Ольга Баскова
Бриллианты с царской иконы

Глава 1

Калужская губерния, имение Савиных, 1872 г.

Коля Савин сидел в своей комнате и смотрел в окно. Дождь упрямо стучал в стекло прозрачными струями, видимо, пытаясь что-то сказать на своем, только ему понятном языке, ветер швырял листьями, разрисованными красками осени.

Настроение юноши было таким же хмурым, как осенняя погода.

Вытащив перо из чернильницы, он притянул к себе белый, девственный лист бумаги и поморщился, когда жирная черная глянцевая клякса упала посередине.

Коля вспомнил, как учитель словесности, высокий худой старец с вечно красным носом, ругал его за неаккуратность, сравнивал с Митрофаном Простаковым. Преподаватель арифметики, с длинным лошадиным лицом, безуспешно пытался научить Савина таблице умножения.

Сказать, что Коле совсем не давалась учеба, было бы неправильно. Когда мальчик садился за уроки, ему казалось, что все его существо противится получению знаний. Родители часто ставили ему в пример старшего брата – так часто, что ребенок начинал потихоньку его ненавидеть.

Сергей, похожий на отца, отставного поручика, такой же коренастый и некрасивый, с чуть выпиравшими вперед передними зубами, уже учился в университете. В отличие от Коли он был покладистым ребенком, учителя приходили к Савиным домой, готовя Сержа к поступлению, – и он с блеском выдержал все экзамены.

С Колей, любимцем матери, взявшей от нее, светской красавицы, ради детей отказавшейся от балов и других удовольствий, тонкие черты лица, огромные голубые глаза и пшеничные густые волосы, родители поступили иначе.

Юноша сознавал, что сам виноват в этом. Сначала его пробовали обучать дома, как и Сергея. Многочисленные гувернеры и учителя сменяли друг друга, пытаясь научить ребенка хотя бы чему-нибудь, но Николаша, как Митрофан в известной комедии, всячески противился. Он откровенно зевал на уроках, ковырял пальцем в носу, демонстрируя педагогам содержимое ноздрей, давил мух, а когда глаза начинали слипаться после сытного обеда, клал голову на стол и засыпал, не обращая внимания на негодование учителей.

Мать Фанни Михайловна, тихая, кроткая, пугавшаяся любого шума, пыталась его образумить, отец обещал выпороть на конюшне, но ничего не помогало. Коля попросту стал убегать через окно, как только очередной несчастный преподаватель стучался в его комнату, чтобы поделиться знаниями.

И вот наступило время, когда родители признали свою полную несостоятельность в воспитании сына. Они собрались в гостиной на семейный совет, не подозревая, что сын, прятавшийся под лестницей, слышал каждое слово.

Отец, Герасим Сергеевич, облаченный в засаленный домашний халат неопределенного цвета, шмыгая длинным хрящеватым носом, закинув ногу на ногу и разглядывая старые потертые домашние туфли, вещал голосом, не терпящим возражения:

– Николя совсем отбился от рук, дорогая Фанни. Нам нужно признаться, что мы с ним не справляемся. Я вижу только один выход – отдать его в солидное учебное заведение.

Фанни Михайловна вздрогнула. Мысль расстаться с любимым сыном была ей явно не по душе.

– Может быть, попробовать нанять других учителей? – Она до сих пор робела перед мужем, как девчонка-институтка перед начальницей.

Савин раскатисто захохотал:

– Нанять других учителей? Вы серьезно? Да над нами, наверное, уже смеется вся Москва. Вы думаете, эти преподаватели пытались научить только нашего недоросля? Нет, нет и нет. Я нанимал лучших, обучавших детей графов и князей. Представьте, что они говорили о нашем сыне в домах высокопоставленных людей!

– И все равно, – женщина поднесла к губам тонкий пальчик, – разве ничего нельзя больше сделать? Давайте наймем преподавателей подешевле.

Отставной поручик покачал лысоватой головой:

– Эка куда хватили! Подешевле… Я сказал – нет, и это мое последнее слово.

– Но куда же вы отошлете нашего сына? – выдохнула бедная женщина.

Суровый поручик улыбнулся про себя. Он очень любил жену и всегда огорчался, когда она нервничала.

Разумеется, ей не хотелось отправлять из дома любимого мальчика, но, похоже, Фанни смирилась с тем, что это придется сделать. Как же иначе вывести его в люди? Николенька не безнадежен, нужно просто-напросто устроить его в учебное заведение, чтобы домашняя обстановка не действовала расслабляюще. И ничего страшного в этом нет – там его не съедят.

Герасим Сергеевич достал газету и показал ей статью, подчеркнутую карандашом:

– Может быть, вы не слышали, что в Москве Катков открыл лицей? Лучшие люди нашего города отправили туда своих детей.

– Лицей Каткова? – Фанни наморщила белый гладкий лоб.

Да, ее светская подруга, графиня Новицкая, что-то говорила об этом. Кажется, ее старший сын Алекс уже учился там.

– Разумеется, я навел о нем справки, – продолжал поручик. – Это очень солидное учебное заведение. Надеюсь, там трудятся опытные педагоги, которые хорошо повлияют на нашего мальчика и подготовят его в университет. К тому же праздники он будет проводить у моей матери… Читать ей вслух «Московские ведомости». – Он хохотнул, вспомнив любовь старушки к этой газете, которую она почти не выпускала их рук.

