По кочану… Скучновато живешь для этого. Не пей один, Вань.

– Я больше не буду.

Зоя Ивановна чмокнула покорного племянника в макушку и вышла. Из духовки потянуло ванилью и подогретым силосом, причем последний аромат явно побеждал. Иван Ильич быстрее закончил завтрак и отправился в магазин.

Лавка Мурашовых располагалась в центре деревни, выше по склону. Кузьминична вела учет, принимала и отпускала товары, ругалась с должниками и договаривалась с ревизорами. Ее супруг тащил на себе все остальное.

Стены магазина были выкрашены остатками охры, растащенной местными с закрытого после перестройки консервного заводика. Зачем на пищевом производстве понадобилось столько краски, осталось неизвестным: последний директор успел приватизировать бизнес и тут же уехал во Владивосток, где благополучно исчез.

На крыльце магазина примостился с папиросой Иннокентий Мурашов.

– Доброго денечка, – Иван Ильич обменялся рукопожатиями с хозяином. – А меня вот тетка за хлебом послала. В тот раз не было. Свеженького не завозили?

– Этот завезет, – протянул с ненавистью Иннокентий.

В начале девяностых, когда Мурашовы только начинали предпринимательскую деятельность, он сам ездил закупаться в райцентр, а то и во Владивосток. Но постепенно на большой земле самоорганизовался крупный бизнес, оптовики назначили своих экспедиторов, и деревенским лавочникам осталось только сбывать товар. Из серьезного бизнесмена мужик превратился в не пойми что при магазине. И заскучал. И запил.

Своего «заместителя» – молодого водилу из райцентра – Мураш считал заклятым врагом, хотя тот едва ли догадывался, какие страсти по нему кипят в самой отдаленной из приморских деревушек.

– Жаль. Дома уже шаром покати.

– Логистика, – задумчиво пробормотал Иннокентий, затянувшись папиросой. – Попробуй у Лизки спросить – может, чего и заныкала.

Иван Ильич зашел в магазин, прикрыл за собой дверь и, никого не увидев, на всякий случай все же сказал:

– Здорово, Кузьминична. Что с хлебушком?

– Прошлогодний, – прогудела хозяйка из-под прилавка.

Эту шутку она вполне серьезно повторяла перед покупателями третью неделю. Одиозный районный экспедитор до сих пор не вышел из новогоднего пике. Ассортимент не обновлялся с конца девяносто девятого. Обычное дело на праздниках.

В этом году Кузьминична могла выдать что-нибудь поостроумнее, вроде «миллениальный», но она не стремилась никого впечатлить. Кому надо, возьмет и черствый хлеб, а кто брезгует – пусть дома печет. Благо народ в приморских деревнях пуганый и потому запасливый.

– Жаль. Ну, давай один, помягче. И «Студеного» бутылочку… – он положил сотню на прилавок и, пока хозяйка отсчитывала сдачу, спросил: – А вы как? В себя пришли?

Рука Кузьминичны дрогнула, рассыпав немного мелочи – признак высшей степени волнения.

– Придешь тут в себя, всю ночь снился, зараза. Как живой! И ведь накануне только его видела, – пробормотала она. – В магазине, да еще в окошко, когда ужин грела.

– На реку шел, что ли? – насторожился Иван Ильич.

– Ну, да, – Кузьминична подвинула покупки к краю прилавка и спросила: – А Зоя Ивановна что, не печет разве?

– Все больше сдобу, за хлеб не берется… Когда ж этот гад просохнет-то?

– Собиралась Назаренку на него натравить – склад-то уже пустой, считай. Вот и пригласила вчера, а тут вон что. И погуторить не успели.

– Да, кто б мог подумать. Слушай, – вспомнил вдруг Иван Ильич, – а Петр вчера заходил домой вообще?

– Вроде нет. Он только машину забрал, а потом уж сразу в райцентр поехал.

– Я, наверно, схожу. Погляжу, чего там как, дом проверю – зима все-таки.

– Верно, – одобрила Кузьминична.

– Успешно? – осведомился Мураш, когда Иван Ильич вышел на крыльцо.

– Порожняк.

– Ну, чем богаты… На неделе, может быть.

– В другой раз счастья попытаю, – Иван Ильич оглядел сверху деревню и бухту. – Вид у вас отсюда царский, прямо скажем. Не магазин, а ресторан бы строить.

– Может, и построим. Лизка совсем взбесилась. Загорелась этим ту… турбизнесом. Летом, говорит, домики для городских сколотишь. Будто у меня других дел летом нет! И так в огороде пашу не разгибаясь. А грибы! А рыбалка! Корова еще эта… Жить-то когда?

– Домики, говоришь… Смотри, городские конкуренцию не любят.

– Да хрен бы с ними, – Мураш в сердцах сплюнул на снег. – Все одно эту базу первой же цунамой смоет.

Последняя «цунама» в Двупалом была в восемьдесят шестом и облизнула лишь территорию завода. Новые домики стояли как раз на этом месте, так что он мог оказаться прав.

Иван Ильич постоял для приличия еще немного на крыльце, пожал руку Кешке и неспешно зашагал вниз. Единственная улица спускалась прямо к морскому берегу. Посреди бухты из незамерзающей даже в самую лютую зиму воды выглядывала небольшая двуглавая скала. Два пальца. Мальчишкой он там не раз рыбачил.

Места здесь, конечно, живописные. Не только художник оценит. Теперь правую часть пейзажа безнадежно портит новая база отдыха, выстроенная в начале осени какими-то неразговорчивыми парнями. Поговаривали, что здесь замешан тот самый директор рыбзавода. Вообще много чего поговаривали, но Иван Ильич не доверял слухам.

Дома Бондарей и Мурашовых – первые на въезде в деревню. Почти одинаковые пятистенки, только один обнесен высоким сплошным забором, а другой окружает жиденький штакетник. От них до начала улицы метров полтораста вдоль берега. На отшибе стоят – потому и хутор.

Мурашовский дом расположен на перекрестке: посередине основная дорога, влево к реке уходит раздолбанная колея, а справа ровный, отсыпанный щебнем подъезд к базе отдыха.

Иван Ильич недобро покосился на двухметровый забор из рабицы. База была для местных бельмом на глазу. Вообще построено хорошо, новенькие домики из кругляка – это даже красиво, но какое-то все нездешнее. И вывеска «Солнышко» перед воротами казалась настоящим издевательством над вымирающей деревней.

Он подошел к высокому забору Бондарей. Калитка оказалась незапертой. Петр уезжал впопыхах, мог и дом не закрыть. Иван Ильич пересек двор, дернул за ручку дверь – не поддалась. Он хмыкнул и направился к ближайшему сараю, где с давних времен хранили запасные ключи.

Связка висела не неприметном гвоздике над старым верстаком. На самом верстаке сиротливо валялись инструменты: пила, молоток, топор, которым Василий рубил лед на реке. Лезвие совсем затупилось. Иван Ильич вернулся к дому и вставил потертый ключ в замок.

Об ногу потерлось что-то теплое. Он вскрикнул от неожиданности, но, взглянув вниз, узнал Васиного кота. Тот жалобно щурил на солнце глаза и еле слышно мяукал – совсем, бедолага, ослаб за сутки на улице.

– Кешка… Ах ты, дурилка картонная!

Вошли вместе. На веранде Кешка приплясывал от нетерпения, а на кухне сразу метнулся в свой угол, где стояли миски с кормом и водой. Ничего замерзнуть не успело, хотя холод уже начинал окутывать дом своими щупальцами. Иван Ильич положил авоську на стол и принялся растапливать печь.

Сухие дрова занялись быстро, в топке заплясало пламя. Уже через несколько минут на кухне стало теплее. Здесь царил обычный «живой» беспорядок, будто хозяин на минутку выскочил. Чайная кружка с остатками заварки, хлебные крошки на клеенке… Иван Ильич подавил вздох и прошел в комнату.

