А. М. Плеханов
Любовь вопреки судьбе. Александр Колчак и Анна Тимирева

© Плеханов А.М., Плеханов А.А., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Предисловие

Кто мог бы даже вольными словами

Поведать, сколько б он ни повторял,

Всю кровь и раны, виденные нами?

Неизвестный автор

Уважаемый читатель! Перед вами книга о русской женщине необыкновенной судьбы – Тимиревой Анне Васильевне, рожденной в семье всемирно известного музыканта Сафонова Василия Ильича, связавшей свою судьбу с блестящим флотским офицером и ученым, адмиралом Александром Васильевичем Колчаком.

В свое время русский поэт Н.А. Некрасов писал о русской женщине, способной коня на скаку остановить, в горящую избу войти. Это, конечно, поступки, требующие решительности и мужества. Но они носят кратковременный, в большей мере эмоциональный характер и измеряются секундами и минутами. А мы поведем повествование об иного рода подвиге – настоящей любви, длившейся шестьдесят лет в условиях недоброжелательности и уголовного преследования. О «декабристке XX века». Но если любовь декабристок вызывала сочувствие и даже восхищение современников, то наша героиня пронесла свою любовь в условиях неприязни и даже борьбы с государственной карательной системой в течение 55 лет.

Анна Васильевна оказалась очень мужественным человеком. После смерти любимого начался ее крестный путь жесточайших испытаний. Ее не сломили аресты, ссылки, лагерные мытарства, тюремные застенки, допросы с физическими истязаниями, голод, нищета, унижения. Она боролась и победила силой духа и нравственной чистотой. На нее не оказало влияния «лагерное воспитание», которое калечит людей. Даже находясь среди уголовников, к ней не пристало ни одного лагерного слова: речь интеллигентна, во всех манерах ее чувствовалось блестящее дворянское воспитание и казачье происхождение. Она не побоялась досужих домыслов, официального осуждения и негативного общественного мнения. Откуда брались силы у этой хрупкой интеллигентной женщины?

Все же силен казачий род – дожить до 82 лет, пройдя через горнило Первой мировой и Гражданской войн, Большой террор, отдав столько нравственных сил и здоровья, оставшись верной своей настоящей любви до конца своих дней. «Но был ли день за мои долгие годы, чтоб я не вспоминала то, что было мною прожито с этим человеком!.. Что из того, что полвека прошло, – вспоминала она в 1970 г., – никогда я не смогу примириться с тем, что произошло потом. О Господи, и это пережить, и сердце на куски не разорвалось… Мне он был учителем жизни, и основные его положения: «Ничто не дается даром, за все надо платить – и не уклоняться от уплаты» и «Если что-нибудь страшно, надо идти ему навстречу – тогда не так страшно», – были мне поддержкой в трудные часы, дни, годы…»

У этой удивительной женщины на первом месте были не меркантильные интересы, поиски богатенького мужа. Ведь в 1911 г. она вышла замуж за блестящего флотского офицера, героя Порт-Артура, ставшего впоследствии адмиралом, и прожила бы до глубокой старости в достатке. Но это еще была не любовь, а лишь увлечение восемнадцатилетней девушки. Настоящая любовь пришла через четыре года, да еще и после рождения сына. Драматическим был развод, и это она пережила тоже.

Велика была цена любви. В этой борьбе Анна Васильевна потеряла сына, пережила преждевременный уход из жизни отца, которого выводили на расстрел, вменяя ему две вины – как казака и как отца дочери, которая была рядом с А.В. Колчаком. В годы второй Великой войны скончался и второй муж, не выдержавший испытаний, выпавших на долю его супруги. В русской истории она осталась не только как единственная любовь Верховного и хороший поэт, но как противостоявшая тоталитаризму силой любви и самопожертвования.

Говоря о роли личности в истории, мы, как правило, имеем в виду людей государственного уровня, известных. А здесь – тихая, внешне слабая женщина. Уж у нее-то роль в истории какая? Но среди народа немало есть так называемых рядовых людей, которые своей не только смертью, сколько жизнью становятся примером для настоящего и последующих поколений.

Анна Васильевна любила Россию и не оставила ее в годы трагических испытаний. В письме от 6 июля 1954 г. председателю Совета Министров СССР Г.М. Маленкову на предмет ее реабилитации заявляла: «Я имела возможность оставить Россию, но эмиграция никак меня не привлекала – я русский человек, и за границей мне делать нечего». Но она фактически только формально признала новую власть, оставшись лояльной, и была, как считают некоторые исследователи, вне политики.

Авторы не могут согласиться с этим утверждением, и только потому, что быть «вне политики» – тоже политика. Хорошо известная истина: человек, живущий в обществе, не может быть свободным от общества. Анна Васильевна сохранила себя. Голова у нее была светлая. Она была в курсе культурной жизни, если уж не страны, то, во всяком случае, столицы. И после знакомства с А.В. Колчаком находилась не только в курсе всех его дел, но и помогала ему в повседневной работе (почитайте протоколы ее допроса в Иркутске после самоареста в 1920 г.), бесспорно, ее советы оказывали влияние на решения, принимаемые адмиралом.

За что же Анна Васильевна полюбила Александра Васильевича и писала о нем возвышенным слогом? «Независимо от того, какое положение занимал Александр Васильевич, для меня он был человеком смелым, самоотверженным, правдивым до конца, любящим и любимым. За все время, что я знала его – пять лет, – я не слыхала от него ни одного слова неправды, он просто не мог ни в чем мне солгать. Все, что пытаются писать о нем – на основании документов, – ни в какой мере не отражает его как человека больших страстей, глубоких чувств и совершенно своеобразного склада ума… Я понимаю, что вам трудно представить его в жизни: надо сказать, что он был необычный человек, и за всю мою долгую жизнь я не встречала никого на него похожего. Прежде всего, он был человеком очень сильного личного обаяния. Я не говорю о себе, но его любили и офицеры, и матросы, которые говорили: «Ох и строгий у нас адмирал! Нам-то еще ничего, а вот бедные офицеры»[1]

А.В. Колчак – один из самых противоречивых деятелей российской Гражданской войны, общепризнанный вождь Белого движения, выдающийся полярный исследователь, видный военачальник Первой мировой войны. И к тому же – личность необычного человека, ставшего объектом поклонения и ненависти миллионов соотечественников. В советской трактовке истории Гражданской войны создан образ тупого, жестокого адмирала. Стереотипы оказались живучими и сегодня, об этом свидетельствует полемика вокруг установки памятника Верховному в Иркутске. Имя адмирала Колчака до сих пор остается идеологически заряженным, противников и сторонников у него всегда хватало с избытком. «Кровавый адмирал», «реакционер, утопивший демократию в крови», – подобные определения почти столетней давности не сходят со страниц некоторых газет и журналов сегодня.

Но при всей неоднозначности этой фигуры в истории России можно с уверенностью сказать, что А.В. Колчак – масштабная личность и незаурядный военачальник. По мнению поэта Ю.М. Кублановского: «Колчака только ленивый не попрекал в неэффективности его «диктаторства» и военных ошибках в борьбе с коммунистической армией. Не станем верить недоброжелателям на слово: Белое движение было настолько разношерстно и мировоззренчески эклектично (от социалистов до монархистов), что просто органически не было способно солидарно сфокусироваться в авторитетном едином лидере, – это раз. А во-вторых, Колчак, прежде всего военный моряк, высокоодаренный полярный исследователь и гидролог (что в ту пору было неотделимо от доныне поражающих воображение экспедиционных подвигов) – воевать на суше с обезумевшими соотечественниками, конечно, был не его удел. Он взялся за это по обстоятельствам и чувству долга, не имея, пожалуй, никаких специальных амбиций. Впрочем, разумеется, определенная идеология у него была – идеология военного человека и патриота».

В феврале 1919 г. в письме жене он так описывает свое положение: «Я служу Родине своей Великой России так, как я служил ей все время, командуя кораблем, дивизией или флотом. Я не являюсь ни с какой стороны представителем наследственной или выборной власти. Я смотрю на свое звание как на должность чисто служебного характера. По существу, я Верховный главнокомандующий, принявший на себя функции и Верховной Гражданской Власти, так как для успешной борьбы нельзя отделять последние от функций первого. Моя цель первая и основная – стереть большевизм и все с ним связанное с лица России».

После расстрела Александра Васильевича великий русский писатель, лауреат Нобелевской премии Иван Алексеевич Бунин писал: «Молча склоняю голову и перед его могилою. Настанет день, когда дети наши многое простят России за то, что все же не один Каин владычествовал во мраке этих дней, но и Авель был среди сынов ее. Настанет время, когда золотыми письменами на вечную славу и память будет начертано его имя в Летописи Русской земли»[2].

Судьбе было угодно, чтобы жизнь этих двух незаурядных людей – Анны Васильевны и Александра Васильевича – переплелась не только в житейской истории. Сколько все страдали, действовали, стремились, надеялись. Несколько поколений семей Сафоновых и Колчаков сопереживали в этом клубке взаимоотношений. Но перед вами только два героя. При этом А.В. Колчак не является главным, и речь о нем идет постольку, поскольку это касается отношений с А.В. Тимиревой, что отнюдь не означает отсутствие необходимости говорить обстоятельно в ряде случаев и о нем, иначе не будет понятно поведение Анны Васильевны. При этом особое внимание уделено периоду с 1915 г., когда состоялась их встреча в Морском собрании в Ревеле.

Как видим, эта любовь началась во время Первой мировой войны и трагически закончилась в начале 1920 г. И она была преимущественно в письмах (но какие это были письма!), а вместе влюбленные были только два года – конец 1918 – начало 1920 г.

Данная книга посвящена тому, чтобы помочь россиянам преодолеть последствия Гражданской войны. В обыденном сознании наше общество никак не может выйти из состояния Гражданской войны. В изучении истории столетней давности пора уже закончить деление на красных и белых. И те и другие, каждый из них боролся за свою Россию, идя на смерть. И не является ли это лучшим доказательством серьезности намерений. В недавнем прошлом старшему поколению россиян объясняли, что вина за Гражданскую войну лежала на плечах белых, сегодня во всем обвиняют красных. По итогам войны не оказалось ни победителей, ни побежденных. Белые проиграли к началу 1920-х гг., красные – в начале 1990-х. И те и другие сражались за идею. Именно идейная составляющая была стержнем кровопролитной борьбы.

Нашему обществу пора уже подняться над событиями прошлых лет и сказать, что Гражданская война была величайшей трагедией. Особый характер на территории России она приобрела после вмешательства интервентов, которые в решении «русского вопроса» преследовали свои цели.

То время ушло далеко от нас. И зачастую обращение к героическим и трагическим годам является тенденциозным для дальнейшего поддержания в обществе состояния Гражданской войны. И в этом случае научных целей не просматривается. И давно уже пора поставить общий памятник всем погибшим в годы Великой смуты 1917–1920 гг.

Русский историк Е.Е. Голубинский писал: «История бывает трех родов: тупая, принимающая все, что оставило нам прошлое время с именем исторического материала, за чистую монету и поэтому рассказывающая бабьи басни; лгущая, которая не обманывается сама, но обманывает других, которая из разных практических побуждений представляет белое – черным, черное – белым, хулит достойное похвалы и хвалит достойное порицания, и настоящая, которая стремится к тому, чтобы по возможности верно и по возможности обстоятельно узнать прошлое и потом стараться так же верно и обстоятельного воспроизводить его»[3].

Воспроизведем и мы страницы событий столетней давности, в том числе и жизнь Анны Васильевны в «стыдные годы», которые бывают в истории каждого общества и государства. Речь идет в том числе и о репрессиях периода культа личности, которые, как известно, достигли своего апогея в 1937–1938 гг., ознаменовавшись наибольшими безвозвратными потерями лучших сыновей и дочерей двух послереволюционных поколений. Писатель Федор Михайлович Достоевский считал, что «духовное и физическое страдания – главное условие для духовного развития русского человека»[4]. И если следовать этой логике великого писателя, то наш народ в своем духовном развитии значительно обогнал другие народы мира.

При изучении событий прошлого в большей мере возникает стремление понять причины, в том числе и негативного прошлого, и прежде всего – что именно мешало нашему народу жить в мире и счастливо, почему возникали «окаянные дни». А их было немало за 1100 лет героической и трагической истории России. Великий поэт и историк А.С. Пушкин писал: «Я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя… но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал»[5].

«Последняя любовь адмирала Колчака» – одна из драм, которыми полнится русская история. Герои нашей книги доказали, что когда приходит настоящая любовь к мужчине или женщине, даже связанным узами брака и имеющим детей, то не существует границ, позволяющих остановиться или идти дальше. И мы приходим к глубокому убеждению, что любовь ставится выше законов и нравственных норм, выработанных обществом. Даже и в те времена, не то что ныне.

Во время работы над рукописью книги авторы встретились с двумя серьезными трудностями. На одну из них указал писатель Петр Иванович Ткаченко: в общественном сознании официальная пропаганда в толковании событий столетней давности претерпела коренные изменения, «повороты на 180 градусов». И «только упрощенное, ущербное сознание, лишенное живого восприятия жизни, может с такой легкостью отказываться от одних и принимать другие мировоззренческие ориентиры. Разве не урок для нас, что за неполный век, по сути на протяжении одной человеческой жизни, нас пытаются втянуть в решительный бой за… уже противоположные «идеалы». Но жизнь народная не может поворачиваться как флюгер, в одночасье, принесенные жертвы и пролитая кровь не пустят»[6].