Фанни достала белоснежный кружевной платок и приложила его к глазам.

«Мамочка, пожалуйста, не соглашайся», – молил Коля, но женщина вдруг произнесла:

– Да, Герасим, вы правы. Наверное, другого выхода нет. Но не надо ли обратиться к кому-нибудь из наших знакомых, чтобы он сделал Николя протекцию?

– Я уже поговорил с графом Волынским, – отозвался отец, и Коля понял, что его участь решена.

Он выскочил из своего укрытия и бросился к ногам матери:

– Мамочка, родненькая, любимая, – сын обхватил ее колени, поливая их горючими слезами, – не отдавай меня в лицей. Клянусь, я стану хорошо себя вести. Пусть папенька пригласит новых учителей. Они не будут на меня жаловаться, обещаю.

Светлые глаза женщины наполнились слезами, и она обратилась к мужу, спокойно смотревшему на эту сцену:

– Герасим, может быть…

Отставной поручик тряхнул головой, как раздраженная полковая лошадь, и так же фыркнул:

– Вы, молодой человек, насколько я помню, не в первый раз обещаете хорошо себя вести, но слово свое не держите. А я, в отличие от вас, держу. Лицей сделает из вас человека. В противном случае нашу семью ждет позор, и я этого не допущу.

Коля отпустил колени матери и повалился на мягкий персидский ковер, забившись в истерике.

Фанни Михайловна, с пылавшими щеками, хотела кинуться к нему, но Герасим Сергеевич схватил ее за руку:

– Сидите, дорогая. Давайте подождем, когда ему надоест эта клоунада.

О, как Коля ненавидел тогда своего отца! Ненавидел в нем все: и лысоватую голову с остатками седых волос, и слезящиеся глаза болотного цвета, и глубокие морщины на пергаментном лице….

Он заорал еще больше, но отставной поручик, потянув жену за руку, вывел ее из гостиной, оставив мальчика одного.

Коля еще немного покричал и затих. Он поднялся и подошел к огромным древним часам, с каким-то остервенением отсчитывавшим секунды и сообщавшим о каждом новом часе оглушительным боем, от которого дрожал весь дом.

– Я убегу, – твердо заявил он часам – они казались ему сообщником родителей – круглолицым человеком, равнодушно взиравшим на его беды. – Ей-богу, убегу.

Через три дня отец вез его в лицей Каткова, самое элитное учебное заведение в Москве.

Лицей располагался на Большой Дмитровке – этакое внушительное здание в стиле модерн – и назывался Императорским лицеем памяти Цесаревича Николая Александровича. О его основателе, Михаиле Никифоровиче Каткове, в обществе ходили разные слухи. Его публицистические статьи будоражили, вызывали полярные оценки. Вот почему одна часть общества величала его борцом за русскую правду, русским просветителем, а другая нарекла менее торжественно, даже оскорбительно – будочником русской прессы и жрецом мракобесия.

Назвать свое детище в честь рано умершего цесаревича Николая, наследника Александра II, тоже придумал Катков. Он хотел, чтобы лицей обрел такую же славу, как Царскосельский, в котором учился великий поэт Александр Сергеевич Пушкин.

Именно поэтому Михаил Никифорович настоял, чтобы это учебное заведение распахивало двери только перед отпрысками дворянских семей, впрочем, не отказывая и детишкам богатых купцов и священников.

Основатель был непреклонен и в отношении религии – сюда принимали только христиан, и никого больше. Катков определил строгую стратегию деятельности лицея – воспитание подопечных в духе Самодержавия, Государственности, Церкви.

Когда Герасим Сергеевич, торжественно ведя сына за руку, оказался в атмосфере классицизма, которой, казалось, здесь было пропитано все – даже пуговицы на сюртуке швейцара, он почувствовал благоговение и радость – сын в надежных руках.

Классным наставником Коли оказался высокий молодой человек с узким, некрасивым, очень серьезным лицом (оно внушало доверие Савину-старшему), в очках с тонкой оправой, приветствовавший нового воспитанника с кислой улыбкой.

– Ну что, мсье Савин, – он еле выдавил из себя улыбку, – позвольте поздравить вас с поступлением в наше учебное заведение. Надеюсь, вы слышали, что наши ученики прилежно занимаются и хорошо себя ведут. Наш лицей известен всей России, и учиться в нем – большая честь. Вот почему мы не терпим шалости и непослушания.

Под его пристальным взглядом, который будто прошивал насквозь, Коля опустил голову.

Он сразу невзлюбил своего ментора, почувствовав, что не понравился ему. Неужели этот долговязый журавль прочитал его мысли?

– Меня зовут Александр Илларионович Юшкевич, – представился классный наставник. – Пройдемте, я покажу вам вашу комнату.

Коля бросил на отца отчаянный взгляд, но Герасим Сергеевич, потрепав сына по плечу, заторопился уходить.

Мальчику казалось, что с уходом отца уходит и его свобода.

– Пойдемте, – повторил Юшкевич и скорее потащил, чем повел нового воспитанника. – Думаю, вам не терпится увидеть свои хоромы.

В его твердом голосе не слышалось иронии, и это было странно, потому что Николая поселили в маленькой комнатке, с железной кроватью, с комодом и бюро.