Петр забрал родителей в город лет десять тому назад, тогда Василий и превратил половину дома в художественную мастерскую. Жил фактически на кухне, а здесь только работал и спал на стареньком диванчике. По периметру комнаты стояли картины – десятки картин на подрамниках – и все лицом к стене.

– Мяу!

Кеша сидел на пороге комнаты и с некошачьей грустью глядел на Ивана Ильича.

– Хозяин-то тебя, выходит, подвел. Все думают, это он сам, значит… Плохо ему, стало быть, жилось, что аж умереть захотелось. А я вот не замечал ничего, – Иван Ильич присел на корточки и неумело почесал коту за ухом. – Ну да, пил. А кто в деревне не пьет? Скучно же! Он зато рисовал много, ни дня не пропускал – до запоев ли тут? Я вот тоже развлекаюсь, читать люблю, а Кешка Мурашов, тезка твой, до последнего класса – по слогам. А потом обижается, как его пацаны прозвали. А чего обижаться на правду? Но Василию до такого далеко было…

Тетя Зоя верно подметила: он и в безвестности не унывал, рисовал и рисовал. Каждый день. Самые лучшие работы отправлял с братом в город, там они понемногу продавались. Какая-никакая а копеечка. Сейчас мольберт пустовал – значит, и последнюю картину художник закончил. Иван Ильич постоял еще минуту посреди мастерской, а потом принялся за работу.

Через два часа дом был готов к зимовке. Он перемыл всю посуду, повыливал воду, которой хозяин натаскал с запасом, собрал все важные документы. В деревне народ хороший, но пустое жилье всегда дурное притягивает.

Все, что весной превратилось бы в гниющую мерзость, Иван Ильич распихал по пакетам и вынес к калитке – позже подъедет и отвезет на мусорку. Особого порядка не добивался: Василий в целом жил аккуратно, но не будет в опустевшем доме уюта, как ни бейся.

Покончив с делами, он уселся на табуретку посреди кухни и открыл свое пиво. Вспомнив теткин наказ, предложил коту:

– Будешь?

Понюхав горлышко бутылки, Кешка мяукнул что-то невразумительное. Иван Ильич пожал плечами и угостился сам, после чего задал собутыльнику второй насущный вопрос:

– Чего ж с тобой делать-то?

Выгонять на улицу нельзя – пропадет. Василий зверя избаловал: держал в доме, завел лоток и кормил на совесть – вон, морду какую отъел! Наружу-то выходил только погулять да отработать перед природой должок за выданную для чего-то шикарную шубу. Кот, конечно, загляденье: хвост трубой, шерсть сияет, глазищи изумрудные прямо в душу глядят. И воспитанный, что в деревне вообще редкость.

Тетке предложить? Себе взять? Иван Ильич покачал головой – только зверей в доме не хватало. Еще неизвестно, как к хвостатым отец Геннадий относится. Добрососедские отношения и без того не складываются, а тут кто-то еще углы метить начнет… Нет уж, пусть законному наследнику достается.

Он потянулся за курткой, пошарил во внутреннем кармане и выудил маленькую записную книжку. Городской номер Петра там был. На всякий случай.

Вернув на место ключи от дома, Иван Ильич пошел звонить. Телефон-автомат висел на стене бывшего дома культуры. Культуры в деревне давно не было, но аппарат работал исправно и даже служил неким символом народного единства. Прямо к рычагу был подвешен на леске жетон для многократного использования.

Можно было запросто оборвать леску и стать единоличным владельцем жетона, но он почему-то неизменно оказывался на своем месте. Какие бы волчьи рожи не строили друг другу односельчане, в душе они оставались приличными людьми. По крайней мере, Ивану Ильичу в это очень хотелось верить.

– Алло? Петя, это Иван. И-ван! Из деревни, вчера распрощались… Я нынче заходил к вам, дом прибрал. Воду повыливал, продукты выкинул, отключил все… да не за что, ты чего! Тут такое дело: кот у Василия остался. Домашний… Нельзя его на улицу, пропадет!.. Да кому он тут нужен?.. Я с теткой поговорю, конечно, но сомневаюсь…

– Мне этот кот тоже незачем, – знакомый голос в телефонной трубке звучал как совсем незнакомый. – У нас и так собак полный дом.

– Ну, нельзя так, Петь! Живая тварь ведь… В общем, покормил я его и в доме оставил, натоплено там…

– Тебе охота – топи и корми, – сухо буркнула трубка. – Дом все одно на продажу пойдет, а до весны пусть живет. А ты как внутрь попал-то?

– Так запасные ключи ж в сарае. А дом… неужто продашь?

Иван Ильич не смог сдержать удивления. Многие уезжали из деревни, но старые связи так просто не оборвешь. На Дальнем Востоке триста километров – не расстояние; семейные гнезда потихоньку превращались в дачи. Совсем заброшенными становились только те, чьи хозяева умерли, а наследники уехали на запад. Оттуда возврата нет. Но Петька-то здешний, владивостокский!

– Людмила деревню не любит, – ответил предатель малой родины. – Да и мне там теперь мало радости. Продам… У тебя все? Мне еще насчет банкета договориться надо…

– Даже банкет будет?

– А… ну, ты приезжай, – предложила трубка довольно фальшиво, потом посопела и добавила уже вполне человеческим голосом: – Ей-богу, Ваня. Вы с Васькой столько лет дружили, приезжай.

– Когда?

– Завтра в полдень, сперва у меня панихида. Адрес помнишь?

– Помню. Буду.

Он повесил трубку и пошел домой. У Петра Иван Ильич побывал однажды, передал какой-то гостинец от Василия родителям. Лет восемь тому…

К обеду он опоздал. Тетка оставила на плите кастрюлю с гречневым супом. Иван Ильич поднял крышку, поморщился от запаха, но тарелку все-таки наполнил. Не голодным же ходить! Потом отрезал себе хлеба, нещадно крошащегося под ножом, выложив его на блюдце аккуратной стопкой, заварил чай кипятком из термоса и с обедом на подносе пошел в теткину комнату.

– Теть Зой, ты как к котам относишься?

– Вороватых не люблю, – она оторвалась от детектива в мягкой обложке и сдвинула очки на лоб. – Не притащил, надеюсь?

– Пока нет, – он поставил поднос на стол. – Но придется, скорей всего. У Васьки остался…

– Час от часу не легче. Может, Петя заберет?

– Звонил ему – говорит, не нужен. И дом будет продавать весной.

– Ничего себе новости! – тетка даже книгу отложила. – Уезжать, что ли, собрались?

– Нет, просто ни к чему, говорит, – расставив посуду на столе, Иван Ильич убрал поднос и уселся. – На похороны позвал. Завтра с утра отправляюсь. Надо нам в городе чего-нибудь?

– Да вроде нет, хотя… хорошей корицы поищи, моя что-то совсем выдохлась. Творог у Мурашовых сейчас копеечный, а до чего замечательно в выпечку идет. Сейчас тебе сладенького к чаю принесу. Не волнуйся, в дорогу еще сделаю…

Тетка вышла из комнаты. Племянник только вздохнул.

Зое Ивановне скоро семьдесят. Когда отец Ивана Ильича, владивостокский таксист, уходил на фронт, она заканчивала десятилетку – каждый день моталась в райцентр на попутках, а то и пешком. Вскоре пришла «похоронка», а она уехала в пединститут, после которого сама попросилась в родную деревню.

Думала, что это ненадолго. В городе у нее был жених. Думала, если любит, приедет. Не приехал. Зато появилась невестка с пятилетним племянником и объяснила: у меня новый муж и новая жизнь. Хочешь – бери, не хочешь – в детдом пойдет. Взяла.