Да, но не надо бороться за противоположные идеалы. Пора уже все поставить на свое место и не в пользу белых или красных, а во имя правды истории. Пора расстаться с последствием массированной кампании в СМИ в условиях так называемой перестройки, когда процветала свобода без ответственности. И совершенно прав был писатель В.Г. Распутин, заявлявший: «…Плоды нашей неприкосновенной свободы принесли и еще принесут огромные и тяжкие последствия. Это и безмерное бесстыдство, и дурные вкусы, и цинизм, и жестокость, и издевательство над святынями, и разбой, и многое-многое иное»[7].

Вторая трудность в написании книги была в восприятии документов, свидетельствующих о трагической судьбе миллионов соотечественников: «Кто мог бы даже вольными словами поведать, сколько б он ни повторял всю кровь и раны, виденные нами?» За десятки лет работы в архивах через наши руки прошли сотни дел, показывающих неоправданные репрессии.

Отношение граждан России к истории Отечества в настоящее время характерно повышенным вниманием к событиям прошлого, особенно к тем годам, которые резко отличались от «нормального времени». Мы познаем свою историю через судьбу конкретных людей. И весьма поучительна в познавательном плане история жизни Анны Васильевны Тимиревой. Захватывает дух от событий тех лет. Знакомство с ней позволяет понять уклад жизни дворянских семей, службу Отечеству, события Первой мировой и Гражданской войн, Большой террор 1930-х гг., Великую Отечественную войну и нелегкие послевоенные годы.

Авторы стремились объяснить историю жизни Анны Васильевны не с точки зрения той или иной противоборствующей стороны, что, на наш взгляд, бессмысленно, ибо ведет к бесконечному препирательству, нисколько не приближая к истине, а бередит старые обиды и пробуждает прежние распри. Можно предположить, что такая точка зрения вызовет негативную реакцию некоторых читателей.

Издание не претендует на звание романа – это в большей мере документальная повесть, итог многолетней работы по сбору и обобщению всего самого важного из изданного до настоящего времени и новых документов, желания представить читателю основные события в жизни нашей героини.

Данная книга появляется на свет и для того, чтобы показать особую опасность некомпетентного политического руководства для судеб миллионов людей. Это итог многолетней исследовательской и преподавательской работы авторов в учебных заведениях МВД и КГБ СССР, ФПС и ФСБ Российской Федерации. Она пропущена через сердца авторов. Один из них в середине 1950-х пришел в КГБ, был составной частью чекистского братства по оружию, проводил сознательно линию партии и в то же время претерпел эволюцию, характерную для каждого думающего человека и гражданина. Другой работал на различных должностях в учебных и научно-исследовательских учреждениях МВД СССР, ФСБ и ФПС России, многие годы изучает деятельность силовых структур императорской и Советской России.

В основе нашего повествования лежат известные и малоизвестные документы и материалы и до сих пор не опубликованные: переписка Анны Васильевны и Александра Васильевича, воспоминания современников, архивные материалы Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ), Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ) и Центрального архива ФСБ России (ЦА ФСБ России), архивов ряда областных управлений ФСБ России, мемуары, монографические исследования, историческая литература и периодическая печать, а также документы личного архива авторов, собранные в течение десятилетий. Особенно ценны работы историков, обстоятельно изучавших жизнь А.В. Тимиревой и А.В. Колчака. Помимо указания использованных источников в примечании, мы даем библиографию работ ряда авторов, которые помогли в изучении жизненного пути Анны Васильевны Тимиревой.

Старшему из авторов доводилось встречаться с пережившими годы Гражданской войны, новой экономической политики и Большого террора. С карательной политикой советского государства послевоенного периода хорошо знаком во время службы в силовых структурах с 1950 по 2015 г.:

Нельзя включить воспоминания,
Как телевизор или свет, —
Тут бесполезны все старания,
Тут никаких рецептов нет.
Они приходят как бы сами,
Законы их сложны, тонки,
Но уж, явясь, идут за нами
Порой до гробовой доски[8].

Авторы постоянно будут цитировать воспоминания Анны Васильевны, хотя они большей частью не являются дневником, а в основном написаны во время нахождения в Бутырской тюрьме. Она сама отмечала: «Я пишу урывками, потому что редко остаюсь одна, потому что надо писать со свежей головой, а не тогда, когда уже устанешь от всякой бестолковой домашней работы, от всего, что на старости лет наваливается на плечи. Живешь двойной жизнью – тем, что надо, необходимо делать, и тем, о чем думаешь». Значительную помощь в понимании событий прошлого оказали воспоминания ее племянника Ильи Кирилловича Сафонова.

Отношение авторов к книгам и другим публикациям по исследуемой теме лишь в определении научной достоверности.

В различных главах книги в ряде случаев встречается повторение некоторых документов. Это объясняется важностью каждого из них и желанием авторов наиболее полно раскрыть ту или иную проблему. В текст ряда документов внесены незначительные уточнения в соответствии с современными нормами русского правописания и пунктуации. Стилистические ошибки и неточности не исправлялись.

Все даты до 1 февраля 1918 г. даны по старому стилю (юлианскому календарю). С 1 февраля (переход на григорианский календарь) даты даны по новому стилю.

Авторы выражают глубокую благодарность коллегам, всем тем, кто оказал как конкретное консультативное содействие, так и моральную поддержку при подготовке, написании и выпуске книги: А.А. Акулиничеву, М.В. Алексееву, Н.Н. Булатову, В.П. Галицкому, А.П. Горячевскому, А.В. Гребенкину, А.А. Здановичу, Н.В. Передерий, В.М. Прилукову, Н.М. Русинову, В.Ф. Тимофееву, Г.А. Тихомирову, Г.К. Уторбаеву, В.Н. Хаустову, Ю.В. Хрущеву и А.И. Цветкову.

Особая благодарность Людмиле Георгиевне Плехановой, которая, будучи женой и матерью, более 60 лет сопровождает нас по жизни, за ее бесконечное терпение и поддержку, во многом обеспечивающим успех в нашей работе.

Глава 1. Родословная А.В. Тимиревой

Анна Васильевна гордилась своим происхождением из Терского казачьего войска, которое защищало интересы Российской империи на Кавказе. Повышенное внимание к этому региону противников России определялось его геополитическим и стратегическим значением, необходимостью обеспечения устойчивой связи с недавно присоединённым Закавказьем и возможностью военно-политического давления на Османскую империю и Персию.

Так называемая Кавказская война продолжалась с 1817 по 1864 г. В длительной борьбе с кавказскими горными народами русские войска под руководством таких полководцев, как А.И. Баратянский и Н.И. Евдокимов, принудили имама Шамиля Али и горцев Западного Кавказа признать поражение и прекратить войну. Наряду с этими известными именами прославился и казачий офицер, терский казак, дед Анны Васильевны по отцовской линии Илья Иванович Сафонов, который берет свои истоки на кавказской земле. Он родился в 1825 г. на Тереке. В 1845 г. начал службу рядовым казаком, прошел путь боевого казачьего офицера и в 1893 г. стал генерал-лейтенантом Терского казачьего войска.

Илья Иванович участвовал во многих военных кампаниях в наиболее интенсивный период 1834–1859 гг., командуя Терской казачьей дивизией, связанной с деятельностью преемника Гамзат-бека – Шамиля А., третьего имама Чечни и Дагестана.

После завершения Кавказской войны и фактического включения территории Северного Кавказа в состав Российской империи казаки продолжали нелегкую службу. По своей натуре каждый казак был государственником, как и всякий служилый человек. Сотни лет он стоял на страже интересов своей страны, являясь на далеких окраинах единственной реальной силой. Л.Н. Толстой, проживший в молодости на Кавказе около трех лет, хорошо знал казачество, жил в станице Старогладковской, ходил в набеги, а став артиллерийским офицером, участвовал в боевых походах и схватках в те годы, когда из гор появился Хаджи-Мурат. Именно писателю принадлежат слова: «Граница родила казачество, а казачество создало Россию»[9].

В 1862 г. Илья Иванович переведен на службу в Санкт-Петербург, где командовал лейб-гвардии Терским казачьим эскадроном.

Генерал И.И. Сафонов. Конец XIX в.

По распоряжению императора Александра II для Терского эскадрона был изготовлен отдельный Георгиевский штандарт по образцу регулярной кавалерии с надписью: «За боевую службу на Кавказе». 12 декабря терцам вручена Императорская грамота: «Собственного Нашего Конвоя Лейб-гвардии Кавказскому Терскому казачьему эскадрону. В ознаменование особого монаршего благоволения к Терскому казачьему войску, Всемилостивейше жалуем Лейб-гвардии Кавказскому Терскому казачьему эскадрону Собственного Нашего Конвоя препровождаемый при сем Георгиевский Штандарт с надписью: «За отличную боевую службу Терского казачьего войска». Повелеваем Штандарт сей, освятив по установлению, употреблять на службу нам и Отечеству с верностью и усердием, российскому воинству свойственными. АЛЕКСАНДР».

По случаю освящения штандарта эскадрона в 1868 г. Илья Иванович написал песню «Полным сердцем торжествуя, терцы весело поют…»:

Полным сердцем торжествуя,
Богу славу воздают,
Пред Царем-отцом ликуя,
Терцы весело поют.
Говорят все: слава Богу!
Нынче так же, как и встарь,
Нашу бранную тревогу
Не забыл наш Государь.
Сам своим державным словом
Он напомнил нам Кавказ,
Где с пелен, в бою суровом,
Жизнь воспитывала нас.
Где в скалах, в лесах дремучих
Горцы с нами спор вели;
Но у нас, в рядах могучих,
Отступленья не нашли.
Где издревле наши деды
Прорубалися в горах,
С громом битвы и победы
Шли вперед за шагом шаг.
Смерть и раны презирали,
И в свой смертный час и нам
Свой завет передавали,
Чтоб идти по их следам.
И в Чечне, и в Дагестане,
Где лилася кровь отцов,
Доставалося по ране
И на наших удальцов.
Ведь Кавказ добыть не шутка:
Храбрый там гнездился враг,
Приходилось часто жутко,
Крови стоил каждый шаг.
Но забыты кровь и пламя:
Царь нас милостью почтил.
И вот, верным терцам знамя,
Из руки своей вручил.
Знамя царское святое,
Мы поднимем высоко
И в завет наш, в ретивое,
Врежем, братцы, глубоко:
Верой, правдой, достославно
Царский трон оберегать,
Крест высоко православный
Над луною воздвигать.
Да склоняя взор свой к терцам,
Как отец к своим сынам,
Царь возрадуется сердцем,
Брат спасибо скажет нам.

За боевые заслуги за взятие в плен имама Шамиля императорским указом от 23 апреля 1870 г. генерал-лейтенант И.И. Сафонов награждён дворянским званием и землями на территории Терской области Пятигорского округа. Об этом свидетельствует Межевой план Терской области, утверждённый наместником кавказским от 12 декабря 1873 г. В соответствии с содержанием этого документа Илье Ивановичу Сафонову отошли в потомственную собственность земли в 310 десятин, 1480 кв. сажень.

В 1885–1893 гг. Илья Иванович командовал уже бригадой Терского казачьего войска в чине генерал-лейтенанта, в 1893–1895 гг. – 2-й Кавказской казачьей дивизией. В последний год жизни он состоял при войсках Кавказского военного округа. Некоторое время являлся комендантом Пятигорска. При его участии и материальной поддержке в Кисловодске выстроены вокзал железной дороги, а курортный зал при нем стал центром музыкальной жизни Кавказских Минеральных Вод.

В 1891–1899 гг. он построил двухэтажное здание дачи с четырехъярусной башенкой. Фасад был насыщен декором карнизов, рустом, деревянными кровельными консолями. На верхнем ярусе башенки нарисованы ноты в честь творческого пути сына Сафонова. Когда-то строение очаровывало своей красотой. Этакий сказочный теремок с причудливым шпилем, напоминавший китайскую пагоду, с круговым деревянным балконом. Все вызывало удивление и восхищение. Под дачей находились подвальные помещения, из одного из них начинался подземный потайной ход. Там, дальше в лесу, за 2 километра от дачи, было место с фонтанами, где отдыхали горожане и приезжие. Украшением комнаты были огромные венецианские зеркала в оправе из чёрного дерева. Хозяйственный двор огорожен фигурным штакетником, а сама дача окружена хвойными деревьями. У ствола каждого дерева возделывались цветочные клумбы. Дорожки вымощены красным кирпичом, а аллею у входа окаймляла сирень. Цветы радовали глаз с ранней весны и до поздней осени.

На даче генерал жил только летом, приезжая с семьёй из Санкт-Петербурга. В узком кругу ее называли «Ильинка». Большую часть времени Илья Иванович проживал в Кисловодске, где у него была лучшая тогда гостиница «Парк» у нарзанной галереи.

Из воспоминаний Анны Васильевны: «…Дед Илья Иванович был веселый человек: когда посватался и получил согласие, накупил в станичной лавочке пряников, шел по станице и разбрасывал их, на радость всем встречным ребятишкам. Образования он был самого простого, только что грамотный, но очень способный. На вышке в его доме в имении Ильинка на Подкумке стоял подаренный ему пулемет Максима, который он в присутствии изобретателя моментально разобрал и собрал без всяких указаний. Казак был что надо – кусок сукна разрубал шашкой на лету».

Монархические взгляды Ильи Ивановича, его глубокая религиозность (хотя он не принадлежал к официальному православию, а был единоверцем), убежденность в том, что казаков должно рассматривать не только как боевую силу, но и как образцовых граждан, «чуждых заразе социализма», оказали серьезное влияние на членов его семьи.

В августе 1896 г. он скончался от рака печени. На его похоронах присутствовал, в частности, А.П. Чехов.