Позже Коля узнал, что такие комнатушки у всех лицеистов.

Савин тут же хотел плюхнуться на серое, похожее на казарменное, тонкое одеяло, но наставник остановил его:

– Скоро обед, молодой человек. Пока рекомендую ознакомиться с расписанием. – Он улыбнулся, даже не улыбнулся – просто растянул губы. – Наши воспитанники встают очень рано, в шесть часов.

– В шесть? – Коля дернулся, как китайский болванчик. Он, баловень матери, обожал поваляться в постели. – В шесть часов? Но это невозможно.

На бледном лице Александра Илларионовича не дрогнул ни один мускул.

– Подъем в шесть, – еще раз сказал он и повернулся к двери, небрежно бросив через плечо: – За вами придет гувернер.

Ментор удивительно бесшумно закрыл за собой дверь, как бесплотная тень, и Николай почти упал на кровать, звякнувшую под тяжестью его тела.

В шесть часов! Подумать только! Летом – еще куда ни шло, но осенью и зимой… Вставать так рано, когда за окном кромешная тьма. Господи, за что родители так наказали его? Почему не дали шанса?

Он обхватил руками голову, дернув себя за пшеничную прядь, и непременно заплакал бы, хотя считал, что плачут только девчонки, если бы гувернер Алексей, высоким большим лбом и круглым лицом напоминавший Ломоносова, не постучал в комнату:

– На обед!

В коридор потянулись воспитанники. Алексей, отрывисто отдавая команды, строил их в шеренгу.

Коля по привычке хотел поартачиться, побузить, но, увидев, что остальные мальчики послушно строятся, встал рядом со стройным подростком, похоже, не старше его.

– Не возражаете?

Подросток покачал головой и с интересом спросил:

– Новенький? Не видал вас раньше.

– Новенький, – мрачно отозвался Коля и опустил голову.

– Тогда позвольте представиться – Павел Савицкий. – Лицо у стройного мальчика было тонкое и благородное.

Савин напрягся. Он где-то слышал эту фамилию. Вполне возможно, ее не раз упоминали родители, следовательно, семья мальчика принадлежала к высшему обществу. Впрочем, ничего удивительного, здесь учились дети важных сановников и богатых купцов.

– А я Николай Савин. – Под команду Алексея мальчики медленно двинулись в столовый зал. – Трудно тут учиться, наверное. – Он скорее констатировал, чем спрашивал.

Павел тряхнул соломенным чубом:

– Ничего, можно привыкнуть. Поначалу мне казалось, что я никогда не привыкну к лицейскому распорядку. А потом ничего, даже понравилось. Правда, пошалить нельзя. Тут с шалостями строго. Провинившихся садят на полдня в темную комнату. – Он зевнул и прикрыл рот рукой. – А это, согласитесь, скучно.

Стройная шеренга вошла в большой столовый зал, и лицеисты стали рассаживаться по своим местам. Гувернер беспокойно обвел глазами зал в поисках свободного места для новенького и усадил Николая рядом с рыжим веснушчатым пареньком с большим смешливым ртом.

– Принимайте нового товарища!

Рыжий, цветом волос напоминавший Коле клоуна из цирка, хмыкнул:

– Здравствуйте. Я Иван Полетаев.

Коля назвался и без аппетита принялся хлебать наваристый суп.

– Что после обеда? – шепнул он рыжему. – Сон?

Савин привык, что после обеда отец погружался в спячку, как медведь зимой, и его храп доносился до гостиной.

Иван расхохотался:

– Сон? Как бы не так. Лекции у нас, господин Савин. Сейчас пойдем на чистописание. А потом еще уроки. Да не переживайте вы так! Привыкнете. Кстати, прогулки по саду у нас очень часты. Вам здесь понравится.

Коля ничего не ответил, только мрачно посмотрел на рыжего.

Он хотел сказать, что ему здесь не понравится никогда, это совершенно точно, как дважды два четыре. А еще он убежит отсюда, дайте время – и убежит. Но стоило ли открывать душу богатеньким мальчикам? Вряд ли они бы поняли его. Скорее всего, лицеисты выдали бы его надзирателям, которые постарались бы ограничить его свободу.

Савин отставил тарелку с недоеденным супом и принялся катать хлебный мякиш.

Гувернер тут же сделал ему замечание, и Николай досадливо поморщился.

Вскоре Алексей снова строил их в шеренгу. Лицеисты пошли в класс, на урок чистописания.

Профессор Иванов, тучный отечный мужчина, не понравился Савину. Он сразу придрался к почерку новенького, заметив, что Николай получит немало нареканий от начальства, если не заставит буквы стоять ровно, как солдаты на параде.

Коля заскрипел пером, изображая старание и стараясь сдержать слезы. Он хотел домой, к маменьке и папеньке, и уже ненавидел лицей всем сердцем.

В первый день своего пребывания в этом учебном заведении мальчик дал себе клятву сбежать при первой же возможности – и клятву не сдержал, даже забыл о ней через несколько месяцев.

Неглупый и общительный, он подружился с ребятами, и вскоре они дружно выпускали лицейскую газету, со всем пылом молодости решая, чьи стихи поместить в очередном номере.