Глава третья

Иван Ильич решил ехать на машине до райцентра, а там пересесть на автобус. Зимой это был самый удобный и безопасный маршрут: петляющие между сопок дороги покрывали снежные заносы, и на перевалах его «старушка» стонала, как с похмелья. К тому же рулить по городу он с восьмидесятых не пытался. Столько лет прожил с владивостокской пропиской, но так и не привык к своеобразной планировке города и хамоватой манере вождения, характерной для местных. Жаль, конечно: на своих колесах за три часа можно добраться до города, а на автобусе – все пять тащиться.

Проснувшись до рассвета, он быстро оделся. Теткиных ватрушек совсем не хотелось, поэтому спешил. Завтракать не стал, чтоб не столкнуться с отцом Геннадием: молодой священник встал спозаранку и пил на кухне какой-то вонючий растительный отвар перед тем как уйти в свою часовню. Иван Ильич мышкой прошмыгнул по коридору, в полумраке натянул боты, запахнул куртку и выскочил на крыльцо.

Сам он в часовне ни разу не был, но слыхал, что стараниями Василия она выглядела вполне прилично. Стены внутри украшены сценами из Библии, а на крыше приладили православный крест. Позолоченный, на закате блестит – глазам больно. Почти так же больно, как смотреть на здорового мужика в платье…

Машина стояла в большом сарае. Сегодня завелась на удивление быстро. Иван Ильич вырулил на пустую дорогу, запер ворота и некоторое время курил снаружи, прислушиваясь к кашлянию мотора. Сама мысль о возвращении в ледяной салон была мучительной, но до первого автобуса оставалось меньше часа, а как оно придется в дороге – неизвестно. Он выбросил окурок и нырнул в холодные объятия сидения, словно в прорубь.

За окном замелькали серые штакетины заборов. Деревня спала, только редкие старушки копошились во дворах возле дровников. Вот позади остался дом Бондарей, и дорога нырнула в заснеженный лес. Деревья подступали к самой обочине, сосны тянули к машине свои лапы из сумрака…

Иван Ильич включил приемник, чтобы ехать веселее. Здесь ловились только центральные станции и Китай – сейчас последний явно выигрывал. Лучше уж слушать песни на непонятном языке, чем передачи для московских полуночников. Он не прогадал: музыка оказалась заводная, а бойкая ведущая острила и смеялась над собственными шутками. Время в пути до райцентра пролетело почти незаметно.

Улицы стояли пустые. Сонный ПГТ встретил раннего визитера равнодушно. Визитер оставил машину на стоянке возле мэрии – там хоть не разуют – и бодро зашагал к автовокзалу.

– Доброе утро, – сказал Иван Ильич немолодой кассирше в пуховике, едва открывшей свою амбразуру. – Мне до города, пожалуйста.

– Водитель уже отметился, – глухо ответила женщина, протягивая ему билет. – Можете сразу садиться. А то задубнете.

Автобус действительно стоял под парами с обратной стороны вокзала. Иван Ильич показал билет нахохлившемуся водителю, в пустом салоне занял лучшее место – над печкой – и уставился в окно. Утренний сумрак понемногу рассеивался, снег уже отливал белым вместо серого, а вершины сопок порозовели. Еще четверть часа – и встанет над краем желтое солнце. Всех задубевших пригреет.

Сколько раз он пытался уехать отсюда? Служил во флоте, потом в городе решил остаться, из рейсов месяцами не вылазил, полмира повидал – все не то. Край тебя забудет, ты его…

Владивосток всегда напоминал ему тигра: раскинулся по сопкам, да глазеет то на море, то в небо – вдруг что? Он всегда наготове, сторожит берега, самые дальние подступы к рубежам… На людей ему плевать: не выплывут – приедут новые. Понаедут.

За мыслями о жизни и малой родине Иван Ильич задремал, и четыре с лишним часа тряски промелькнули незаметно. Он сошел с автобуса в пригороде. Петр жил здесь с конца восьмидесятых, выстроил коттедж одним из первых. Раньше, как многие, возил иномарки, а потом: киоск, магазин, ресторан… Один бог ведает, что сейчас у него за душой.

От трассы спускалась дорога, прямая как стрела. Шагая по обледенелому и присыпанному угольной крошкой асфальту, Иван Ильич с удивлением крутил головой: раньше здесь рос лес, лишь несколько коттеджей стояло далеко внизу, у старого аэродрома. Пригород всегда был малолюдным, зеленым. Это земли военных; любое строительство – на свой страх и риск. Однако ж сколько рисковых нашлось!

Чем ближе он подходил к раздолбанной взлетно-посадочной полосе, тем плотнее становилась застройка, тем теснее стояли коттеджи, тем выше были заборы из профлиста. Тоже элита – живут у черта на рогах, а огородились, будто кругом черти с вилами. Друг от друга, не иначе. Однако, найти нужный дом будет непросто.

К счастью, Иван Ильич заметил впереди приметную машину – переделанный из микроавтобуса катафалк. Черный, наглухо тонированный, внутри еще и занавески наверняка, чтоб покойнику красивее жилось.

– Бондаря хоронят? – спросил Иван Ильич водителя катафалка, который уютно пристроился на сиденье с подогревом и решал сканворд.

– А хрен знает, – буркнул тот, не подымая головы от журнала. – Мне накладную не показывали… Копытное из пяти букв?

– Козел.

Он вошел в приоткрытые ворота и тут же был атакован стаей мелких шавок. Пара болонок, пекинес и, кажется, пудель – все лохматые, страшные, чумазые – истошно визжали и скакали вокруг, не причиняя, впрочем, посетителю никакого вреда. На шум выскочил хозяин с галстуком в руках.

– Здорово, Петь. Рановато я, а?

– Нормально… Пшли, пшли на хер отсюда! – Петр ласковыми пинками разогнал свору и втащил гостя внутрь. – Ты извини, жена развела – тащит в дом всякую дрянь, наступить некуда… Внутрь не пускаю, а во двор хоть не выходи. Гробарям концерт устроили – срам один.

– Может, запереть? – предложил Иван Ильич, стягивая шапку с головы.

– Поймаешь их – разбегаются, суки. Люська на курорт улетела после нового года, я тут с ними с ног сбился. Похороны еще… Ты раздевайся, проходи. Ноги вытирай только, тапок не держим.

Он забрал у гостя верхнюю одежду и сунул в шкаф с зеркальными раздвижными дверями. Вроде «купе» называются. В деревне таких нет, а в городе у многих уже стоят – модно и место экономят. Иван Ильич с любопытством огляделся. Красиво, удобно, простенько, но со вкусом. А в тот раз его и за калитку не впустили.

Причина нынешнего гостеприимства Петра стояла посреди просторного холла на трех табуретках. Василий, как и брат, был высоким. Гроб длинный. Прислоненная к стене крышка – выше двери.

– Народ к двенадцати соберется. Помянем тут, потом на кладбище – участок хороший, рядом с дорогой – а дальше в ресторан на банкет. В общем, все как положено… – старший брат болтал и старался не смотреть в лицо младшему. – Выпить хочешь?

– Не рано? – засомневался Иван Ильич.

– Нормально!

Они прошли на кухню. Там была встроенная мебель с резными фасадами, столешница под мрамор, огромная плита с вытяжкой и даже кухонный комбайн – тетке бы понравилось. За круглым столом в углу закусывали «гробари». Петр достал из недр ближайшего шкафа бутыль с янтарно-коричневой жидкостью и позвал Ивана Ильича в гостиную.

– Виски. Односолодовый. – объявил он, разливая напиток по стаканам. – Хрен знает, что такое, но вкусный, мягонький. Люська привезла из Америки.

– Путешествовать любит? – спросил Иван Ильич, принимая стакан. Из вежливости спросил – супругу земляка он в глаза не видел.

– А кто не любит, когда время и деньги есть? Она с работы давно уволилась: сперва за отцом ходила, потом за матерью. Теперь вот развлекается как может. Дети разлетелись, а нам куда деваться? Ну, земля пухом… хотя рано про это еще.