В семье генерала было трое детей: сын Василий, дочери Анастасия и Мария. Мария Ильинична вышла замуж за Эдуарда Дмитриевича Плеске. Сафонова Анастасия Ильинична в замужестве стала Кабат.

20 декабря 1831 г. в Вышнем Волочке Тверской губернии в семье вышневолоцкого священника Алексея Вышнеградского родился будущий дед Анны Васильевны по материнской линии – Иван. Следуя семейной традиции, в 1843 г. он учился в Тверской духовной семинарии. Однако вскоре дала себя знать тяга к точным наукам, и в 1846 г. стал студентом физико-математического факультета Петербургского главного педагогического института. Там в это время преподавали такие крупные ученые, как М.В. Остроградский и Э.Х. Ленц. В 1851 г. Иван с серебряной медалью окончил институт. За отличные способности и успехи на экзаменах получил звание старшего учителя. Магистр математических наук, в 1854 г. защитил в Петербургском университете диссертацию на тему «О движении системы материальных точек, определяемой полными дифференциальными уравнениями». В 1860–1862 гг. находился за границей для подготовки к профессорскому званию, изучал состояние машиностроения на промышленных предприятиях и в высших технических учебных заведениях Германии, Франции, Бельгии и Великобритании, слушал лекции по конструированию машин в Высшем техническом училище в Карлсруэ. Занявшись самостоятельными научными исследованиями, И.А. Вышнеградский наравне с Д.К. Максвеллом и А. Стодолой стал одним из основоположников теории автоматического регулирования, заложив в своих трудах ее фундаментальные основы. Создал русскую научную школу инженеров-машиностроителей, ввел преподавание курса теоретических основ машиностроения, читал курсы прикладной механики, термодинамики, теории упругости, грузоподъёмных машин, токарных станков, паровых машин и др. Он один из основоположников теории автоматического регулирования. Математические способности Вышнеградского описаны в воспоминаниях С.Ю. Витте: «Вышнеградский был большим любителем вычислений, – его хлебом не корми – только давай ему различные арифметические исчисления. Поэтому он всегда сам делал все арифметические расчеты и вычисления по займам. У Вышнеградского вообще была замечательная память на цифры, и я помню, когда мы с ним как-то раз заговорили о цифрах, он сказал мне, что ничего он так легко не запоминает, как цифры. Взяли мы книжку логарифмов, – он мне и говорит: – Вот откройте книжку и хотите, – я прочту громко страницу логарифмов, а потом, – говорит, – вы книжку закроете, и я вам все цифры скажу на память. И, действительно, взяли мы книжку логарифмов, я открыл 1-ю страницу: Вышнеградский ее прочел (там, по крайней мере, 100, если не больше, цифр) и затем, закрыв страницу, сказал мне на память все цифры (я следил за ним по книжке), не сделав ни одной ошибки».

Со второй половины 1870-х гг. Иван Алексеевич – владелец крупных пакетов акций. Входил в правление Петербургского общества водопроводов, Юго-Западных железных дорог, Рыбинско-Бологовской железной дороги и др. Его состояние к 1880 г. составляло около 1 млн руб., а к концу жизни возросло, по мнению некоторых, до 25 млн.

И.А. Вышнеградский проявил незаурядный административный талант, возглавив в 1887–1892 гг. Министерство финансов в правительстве Александра III, где и осуществил весьма важные для России реформы ее финансовой системы. К 1891 г. он сумел ликвидировать дефицит платежного баланса. Рассчитывая развить национальную промышленность и освободить русский рынок от ввоза иностранных (особенно германских) промышленных товаров, осуществил переход к последовательно покровительственной политике по отношению ко всем отраслям промышленности, добившись при этом и увеличения таможенных доходов.

В апреле 1892 г. Вышнеградский по состоянию здоровья ушел в отставку с поста министра, оставшись членом Государственного Совета. Среди его друзей был поэт А.Н. Майков. В доме Ивана Алексеевича бывали многие деятели русской культуры, его навещали Я.П. Полонский, Д.В. Григорович, Н.Н. Страхов и другие. Ушел из жизни в 1895 г.

Шарж-портрет И.А. Вышеградского с эпиграммой. 1877 г.

Бабушкой Анны по линии матери была Варвара Федоровна, урожденная Доброчеева, по первому браку Холодова (1823 – после 1913 г.). Но Анна Васильевна называла «настоящей, нашей бабушкой» Анну Илларионовну Сафонову, обладавшую природной музыкальностью, которая передалась детям и внукам.

Анна Васильевна: «За деда она вышла замуж поздно по тем временам – двадцати двух лет: в 14 лет от роду сделалась невестой, но первый жених ее погиб во время Кавказской войны. Родом она была из станицы Червленой, дед – из Ищерской станицы. Дед был рябой, и она все думала: «Как же это я буду любить конопатого? Нет, все-таки никого лучше его на свете нет», – думаю, что до конца жизни она осталась такого мнения. Образования не получила никакого, так до конца жизни и не выучилась грамотно писать, писала самым лавочным почерком, и одному только папе. Но была женщина тонкого ума и большого вкуса, читала много и любила из Пушкина больше всего, кажется, «Анчар», плакала, читая его».

Отец Анны Василий Ильич Сафонов был родом из семьи терских казаков. Родился 25 января 1852 г. в станице Ищерской Терской области, окончил Александровский лицей, в котором в свое время обучался Александр Сергеевич Пушкин. После лицея провел семь лет на императорской службе, в канцелярии. Затем пришел к отцу и сказал: «Знаешь, отец, я хотел бы заниматься музыкой». Ведь еще с детских лет он брал уроки у довольно известных музыкантов. Речь шла об отказе от несомненной блестящей карьеры дипломата с тем, чтобы стать музыкантом. Отец понял и поддержал сына: «Помни, что, как бы ты ни поступил, наше благословение всегда с тобой».

Профессор Борис Розенфельд писал: «У меня есть письмо, написанное ему отцом: «Вася, человек располагает, Бог командует. Рубинштейн – Бог в музыке, если он тебе советует, если он настаивает, не задумывайся, соглашайся». И Сафонов поступил в Петербургскую консерваторию, в класс Теодора Лешетицкого и Виллуана. Виллуан – учитель Ф. Листа, потрясающий музыкант. И они убеждают Василия: на инженера можно выучиться, врачом можно стать, музыкантом нужно родиться. вы рождены музыкантом, Вы должны заниматься музыкой. Слова их сбылись: за один год экстерном Сафонов закончил Петербургскую консерваторию с золотой медалью. Через какое-то время он уже преподаватель Петербургской консерватории, разъезжает по всему миру, становится совершенно потрясающим дирижером, концертмейстером и педагогом – триумвират в едином лице.

Слово Илье Сафонову[10]: «…Петр Ильич Чайковский приглашает его в Московскую консерваторию. И через 5 лет Сафонов ее возглавил. Понимая, что консерватории не хватает места для работы с все возраставшим потоком студентов, он занялся постройкой ее нового здания, в том числе и знаменитого нынешнего Большого концертного зала консерватории. Он возглавлял консерваторию шестнадцать лет.

Василий Ильич Сафонов 1899 г.

В 1906 г., не приняв революции, Сафонов покинул пост ректора, передал его М.М. Ипполитову-Иванову, а сам уехал в Америку. Он еще в начале века предсказывал, что нельзя делать революцию в России. Она так устроена, что ее должны возглавлять императоры, стране нужен свой дирижер, свой руководитель этого огромного оркестра. В Америке Василий Ильич становится главным дирижером и директором Нью-Йоркской музыкальной академии, несколько лет работает там. Потом уезжает в Англию, занимает должность главного дирижера Королевского Лондонского симфонического оркестра. Он покоряет мир искусством высокого класса. И, самое главное, открывает миру прелесть русской музыки. Скажем, П.И. Чайковский сам дирижировал своими произведениями, но Н.А. Римского-Корсакова, М.А. Балакирева, М.П. Мусоргского, А.П. Бородина, А.Н. Скрябина, С.В. Рахманинова, Метнера – это все открыл миру Сафонов. Он становится фигурой вровень Артуру Никишу. Среди его учеников А.Н. Скрябин, Н.К. Метнер, Л.В. Николаев, все Гнесины, А.Ф. Гедике, Е.А. Бекман-Щербина и др. Это огромная школа.

По его идее в Америке создана джульярдская школа, которая воспитала Ван Клиберна и многих других выдающихся музыкантов. А учителем Ван Клиберна была Беси-Левина. И Иосиф Левин, и Беси-Левина тоже ученики Сафонова. Ван Клиберн называл Сафонова своим «музыкальным дедом».

Василий Ильич фактически стал одним из основоположников русской пианистической школы, выдающимся русским дирижером, педагогом и общественным деятелем, одним из наиболее авторитетных представителей музыкальной культуры России в конце XIX— начале XX века. Сподвижник Петра Ильича Чайковского.

С 1917 г. Сафонов жил в Кисловодске, в доме, который унаследовал от отца. Его авторитет в дореволюционной России был общепризнан. Дирижерское мастерство Сафонова высоко ценил Н.А. Римский-Корсаков, а А.К. Глазунов называл его лучшим дирижером современности. Под управлением Сафонова – дирижера состоялись московские и заграничные (отчасти и мировые) премьеры сочинений П.И. Чайковского (Шестая симфония, 1893; Третий концерт для фортепиано с оркестром, 1896), А.Н. Скрябина (Концерт для фортепиано с оркестром, 1897), Н.А. Римского-Корсакова (увертюра «Светлый праздник», 1891; симфоническая картина «Садко», 1893; кантата «Свитезянка», 1898 и др.), С.В. Рахманинова (Первый концерт для ф[ортепиано] с орк[естром], 1892; фантазия «Утёс», 1894), А.К. Лядова («Музыкальная табакерка», 1898), А.К. Глазунова (симфоническая фантазия «Море», 1892; Шестая симфония, 1898 и др.), А.Г. Рубинштейна, А.С. Аренского, М.М. Ипполитова-Иванова, С.Н. Василенко. Обширное и красочное описание дирижёрской работы Сафонова дал в поэме «Первое свидание» Андрей Белый.

В советские годы в последний период жизни В.И. Сафонов находился под негласным запретом и не освещался. В новаторском пособии по игре на фортепиано «Новая формула» (Лондон, 1916) призывал студентов к «честному служению благородному искусству музыки» – принципу, которому следовал сам всю свою сознательную жизнь. Близость его дочери Анны с адмиралом Колчаком вызвала враждебное отношение советской власти к великому музыканту. И в последние месяцы жизни Василия Ильича большевики глумились над ним и его семьей, выводя их (неоднократно) якобы на расстрел, но всякий раз в последний момент отменяли казнь. В один из таких пыточных дней (в феврале 1918 г.) Сафонов скоропостижно скончался от сердечного удара.

У матери Анны Васильевны – дочери И.А. Вышнеградского – Варвары Ивановны – обнаружились отличные вокальные данные, превосходное меццо-сопрано, и по окончании Петербургской консерватории она стала концертирующей и подающей большие надежды певицей. Блестяще окончив Петербургскую консерваторию по классу пения, много концертировала, но, выйдя замуж, целиком посвятила себя семье».

Анна Васильевна: «Перед тем как стать невестой отца, мама была влюблена в А. Блока (отца Александра Блока), который очень за ней ухаживал. Но так как родители были против этого претендента, то и сочли за благо увезти ее подальше от греха и уехали с ней за границу, в Карлсбад. Там она и встретилась с папой и в конце концов вышла за него замуж».

Возможно, мы имеем здесь дело с семейным мифом. По воспоминаниям М.А. Бекетовой (тетки поэта А.А. Блока), отъезд В.И. Вышнеградской в бытность ее студенткой консерватории за границу связан с ухаживанием за ней Николая Георгиевича Мотовилова. Студент-юрист Н. Мотовилов был сыном Георгия Николаевича Мотовилова (1834–1880) – известного судебного деятеля 1860-х гг., первого председателя Петерб[ургского] окружного суда. «Вскоре стало известно, – вспоминает М.А. Бекетова, – что Мотовилов – жених Вари Вышнеградской, но это довольно скоро расстроилось, так как отцу невесты, очень консервативному деятелю, к тому же сильно приверженному к земным благам, вовсе не нравился жених из либеральной семьи, да еще без состояния. Словом, их разлучили, увезя за границу Варю, которая впоследствии вышла замуж за известного дирижера В.И. Сафонова… Всем нам очень импонировало то, что Александр Блок, в сущности, мог бы быть нашим братом, – в дни нашей молодости он властитель дум нашего поколения, хотя лично с ним никто из нас знаком не был.

Зато с его двоюродным братом мы были знакомы. Увы, он был глухонемой, и какое же было мучение танцевать с человеком, который не слышит музыки!»

В семье Василия Ильича и Варвары Ивановны Сафоновых было десять детей – 7 дочерей и три сына. Анна была шестым по счету ребенком. По порядку старшинства шли: Настя, Саша, Илюша, Сережа, Ваня, Анна, Варя, Мария (Муля), Оля, Лена.

Судьба братьев и сестер Анны различна, но в большей мере связана со служением искусству. Вот короткие справки о них.

Александра Васильевна (1885–1898) занималась музыкой, рисованием и литературным сочинительством. Уже в 10-летнем возрасте выпускала журнал «Глупая мысль», а в 11 лет переписала свое «собрание сочинений в 6 томах», где находим мемуары с иллюстрациями к ним, повести, стихи, а также некоторые тексты на французском языке.

Семья Сафоновых – Василий Ильич, Варвара Ивановна, Илюша, Сережа, Ваня, Аня, Варя, Мария, Оля и Лена. 1907 г.