А стихи здесь писали многие. Коля тоже попытался подбирать рифмы, и это выходило у него неплохо, но сами стихи получались какими-то короткими и глупыми.

Он решил, что это занятие не для него, его душа не лежала ни к одному предмету. Математика казалась скучной, чистописание утомляло, языки, особенно латынь, наводили тоску. Немного оживляла гимнастика, однако стоило задуматься о будущем, многие его товарищи уже знали, кем станут.

Коля пробовал погрузиться в книги, начал читать без разбора, но и они оставили его равнодушным. При чтении Савина занимало лишь одно: как тот или иной писатель создал свое творение? Где он взял терпение?

Взвешивая на руке какой-нибудь толстый том, мальчик представлял худого замученного человека в очках, не видевшего ничего, кроме белых листков бумаги и чернильницы.

Вот это труд! Интересно, хорошо ли за него платят? Хотя какая разница, он бы помер от такой работы!

Этими мыслями Савин поделился с Иваном Полетаевым, с которым сразу подружился.

Рыжий Ваня был такой же непоседливый любитель проказ, как и Коля, и не раз сменял своего приятеля в комнате для наказаний.

– Ерунда это все, – досадливо отмахнулся Ваня. – Я вот думаю на праздники в оперетту сходить. В театре, между прочим, новую оперетту поставили, «Прекрасная Елена». Многие от нее в восторге.

– Перед Рождеством, – решил Коля, подумав, что его бабушке, чванливой статс-даме, это не понравится, и нужно будет сочинить какую-нибудь причину, чтобы улизнуть из дома, – на Рождество Савины собирались к ней.

– Здорово, – согласился Полетаев и потянул друга за рукав. – Пойдем, на латынь опоздаем.

Савин скривился. Он терпеть не мог латынь и греческий.

Профессор Калиновский, помешанный на театре, часто водил туда воспитанников и сам пытался создать в лицее свой театр, написав пару произведений с претензией на древнеримские и древнегреческие трагедии и с таким же множеством ролей.

Сегодня они тоже репетировали. Коля любил играть на сцене, но эти роли с длинными монологами никак ему не давались, он не мог выучить больше трех предложений. Калиновский злился и чуть не топал ногами.

– Отдайте мою роль другому, – сказал Савин и улыбнулся, оглядев понурых товарищей. Их тоже тошнило от нудной зубрежки. – Я стараюсь, но у меня ничего не получается. Вы же сами видите.

– Я вижу, что вы ленитесь, что вы недостаточно прилежны, – ответил профессор, тряхнув длинными седоватыми волосами. – И кому, скажите, я дам вашу роль? Все ваши товарищи участвуют в нашем спектакле.

Коля, вспомнив о темной комнате для наказаний, вытянулся в струнку и изобразил полную готовность попробовать еще раз.

– Обещаю, я выучу роль! – с чувством проговорил он, и Калиновский, дернув себя за козлиную бороду, уже посеребренную временем, удовлетворенно кивнул:

– Хорошо, попробуйте еще раз.

Савин попробовал, и получилось вполне сносно. Профессор даже выдавил скупую улыбку:

– Действительно, уже лучше.

Он редко хвалил своих воспитанников, и эти слова считались наивысшей похвалой.

Полетаев тихонько толкнул его локтем и хихикнул:

– Шарман.

Лицеисты, стоявшие рядом, хихикнули.

Калиновский обвел всех недовольным взглядом:

– Не вижу ничего смешного, господа. Давайте начнем сначала. Вам всем далеко до совершенства.

Коля снова старательно проговаривал ненавистные фразы и думал о театре.

О, эта неповторимая атмосфера: гудевшая, как огромный пчелиный улей, довольно разношерстная публика.

Коля уже знал, что состоятельные господа арендовали удобные ложи на весь сезон, а самые бедные довольствовались стоячими местами на галерке.

Именно на галерке оказался и он со своим лицейским другом: родители не давали им много денег. В канун Рождества все выглядело особенно привлекательным: и богатые, красиво и модно одетые дамы в мехах и бриллиантах, оставлявшие после себя шлейф тончайших заграничных духов, и сопровождавшие их господа во фраках и пальто с меховыми воротниками, и молоденькие хорошенькие актрисы, тонкими чистыми голосами выводившие партии.

Оперетта, на которую так стремились попасть мальчики, «Прекрасная Елена» Оффенбаха, действительно была выше всяких похвал – легкое, веселое творение, не пощадившее немеркнущую классику.

Всем известный сюжет из гомеровской «Илиады» композитор превратил в остроумную пародию на серьезную оперу и на современную ему действительность. Зрители то и дело разражались взрывами хохота, особенно восторгаясь беседой жрецов Калхаса и Филокома, а Коля во все глаза смотрел на красавицу актрису, игравшую главную роль.

А она действительно была хороша, мастерски перевоплощаясь на сцене. Вот, оставшись в одиночестве, она запела грустную арию, и зал будто наполнился звуками серебряного колокольчика, а вот, страстно обнимая Париса, вторила ему, обещая вечную любовь.

От удовольствия Коля даже закрыл глаза. Музыка казалась ему прекрасной, актриса – удивительной, зрители – милыми и добрыми.

Когда все закончилось, он с сожалением посмотрел на приятеля:

– Так быстро!

Иван, как купеческий сын, был более практичным.