Судя по всему, Петр начал поминать еще с устра. Приветлив, любезен, разговорчив – дивное дело. Он, может, за всю жизнь столько не наболтал, сколько за последние десять минут. Неужели смерть брата так подействовала? Они как будто и не особенно ладили. Василий не любил вспоминать о семейных делах, да и вообще о личном говорил мало. Больше о живописи. О вечном, так сказать.

– Народу много будет?

– До хрена. Однокурсники его бывшие, преподаватели, поклонники.

– Кто? – изумился Иван Ильич. – Василий же лет тридцать в городе не был!

– Мало ли, что не был. Работать-то не прекращал. Даже выставка у него была тут в картинной галерее.

– Когда?

– Да в семидесятых еще.

Это не укладывалось в голове. Вот так Васька-скромник! Даже не заикался, что среди местной богемы знаменит. Во владивостокской «картинке» подлинник Айвазовского висит – и там же работы его друга, получается, выставляли. Двадцать лет назад.

Петр шмыгнул носом и снова потянулся к бутылке. Иван Ильич протестующе поднял руку:

– Хватит нам пока, не гони.

– Чего? Да я в норме, – хозяин потер покрасневшие глаза. – Это простыл немного, беготни сколько было…

– Все равно. Силы до вечера побереги. Похороны – дело такое… – снаружи раздался собачий визг, он бросил взгляд за окно и поднялся. – Я, наверно, погляжу, чего можно с ними сделать. Время к двенадцати, не годится это…

Оставив Петра на кухне, он направился к входной двери, но у гроба невольно замедлил шаги. Другого случая спокойно проститься с другом не будет. Понаедут.

Василий лежал в незнакомом костюме, с необычно причесанными на пробор волосами. Обычно ходил лохматым и в свитере. Вообще лицо как будто незнакомое. Это были не первые похороны в жизни Ивана Ильича, он уже знал, что мертвецы неуловимо меняются – порой настолько, что теряется сходство с прижизненным «оригиналом». Знал, но никак не мог привыкнуть.

Взгляд, будто отказываясь смотреть на застывшие черты друга, переместился ниже, к скрещенным на груди рукам. Пальцы сжимают не зажженную пока свечу… Но Иван Ильич и без огня разглядел, как они изранены.

Он изумленно наклонился к телу: руки Василий берег особо, грубой работой занимался исключительно в перчатках и со всей возможной аккуратностью. Однако же кончики пальцев сплошь покрыты ссадинами, на указательном ноготь едва не сорван, а на безымянном виднеется порез. И как Иван Ильич не заметил этого, доставая тело из проруби? Психанул, должно быть.

Собаки снаружи закатились с особенным рвением: мимо забора проехала незнакомая машина. Друг в последний раз посмотрел в лицо покойника – действительно, совсем чужое – и вышел.

Следующие полчаса пролетели в погоне за шавками по двору. В конце концов все были отловлены и заключены в выстроенный позади дома вольер. Землю там устилал разрытый слой опилок вперемешку с собачьими отходами. Алюминиевые миски с примерзшими остатками пищи валялись тут и там. Оказавшись взаперти, собаки принялись от безысходности выгрызать лакомые кусочки. И затихли, слава богу.

На похороны пришло много народу. Так много, что Иван Ильич растерялся. В просторном коттедже стало тесно; все беспорядочно толклись вокруг гроба с напряженно-скорбными лицами. Лучший друг покойного от греха подальше отирался по углам и слушал напыщенные прощальные речи от людей, едва знавших Василия. Петр слова не брал, он тоже.

Последним – с опозданием – прибыл священник. Не старше отца Геннадия, но с гонором как у целого патриарха. С порога потребовал водки, потом несколько раз назвал покойного Владимиром. В переполненной людьми комнате он размахивал кадилом так, будто вокруг никого не было. Скорбящие смиренно уворачивались.

Потом гроб погрузили в катафалк. Прибывших на такси ожидал комфортный автобус. После короткого прощания у края могилы гроб заколотили, опустили в яму и начали закапывать, а скорбящая богема поспешила на банкет.

В ресторане много ели и пили. Говорили тоже много.

Словом, хлопотный был день.

На последний автобус Иван Ильич, конечно, опоздал. Да и за руль собственной «старушки» все равно бы не сел в таком состоянии. Банкетный зал пустел, а он разглядывал недоеденный блин и раздумывал, допивать ли водку. На этом краю стола собрались одни старухи – пожилые дамы по-городскому. Пили немного, зато ели за семерых, еще по кулькам да сумочкам рассовывали «для собачек». Что ж удивительного, если разносолов ресторанных деревенскому гостю почти не досталось, а водку пришлось кушать в одно лицо?

– Кукуешь? – над ним, покачиваясь, стоял Петр.

Иван Ильич обвел зал мутным взглядом. Все дамы с собачками разошлись. Пожилые официантки убирали со стола, два самых слабых художника дремали лицами в тарелках. Тишина и благолепие.

– Откуковали уж, – криво усмехнулся он.

– Где ночевать надумал?

– В гостиницу поеду.

– Хрен тебе! – решительно возразил Петр. – У меня проспишься. Художники эти совсем малохольные: остатков с банкета еще на сорок дней хватит. Не дело, надо допи… доесть. Поехали!

Иван Ильич без эмоций нацепил куртку, обмотал шею шарфом и вывалился следом за разгулявшимся знакомцем на крыльцо ресторана. Вечерний город ослепил миллионами огней. На опустевшей стоянке коптила воздух единственная машина с эмблемой такси на боку. Официантки выносили пакеты с остатками банкета и под бдительным взором таксиста укладывали в разверстую пасть багажника.

– Под завязку! – наконец констатировал шофер и захлопнул крышку.

Пассажиры уже посапывали на заднем сиденье. Старший Бондарь всегда отличался предусмотрительностью и машину заказал заранее.

Дома хозяин с гостем общими усилиями утрамбовали в холодильник ресторанные деликатесы, а после переместились в гостиную. Там они с новыми силами принялись поминать друга и брата.

– Слушай… ну, какой он был, а? Какой! – восторженно бормотал Иван Ильич.

– Во какой! – отзывался Петр, покачивая головой в такт музыке – по телевизору транслировали какой-то концерт.

– А рисовал как…

– Охренительно!

– При жизни-то не ценили, а на похороны вон сколько народу пришло, – ему вдруг стало очень обидно за друга. Почти что до слез. – А в деревне бы кто навестил, кроме тебя?

– Ни одна падла, – кивнул Петр, снова берясь за бутылку.

– У нас-то не забудут… Он ведь и клуб, церковь эту нынешнюю, разрисовал… Не забудут…

– Пусть попробуют! Уж Васькину память я в обиду никому не дам.

Петр погрозил кулаком Пугачевой в телевизоре.

– Слушай, – сказал Иван Ильич, когда примадонна ушла со сцены, – а ты руки его видел?

– Чьи? – озадаченно уставился на экран Петр.

– Васины! Они ж все покарябанные!

Петр хмуро оглядел стол, вышел на кухню, вернулся с новой бутылкой и сел обратно.

– Видел, – наконец сказал он, – ну и что?

– Что-что… Васька руки берег, вот что! Всегда в перчатках работал. Так порезаться он только об лед и мог, когда…

– Ну, хватит, – негромко сказал Петр. – Ясно, что только там, и что с того?

– С какого бы хрена ему топиться? – упрямо проговорил Иван Ильич. – Все нормально было, на жизнь не жаловался, работал до последнего – самоубийцы ж не такие! И потом: прорубь закончил, инструмент домой отнес – а утром туда же топиться пошел… Бред же!

– Вань, ты бросай уже в Шерлока Холмса играться, – вздохнул Петр. – Смотри, как бы и тебе доктор не понадобился.