Илья Васильевич (1887–1931) стал виолончелистом. С гимназических лет болен туберкулезом и в молодые годы прошел курс лечения в Давосе. Игре на виолончели обучался у Юлиуса Кленгеля, одновременно занимался в Лейпцигском университете. С ним же пошёл на войну старший сын Илья. Он был чрезвычайно музыкальный и вообще очень способный человек: окончил Московскую консерваторию по классу виолончели и одновременно занимался в Лейпцигском университете. Позже много концертировал с отцом и братом Иваном. В 1920-е гг. жил в Москве. Умер в Одессе от туберкулеза.

Сергей Васильевич (1889–1915): «У папы была какая-то особая дружба с братом Сережей, – вспоминала Анна Васильевна. – Мальчик он был очень своеобразный, ко всему подходил со своей меркой. Даже арифметические задачи решал совершенно необычным (очень запутанным) способом. Отца просто обожал – не по музыкальной линии. Кажется, один из всех нас обладал полным отсутствием слуха. Папа бился долго, чтобы выучить его петь нефальшиво арию мельника из «Русалки»: «Да, стар и шаловлив я стал. Какой я мельник – я ворон!» И это был единственный мотив в его жизни, который он мог повторить. Зато все стихи, которых он знал множество, выбирая с безупречным вкусом, он пел, перелагая на какую-то дикую мелодию, чем изводил окружающих.

Папа очень хотел, чтобы Сережа отбывал воинскую повинность в казачьих войсках. Отец никогда не переставал чувствовать себя коренным казаком – он и числился казаком станицы Кисловодской (по месту жительства, переводясь из станицы Ищерской). Но брат категорически отказался, потому что «в случае революции казачьи части могут послать на усмирение». Так и отбывал повинность в драгунском Нижегородском полку в Тифлисе, с ним же пошел на войну [19] 14-го года. Он и погиб на этой войне.

Необыкновенной честности был человек. Летом [19] 15-го года я виделась с ним в последний раз в Петрограде; он ехал на Западный фронт с Кавказа, уже офицером, переведясь в пехотный полк из кавалерии. Когда я спросила его, почему он это сделал, он ответил: «Видишь ли, в пехоте большая убыль офицеров; кроме того, я думаю, что у меня недостаточно быстрое соображение, чтобы командовать кавалерийской частью, – я могу подвести своих людей».

Через два месяца он умер от ран, не сознавая, что умирает, по дороге в Петроград, куда его эвакуировали. Все говорил, что приедет к нему сестра сейчас же (я). Рассказывал мне об этом ехавший с ним товарищ, тоже раненый. Мы вдвоем с отцом встречали на вокзале его гроб – все остальные из семьи были в Кисловодске.

Мне кажется, что именно с этих дней у папы стали такие печальные глаза, что мы видим на последних портретах. Он не плакал – по крайней мере, на людях. И я помню, как на панихиде в полку, где служил брат, он спросил: «Шел ли полк в наступление?» (Брат был ранен стоя, в живот.)

Совсем недавно мне рассказывали, как папа провожал брата на фронт еще в самом начале войны и, вернувшись, сказал: «Вот я дожил до счастливого дня, когда мой сын идет защищать родину».

И мама… Весной 15-го года она уехала в Кисловодск красивой пожилой женщиной, а вернулась в Петроград после смерти брата маленькой старушкой.

Есть фотография, снятая на Кисловодском вокзале: встреча гроба с телом брата – он похоронен в Кисловодске, там же, где дед и бабушка и где потом были похоронены отец и мама, недолго его пережившие.

Тело брата привез его вестовой, живший после этого некоторое время у нас в семье».

Иван Васильевич (1891–1955) – скрипач, ученик М.С. Лессмана. Одновременно с окончанием юридического факультета Петербургского университета сдал экзамены в консерватории, получив звание свободного художника. С 1912 г. стал постоянным партнером отца и участвовал в его концертных поездках. Был дирижером Терского казачьего симфонического оркестра (г. Владикавказ). После революции – в основном педагог и методист. Стремясь повысить качество скрипок отечественного производства, изучал технологию изготовления скрипок, много работал с мастерами – их создателями. Преподавал в музыкальных школах.

Варвара Васильевна (1895–1942) жила в столице с 1906 г. Училась в частной гимназии княгини Оболенской. Пианистка, была дружна с А.Н. Скрябиным. Изучала живопись в частной студии Зейденберга, затем с 1914 г. в школе живописи Е.Н. Званцевой, у К.С. Петрова-Водкина. Стала профессиональной художницей. В 1917–1923 гг. проживала в Кисловодске и Тифлисе, затем вернулась в Петроград. Умерла от голода в Ленинграде в январе 1942 г.

Мария Васильевна (Крейн-Сафонова) (1897–1989) – пианистка. В петроградской квартире Сафоновых играла для В.Э. Мейерхольда, очень сожалевшего потом о ее отъезде за границу («Кто же теперь будет мне играть Скрябина?»). В 1921 г., после смерти матери, бежала от угрозы расстрела вместе со своей подругой – певицей Юлией Чикваидзе (за границей Джулия Джили). По Военно-Грузинской дороге и через Стамбул подруги перебрались в Италию, где и жили первые годы эмиграции, разъезжая с концертами по странам Европы. Затем перенесли концертную деятельность за океан, где, как и в Европе, имели положительные рецензии в прессе, выступали в лучших залах (в Нью-Йорке, например, не раз выступали в Карнеги-Холле). По образцу В.И. Сафонова проводила твердую линию популяризации русской музыки при разнообразии программ. В 1929 г. с работой, жильем и натурализацией (1933) помог американский меценат Чарлз Ричард Крейн, знакомый В.И. Сафонова еще по Москве (1903). Он поддерживал певческое искусство, интересовался русским духовным пением. В знак благодарности Мария Васильевна взяла себе его фамилию в качестве второй (женой Крейна не была). Окончив в 1960-е гг. концертную деятельность, занялась живописью. Являлась членом Национальной ассоциации художников. До конца жизни участвовала в выставках.

Ольга Васильевна (1899–1942) с 1906 г. жила в Петербурге, училась в гимназии Л.С. Таганцевой. В 1916 г. – в театральной студии В.Э. Мейерхольда на Бородинской. Мейерхольд в нее влюбился, родители Ольги воспротивились бурно развивавшимся отношениям, и она из студии ушла; переписка ее с Мейерхольдом продолжалась несколько лет. В 1917–1921 гг. жила в Кисловодске; затем вернулась в Ленинград. В 1924–1927 гг. – во Вхутеине (бывшей Академии художеств) на живописном факультете; училась у К.С. Петрова-Водкина. После ее окончания вынуждена работать чертежницей, выполнять различные ремесленные работы и т. д. С 1931 г. замужем за художником К.А. Смородским. После начала войны работала на оборону города (плела сети для аэростатов). В январе 1942 г. умерла от голода вместе с сестрой и мужем.

Елена Васильевна (1902–1980) жила в Петрограде до 1917 г., закончила гимназический курс в Кисловодске в 1919 г. Вернулась в Петроград в 1921 г., окончила по живописному факультету Вхутеина в 1926 г., где занималась в студии К.С. Петрова-Водкина. Работая с 1923 г. в области книжной графики, иллюстрировала в основном детскую и юношескую литературу (в общей сложности до 25 книг). В 1928–1935 гг. сотрудничала как художник в журналах «Чиж» и «Еж». Сблизилась с А.И. Введенским, дружба с которым продолжалась до самой его гибели. Была ненадолго репрессирована в июне 1932 г. выездной сессией коллегии ОГПУ, но скоро возвращена из курской ссылки (реабилитирована в 1958 г.). В 1936 или 1937 г. переехала в Москву, чтобы работать над иллюстрациями к книге «Что я видел» Б.С. Житкова; позже сотрудничала с К.И. Чуковским. «Что я видел» и «Доктор Айболит» переиздавались с ее иллюстрациями многократно. Временами бралась за подвернувшуюся подработку: оформление павильонов ВСХВ (1939–1940), детскую полиграфическую игрушку (1943–1952). С 1927 г. до послевоенных лет работала как театральный художник (в содружестве с В.В. Дмитриевым, Б.Р. Эрдманом и самостоятельно), участвовала в создании свыше 30 постановок в ведущих театрах страны: МХАТе, Театре им. Станиславского, Театре сатиры и т. д. С Э.П. Гариным сотрудничала в Театре киноактера и в кинофильме «Синегорье» (художник фильма). Особенное признание получила ее работа над костюмами.

Как видим, семья Сафоновых была типичной интеллигентной семьей, хорошо известной в России: все ее дети в той или иной степени были увлечены волшебством созидания и так или иначе проявили себя в изобразительном или музыкально-исполнительском искусстве, в литературных опытах, и лишь сын Сергей стал профессиональным военным.

Не менее известной была и семья Вышнеградских. Помимо Варвары, две другие дочери И.А. Вышнеградского были им выданы за людей достаточно высокого общественного и материального положения: муж Софьи Ивановны, Николай Иванович Филипьев (1852—?), стал действительным тайным советником, директором Международного коммерческого банка в Петербурге, а муж Натальи Ивановны, Василий Сергеевич Сергеев (? —1910), – русским посланником в Стокгольме.

Из детей И.А. и В.Ф. Вышнеградских отметим также Александра Ивановича Вышнеградского (1867—?) – промышленника и финансиста (директор Международного коммерческого банка в Петербурге, Коломенского машиностроительного завода, Московско-Виндавско-Рыбинской железной дороги и т. д.), впоследствии игравшего видную роль в русской эмиграции.

А.И. Вышнеградский был также композитором и деятелем Императорского Русского музыкального общества. Попав в декабре 1917 г. в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, писал там свою 4-ю симфонию.

Глава 2. Анна Васильевна о своем детстве

Анна Васильевна родилась в Кисловодске 5 июля 1893 г. Когда ее брату Сергею сказали, что у него появилась на свет сестра, а ему было всего четыре года, – он нарвал в саду белых роз и бросил в ее кроватку.

Девочка родилась в казачьей семье с вековыми традициями. Ведь сотни лет бытие казачек в приграничных степях Дона и Приуралья, Терека и Кубани было наполнено тревогой. Это выковало свой неординарный характер, отличающий их от русских женщин средней полосы и представительниц других этносов России. Казачку отличала прежде всего высокая нравственность, потому что родители внушали ей, что «безделье – зло, вранье – подлость, воровство – грех, тюрьма – позор». Эти простые истины входили в плоть и кровь каждой из них с детства, поэтому-то и вырастали девушки, не боявшиеся трудностей. Гармонично соединив в себе женственность и отвагу, кротость и свободолюбие, беззаветную любовь к семье и преданность отчизне, они наравне с мужчинами причастны к становлению яркого образа казачества. Каждый путешественник или исследователь, встречая «казацкую жинку», непременно отмечал в своих записях ее особенную стать и красоту. Вобрав в себя черты некогда пленённых персиянок, черкешенок и турчанок, они ласкали взор миловидностью лица, соединенной, по мнению Льва Толстого, с крепким телосложением северянки. Значительную часть жизни каждая казачка проводила в отсутствии мужей, которые либо находились на кордонах, либо участвовали в военных операциях. Поэтому бразды правления в семье в свои руки брала женщина. Подобный образ жизни содействовал физическому развитию казачки и выработки в её характере неукротимости, стойкости, деловитости и мужественности. Часто вместе с казаками казачка отважно участвовала в обороне селения, в защите семейного очага.

Детство и юность Анны прошло в благополучной обеспеченной семье заботливых родителей. Племянник Анны Васильевны Илья в своем пересказе приводит слова знаменитой актрисы С.В. Гиацинтовой: «Настоящую сопротивляемость человеку дает как раз счастливое детство. Жизнь в разумной и любящей семье, условия любви, понимания и человечности как бы витаминизируют душу, сообщают ей запас прочности, дающий выстоять в трудных условиях. Человек со счастливым детством обретает духовные ориентиры, помогающие ему всегда сохранять свои лицо и достоинство».

Первое, что Аня помнит из своего детства, – это то, что ее «вынесли на руках на балкон (очень страшно: вдруг обвалится). Внизу огни, огни – иллюминация по случаю коронования Николая II». Во время этой же коронации ее дед нес балдахин над царем, «палка у него обломилась, и всю тяжесть со своей стороны он вынес на руках».

Анна Тимирева с сестрами. 1890-е гг.

Родители хотели, чтобы в Москве ее крестила бабушка Сафонова, а она все из Кисловодска не уезжала до поздней осени, так что было «мне уже пять месяцев, я сидела на руках и сама держала свечку. Крестным отцом был большой друг отца – Павел Иванович Харитоненко – московский купец-сахароторговец, меценат в области музыкального и изобразительного искусства, председатель Общества учредителей Румянцевской библиотеки».

Город Кисловодск, выросший из военного укрепления и терской казачьей станицы, развивался как курорт с начала XIX в., но особенно быстро – после строительства Владикавказской железной дороги в 1875 г., соединившей Кавказские Минеральные Воды с Ростовом-на-Дону.

Анна Васильевна: «По правую сторону от нашего дома понизу тянется парк, через который течет река Ольховка, над ним ряд невысоких холмов с дачами кончается горой, недавно засаженной сосенками, подъем на нее идет зигзагами, так что почти незаметен. Выход из парка ведет на Базарную площадь мимо стеклянной струи и источника. По этой дороге мы ходим, вернее, нас водят по воскресеньям в церковь на той же площади. Нас восемь человек детей – три мальчика и пять девочек. Мы должны идти попарно, а сзади папа и мама. Им-то хорошо, а каково нам – идти такой процессией, тем более что знакомых тьма.