– Вас, кажется, никто не отпускал в театр, – напомнил он Савину, – подумайте, что вы скажете родителям, которые ждали вас домой гораздо раньше.

Коля вспомнил, что сегодня у бабушки собиралось изысканное общество и папенька с маменькой, конечно же, не могли пропустить этот Рождественский вечер. Значит, придется объясняться не только со старой дамой, но и с отцом, всегда чувствовавшим, когда его сын лжет.

– А что скажете вы? – с надеждой спросил он Полетаева.

Тот подмигнул.

– Мои родители отправились в загородное имение своих друзей, – радостно сообщил он. – Дома осталась только прислуга. Уж ей я сумею запудрить мозги, особенно своей беззубой няньке.

Одевшись, мальчики вышли из театра и попрощались.

Коля побрел к дому бабушки, на ходу придумывая версии и выбирая наиболее подходящую.

Он немного оробел, оказавшись в прихожей и увидев на вешалке множество шуб и пальто, но, на его счастье, бабушка и родители, занятые гостями, ни о чем его не спросили.

Николай был на седьмом небе: не пришлось лгать. Папенька часто говорил, что ложь – это грех и Бог наказывает за него. Получалось, сегодня сама судьба благоволила ему.

Впоследствии они не раз бегали в театр, именно на «Прекрасную Елену», некоторые арии которой уже знали наизусть.

Это сыграло с Колей злую шутку. Ему осточертела постная физиономия Калиновского и пресловутая роль, состоявшая из длинных монологов.

– Знаете, я мог бы совсем не учить слова, – однажды буркнул мальчик в ответ на замечание профессора о его лености.

Тусклые глаза Калиновского блеснули интересом.

– Это почему же? – прокаркал он, как недовольный ворон. – Вы на особом положении?

– Вовсе нет. – Савин подмигнул товарищам. – Я знаю кое-что из классического репертуара и вполне могу обойтись без ваших стихов.

Калиновский дернул себя за бородку, которая, как казалось лицеистам, с каждым днем становилась все тоньше.

– Неужели? – Его круглое желтоватое лицо приняло ехидное выражение. – И что же вы знаете из классики?

Коля, не медля ни секунды, запел:

– Мы все невинны от рожденья
И честью нашей дорожим.
Но ведь бывают столкновенья,
Когда невольно согрешим.

Лицеисты оглушительно расхохотались. Полетаев даже повалился на пол, держась за живот, как припадочный.

Желтое лицо Калиновского побледнело, на лбу бисеринками выступил пот.

– Что… что вы себе позволяете? – прошептал он.

Савин выставил вперед грудь и с гордостью произнес:

– Вижу, вам тоже знакома эта оперетта. Значит, я не ошибаюсь: это самая настоящая классика.

Калиновский задрожал и оскалил желтые зубы. Коля чувствовал, что профессора беспокоит вовсе не прекрасное знание его учеником одного из творений Оффенбаха. Чванливого преподавателя задевали насмешки его воспитанников.

– Вам это даром не пройдет, – прохрипел он, схватившись за горло и задыхаясь от возмущения. – Клянусь, я заставлю вас пожалеть.

Он выбежал из класса, оставив после себя запах пота: Калиновский не относился к чистюлям.

Ваня подошел к Николаю и похлопал его по плечу:

– Держитесь, друг. Ничего он вам не сделает.

– Да что он может сделать, этот старикашка? – усмехнулся сын графа Знаменского. – Вы сегодня герой, Савин.

Коля гордо выпятил грудь и хотел произнести помпезную речь, но в класс вбежал маленький, горбатый, совершенно лысый человек – директор лицея. Он взглянул на Савина, и его маленькие женские ручонки затряслись, бесцветные губы задергались.

– Сегодня вы все стали свидетелями неслыханного оскорбления, – тонкий голосок сорвался на последнем слоге. – Такое поведение заслуживает самого сурового наказания. – Он вытянул вперед худую руку. – Немедленно в карцер!

Лицеисты зашушукались, но никто не решился громко выразить свое возмущение.

Коля медлил, но гувернер схватил его за плечо и подтолкнул в коридор.

– Посидите в карцере денек. – Горбатый директор брызгал слюной, как верблюд. В общем, он и напоминал верблюда, только маленького и жалкого. – Подумаете над своим поведением. Я надеюсь, вы сделаете правильные выводы.

Огромные ручищи Алексея втолкнули Николая в темную холодную комнату, освещаемую крошечным окошком, со стулом без спинки и железной кроватью. Никто и не подумал посоветовать ему захватить шинель, и Коля сразу почувствовал, как холод залезает под его мундирчик.

Мальчик съежился на кровати, вспомнив о своем обещании – убежать. Но успеет ли он это сделать? Савин был уверен, что ему суждено просидеть здесь три дня – столько по лицейскому уставу длилось наказание воспитанников, однако его выпустили раньше. Наверное, не последнюю роль сыграли рождественские морозы.

Горбатый директор, лично явившийся за проштрафившимся лицеистом, вывел Николая из карцера под аплодисменты воспитанников. Это снова разозлило мужчину.

– Надеюсь, вы принесете свои извинения профессору? – поинтересовался маленький горбун, как всегда, брызгая слюной.

Коля покачал головой.