Глава четвертая

Утро выдалось недобрым. Мрачный Петр на кухне угощался рассолом из банки. Иван Ильич не стал его отвлекать и сам тихонько собрался – благо все манатки давеча по карманам куртки распихал. Предусмотрительный стал с пьяных глаз, аж завидно. То бутылку пустую от тетки спрячет, то вещи сложит аккуратно, чтоб утром не искать на больную голову.

А болело сегодня от души. Иван Ильич наклонился завязать распустившийся шнурок и даже заскулил тихонько.

– Рассольчиком разговеешься? – Петр вспомнил о госте и вышел в прихожую с банкой в руках.

– Спасибо, Петь. Я все.

– Как знаешь, – хозяин отхлебнул еще рассола и спросил: – Такси тебе до автовокзала вызвать? Дерут, конечно, зато быстро.

– Прогуляюсь, – криво улыбнулся Иван Ильич.

До автовокзала нужно было добираться на пригородном автобусе. День для прогулок выдался самый подходящий. Солнышко уже светило вовсю, с крыш даже чего-то капало. Он добрел до шоссе за полчаса; относительно чистый пригородный воздух помогал держаться на ногах.

В голове при каждом шаге что-то ухало, перед глазами вспыхивали круги. Мелькнула шальная мыслишка опохмелиться в какой-нибудь шашлычке, но была немедленно отброшена. Еще за руль садиться. Тем более вдалеке показался нужный автобус, идущий прямо до райцентра. Редкая удача! Иван Ильич замахал руками и ломанулся к остановке.

В салоне было совсем немного народу. Не успел, однако, устроиться на свободном месте, как свет затмила громадная тень контролерши.

– До конечной, пожалуйста.

– Сто восемьдесят рублей, – зычно сообщила она.

– Вообще у меня удостоверение… – он потянулся к карману.

Девица округлила одновременно глаза и рот, уперла руки в бока, обтянутые спортивным костюмом кровавого цвета и рявкнула:

– А у меня – коммерческий рейс. Не работают тут ваши корочки! Сперва здоровье пропивают, потом предъявляют тут…

Иван Ильич молча отдал ей деньги, проводил глазами неохватную спину и уставился в окно. Вообще можно бы поспорить… даже надо бы, но вот настроения никакого. И видок у него вправду тот еще: вчера перебрал, вспомнить стыдно. Друга ведь хоронил – казалось бы, повод – ан нет, так даже хуже. Петру что-то доказывал, чуть не плакал. Тьфу!

Хотя спорить-то следовало. Очень даже следовало. Не с контролершей, с Петром. Как это – не о чем говорить? На руках живого места нет… это у художника-то! Не мог Василий сам, по доброй воле так пальцы изгваздать. Стало быть, ссадины перед самой смертью появились. А от чего? Да ежу понятно – выбраться из ледяной воды он хотел, за острые края льда цеплялся…

Вскоре городские виды за окном сменились заснеженными полями, лесами и сопками. Пейзажи располагали к размышлениям, чем Иван Ильич и занялся.

Итак, перед смертью Василий хватался за края проруби – означает ли это, на самом деле, что в воду его столкнул неизвестный злоумышленник? Нет, определенно нет. Оказавшись в ледяной воде, кто угодно может пожалеть о содеянном и попробует выбраться.

Но если человек с утра пораньше идет топиться в прорубь, настроен он железно. Да и Василий всегда был мужиком основательным: раз решив, шел до конца. Вот бросил свою художку на последнем курсе – и до конца жизни из деревни не выезжал. Нет уж, характеры у Бондарей – кремень.

Случайность? Тоже исключено. Глубина в проруби – ровненько Лизавете по декольте. Если бы Василий и свалился в воду ненароком, выбрался бы оттуда за считанные секунды да греться бы домой побежал. Да и полушубок сухим остался – он в одном свитере был, стало быть, снял перед тем как…

Иван Ильич выпрямился на сиденье. Полушубок! Громоздкий, но очень теплый. В деревне такой один, Петр подарил. Василий в нем вторую зиму ходил. Перед работой снимал, это верно, а вот топиться наверняка в этой хламиде было б сподручнее.

Так где же он?

Он нахмурился, пытаясь восстановить в памяти полную картину того утра. К реке они с теткой пришли одними из последних. Костер уже пылал, отец Геннадий разжигал кадило, купальщики переминались с ноги на ногу у сколоченных Василием мостков… А полушубка нигде не было.

Сперли, что ли? Вещичка-то приметная, да с покойника – кому в деревне понадобилась?

Автобус между тем приближался к месту назначения. Люди выходили на остановках; вместо них подсаживались другие, но салон понемногу пустел. Заскучавшая без дела контролерша бросила нахохлившемуся пассажиру:

– Добрались почти, инвалид, сделай рожу попроще, что ли.

К концу маршрута девица была настроена благодушно, но своими словами задела Ивана Ильича. Он возмущенно вскинулся.

– Какой я вам инвалид?

– А кто тут удостоверением размахивал?

– У меня пенсионное, – буркнул Иван Ильич.

– Ну ни хрена ж себе! Это за что ж тебя такого молодого на пенсию отправили? За бесцельно пропитые годы?

Контролерша простодушно подняла брови. Говорит как пишет: без пауз и запятых. С утра до ночи лаясь с пассажирами, она даже не заметила его тихого возмущения. Профдеформация налицо.

В райцентр Иван Ильич прибыл хмурым и окончательно трезвым. От мыслей распирало голову. Надо было срочно поделиться надуманным, и он отправился к единственному представителю власти, присутствовавшему на месте трагедии.

Отделение милиции располагалось неподалеку от автовокзала. Деревянная двухэтажка, обшитая вагонкой в елочку и выкрашенная когда-то в синий цвет, теперь отливала всеми оттенками голубого. Летом это даже красиво, а зимой, на фоне черного асфальта и серых сугробов – глаза б не глядели.

Шериф Назаренко нашелся у себя в кабинете. Он курил в форточку.

– Осинников? Какими судьбами? В деревне все целы?

– Все живы-здоровы, – Иван Ильич стянул шапку и уселся на один из стульев для посетителей. – Я с похорон, в городе был…

– Утопленника хоронили? – оживился Назаренко. – Меня-то Петр не позвал, скотина. А как наседал, чтоб быстрее работали: вскрытие ему, все дела… И не отблагодарил никого!

Тираду о неблагодарном брате погибшего Иван Ильич пропустил мимо ушей. Впрочем, теперь он окончательно понял, что расшаркиваться здесь ни к чему, поэтому просто наклонился вперед и спросил:

– Семен Ефимович, давайте как на духу: вы это на самом деле самоубийством считаете?

Брови шерифа поползли вверх.

– Ну даешь! А чем еще это считать? Одинокий мужчина средних лет утром вышел из дома без внятных объяснений и был найден мертвым через несколько часов. Ни мотивов, ни следов насилия…

– Как же – ни следов? Вы его руки видели?

– Что с руками?

– В ссадинах все! Да вы на меня не смотрите, – раздраженно воскликнул он, заметив ироничный взгляд Назаренко на его собственные ладони. – Я человек простой, а Василий художником был. Без перчаток за работу не брался, вечно осторожничал – во как руки берег!

– Ну а как надумал дурное – перестал беречь.

– Ладно… но полушубок же его пропал. У проруби должен был лежать, а не было!

– Да сперли ваши же, деревенские, всего и делов!

– Дебила кусок, – бормотал Иван Ильич, выходя из отделения через несколько минут. – Всего и делов ему! Лишь бы задницу в тепле…

Понадобилось целых две сигареты, чтобы успокоиться. Перед возвращением домой нужно было нанести еще один визит, и там совсем не хотелось в сердцах ляпнуть какую-нибудь грубость. При дамах он вообще был исключительно культурным гражданином.

Иван Ильич зарулил в крупный продуктовый купить себе «горючего». Живешь в деревне – привыкай запасаться. Машина ждала его на прежнем месте. Послушно приняла в багажник покупки и даже завелась без шаманских плясок. Чувствует настроение хозяина, умница. Он минут десять посидел внутри, согрелся и привел себя в относительный порядок перед зеркалом заднего вида. Потом прихватил с переднего сиденья пакет с книгами и отправился к месту назначения.