Кисловодск. Курзал и театр Владикавказской железной дороги. Фото начала XX в.

Над парком в густой зелени виден только балкон на втором этаже старого бабушкиного дома, затянутый холщовыми занавесями-парусами – парусный балкон. На него выходила наша с Варей комната. С балкона виден почти весь Кисловодск.

Прямо под садом нашего дома – вершины деревьев парка, а когда цветут липы – голова кружится от медового запаха. Левее от сада – крыша гостиницы «Парк», построенной дедом. Дорожка от нее ведет прямо в парк, к раковине для оркестра. Дальше – площадка с нарзанной галереей.

В начале ХХ в. развернулась сдача в аренду казенных земель для дач, в городе был разбит новый парк. В 1910–1911 гг. Кисловодск стал первым в России самым быстрорастущим зимним курортом и главным центром их культурной жизни. В курзале Владикавказской железной дороги играл большой симфонический оркестр, с которым выступали А.К. Глазунов, М.М. Ипполитов-Иванов, В.И. Сафонов, ставились оперные спектакли с участием приезжих знаменитостей.

Выход из парка ведет на Базарную площадь мимо стеклянной струи и источника. По этой дороге мы ходим, вернее, нас водят по воскресеньям в церковь на той же площади. Нас восемь человек детей – три мальчика и пять девочек. Мы должны идти попарно, а сзади папа и мама.

Церковь большая, с голубыми куполами. Когда звонят к обедне или всенощной, у нас в саду хорошо слышен колокольный звон, хорошо и грустно немного. Около церкви похоронены дедушка и бабушка, потом брат, умерший от ран на германской войне, потом папа, потом мама – два белых мраморных креста. Теперь все сровнено с землей, и можно определить место только по могиле Ярошенко, расположенной неподалеку…»

Могилы Сафоновых уничтожены, когда (ок[оло] 1932 г.) был взорван собор и затем на месте собора, окружавших его могил и Соборной площади сооружены Красная площадь и сквер.

…На первом плане панорамы – нагромождение домов разных размеров, узкие улочки этой части города мы как-то не знаем – ходить туда незачем. Разве в аптеку, где продаются разные штуки для фейерверка – колеса, фонтаны, ракеты, римские свечи и бенгальские огни в папиросных гильзах. Папироса стоит 1 коп., но если берешь дюжину, то она стоит пять копеек. Все эти штуки – предмет моего страстного увлечения. Когда теперь я смотрю на салют – красиво. Но какое волшебство было в этих копеечных огнях, как очаровательно били огнем фонтаны и крутились колеса!..

За городским парком находилась Крестовая гора, а за нею – ряд безымянных холмов до входа в парк. Улица, на которой проживали Сафоновы, носила название Эмировская, она делилась на владения бабушек Сафонихи и Барановичихи – двух кисловодских старожилок. Участок небольшой, на склоне. А над парком в густой зелени был виден только балкон на втором этаже старого бабушкиного дома. С балкона виден почти весь Кисловодск. Прямо под садом дома – вершины деревьев парка, и когда цветут липы – голова у сестер кружилась от медового запаха.

На Крестовой горе против ворот нашего дома еще только намечена граница того участка, на котором потом построит свой дом тетя Настя Кабат.

Участок небольшой, на склоне. Потом он будет увеличен за счет отвесной каменной стены со стороны улицы и насыпанной земли. Потом там будет построен очень удобный и поместительный дом, разведен сад с прекрасным цветником и с отвесной стены водопадом польются кусты вьющихся алых роз – но все это потом.

Левее от сада – крыша гостиницы «Парк»… В ней всего сорок номеров. Нам, детям, ходить туда запрещено – чтобы не шумели. Дорожка от нее ведет прямо в парк, к раковине для оркестра. Дальше – площадка перед нарзанной галереей. Нарзан бьет в резервуар сильной струей. Хорошенькие подавальщицы подают стаканы: кто хочет – с сиропом, кто просто так. Дальше – Тополевая аллея. В Гражданскую войну ее вырубили, чтобы не мешала стрелять, не служила укрытием. Не знаю, возобновили ли ее теперь.

Вверх и направо от галереи дорога ведет к Курзалу (там теперь приютился музей музыкальной и театральной культуры) и железнодорожному вокзалу. Позднее на моей памяти там был тоннель, увитый диким виноградом, в жаркие дни приятно тенистый. А за ним – Доброва балка. Она только начинала застраиваться, и, детьми, на каменистых ее возвышениях хорошо было ловить ящериц – серо-пестрых, с голубыми и оранжевыми животиками, и зеленых. Чтобы их не попортить, надо целиться несколько впереди их хода, чтобы они сами по инерции попадали под руку, – иначе можно схватить за хвост, ящерица оставит его в руке, а сама убежит. Подержишь ее, полюбуешься ее стройной мордой и отпустишь.

А дальше уже более высокие Синие горы. Лунными ночами мы ходили на них, чтобы к рассвету быть на горе Джинал, пока не появились из ущелий облака и не закрыли Эльбрус и снежную цепь. Перед рассветом холодно – «холодеет ночь перед зарею», и в лунном свете не разберешь, есть ли облака или нет, – цепь гор сливается с лесом. И только когда начинает светать, обозначается теневая сторона склонов. И открывается вся цепь, розовая от зари, – какая редкость! И весь день ходишь с праздником в душе – а горы…

Наверно, ничего прекраснее этого в жизни я не видела».

В памяти Анны о деде Иване осталась только седая борода на две стороны, когда он брал ее на руки. Во время тяжелой болезни он любил, когда ее приводили к нему: «Без нее скучно было бы», а бабушка особенно любила меня за то, что у меня широкие брови, «как у дедушки».

Анна Васильевна: «Стол у нас в доме всегда был хороший, но не без вариаций. То вдруг папа заявит, что надо переходить на вегетарианство, – к столу подают печеную картошку, кукурузу, кислое молоко, вегетарианские супы. Так продолжается недели две.

В конце концов папа жалобно говорит маме: «Варенька, ты бы биточки заказала!» В результате этого выступления папа получил негласное прозвище «граф Сигаров-Биточкин» – за глаза, конечно: посмели бы мы его так в глаза назвать! Называли мы его, тоже втайне от взрослых, Базили.

И снова начинается – кавказский борщ, перепела, шашлык, вырезка на вертеле. И огромные блюда вареников с вишнями. За стол садилось человек пятнадцать с детьми, домочадцами – и постоянно кто-нибудь из гостей. Блюда обносились с двух сторон стола, иначе бы конца обеду не было. Гомерическая трапеза! Кажется, сейчас за три дня не съесть того, что поглощалось с легкостью за обедом.

После обеда все переходили на террасу, в середине которой росли два больших каштана. Ее расширили, а каштаны спилить пожалели, так и оставили… Там пили кофе, в жару подавали арбузы, дыни из погреба, холодные.

Обедали в два часа. Затем до пяти, в самую жару, все сидят в комнатах с закрытыми ставнями, всякий занимается чем хочет. В пять часов – чай.

В это время по дорожке, поднимающейся из парка к нашему дому, начинается нашествие посетителей: какие-то дамы, которым папа с серьезным видом говорит комплименты, от которых, с нашей точки зрения, можно сгореть со стыда, до того они гиперболичны, – а им хоть бы что, все принимают за чистую монету; приезжие музыканты, папины ученики, кого только нет! Постоянно – Евсей Белоусов».

У Анны Васильевны есть еще следующая запись о нем:

«Неистощимый каламбурист: подают пирог с ежевикой – Евсей (Евшлык он у нас называется):

– Вот тут и поживи-ка!

У него большие рыжие усы и открытое русское лицо. Папа рассказывает какой-нибудь еврейский анекдот, потом смотрит на Евшлыка:

– Прости, Евсеюшка, я все забываю, что ты «жид», которого папа очень любит, и братья с ним дружат.

Чаи эти – тяжелое для меня время: я старшая дочь, молодая девушка должна разливать чай. Это не так просто: за столом опять 15 человек. Жарко, хочется пить. 15 человек по 2 чашки – 30, по 3 – 45. У папы насчет чая свои принципы, в чашку наливать только через чайник, а не из самовара. Доливаешь в чайник раз, другой, третий – а они все пьют, конца нет!

Конец все-таки!

Это лучшее время дня. Уже не жарко, самый красивый свет, ходить – одно удовольствие.

Иногда идет все семейство. Тогда папа с мамой идут по дороге в парк, идущей зигзагами. Мы ее называем Professoren – или Idiotenweg – и лезем прямо в гору. Однако теперь мне кажется, что «идиотская дорога» имела свои достоинства…

Пожалуй, отца я помню больше всего в Кисловодске. Он отдыхал, концертов не было, мы больше его видели. То есть что значит – отдыхал? Последние годы, вернувшись опять к роялю, он проводил за ним большую часть времени. Когда же он не играл, то постоянно делал гимнастику пальцев для поддержания их гибкости по своей системе: закладывал большой палец между другими сначала медленно, потом с молниеносной быстротой в различных комбинациях.

У него была подагра, и он очень следил за своими руками. Часто я делала ему маникюр и массаж рук.

Иногда после обеда он собирал нас и заставлял петь под рояль хоралы Баха. Сестра Оля говорила: «Нахоралились!» Как-то он мне сказал:

– Да ты хорошо ноты читаешь!

– Нет.

– А как же ты поешь?

– А ты ударишь клавишу, а я сразу ноту и беру.

Чаще всего мы пели хорал «Wer nur den Lieben Gott labt walten und hoffet auf Ihn allezeit» [ «Кто одного лишь Бога возлюбил и на Него все время уповает» (нем.). (И.С. Бах. Кантата № 93)]. Но иногда стиль музыки был не такой классический. Как-то братья Илюша-виолончелист, Махарина, Мария Ивановна, – певица (сопрано), в 1896–1902 гг. артистка оперной труппы Имп[ераторского] Большого театра), устроили вечером румынский оркестр. Играли всякую всячину из опереток. Папа слушал, слушал – и не выдержал: взял бубен и стал им подыгрывать; замечательно подыгрывал и очень забавлялся.

У папы были всегда какие-нибудь увлечения. Одно время это был лимонный сок. Не знаю, было ли это по предписанию врача, но папа и сам его пил, и мы должны были пить. Подходили к нему за обедом по очереди и получали по рюмочке. Кислятина ужасная. Надо было пить и не поморщиться – мы пьем, а он смотрит, не делаем ли гримасы.

Или возьмет руку и крепко жмет; смотришь ему в глаза и улыбаешься.

Вообще у нас заплакать от боли, от ушиба считалось позорным – терпи, не подавай виду.

Я очень любила ездить верхом. Отец хорошо ездил верхом в казачьем седле. Он посадил меня перед собой на седло. Копыта мягко стукали о землю, звонко о камень. Я держалась обеими руками за луку. Перед лукой в такт движению двигалась шея гнедой лошади, гриву шевелило ветром, пахло солнцем и лошадиным потом, и ветер гнал седые волны по склонам холма и по далеко внизу уходившей ковыльной степи. Когда мы въехали на вершину, перед нами открылся и – огромный, белый – встал Эльбрус.

Василий Ильич Сафонов, его отец, мать, жена и дети на даче в Кисловодске. 1900 г.

В белизне вечных снегов он стоял как видение, и синее небо уходило вверх.

Отец сказал: «Гляди и запомни. Может быть, ты уже никогда не увидишь такой красоты».

Через всю жизнь я пронесла услышанный тогда – пяти лет – неуловимый ухом ритм, ритм соединения прекрасной белой неподвижности Эльбруса и спокойного движения колышущейся степи. Он живет во мне неистребимо, как дыхание, как биение сердца, пока оно, мое живое сердце, – бьется во мне.

Как-то поехали мы в жаркий день в степь к Подкумку. Жарко, разморило. Я ехала, распустив поводья, вдруг из-под ног лошади взлетел перепел. Лошадь испугалась, понесла, поводьев подобрать я не успела и вылетела из седла, а нога осталась в стремени, и меня порядком протащило по камням. В конце концов встала, села в седло, доехала до дому. От бедра до колена нога была черная от кровоподтека, каждое движение – мука. И сказать нельзя, и хромать нельзя: спросят почему и, пожалуй, не пустят больше кататься верхом. Так и проходила целую неделю – не хромая и с веселым видом.

Я помню, как всей семьей мы выезжали верст за 25 в долину реки Хасаут, где били источники нарзана прямо из земли, – отец и братья верхами, мы с мамой на долгуше.

Всходило солнце, из ущелий начинал подниматься голубой туман, на глазах рождались облака.

А потом мы спускались в долину к горной реченьке – и горы уходили одна за другой: все голубее, все легче.

Возвращались поздно, пели хорошо – все казачьи песни:

Пыль клубится по дороге,
Слышны выстрелы порой,
Из набега удалого
Скачут сунженцы домой…
Ну-тко вспомните, ребята,
Как стояли в Зеренах…

Помню, бабушка Сафонова рассказывала, что во время какого-то турецкого похода казаки станицы Шелковской привезли себе из Турции пленных турчанок и переженились на них. Но те были женщины гаремного воспитания и палец о палец не хотели ударить. Заходит прохожий: «Подай воды напиться!» Хозяйка лежит на постели, отвечает: «Вот придет Иван, он тебе подаст».

Стоило нам залениться – и сразу же: «Ах ты, шелковская казачка!»

Бабушка считала, что человек должен сажать деревья и копать колодцы. И нам, детям, были отведены в саду участки, где мы сажали что хотели (потаскивая из большого цветника).