– Господин директор, – его голос звенел, как колокольчик, – дело в том, что я никого не оскорблял. Пропеть куплет из классики – разве это оскорбление?

Горбун тяжело задышал от гнева. Савин видел, что ему хотелось растоптать непокорного мальчишку, унизить его, заставить ползать на коленях.

– Очень жаль, что карцер не дал результатов. – Директор кивнул гувернеру. – Сегодня я соберу совет лицея. Мы подумаем, что с вами делать дальше, Савин.

Коля учтиво поклонился. Он чувствовал себя героем. Ему аплодировал весь лицей – это ли не счастье, не победа над мерзким Калиновским? Пусть преподаватель сколь угодно трясет козлиной бородой – он потерял свой авторитет.

Николай дерзко посмотрел в глаза директору, раздувшемуся от возмущения, и горбун не выдержал.

– Немедленно зовите всех на совет, – распорядился он, повернувшись к надзирателю, и, смерив Савина взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, зашагал по коридору, всем видом выражая негодование.

А вскоре радостный Коля, которого лицейские товарищи обнимали у классной комнаты, был выпорот на их же глазах.

Такое наказание в лицее применялось впервые. Но, как сказал директор, эти стены еще не видели столь дерзкого ученика.

В тот же вечер Савин сбежал к бабушке с твердым намерением не возвращаться. Его выпороли на глазах друзей – и это было самым большим унижением в его жизни.

Престарелая статс-дама, узнав обо всем, заметалась, как курица, за которой гонялся повар, заохала, заахала и распорядилась возвратить обратно обнаглевшего внука.

Однако Коля проявил стойкость.

– Отвезешь в лицей – убегу, – твердо заявил он, и старуха поняла, что мальчик не шутит и не угрожает.

Она затрясла всеми своим родинками на обвислом подбородке и кивнула:

– Хорошо, поживешь пока у меня. Когда приедет отец, мы решим, что с тобой делать.

Герасим Сергеевич, услышав о позорном поступке сына, сначала отправился в лицей, где горбатый директор довольно недвусмысленно дал понять, что больше не хотел бы видеть в этих благословенных стенах такого воспитанника, и поручик Савин, приехав к матери, заперся с ней в комнате.

Коля пытался подслушать, но из щели доносилось только шушуканье, напоминавшее шуршание камыша, и мальчик вернулся на диван, забрался с ногами на мягкую белую обивку и положил голову на спинку.

Он решил настаивать на своем, пока его не заберут из лицея. Конечно, жалко было расставаться с друзьями, но смотреть на них после позорной экзекуции он тоже не мог. Нет, нет, ни за что он туда не вернется, даже если любимый папенька тоже пригрозит его выпороть.

Когда бабушка и отец вернулись в гостиную, Коля сжался, готовясь выстрелить хлесткими фразами, но Герасим Сергеевич, усевшись рядом, неожиданно ласково потрепал сына по пшеничным волосам.

– Ты не должен обижаться на директора, – сказал он мягко. – Так воспитывали спартанцев, и из них получались великолепные воины.

– Я туда не вернусь. – Голос мальчика сорвался, и непрошеные слезы заструились из глаз. – Не вернусь, не вернусь.

– Не вернешься, – вдруг поддержал его папенька. – Завтра я отправлюсь в Санкт-Петербург. Там тоже есть хороший лицей. Ты слышал, что знаменитый Царскосельский давно переведен в столицу? – Сын покачал головой, не выказывая радости. – Мой мальчик, ты должен получить хорошее образование. Это нужно прежде всего тебе.

Коля прижался лбом к плечу отца, пахнувшему почему-то – а может, показалось? – еловой хвоей.

– Да, я понимаю, – ответил он.

– Вот и умница. – Герасим Сергеевич снова потрепал сына и встал. – Пока поживешь у бабушки.

Коля не возражал. А через три дня его отвезли в Петербург, в новый лицей, в котором он проучился всего три года.

Проклятая латынь и тут давала о себе знать, но покинуть лицей пришлось по другой причине.

Коля так прикипел к театру, что уже не мог прожить без его веселой атмосферы, без хорошеньких актрис, блиставших на сцене, без особенного запаха.

Вместе с новым приятелем, чем-то похожим на Ваню Полетаева, рыжеватым и коренастым, они облюбовали театр «Буфф» и пропадали в нем все воскресенья и праздники, хотя по уставу лицея посещать увеселительные заведения категорически запрещалось.

Коля, словно испытывая судьбу, копил деньги, чтобы купить билеты в первых рядах, и однажды оказался лицом к лицу с генералом Треповым, петербургским градоначальником. Каким-то особым чутьем сей муж угадал, что перед ним лицеисты, нарушившие закон, и его невыразительное лицо стало каменным.

– Ваши фамилии, – обратился генерал к Коле и его товарищу.

Друг побледнел, как-то съежился, а Коля выступил вперед и гордо выпятил грудь. После того как его высекли на глазах товарищей, он ничего не боялся. Мальчик рос, развивался физически, но чем дальше, тем больше ему хотелось проказничать и дерзить.

– А вам зачем? – Он вскинул голову и нагло посмотрел на Трепова.

Такой вопрос застал градоначальника врасплох.

– Так вы ответите мне? – гаркнул генерал, багровея.