Библиотека, куда держал теперь путь Иван Ильич, располагалась в двух кварталах. В магазине он разжился коробкой конфет: Тамара Семеновна любит «Птичье молоко», а тут как раз попались свежие. Обычно они пили чай с «юбилейным» печеньем, которое она держала в маленькой вазочке. Обычно – это каждый месяц в течение полугода. А всего знакомы год, с прошлой зимы. В общем, ему уже было неловко злоупотреблять гостеприимством и приходить без гостинцев.

Деревянное одноэтажное здание окружал заснеженный яблоневый сад. Библиотека была выкрашена в тот же небесно-голубой цвет, что и милиция, но почему-то это ее совсем не портило. Может быть, резной фасад выручал – какой-то умелец постарался пятьдесят лет назад, и в райцентре появился свой шедевр деревянного зодчества. Иван Ильич любил это место, особенно весной, когда яблони расцветали, а воздух становился прозрачным и сладким. Наверняка Тамара Семеновна испытывала схожие чувства, иначе как еще объяснить присутствие такой женщины в приморской глуши?

Миновав маленький тамбур, он без стука вошел внутрь. Рабочее место библиотекаря находилось в глубине просторного зала; чтобы встретиться с хозяйкой, нужно было протопать по деревянному полу добрых двадцать шагов. Иван Ильич шел мимо стеллажей с книгами, вдыхая их ни на что не похожий запах. Из высоких окон лился свет, в воздухе кружились пылинки – тишину нарушали только его собственные шаги да тиканье старых часов на стене. И вот так всегда – ни одна молодая зараза просвещаться не хочет, только старики ходят.

За столом библиотекаря было пусто. Иван Ильич нерешительно потоптался на месте, а потом крикнул:

– Тамара Семеновна?

– Иду!

И через минуту она действительно появилась: хлопнула где-то невидимая дверь, и вошла Тамара Семеновна с охапкой дров. Как всегда, подтянутая, собранная и красивая. Такая красивая, что при знакомстве он оробел, но она сразу дала понять: я – библиотекарь, вы – читатель. И точка. И слава богу, а то после полугода в деревне Иван Ильич слегка ошалел от женского внимания и с дамами держался весьма настороженно, даже заносчиво. А тут наконец нормальная женщина, на своем рабочем месте, и ничего ей от него не надо, лишь бы книжки не портил да сдавал вовремя.

– Давайте, помогу вам, – спохватился Иван Ильич.

– Не нужно, спасибо, – она сбросила дрова у небольшой печки и аккуратно стряхнула опилки со свитера. – Долго вас не было.

– Вроде ничего не просрочил. С прошедшими вас! – он протянул ей конфеты.

– Спасибо. У меня и чайник как раз вскипел.

Она скрылась за стеллажами, а Иван Ильич снял пальто и повесил на спинку стула. Было прохладно: батареи плохо прогревали просторное помещение, и в морозы приходилось топить печь. Тамара Семеновна оставляла вещи где-то в подсобке, там же хранился электрочайник и дрова. Он в закулисье библиотеки никогда не заглядывал и даже не знал, где находится эта самая невидимая дверь. Хозяйка всегда появлялась словно из ниоткуда.

– Садитесь, – она сдвинула стопку книг в сторону и поставила на стол чайник и две чистые чашки. – Сейчас вашу карточку найду, вы похозяйничайте пока.

Иван Ильич налил кипятка в чашки, положил в каждый по пакетику чая.

– Вы слышали, что у нас в деревне произошло?

– Слышала, – она села напротив и положила читательскую карточку на стол. – Кошмар. Василий Петрович у меня часто бывал и книги брал интересные.

– Часто? – удивился Иван Ильич.

– Он в нашу парикмахерскую ездил, – пояснила Тамара Семеновна, – раз в пару месяцев точно. Ну и в библиотеку заглядывал регулярно, как вы.

– Просто удивился: он без машины, а из деревни попутку не так легко найти. Да и я полтора года как переехал, мог подбросить.

– Василий Петрович из деревни до дороги обычно пешком шел, а там останавливал кого-нибудь. Стеснялся, может быть. Кто знает, у художников свои пунктики.

Иван Ильич нахмурился. Он в доме друга бывал не раз и не два в неделю. Чаще. И даже не заметил, что книги там обновляются. Когда давеча убирался, просто сложил их в стопку. Василий читал неинтересное: что-то по истории, о живописи, даже юриспруденция была. Судиться, что ли, с кем надумал?

– Я книги со штемпелями завтра же найду, привезу в следующий раз, – пообещал он библиотекарше.

Она спокойно кивнула и спросила:

– А вы дружили?

– Было дело, – Иван Ильич машинально взял из коробки конфету и прищурился, пытаясь разглядеть сквозь черноту шоколада цвет начинки.

– Я белые люблю, – негромко сказала Тамара Семеновна.

Он смущенно улыбнулся.

– А я и не ел толком. Дочке покупал раньше. Она тоже: сперва белые, потом с остальных шоколад объест и в последнюю очередь огрызки эти слопает.

Библиотекарша взяла конфету, отломила шоколад с одной стороны – начинка была светло-коричневой.

– Тоже неплохо, – констатировала она. – Вы рано сегодня. Обычно тут до полудня никого.

– Я из Владивостока, первым автобусом. Василия вчера хоронили.

– Почему в городе? – удивилась Тамара Семеновна.

– Старший брат там живет, родительская могила…

– Хм… Интересно было?

– На похоронах? – удивился Иван Ильич.

– По такому поводу очень странные сборища устраивают, – пояснила библиотекарша. – Соседи приходят, друзья детства, родня – седьмая вода на киселе. Соберутся за столом и болтают, что в голову взбредет, в основном – чушь, причем с самыми важными лицами. Сидишь и думаешь: то ли плакать, то ли смеяться.

Он не выдержал и усмехнулся.

– Точно, есть такое. Но тут иначе вышло: из наших в город только я и приехал, всей родни – старший брат, остальные собрались из мира искусств. Однокурсники какие-то и прочие художники. Так что мало интересного, все разговоры о прекрасном вели.

– О высоком?

– Ага. Не знаю, правда или нет, но… если их тостам верить, Василий был талантище, каких мало. Хотя на поминках и не такое говорят.

– А вы-то его картины видели?

– Конечно, – он с удивлением отставил чашку. – Что за вопросы? Мы сколько лет знакомы, даже детские рисунки припоминаю – он их на промокашках рисовал.

– Ну так неужели не разглядели за столько лет, талантлив Василий Петрович или нет?

– Я много чего в нем не разглядел, – признался Иван Ильич после паузы. – В живописи совсем не разбираюсь… да и в людях, наверно, тоже. А вы что-нибудь странное заметили, когда он последний раз тут был?

– Нет, – покачала головой Тамара Семеновна. – Он приезжал в декабре, вел себя как обычно. Ни грустный, ни веселый – просто человек. Ушам не поверила, когда узнала…

– Вот именно: не верится. А вчера я руки его разглядел… в гробу. Там царапины, порезы…

Библиотекарша внимательно посмотрела на Ивана Ильича.

– У художника? Странно… Думаете, это убийство?

Тамара Семеновна была редкой умницей, и это ее красило даже больше, чем внешность, подаренная природой.

– Думаю. Только пока никто не верит.

– Значит, нужно больше доказательств. Вскрытие уже было?

– Да, в тот же день, в здешнем морге. Вряд ли что-то нашли, а то бы не разрешили хоронить так быстро.

– Если патологоанатом думала, что работает с самоубийцей, то ничего бы и не искала. Но она хороший специалист, внимательный. Хотите, я с ней поговорю?

– А вы знакомы?