Бабушка не разрешала разрезать узлы на веревках, давала распутывать мотки шелка, чтобы приучить к терпению и выдержке. И при этом рассказывала о том, как цари выбирали невест: собранным на смотрины девушкам давали спутанные нитки шелка, а царь подсматривал в щелку, как они это делают. Если кто-нибудь из них дергал нитки и сердился, то ее кандидатура отпадала. Да и то сказать – немало терпения нужно царской невесте! До сих пор не люблю узлы резать.

Каждому из своих внуков она прочила блестящую будущность: «Ты мой Пушкин», ее зять Плеске как-то сказал: «Я спокоен за Россию – тринадцать великих людей ей обеспечено: это внуки Анны Илларионовны».

Она любила и часто повторяла слова 50-го псалма Давида: «Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови в утробе моей». Высокого строя души была женщина.

Бабушка – «бусенька», «буленька», мы ее звали – очень любила цветы. Сама за ними ухаживала. В саду в Кисловодске было много роз, она считала, что надо их поливать колодезной водой, и во время дождя бегала от куста к кусту с лейкой. Своих новорожденных внуков подносила к розам, чтобы они понюхали, как хорошо пахнет. После ее смерти розы стали уже не те.

Много она знала казачьих песен и любила их, а про русские говорила: «Что это за песни! Ах ты, береза, ты моя береза, все были пьяны, ты одна твереза».

Редко у кого я видела такое поэтическое восприятие жизни, как у этой совсем малограмотной женщины. И уж никто не умел так устроить праздник для детей, как она.

В день рождения сторожит у двери, ждет, когда проснешься, – чтобы сразу подарить, чтобы праздник начинался, как только откроешь глаза: войдет с подносом, а на нем непременно разные подарки: какие-нибудь бусы, шелковый платок, кусок кисеи, ваза с медом и сверх всего – ветка цветущей липы.

Лошадей, кроме старой Вороны, она не держала. Но иногда нанимала кисловодского извозчика Илью Климова на пароконной коляске и, насыпав ее ребятами, возила нас катать, и непременно «через воду»: переезжала мели, речки – и мы наслаждались тем, как плещется под колесами вода, как видны сквозь нее мокрые камешки.

Когда мы, дети, ссорились и дрались – всего бывало, – она заставляла нас мириться до того, как пойдем спать, чтобы зла не оставлять на следующий день.

Пошлет за чем-нибудь – принеси. «Бусенька, а где это?» – «Найди, а я укажу» – ни за что не скажет где.

Иногда вдруг начинала сама стряпать – непременно станичные кушанья: пирог с калиной, который мама называла «пирог с дровами» из-за косточек, пресные пышки с чернушкой – душистое такое семя. Напечет перед самым обедом и накормит нас. Пышки жирные, вкуснее ничего, кажется, не ела. А нам не позволяли бегать с кусками. Мама скажет: «Зачем вы, мамаша, детей не вовремя кормите?» – «Оставь, Варенька, дети должны есть, когда им хочется».

Бабушка была для меня необычайна всегда. Зазовет в свою комнату в Кисловодске, с закрытыми ставнями, всегда прохладную, где на веревочках висели кисти винограда, а в шкафу такие интересные вещи, которые она любила перебирать: слитки серебра из дедушкиных эполет, плитки кирпичного чая, в коробочках – завернутые в папиросную бумагу альмандины, аметисты и топазы, тут же и подарит.

И особенно памятен мне кусок коричневого сатина с большими розовыми розами. Купила его бабушка в память того, что когда-то маленькой девочкой осталась она в станице дома одна, а к ним зашла нищенка, и ей так ее стало жалко, что она вытащила точно такой же кусок у матери из сундука и отдала ей, а когда та ушла, ужасно перепугалась, что это она наделала, и заплакала – так матери с плачем и рассказала. «А мать у меня умная была, только и сказала – ты больше так без спросу не делай».

Помню бабушкин рассказ о том, как приезжал на Кавказ Николай I. Встречали его торжественно, как полагается. Собрали и хор казачек, и, когда он взял за подбородок одну: «Какая хорошенькая», та хлопнула его по руке: не лезь куда не надо. И видно было, что бабушка это вполне одобряла.

И еще помню ее рассказ, как проездом через станицу Червленую был у них в доме Пушкин, а мать только что испекла хлебы – и они лежали еще теплые на столе. Пушкин отламывал кусочки, ел и похваливал; а когда ушел, то мать сказала: «Поди, выброси свиньям – ишь исковырял своими ногтищами».

Рассказывала нам бабушка Анна Илларионовна, как, приехав в Петербург, привыкала к новой жизни: как накупила себе семнадцать пар ботинок, которые все почему-то рвались на мизинце, и как потом плакала над этой грудой; как сшила платье с кринолином и поехала в оперу, в ложу, – и никак с этим кринолином не могла справиться: то с одной стороны поднимется, то с другой, – никак не сесть.

О ее одежде заботилась тетя Настя – присылала ей из Петербурга шляпы: вдовьи, черные, с завязками из лент; кружевные наколки, которые она носила дома. Как-то раз, приехав в Петербург, она и говорит тете Насте: «Что же это ты, мать, чучелой меня вырядила, прислала не шляпу, а какую-то башню?» – «Маменька, да ведь в шляпе-то две наколки были вложены», – а она их все так и проносила».

У Анны Васильевны сохранились отрывочные воспоминания после переезда в Москву: «…Круглая гостиная в доме Шмидта на Арбатской площади, Никитский бульвар с кустами белой сирени. Я мало помню старших сестер, только Сашу. Она была на семь лет старше меня, и я ее трепетно обожала. Высшим счастьем было, если она снисходила до того, чтобы с нами поиграть, хотя и за ухо дернет и толкнет, – только бы поиграла. Она прекрасно уже играла на рояле, писала стихи, целые романы. У нее была масса увлечений. Девочкой она страшно любила воздушные шары, я нашла в шкафу коробочку с надписью: шар Миша, скончался – и дата. И блестящие стеклянные шары, в которые она любила смотреться.

В тот год, когда отстроилась консерватория и наша семья переехала туда в новую квартиру, младшие дети – Сережа, Ваня и я – долго оставались у бусеньки в небольшом имении Ильинка под Георгиевском. И тут пришла телеграмма: «Настя больна, выезжайте». Помню все очень резко. И ясное чувство катастрофы (мне шесть лет), и идиотская улыбка, которая точно приклеилась к лицу, – и ничего с ней не поделаешь. Потом вокзал в Москве, темный день, проливной дождь, и молодая мама в трауре бежит нам навстречу и плачет». Первые трагедии пришли в семью Сафоновых со смертью двух дочерей Анастасии и Александры, которые умерли в одну неделю: Настя – от воспаления легких, Саша – от воспаления брюшины. Сестер похоронили в Москве на Ваганьковском кладбище 1898 г.

Анна Васильевна: «Повезли нас не домой, а в гостиницу «Дрезден». На этом месте сейчас ресторан «Арагви». А тогда это было мрачное темно-серое здание, с темными коридорами, с темными обоями. Всем не до тебя, и страх, и тоска, и полная растерянность. Сестер еще не похоронили, брата Илюшу отправили к Ипполитову-Иванову, папиному другу; мама только навещала нас. Не знаю, кто был тот добрый человек, который подарил мне игрушку: Ноев ковчег со всеми животными по паре – все деревянное. Это был единственный светлый момент за все это беспросветное время.

А тут Илюша заболел воспалением уха, и глупая наша гувернантка сразу об этом брякнула маме – помню, как мама упала головой на стол и ее рыдания: «Как? И этот?» Страшные были дни. Долгое время потом я не могла проходить мимо «Дрездена» без сердечного содрогания.

И вот тут еще одно детское и на всю жизнь впечатление. Когда заболела Настя, у папы был назначен концерт в Петербурге, и он не мог его отменить. Ему пришлось туда ехать и дирижировать, зная, что она при смерти, – она и умерла в его отсутствие; тетя Настя была на концерте, зная о ее смерти, и только в поезде сказала об этом отцу. В первый раз я тогда поняла, что такое артистический долг, что такое искусство и какие обязательства оно накладывает на человека. Что бы ни было – он должен. Никакими словами и наставлениями этого не внушить. И отсюда с детства глубокое уважение к отцу.

Если Настя была мамина дочка, то Саша – папина. И, умирая, она просила его стать так, чтобы она могла его видеть.

Долго эта тень лежала на нашей семье, и не знаю, что было бы с мамой, если бы она не ждала в то время рождения сестры Оли. И слезы у нее градом лились, когда она ее пеленала. И помню, как в темной гостиной мама одна поет «Отчего побледнела весной», а у меня сердце сжимается от жалости к ней, потому что я понимаю, о чем она поет и плачет.

Нас перевезли после похорон уже в новую квартиру в консерватории, и с тех пор я помню все более или менее связно.

Квартира была большая, в два этажа. Внизу детские, классная комната, а за коридором кухня и комната для прислуги. Подъемная машина для посуды и кушаний и винтовая лестница в столовую. Другая лестница вела к спальням родителей и братьев Илюши и Вани и в парадные комнаты.

Из столовой дверь вела в консерваторию. Из этой-то двери, как с некоего Олимпа, появлялся папа, всегда с кем-нибудь из музыкантов, и сюда мы являлись к завтраку и обеду. Стол был большой, овальный, садилось много народу и видимо-невидимо нас – детей, больших и маленьких: все черные, все похожие на папу – и все разные. Сидели подолгу, что было очень нам трудно. Время за столом было единственным, когда папа видел семью в сборе. Чаще всего бывал Михаил Михайлович Ипполитов-Иванов, которого мы очень любили. Он то и дело проливал на скатерть красное вино, его засыпали солью – очень интересно смотреть.

Иногда папа, окинув взглядом стол, говорил: «А ну-ка, Аня (или Варя, или Муля), прочитай нам «19 октября»!» И вот встаешь и начинаешь:

Роняет лес багряный свой убор,
Сребрит мороз увянувшее поле…

А там такое количество строф – кажется, конца им нет.

На тарелке стынет котлета с макаронами, а ты читаешь. Но я и сейчас люблю эти стихи. А старшим братьям и того не легче: они должны были наизусть знать и читать всего «Медного всадника» – и читали.

Перед едой дети по очереди читали «Отче наш», после еды – молитву. Когда стали постарше, старались разнообразить эту повинность. Брат Ваня умудрялся не торопясь, с расстановкой прочитывать «Отче наш» за одно дыхание, и даже не выдыхая, а вдыхая воздух – все на полном серьезе, чтобы не заметил папа.

Так как я изо всего выросла, то в Кисловодске пошили мне какие-то немыслимые рубашки с лиловыми горохами, одеяло было тоже пестрое, а сестра Варя лежала в белоснежных рубашечках с кружевами под голубым атласным одеялом. Я чувствовала себя дикаркой, а Варя («она маленькая, ты ей должна уступать») объявила, что она не Варя, она Аня, отобрала все мои игрушки и… Кто же я? Это было просто ужасно.

Еще очень ярко: нас с Варей моют в одной ванне на ножках. Очень много мыльной пены, и очень смешно. Обе мы стараемся попасть ногой друг другу в нос. Потом нас несут, завернув в одеяло, через длинный темноватый коридор. Как странно смотреть сверху – все другое совсем.

Наша детская – очень большая, в три окна комната. Здесь живем мы: Варя, я, Муля и наша гувернантка Людмила Николаевна (Никаша). Большой черный стол, под которым очень удобно играть, большой диван, где спит Людмила Николаевна, умывальник за ширмой у печки, наши кроватки. Над диваном полка, на ней икона и голубая лампадка, которая горит всю ночь, и бутылка с красным крестом с сиропом от кашля «Сиролин», это очень вкусно.

Папа и мама на втором этаже. Это уже другой мир. Туда мы приходим утром к завтраку, потом к чаю и к обеду, но живем мы внизу. Я уже читаю. Когда я выучилась читать – не знаю, кажется, на шестом году, но как? Вроде само собой. В Газетном переулке на углу Тверской игрушечная лавка Сафонова – это очень интересно; там продаются сказки в издании Сытина. Книжка – 10 коп., но какая! Какие картинки, какие краски! До сих пор помню «Царевича-лягушку»: сидит у колодца красивая девушка, плачет, а из колодца лезет лягушка, во рту у нее золотой мячик… Надо иметь все сказки именно десятикопеечные. Те, что дороже, – это уже не то. А по субботам, когда в консерватории бывали симфонические концерты, из окна нашей классной (довольно унылой комнаты) можно было видеть, как светится на большой лестнице витраж: святая Цецилия играет на органе. Это окно заделано теперь, и на месте его висит худшая из репинских картин русских композиторов. И каждый раз, когда я их вижу, мне жаль, что убрали это поэтическое изображение слепой девушки, погруженной в звуки.

Мы воспитывались в церковном духе. Каждое воскресенье обязательно было ходить к обедне, в пост – говеть. Все это подчас было обременительно, но придавало жизни какую-то поэтическую окраску. Праздники были совсем особенными днями. К ним готовились все, особенно к Пасхе, во всем доме наводилась чистота и красота. Много мы их знали, пели постоянно. Так что когда меня девочкой лет четырех привели в церковь и я услышала пение, то тут же тоже запела «Пыль клубится по дороге»: надо же помочь.

Хорошие песни, хорошие слова. Ну что за прелесть:

Долина моя, долинушка,
Долина широкая!
Из-за этой за долинушки
Заря, братцы, занималася.
Из-за этой ясной зореньки
Солнце, братцы, выкаталося.