Михаил, новый лицейский товарищ, тоже любитель пошалить, но умевший вовремя останавливаться, прошелестел:

– Николай Савин и Михаил Воронов.

Трепов обернулся к адъютанту, с удивлением взиравшему на бесцеремонных подростков.

– Запиши фамилии этих весельчаков.

Молодой адъютант, с едва пробивающимися усиками, тут же исполнил его приказание.

Коля надул щеки и вдруг выпалил:

– Позвольте узнать, кто вы?

Генерал побагровел еще больше, кровь, от злости прихлынувшая к коже лица, казалось, просочится через поры.

– Вы не узнаете градоначальника? – спросил он сквозь зубы, а Савин кивнул:

– Миша, запиши.

Воронов похолодел. Его узкое личико стало белее простыни, коричневые веснушки делали его похожим на перепелиное яйцо – таким же пестрым.

– Извините, господин генерал, он шутит. Извините, – лепетал он, однако Николай не унимался:

– Я не шучу. Мне действительно было интересно, кому понадобились наши фамилии. Теперь знаю.

Трепов смерил его взглядом, способным убить человека с более нежной душой, и развернулся, кивнув адъютанту.

Михаил с ужасом смотрел им вслед.

– Зачем вы так разговаривали с ним? – спросил он Колю, по-прежнему стоявшего в позе полководца, выигравшего сражение. – Разве вы не слышали про Трепова? Он этого так не оставит.

Савин усмехнулся:

– Разве я не имел права спросить, кто хочет знать мою фамилию? Почему я должен называть ее каждому встречному?

– Но он был в форме, – парировал Воронов.

Савин не повел и глазом:

– Вот именно, каждому встречному в форме.

Михаил отошел от товарища, решив, что Николай совсем сошел с ума и лучше держаться от него подальше. Ни к чему хорошему такие шалости и шутки не приведут.

И оказался прав. О дерзкой выходке доложили директору.

Когда приехал Герасим Сергеевич, чтобы договориться о переэкзаменовке сына по латыни, директор сообщил ему, что таких учеников у них еще не было и не будет.

Это означало только одно: его сына не хотели видеть среди лицеистов.

И отец забрал Колю домой, а на следующий день пригласил жену, чтобы поговорить о дальнейшей судьбе их отпрыска.

Все эти события сейчас промелькнули в голове юноши, и он, тихо спустившись по лестнице, заглянул в комнату.

Фанни Михайловна ничего не говорила, только смахивала слезы со своего тонкого лица. Она знала, что, каким бы долгим ни был разговор, в конце Герасим стукнет кулаком по столу и объявит свое решение, которое никто не сможет оспорить.

Так произошло и в этот раз.

Поручик подергал себя за ухо – эта привычка давала себя знать в минуты крайнего волнения – и огласил вердикт:

– В юнкера! Только армия сделает из него человека.

Глава 2

Пригорск, наши дни

В жаркий летний день в кабинетах отделения полиции было нечем дышать.

Следователь, майор Сергей Владимирович Горбатов, высокий и слегка сутулый, с жидкими светлыми волосами, мокрыми от пота, постоянно протирал стекла очков в тонкой оправе, которые надевал скорее для солидности. Казалось, жара выжимала пот из всех пор, и он скатывался со лба, бежал по тонкому длинному носу, лез в глаза, вызывая жжение, и капал на острый подбородок. Кондиционер, гудевший, как боевой корабль, не справлялся со своими обязанностями и с большими потугами извергал жалкую струю прохладного воздуха.

Сергей Владимирович дал себе слово не чинить его за свои деньги, но чувствовал, что «клятву» придется нарушить.

Радовало одно: в городе пока было все спокойно, ни одного убийства за неделю, и Горбатов, обремененный семьей (жена Мария подарила ему троих сыновей, и старший уже оканчивал школу) подумывал о поездке в какой-нибудь санаторий со своими домочадцами.

Погруженный в свои мысли (он перебирал в памяти лучшие санатории на побережье), он не обратил внимания на худенькую черноволосую девушку, которая робко вошла в кабинет.

– Сергей Владимирович? – ее звонкий дрожащий голосок вернул следователя к действительности, и он вскинул голову:

– Вы ко мне?

– Да, если вы следователь Горбатов. – Она вдруг покраснела. – Или я не туда попала? Но на двери написано…

– Все верно написано, – кивнул майор. – Садитесь и рассказывайте, что привело вас сюда в прекрасный летний день.

Она сжимала и разжимала пальцы на маленьких белых руках.

– Может быть, то, что я скажу, покажется вам бредом, но, уверяю, все это правда. Я нормальный человек, мне ничего не показалось.

Горбатов вздохнул:

– Лучше расскажите все с самого начала, иначе я вообще не смогу ничего подумать.

Девушка наклонила голову, как прилежная ученица, и Сергей поймал себя на мысли, что она очень хорошенькая: правильные черты лица, голливудские скулы, пухлые губы… В общем, красотка.

– Даже не знаю, с чего начать, – робко произнесла посетительница, и майор взял ручку:

– Прежде всего представьтесь. И скажите, где вы работаете.

– Я Кира Николаевна Иванова. – Она вдруг улыбнулась, тоже робко. – Фамилия такая распространенная, многих смешит. А работаю археологом в нашем институте археологии.