– Ирина к поступлению в медицинский долго готовилась, дважды проваливала экзамены. У нас школа слабая, так она самообучением занялась плотно, сидела тут в читальном зале целыми днями. Я такого упорства никогда не видела.

Иван Ильич знал, что патологоанатомом в райцентре работает дочка Шерифа. Он смутно помнил рыженькую девчонку с косичками и с трудом мог представить, что она выросла в серьезного специалиста. Как гены иной раз чудят!

– Поговорите, – кивнул он. – А я в деревне тоже без дела сидеть не буду, опрошу свидетелей по горячим следам.

– Правильно, – одобрила Тамара Семеновна. – Если Ирина до конца недели не зайдет, я сама ее на чай приглашу. А потом вам позвоню.

– У меня телефона нет, в деревне только автомат. Давайте, я – вам.

Она кивнула, взяла чистый бланк и написала два номера.

– Второй – домашний.

Иван Ильич аккуратно сложил бумагу и спрятал во внутренний карман пиджака.

– Спасибо. Я тогда в понедельник… или лучше на выходных?

– Лучше на выходных, я постараюсь с Ириной встретиться пораньше, – Тамара Семеновна поставила чайные чашки одну в другую и поднялась. – Вам, наверное, домой нужно. Книги я потом сама оформлю, а сейчас что будете брать?

– Тетя Зоя про домашнюю выпечку хотела, а мне… Агату Кристи бы – чего-нибудь нечитанное.

– Опять Кристи? – улыбнулась библиотекарша. – Может быть, Стаута еще раз попробуете?

Он помотал головой.

– Скучно мне про Вульфа: сидит в своей квартире да пиво хлещет. Нет, лучше уж про английскую деревню что-нибудь.

Через десять минут Иван Ильич ехал по знакомой дороге домой. После рассудительной беседы с Тамарой Семеновной равнодушие и халатность Шерифа возмутили его еще сильнее: лишь бы не работать! Ну да хрен с ним. Расследование один черт проводить надо в деревне, а мента этого туда не дозовешься. Зато он, Иван Ильич, там живет и всех знает. И со всеми, с кем надо, поговорит.

Только с кем надо?

На ум пока приходили только ближайшие соседи Василия – Мурашовы. Они видели, как он шел с реки последний раз – могли также заметить и как он снова туда отправился. И даже пойти следом. Он тряхнул головой: ерунда какая! В одной школе же учились, с детства знакомы, а получается как в детективных романах…

Кто-то из своих.

Дорога попетляла между сопок, взобралась на вершину, скатилась вниз, сделала очередной виток – и он увидел родную деревню. Теперь Иван Ильич понял персонажей любимых детективов – отчего они так огорчались, если преступление не мог совершить какой-нибудь бродяга. Мысль о том, что в ближайшем окружении живет убийца, разом отравила всю его жизнь.

Деревня, в которой вырос, куда всегда возвращался, где надеялся нескоро и нестрашно умереть – оказалась полна опасностей и загадок. Как будто сорняк ядовитый поселился в огороде. И пока его не изведешь, ничего хорошего там не вырастет.

Что ж, ему к земле не привыкать!

Иван Ильич притормозил возле бондаревского дома. Тетка давеча обещала покормить кота, но проверить не помешает. Калитка оказалась заперта изнутри, как он и оставлял. А у тети Зои росту и длины рук бы не хватило, чтобы дотянуться до задвижки. Он мысленно треснул себя по лбу, вошел во двор и свернул к сараю. Ключ был на прежнем месте, а она б с собой унесла. Это развеяло последние сомнения.

– Хоть бы не нагадил где… – бормотал Иван Ильич, возясь с замком. – Только б не в муку.

Муку Василий хранил в алюминиевой кастрюле на пятьдесят литров. Крышка от нее давно потерялась, но хозяин уверял, что это даже лучше: дышит, мол.

В доме ощутимо похолодало, изо рта даже вырывался парок, который исчез только на кухне. Подозрительных запахов не было. В мучной кастрюле ничего не нарушало сияющей белизны содержимого. Кешка восседал на краешке печи с равнодушным видом.

– Ну, извини, брат. Сейчас натопим, покормим…

Обрадованный Иван Ильич хлопотал на кухне, а кот безразлично глядел куда-то вдаль, порой даже как будто сквозь него.

– Ты прям как моя бывшая. Тоже вот так умела: без лишних слов в дерьмо с головой макнуть. Сидишь потом, обтекаешь – и пожаловаться-то не на что, да и некому.

Ответом ему был презрительный взгляд. Кеша спрыгнул с печи только услышав шипение спички. Он проследовал к своим мискам и требовательно мявкнул.

– Сейчас-сейчас! Сушки насыплю, покормлю котика… Воды-то полно, чего врать?

Кот приступил к еде, а Иван Ильич почистил его лоток, после чего уселся на низкую скамеечку перед печкой, пошире открыл поддувало и закурил.

– Подвела тетка, извини, брат. Ростом не вышла, калитку не смогла открыть, а я, дурак, не сообразил. Может, это и к лучшему, а? Хвостатых она не очень жалует, да и двуногих тоже. Детей разве что, и тех – пока не вырастут.

Кеша оторвался от миски и с минуту, казалось, обдумывал услышанное. Считать ли удачей суточную голодовку – сложный вопрос. Он наверняка пожал бы плечами, если бы умел, но в силу особенностей телосложения не стал даже пробовать и просто вернулся к трапезе.

Снаружи стукнула калитка, и кот недовольно заурчал, не вынимая мордочки из миски. Иван Ильич подошел к окну и осторожно выглянул из-за края занавески.

– Что за ерунда – Мураш! И с супругой. Чего это им понадобилось тут? И мимо двери – а машину-то видели! Погоди-ка…

Когда он вышел во двор, соседской пары там и вправду как будто не было. Однако за домом послышались голоса, и Иван Ильич направился туда. Сойдя с расчищенной тропинки к сортиру в глубокий снег, Мурашовы возились у общего забора. Кузьминична держала конец рулетки возле углового столбика, а Иннокентий вдоль ограды ломился через сугробы к другому краю участка.

– Вы чего затеяли? – от удивления он даже забыл поздороваться. Впрочем, супруги не обиделись.

– Да вот, померить решили, – отозвалась Кузьминична. – У нас с Бондарями давние споры насчет раздела были, только они нас на участок не пускали.

«А то с вашей стороны забора цифры другие», – мысленно усмехнулся он, а вслух сказал:

– Петр продавать будет, наверняка землемеров привезет.

– Сказал, будет продавать? – Кузьминична даже выпустила из рук конец металлической ленты, и тот с визгом унесся в сторону Иннокентия. – А за сколько, не говорил?

– Да я не интересовался. Вряд ли за дорого. Старье ведь.

– Ну да, кому оно надо, – подхватил Мураш, пряча рулетку в карман.

Иван Ильич пожал плечами.

– Вам, видать, надо.

– А ты чего тут? – проигнорировала намек Кузьминична.

– Кота зашел покормить.

– Не зашел, а заехал, – подмигнул Мураш. – В райцентре, что ль, был?

– В городе. Василия хоронили.

– Прям в городе? Рядом с родителями?

– Ага, – Иван Ильич смутно припомнил в оградке два аккуратных памятника со знакомыми фотографиями.

– Ну и славно. Пойдем, Кеш.

«Чего хотели-то? – недоумевал Иван Ильич, вернувшись в дом. – Машину видели, однако ж полезли со своей рулеткой. Терки из-за земли у них и вправду были давние, это вся деревня знает».

Сытый кот обустроился на кухонном столе и принялся вылизываться. В доме потеплело. Иван Ильич дождался, когда прогорят дрова, и начал собираться домой. Перед уходом он решил все-таки накрыть муку – от греха подальше. Нашел подходящую по размеру крышку.

– А запасся-то наш самоубийца всерьез, – пробормотал он через минуту, запирая дверь. – До майских бы хватило.