И все – а какая радость, какое торжество от этого восходящего солнца!

Какое наслаждение красить яйца! Какой восторг, когда во время пасхальной заутрени открываются запертые двери церкви и выходит крестный ход! И подарки дарили на праздники нам, и мы дарили сами папе и маме непременно что-нибудь, что сделали сами. Подарки получали мы только на Рождество и Пасху все и лично каждый в дни рождения и именин.

Папа был единоверцем, и всех нас крестил единоверческий священник отец Иоанн Звездинский, живший в Лефортове, где была единоверческая церковь. Но так как ездить туда было далеко, то по воскресеньям нас водили в ближайшую православную церковь, а в Лефортово возили только раз в год, на вынос плащаницы. С вечера укладывали пораньше, с тем чтобы разбудить в 11 часов – служба начиналась около 12 ночи (спать, конечно, никакой возможности). Нанималось ландо, туда насыпались дети и садились родители. Холодная ночь ранней весны, спящая Москва необыкновенна. В церкви мужчины стоят отдельно – справа, женщины – слева. Нам повязывают на голову платки: так полагается. Каждому – круглый коврик для земных поклонов. Поклоны кладутся по уставу – все сразу; их очень много, болят спина и колени. Поют по крюкам, напевы древние; иконы – старого письма. Плащаницу выносят на рассвете, крестный ход идет вокруг церкви со свечами. Холодно, знобко и, главное, необычайно, незабываемо. Папа любил это пение и терпеть не мог концертного пения в церкви – вероятно, из-за чувства стиля.

А после службы мы у отца Звездинского пили чай в его маленьком домике близ церкви – какие пироги с гречневой кашей и луком! При доме маленький садик с кустами черной смородины и пруд, в котором дочка отца Иоанна купалась ото льда до льда, что нас очень впечатляло.

Мама была тоже религиозный человек. С приятным отсутствием ханжества…

В нашем детском мире – над ним – существовали взрослые. Где-то на Олимпе (в консерватории) существует папа; он всегда занят, видим мы его только за столом.

Завтрак. Открывается дверь из консерватории в нашу столовую, входит папа и всегда приводит с собой кого-нибудь. За столом общий разговор – нам лучше помалкивать. Иногда нам капают в воду красное вино, оно не смешивается с водой, а лежит сверху – это «интересное винцо». После завтрака надо подойти к папе, и он дает тебе «копарик» – кусочек сахара из черного кофе. Ах, как вкусно!

Мама – та ближе. Утром она встречает нас в столовой, на ней халат с широкими рукавами, можно залезть туда головой – сердце тает, такая она милая.

Есть еще тетя Настя Кабат, папина сестра. Она живет в Петербурге, и когда приезжает, это праздник, так как она рассказывает сказки из «1001 ночи» в собственной интерпретации. Мы слушаем, затаив дыхание. Она настоящая Шехерезада: всегда прерывает на самом интересном месте – и вдруг уедет. А мы ходим завороженные до другого раза.

Все кругом имело несколько волшебный вид. В почтовом отделении дверь заклеена бумагой под витраж – кто ее знает, куда она ведет? Рядом во дворе лежит груда стеклянных слитков – это плоды из подземного дворца Аладдина. Кто-то таинственный живет в чулане под лестницей – страшновато, но очень интересно. И лучшая игра – волшебная история, где мы попадаем в самые фантастические положения.

Мы – это Варя и я, и братья Сережа и Ваня. Сережа – неистощимый фантазер. Ваня – каверзник, от него всегда можно ждать подвоха. Мы объединяемся то с одним, то с другим братом. Между собой они отчаянно дерутся. Сережа очень добрый, возбудимый и нервный, Ваня толст и музыкален.

Непререкаемый авторитет – старший брат Илюша, его слушают все и очень любят. Он уже почти большой, играет на виолончели, и в сумерках хорошо слушать его игру в гостиной.

Иногда поет мама – когда думает, что одна. У нее прекрасный голос, она окончила Петербургскую консерваторию по классу Эверарди, когда они ездили в турне по России. Но десять человек детей и мамина скромность – так мало кто и знал, какая она прекрасная певица. Пела она итальянские вещи, романсы Чайковского и Грига. Нам – детские песни Чайковского, казачью колыбельную, «Как по морю, морю синему» – очень было жалко, когда ястреб убивал лебедушку, и приходилось прятаться за мамину спину, чтобы не было видно, что плачешь.

И все мы пели хором – больше казачьи песни…

Мне не хочется создать впечатление, что мы были идеальные дети: восемь человек детей разного возраста и разных характеров – это была довольно буйная компания. Всего бывало – и ссор, и драк, и бранились мы со зла. Но и это относится к общему духу семьи – вранье было не в ходу, и бездельниками мы не были. Я не помню, чтобы кто-нибудь из нас слонял слонов. И если папа хотел смешать нас с грязью за какой-нибудь проступок, у него не было худших слов: «Это – неуважение к труду». И слушать это было очень стыдно.

Папиного идеала кротости и послушания достичь было невозможно. К этому идеалу приближалась мама. Но, помню, мы говорили ей: «Почему папа хочет, чтобы мы были такими кроткими, – ведь мы же его дети!»

А он был человек крутой и страстный и возбуждал вокруг себя страсти. Были люди, которые его обожали, и другие – которые его ненавидели: удел всех превышающих средний человеческий уровень. Он постоянно был в разъездах, в турне, вся семья лежала на маме, а нас было восемь человек.

– Я не могу обо всех вас сразу беспокоиться, но о ком-нибудь из вас всегда. Тот болен, у того с ученьем плохо, тот проявляет дурные склонности, эти ссорятся.

И помимо этого, ей приходилось иметь дело со всеми артистами, бывавшими у нас в доме, поддерживать огромное знакомство, вести наш большой дом. Мама была очень тактичный человек. Помню, как она ходила по комнате после оперы Ипполитова-Иванова «Измена» и первое время концертировала с папой и виолончелистом Давидовым. Михаила Михайловича она любила, папа был с ним дружен долгие годы, а опера была скучнейшая.

– Ну что я ему скажу? – А сказать было необходимо. Наконец решилась и взяла телефонную трубку.

Мы слушали с восхищением:

– Знаешь, мама, это просто фокус – как тебе удалось сказать столько хорошего и при этом нисколько не наврать?

На папиных концертах в Петербурге ей приходилось сидеть в первом ряду с Юлией Федоровной Абаза, которая ни одного не пропускала. На моей памяти это была уже старая дама в каких-то серых вуалях – настоящая Пиковая Дама, так ее и звали. Она отличалась необыкновенной бесцеремонностью и очень громко высказывала маме свое мнение о выступавших артистах, далеко не всегда лестное. Бедная мама не знала, куда деваться: ведь ей с ними приходилось постоянно иметь дело, а артисты – народ обидчивый. Мы панически боялись этой Абаза – приходилось подходить к ней здороваться, а она что-нибудь да скажет: «Quelle coiffure vous avez m-lle!» или «Je ne savais pas, que votre fille est si jolie» [ «О, какая у вас прическа, мадемуазель» или «Я не знала, что ваша дочь такая миленькая» (фр.)], отчего хочется немедленно провалиться сквозь землю.

Мама была умница. Помню, как-то мы все сидели за столом и разговаривали. Она слушала, слушала, рассмеялась и сказала:

– Эх вы, даже сплетничать не умеете!

И правда, сплетни как-то не были в ходу у нас в доме.

Папа вообще любил цирк и дома иногда говорил нам за обедом: «Ну, дети, мы сегодня поедем в цирк Чинизелли!» Мы в восторге. Затем он ложился на диван – на минутку – и закрывался газетой. Увы! Дело часто этим кончалось. А у мамы при виде зверей с укротителем холодел от ужаса нос. Папин любимый анекдот: укротитель кладет голову в пасть льву и спрашивает: «Почтеннейшая публика, лев бьет хвостом?» – «Нет, не бьет». Тогда он вынимает голову и раскланивается. Но раз публика кричит радостно: «Бьет, бьет!» – «Прощай, почтеннейшая публика!»

Иногда папа любил дразнить маму. Сидим мы все за обедом – вдруг он начинает: «Дети, хотите, я вам расскажу, как мама расставляла мне сети?» Мама в негодовании. «Дело было в Карлсбаде; у Варвары Ивановны очень болела нога, и она все отставала…» Мама: «Василий Ильич!!!» – «Ну, я как вежливый человек, конечно…»

Или другая вариация: «Дети! Хотите, я вам расскажу, как мама мне делала предложение?»

Тот же эффект, продолжения не следует.

Больше всего мама негодовала, видимо, потому, что для этого рассказа имелись веские основания: сестра уже после смерти и отца и мамы нашла в его письменном столе мамино письмо, полностью его подтверждающее.

Или на вокзале. Папа уезжает; мама и все мы стоим на перроне, 2-й звонок, папа стоит на площадке вагона и ждет 3-го. Три удара колокола. Тогда папа спускается с площадки и начинает прощаться с мамой. Поезд трогается. «Васенька, ради Бога», – мама в панике. Папа медленно влезает в вагон, страшно довольный, что напугал.

Так как отец постоянно был в разъездах, то телеграммы были у нас делом самым обычным; из-за границы он любил посылать русский текст латинскими буквами. Помню телеграмму из Лондона в Кисловодск: tuman, syro, saviduju wam – туман, сыро, завидую вам.

Или лаконичное извещение после концерта: Bonbenerfolg [сногшибательный успех (нем.)].

В Петербурге у него был даже условный петербургский адрес для телеграфа: С.-Петербург, Фонофас.

St. Petersbourg, Fonofas [Fonofas – обратное чтение фамилии Safonoff]».

Анна Васильевна: «…Помню, как папа взял меня с собой в заграничную поездку; было мне неполных 16 лет (1908). Ехали мы на пароходе до Стокгольма, потом в Копенгаген и затем к маме в Берлин, где она лечилась. Тут папа и стал вычитывать маме все мои промахи: Аня не умеет себя вести и т. д. Мама с некоторым страхом спросила: «Да что же она такое сделала?» Кажется, главное мое прегрешение было то, что, когда мы с папой были у русского посла в Копенгагене, я на его вопрос, учатся ли мои братья в лицее (он был папиным товарищем по лицею), ответила, что мои братья не хотят учиться в привилегированном заведении, что было совершенной правдой.

Тут мама вздохнула с облегчением: «Ну, это еще ничего».

Интересная это была поездка. На пристани меня пришел провожать мальчик, в которого я была влюблена, и принес мне большую коробку конфет. Наутро, выйдя на палубу из каюты, я увидала такую картину: на шезлонге лежит папа с самым небрежным видом, рядом на кончике стула сидит какая-то дама и смотрит на него с подобострастным восхищением, а папа скармливает двум детям, которые мне показались омерзительными, мои драгоценные конфеты.

По дороге из Гельсингфорса в Стокгольм папа познакомился с финским композитором Каянусом (Каянус, Роберт (1856–1933) – финский композитор и дирижер, один из создателей финской национальной музыки. Организовал в 1882 г. первый в Финляндии симф. оркестр и руководил им до 1932 г. Муз[ыкальный] директор (профессор) Университета в Хельсинки (1897–1926). Широко использовал в своих произведениях народные финские мелодии, а в программных сочинениях – сюжеты национального фольклора), очень красивым человеком с золотой бородкой, и сразу объединился с ним за бутылкой коньяку – так они и просидели в каюте до поздней ночи, пока я смотрела в свете белой ночи на розовые шхеры, поросшие редкими соснами, слушая, как волны от парохода разбиваются о гранитные острова. Это было очаровательно.

Под Стокгольмом острова становятся все выше, все в зелени и в пригородных виллах, очень красивые. Поездили мы с папой по городу, были на какой-то выставке, купили маме какой-то подарок, и день закончился обедом в ресторане (первый раз в моей жизни) – с тем же Каянусом – и цирком, где мы смотрели на львов и казачью джигитовку, – стоило, конечно, для этого ехать в Стокгольм.

В Копенгагене мы были с папой в Тиволи, парке с разными аттракционами (все их перепробовали, папа забавлялся больше меня), в Берлине – в Винтергартене, варьете. Вероятно, это была хорошая разрядка после большой работы и музыки высокого стиля».

В юности Анна увлекалась стихами. Но никому из своих родных не признавалась в этом. После ее кончины в бумагах Анны были обнаружены листочки со стихами. В 1993 г. в Кисловодске местные краеведы собрали средства и выпустили маленькую книжечку стихов последней любви адмирала Колчака – правда, на обложке имя автора указано как «Анна Книпер».

Глава 3. Брак с С.Н. Тимиревым и знакомство с А.В. Колчаком

На праздновании дня рождения своей бабушки Варвары Федоровны Вышнеградской Анна познакомилась с морским офицером Сергеем Николаевичем Тимиревым, за которого и вышла замуж в 1911 г. Она писала: «Восемнадцати лет я вышла замуж за своего троюродного брата С.Н. Тимирева. Еще ребенком я видела его, когда проездом в Порт-Артур – шла война с Японией – он был у нас в Москве. Был он много старше меня, красив, герой Порт-Артура. Мне казалось, что люблю – что мы знаем в восемнадцать лет!» «Брак случился нежданно-негаданно. Суженый явился, как с неба свалился: герой, овеянный славой Порт-Артура, сорокалетний адмирал, весь в орденах и ослепительных позументах, было отчего сойти с ума восемнадцатилетней девчонке, жаждущей вырваться наконец из-под родительской опеки и зажить своей, свободной от родственных обязательств жизнью». В ноябре – декабре того же года Тимиревы совершили свадебное путешествие по Франции.

А.В. Тимирева и С.Н. Тимирев. 1910-е гг.

Преимущественно офицерская линия Тимиревых восходит к подполковнику Ивану Степановичу, сын которого Иван Иванович, будучи в чине капитан-лейтенанта, в 1845 г. получил дворянское звание и стал, таким образом, родоначальником дворянского рода Тимиревых. В 1857–1859 гг. его избрали предводителем дворянства Тихвинского уезда. Один из двух его сыновей, также ставший капитан-лейтенантом, Николай Иванович Тимирев женился на Лобойковой Екатерине Порфирьевне, которая состояла в родстве с семьей Вышнеградских – вышневолоцких священников. Она была родной племянницей И.А. Вышнеградского и, следовательно, двоюродной теткой Анны Васильевны.

Одним из сыновей этого семейства и был Сергей Николаевич, родившийся в 1875 г. В 1895 г. он окончил Морской кадетский корпус 3-м по успеваемости. Ему присуждена премия адмирала Нахимова в размере 300 рублей. В корпусе познакомился с А.В. Колчаком, который был старше одним выпуском; в последний год его учебы оба состояли в одной роте: Колчак – фельдфебелем, Тимирев – унтер-офицером. В 1895–1897 гг. он плавал в Средиземном море и Тихом океане младшим штурманом на крейсере «Россия». Затем зачислен в Гвардейский экипаж, где состоял до 1911 г.

Замужество Анны продолжалось недолго. На своем жизненном пути она встретила другого адмирала – Александра Васильевича Колчака. Мы не будем давать его полную биографию, а ограничимся лишь краткими справками, которые позволят читателю получить представление о том, каким он был до знакомства с нашей героиней.

Род Колчаков относился к служилому дворянству Российской империи и был довольно обширным. В разных поколениях его представители очень часто оказывались связанными с военным делом. Предки более близкие – бугские казаки, потомственные дворяне Херсонской губернии. Многие в роду служили в армии и на флоте.

В источниках времен Павла I и Александра I упоминается прадед А.В. Колчака – сотник созданного в 1803 г. для охраны границы России по Днестру Бугского казачьего войска Лукьян Колчак, который вместе со своими братьями получил земельные наделы в Ананьевском уезде Херсонской губернии, близ Балты, Жеребково и Кантакузенки. Три сына сотника, Иван (1790), Антон (1802) и Фёдор (1817), после смерти отца разделили между собой его имение. Фёдор Лукьянович стал военным и дослужился до чина полковника. Иван Лукьянович продал свою часть имения и уехал в Одессу, где приобрёл дом и поступил на гражданскую службу. Антон Лукьянович семьи не имел и потомства не оставил. Указом Сената от 1 мая 1843 г. Колчаки утверждены в потомственном дворянстве и внесены в родословную книгу дворян Херсонской губернии.

Иван Лукьянович был отцом многодетного семейства: он воспитал троих сыновей и нескольких дочерей. Все сыновья – Василий, Пётр и Александр выбрали для себя военную карьеру, став морскими артиллеристами. Младший сын, Пётр, дослужился до капитана 1-го ранга; Александр, от которого взяла начало средняя линия Колчаков – помещиков Тамбовской губернии, закончил службу в чине генерал-майора.

Отец Колчака – Василий Иванович, воспитывался в одесской Ришельевской гимназии, служил в морской артиллерии. Защищал Малахов курган, был ранен и взят в плен французами. После освобождения прошел курс в Институте корпуса горных инженеров, изучал металлургию, практиковался на Урале, был приемщиком Морского ведомства на Обуховском заводе. Уйдя в отставку в чине генерал-майора, остался на заводе в инженерной должности. В 1894 г. выпустил «Историю Обуховского завода, в связи с прогрессом артиллерийской техники» и на самом склоне лет – книгу «Война и плен, 1853–1855 гг. Из воспоминаний о давно пережитом» (С.-Петербург, 1904). Умер в 1913 г.

Мать Колчака – Ольга Ильинична (урождённая О.И. Посохова; 1855–1894), происходила из одесской купеческой семьи. Ее отец Илья Михайлович был почетным потомственным гражданином, многолетним гласным Одесской городской думы. Красивая и добрая, Ольга Ильинична имела спокойный и тихий характер, отличалась набожностью и стремилась всеми силами передать ее и своим детям. Получила воспитание в Одесском институте. Александр Васильевич ее очень любил и на всю жизнь сохранил память о долгих вечернях, на которые он ходил мальчиком со своей матерью в церковь.

После женитьбы в начале 1870-х гг. родители А.В. Колчака поселились около Обуховского завода, в с. Александровском, практически за тогдашней городской чертой. Супруга была на 18 лет моложе своего мужа. 4 ноября 1874 г. у них родился сын Александр. Кроме Александра, родились еще две дочери.

В 1888–1894 гг. юноша Александр проходил обучение в морском училище – Морском кадетском корпусе, в который перевелся из 6-й Санкт-Петербургской классической гимназии. Кроме военного дела, увлекался точными науками и заводским делом. Слесарить выучился в мастерских Обуховского завода, штурманское дело осваивал в Кронштадтской морской обсерватории. 12 мая 1890 г. он впервые вышел в море на броненосном фрегате «Князь Пожарский».

Учебная программа Морского корпуса предусматривала экскурсии на Обуховский сталелитейный завод для получения общего представления о «последовательных процессах полной фабрикации орудий… а также и о приготовлении стали». Александр часто бывал у отца на заводе и стремился досконально изучить производство. Приехавший на Обуховский завод английский изобретатель и пушечный король У. Дж. Армстронг предлагал Александру уехать в Англию, изучить дело на его заводах и стать инженером. Но желание «плавать и служить в море» в мечтах молодого Колчака взяло верх.

В 1892 г. гардемарин Александр произведён в фельдфебели как лучший по наукам и поведению, в числе немногих на курсе, и назначен наставником в младшую роту. Кадет той роты М.И. Смирнов вспоминал о том времени: «…Здесь я с ним впервые познакомился, будучи воспитанником младшей роты. Колчак, молодой человек невысокого роста, с сосредоточенным взглядом живых и выразительных глаз, глубоким грудным голосом, образностью прекрасной русской речи, серьёзностью мыслей и поступков, внушал нам, мальчикам, глубокое к себе уважение».

В 1894 г., выпускном для молодого офицера, в его жизни произошли еще два важных события: на сороковом году жизни после долгой болезни умерла мать, в этом же году на престол вступил император Николай II, с которым Колчак в течение своей жизни несколько раз встречался и чей уход от власти впоследствии определил и окончание военно-морской карьеры Колчака. Приказом от 15 сентября 1894 г. в числе всех выпущенных гардемаринов он был произведен в мичманы, получив премию адмирала П.И. Рикорда с вручением 300 рублей, полагавшуюся «отличнейшему во всех отношениях воспитаннику».

Выйдя из Морского корпуса, Колчак в 1895–1899 гг. находился в дальних заграничных плаваниях на крейсерах «Рюрик» и «Крейсер». Во время плаваний в водах Тихого океана соприкоснулся с миром Востока. Пытался самостоятельно изучить китайский язык. Начал заниматься наукой (океанографией, гидрологией, картами течений у берегов Кореи). Готовил себя к южнополярной экспедиции, мечтал продолжить работы Ф.Ф. Беллинсгаузена и М.П. Лазарева, дойти до Южного полюса. К этому времени прекрасно владел тремя европейскими языками, хорошо знал лоции всех морей Земли. Командир «Крейсера» Г.Ф. Цывинский оставил такой отзыв о молодом офицере: «Одним из вахтенных учителей был мичман А.В. Колчак. Это был необычайно способный и талантливый офицер, обладал редкой памятью… знал хорошо лоции всех морей, знал историю всех почти европейских флотов и морских сражений».

5 декабря 1898 г. «Крейсер» отправился из Порт-Артура в распоряжение Балтийского флота, 6 декабря Колчак был произведён в лейтенанты. В этом звании из-за перевода в Императорскую академию наук Колчак пробудет около 8 лет (в то время лейтенанты могли командовать крупными судами).

Во время плавания по Тихому океану Колчак узнал, что к походу на Шпицберген в составе русско-шведской экспедиции готовится судно «Бакан», а новейший, мощный ледокол «Ермак» готовится отплыть в путешествие в глубины Арктики под руководством вице-адмирала С.О. Макарова. Колчак стремился попасть в экспедицию. Но служебные обстоятельства не позволили ему этого сделать.

Колчак знал, что в Академии наук готовится Русская полярная экспедиции с задачей пройти Северным морским путём от Кронштадта до Владивостока, исследовать район Северного Ледовитого океана к северу от Новосибирских островов и попытаться отыскать легендарную Землю Санникова. Но тем временем был назначен на броненосец «Петропавловск» и отправился на нем на Дальний Восток.

Служба на новейшем броненосце увлекла молодого офицера, однако вскоре он увидел, что и здесь «есть служба, но нет практики, нет возможности плавать и жить». Он решил принять участие в начавшейся осенью 1899 г. Англо-бурской войне. К этому его толкало не только романтическое желание помочь бурам, но и стремление получить опыт современной войны, совершенствоваться в своей профессии. Но когда корабль стоял в греческом порту Пирей, он получил телеграмму из Императорской академии наук от Э.В. Толля с предложением принять участие в экспедиции на шхуне «Заря» – той самой, в которую он так стремился попасть еще в Петербурге. Толля, нуждавшегося в трех морских офицерах, заинтересовали научные работы молодого лейтенанта в журнале «Морской сборник». Колчак сообщил о своем согласии и был временно переведен с военной службы в распоряжение академии. В начале января 1900 г. он прибыл в Петербург, а 8 июня путешественники вышли в путь. Пройдя Балтийским морем, обогнув Скандинавский полуостров и загрузившись углём в Екатерининской гавани (Кольский залив), 5 августа они держали курс на Таймырский полуостров, и 22 сентября 1900 г. экспедиция остановилась на зимовку на западном побережье Таймыра. А.В. Колчак заведовал гидрологическими исследованиями, занимался гидрохимическими исследованиями и наблюдениями по земному магнетизму, топографическими работами, проводил маршрутную съёмку и барометрическое нивелирование, а во время ночей с ясным небом определял широты и долготы различных географических объектов. На протяжении всей экспедиции он составлял подробное описание берегов и островов Ледовитого океана, изучал состояние и развитие морских льдов. Он сопровождал Э.В. Толля в двух его санных поездках в малоисследованную восточную часть полуострова Таймыр, на полуостров Челюскина (15–19 октября 1900 г. и 6 апреля – 18 мая 1901 г.). Во время первой поездки, проходившей в 30-градусные морозы, ему, производившему по дороге астрономические уточнения ряда точек, удалось внести существенные уточнения и исправления в старую карту, сделанную экспедицией Ф. Нансена в 1893–1896 гг. Весной за 41 день они с Толлем преодолели 500 верст пути, занимаясь маршрутной съемкой и геологическими изысканиями. Из-за нехватки собак часто приходилось самим впрягаться в собачьи упряжки.

Навигация 1901 г. продолжалась ровно 25 суток, за которые яхта прошла 1350 миль. 19 августа «Заря» пересекла долготу мыса Челюскин, став 4-м судном после «Веги» Норденшельда с ее вспомогательным кораблем «Лена» и «Фрама» Нансена, обогнувшим северную точку Евразии.

10 сентября 1901 г. началась вторая зимовка экспедиции у западного побережья острова Котельный (Новосибирские острова). Колчак, как и во время первой зимовки на Таймыре, старался не терять времени даром и при любом удобном случае с товарищами или самостоятельно отправлялся изучать остров Котельный, а весной – еще и Бельковский.

Тем временем, отчаявшись найти Землю Санникова, Толль решил хотя бы провести изучение неисследованного острова Беннетта. 23 мая 1902 г. он с тремя спутниками отправился с места зимовки в сторону острова. После окончания работ полярников (группу Толля и группу А.А. Бялыницкого-Бирули, ушедшую 29 апреля на о. Новая Сибирь) должна была подобрать «Заря».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Колчак Александр Васильевич – последние дни. Барнаул, 1991. С. 160–161.

Вернуться

2

И.А. Бунин, 1921 г., Париж. Из речи на панихиде по А.В. Колчаку.

Вернуться

3

Памятники Отечества. 1988. № 1. С. 150.

Вернуться

4

Историк. 2018. С. 47. № 8.

Вернуться

5

Пушкин А.С. Письма. М., 2006. Т. 3. С. 482.

Вернуться

6

Соленая подкова. Авторский литературно-публицистический альманах Петра Ткаченко. Выпуск пятый. М., 2008. С. 251.

Вернуться

7

Распутин В.Г. Эти двадцать убийственных лет. М., 2016. С. 240.

Вернуться

8

Бушин В. За Родину! За Сталина! М., 2003. С. 7.

Вернуться

9

Бушин В. За Родину! За Сталина! М., 2003. С. 7. Бреэре И. В. Казаки: Исторический очерк: Пер. с фр. – М.: Воениздат, 1992. С. 211.

Вернуться

10

Авторы часто будут обращаться к воспоминаниям Ильи Кирилловича Сафонова – сына родной сестры Анны – Ольги и Кирилла Александровича Смородинского, оба художники, погибшие в ленинградскую блокаду в 1942 г. Другая сестра Анны – Елена Васильевна Сафонова – в 1950 г. усыновила его. Анну Васильевну он впервые увидел в 1946 г. «И с этого момента, – писал он, – она заняла в моей жизни место наравне с Еленой Васильевной, а в каком-то смысле стала для меня главной».

Вернуться