Василий жил бобылем и в голодные дни пек себе сам. Постные лепешки из муки и воды, нередко пригорелые снаружи и сырые внутри – на дровяной печке нагрев не отрегулируешь. Однако сейчас Иван Ильич поймал себя на том, что скучает по вкусу этого холостяцкого лакомства.

Перед калиткой он оглянулся на дом старого друга. Что за тайны здесь хранятся? И куда Иван Ильич, простой, в общем-то, мужик, лезет? Это ведь настоящее расследование, а у него ни ума Тамары Семеновны, ни теткиного авторитета…

Тут еще вспомнил про корицу… Дома будет жарко.

Зоя Ивановна и вправду расстроилась.

– Ты это серьезно? Пяти минут не нашлось в магазин зайти?!

– Теть Зой, ну я в городе толком не был: с автобуса на кладбище, потом у Петра ночевал в пригороде, утром на автобус сразу – не до магазинов вообще.

Теперь, когда угроза поступления новой партии ватрушек стала менее явной, он слегка воспрял духом. И ведь даже врать не пришлось!

– Ты, между прочим, тоже хороша. Кот голодный, изба застыла, – добавил Иван Ильич, окончательно осмелев.

– Вот так да! – вскинулась тетка. – А кто калитку запер? Я, старая женщина, скакать вокруг забора должна? Даже к Мурашовым сходила, чтобы Кеша отпер – он повыше – да не докричалась никого.

Иван Ильич поднял руки в знак окончательной капитуляции и примирительно спросил:

– А что, ватрушек твоих не осталось?

Глава пятая

С самого утра Иван Ильич, все еще виноватый, работал по хозяйству. Тетка требовала то одного, то другого: наколи дров на следующую неделю, перевесь зеркало, подмети коридор… Он не особенно возражал: ручной труд успокаивает и прочищает мысли.

А прочищать было от чего. Вопросов смерть Василия действительно вызывала слишком много. Почему? Отчего? Куда полушубок делся? Не хотелось верить, что вещь просто сперли. Да и что с нею в деревне сделаешь? Одежка приметная. Вмиг все узнают. И как это вообще: подходит человек, видит полушубок на снегу, знает, чей – и все равно тырит? Ну, бред же!

Увы, разумнее всего было предположить, что полушубок забрал тот, кто пришел к реке вместе с Василием или сразу после него. То есть убийца и вор.

Разобравшись с делами, он занялся бойлером. В ванной стоял старенький дровяной котел – узкий цилиндр почти до потолка с крошечной дверцей топки. Его чистить не требовалось, а вот Ивану Ильичу помывка после утренних хлопот была просто необходима. Он набрал в сарае специально наколотых мелких дров и уже поднялся на крыльцо, предвкушая горячий душ перед обедом, когда к дому подбежал Мураш.

– Ильич, там звездец!

Мужик запыхался и ловил ртом морозный воздух. Иван Ильич стоял на ступеньке с дровами в руках и с любопытством разглядывал заполошного визитера.

– Какой звездец-то? С Кузьминичной чего?

– Да че ей сделается, – махнул рукой преданнейший из супругов, – в магазине ценники переклеивает. Не, ты слушай… я щас около новой базы был, а там…

Дверь со скрипом открылась, и на крыльцо вышла Зоя Ивановна. Она строго оглядела племянника с гостем и сказала:

– У Вани полно дел, Кеша, зайди в другой раз.

– Да погоди, теть. Я уже все закончил, а там звездец какой-то, – Иван Ильич даже не стал интересоваться, какие еще дела его ждут.

– Что за выражения? И «там» – это где?

– Я ж говорю, на базе новой, – возмущенно отозвался Мураш. – Прям за забором там!

– Да что такое-то?

– Покойник! Василий ходит, как живой весь!

Иван Ильич выронил дрова, и они с дробным стуком скатились по ступенькам на землю.

– Ты шутки эти брось, – строго сказал он. – Выпил с утра – так и скажи…

Мураш даже обиделся.

– С утра никогда не пью, только по праздникам. А покойника видел, вот тебе слово моряка!

– Ну и что же он там делает? – сдерживая улыбку, спросила Зоя Ивановна.

– Ходит, говорю же! Между домиками этими гуляет как будто, по сторонам глядит. Я как представил, что он на меня щас прямо посмотрит – так и сквозанул оттуда. Ну его! И вот чего подумал… – Мураш подошел ближе и доверительно прошептал: – Это он неспроста там ходит. Васька ж с этими бандюками громче всех ругался, помнишь?

Иван Ильич кивнул и наклонился, чтобы собрать дрова. Строительство базы отдыха переполошило всю деревню. В конце лета на месте бывшего рыбзавода из ниоткуда появились вагончики для рабочих, выросли штабеля материалов, а территорию окружил двухметровый забор из рабицы. Все видно как на ладони, а не сунешься.

Вот и со стройкой так же: рабочие делиться информацией с местными не собирались, и выяснить что-либо о планах владельцев новой базы или о самих владельцах было невозможно. Между тем на территории уже выстроились в шахматном порядке с десяток семейных домиков класса люкс – не ниже, унитазы-то люди через забор тоже видели!

Приведя территорию в порядок, рабочие уехали, а вместо них вскоре появились двое очень серьезных ребят в кожанках. Толстый и лысый – вот все, что было известно об охранниках местным жителям. Так их и называли. Громилы жили на базе безвылазно, продуктов им оставили с избытком – даже в магазин не наведывались. К тому же в конце декабря приехал еще один мутный тип в наглухо тонированном джипе. И не один – бабу с собой привез. Каждый день с базы доносилась музыка, а над отдельно стоящим домом-баней дым стоял столбом. Селяне поглядывали недобро из-за забора и спорили меж собой: в бане-то есть унитаз или нет? Иван Ильич в спорах не участвовал, но полагал, что есть.

– Ну, ругались-то с ними многие, – возразила тетка. – А призраку быть откуда?

– Как откуда, Зоя Ивановна? – Мураш был поражен, что его старая учительница не знает таких элементарных вещей. – Он мстить пришел. Эти гады его небось запугивали, грозили – вот руки и наложил! Так-то с чего б ему такую херню с собой творить?

Вот так обычный пьяница озвучил мысль, который день не дававшую покоя Ивану Ильичу. Василий и вправду был главным правдоискателем деревни. А теперь еще этот призрак!

Оставлять происходящее без внимания было решительно невозможно. Иван Ильич вручил собранные дрова тетке, которая все еще подбирала достойную отповедь на «херню», и заявил:

– Пойду погляжу, что там за призрак такой. Теть Зой, бойлер разожги пока, а?

Он зашагал в сторону моря, сопровождаемый неугомонным Мурашом.

– Обалдел совсем? Вань, а ну как он на тебя посмотрит? Че делать будешь?

– Так я сам иду на него посмотреть, – на ходу пожал плечами Иван Ильич. – Ты лучше скажи, чего за ерунда вчера была? Вы ж видели небось, что я подъехал – зачем на участок полезли и потом изображали?

– Видели, – понурился мужик, – Лизка еще с утра узнала, что ты на похороны поехал, все думала, как тебя разговорить насчет участка… глядит – машина твоя – и говорит, пошли, мол… может, узнаем чего.

– Дом, что ли, купить хотите?

– Ну. Лизка думает, как база заработает, народ сюда потянется – чего зевать-то? У нас огород разработанный, жалко под туристов, а Васькин давно будылями порос. Пустим сперва палаточников, потом домики поставим… может даже с унитазами, – мечтательно сказал Мураш.

– А не боитесь, что эти городские предприниматели вас за конкуренцию прижмут?

– Пусть попробуют. Они небось сами на шухере каждый день, как бы ихнюю красоту тут не пожгли. И вот, знаешь, всякий раз, как хожу мимо, руки чешутся.

Иван Ильич хмыкнул: снова его мысли совпадали с мурашовскими. К добру ли?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.