Горбатов удовлетворенно кивнул:

– Так, первый шаг сделан, Кира Николаевна. Теперь излагайте, что привело вас ко мне.

Она сжала кулачки:

– Видите ли, товарищ… гражданин следователь….

– Сергей Владимирович, – подсказал ей Горбатов.

– Сергей Владимирович, – покорно повторила девушка, – у меня была… есть… теперь даже не знаю, как сказать, подруга Марина Заломова, тоже археолог. Не так давно она стала жаловаться на сердце, а ей всего двадцать семь лет. – Она развела руками. – Хотя это, наверное, неважно. Но, понимаете, Маринка воспитывалась в детдоме, а там, как говорится, сам себе режиссер, ну, в том смысле, что ты никому не нужен. Вот и привыкла она на многое не обращать внимания, в том числе и на боль. Я это к тому, что, может быть, сердце у нее давно болело, да только к врачам Марина не ходила.

Майор сделал сочувственное лицо:

– Скорее всего, вы правы. Так и бывает в жизни.

– Да, – закивала Кира. – Неделю назад она позвонила мне и попросила приехать: у нее сильно болело сердце. Я, конечно, засобиралась, но перед этим сказала, чтобы подруга вызвала «Скорую». Марина заверила меня, что так и сделала. Я вызвала такси, но мы попали в пробку. – Девушка слегка побледнела. – Знаете, в четыре часа у нас всегда пробки – час пик. В общем, когда я к ней приехала, мне никто не открыл. Я подумала, что Марину забрали в больницу, но на следующий день мой начальник объявил о ее смерти. – Руки Киры затряслись, и она сжала пальцы. Сергей видел, как расписные ноготки впились в кожу ладошек. – Как рассказала ее соседка, Марина, наверное, боясь, что потеряет сознание, оставила дверь открытой, и врач нашел ее уже мертвой.

– Понятно. – Майор забарабанил ручкой по столу.

Девушка вздрогнула:

– Вы не думайте, я не тяну время, эти подробности очень важны. Позавчера Марину похоронили… А сегодня… – она глотнула. – А сегодня я ее видела…

Сергей подался вперед:

– Видели покойницу?

Кира замялась:

– Я понимаю, это странно звучит… Но, поверьте, я совершенно нормальная.

Майор щелкнул длинными пальцами:

– Где вы ее видели?

– На Суворовской, – пояснила Кира, – Марина выходила из машины.

– Вы убеждены, что вам не показалось? – поинтересовался Сергей, не повышая голос. – Впрочем, существуют люди, похожие друг на друга как две капли воды.

Девушка замотала головой:

– Нет, нет, это была Марина… Впрочем, вот. – Она достала из маленькой сумочки мобильный и включила видео. – Смотрите…

Майор увидел белую машину, марку которой сразу не определил. Из нее вышла высокая худая девушка в белой юбке и синей футболке и направилась к магазину. Неожиданно она обернулась, и ее вытянутое лицо хорошо запечатлелось на ролике: напряженное, суровое, со складками возле губ.

– Она вас видела? – поинтересовался следователь, возвращая Кире телефон.

Девушка покачала головой:

– Не думаю. Скорее всего, нет.

Горбатов вздохнул, отмечая, что в кабинете становилось все жарче и жарче:

– Кира Николаевна, вы присутствовали на похоронах?

– Ну конечно. – Посетительница взглянула на него с изумлением. – Как же я могла…

– Я к чему это спрашиваю? – пояснил следователь. – Вы наверняка видели свою подругу в гробу…Тогда у вас не возникло мысли, что это не она?

Кира захлопала накрашенными ресницами:

– Но я об этом не думала… Разве у нас возникают такие мысли, когда мы приходим на похороны? Кто еще должен лежать в гробу, как не тот, кого мы хороним, верно? И потом, – она замялась, – я боюсь покойников, поэтому и в лицо ей почти не смотрела. Цветы положила – и все.

Сергей улыбнулся:

– Ясно. И все же я уверен, что вы ошибаетесь. Эта девушка, – он указал на телефон, – просто очень похожа на вашу подругу, но не она. Кроме вас, на похоронах были и ваши коллеги. Они почему-то не заметили ничего такого.

Кира достала из сумочки платок и стала мять его в руках.

– Но вы можете проверить мои показания. Я слышала, есть такая программа… Она сравнивает людей на снимках и выдает результат – одно это лицо или нет. Я принесла вам фотографию. – Кира снова открыла сумочку и достала снимок. – Давайте я сброшу вам это видео, а ваш эксперт все проверит. Я буду рада ошибиться.

Щуплая фигурка девушки выражала такое отчаяние, что Сергей согласился:

– Ну хорошо, давайте.

Он сообщил свой номер, и Кира быстро переправила видео.

– А чем конкретно занималась ваша подруга? – спросил майор, чтобы еще о чем-то спросить. Он почему-то был уверен, что их эксперт Саша Бубликов даже и заниматься этим не станет. У них трупы, а тут такая ерунда.

Кира улыбнулась:

– Мы работали в развалинах имения Николая Савина. Вы же знаете, что за городом его усадьба?

Сергей кивнул. О корнете Савине знали почти все полицейские Пригорска, а его мошенничества разбирались в школе полиции и на юридических факультетах.

– Конечно, мне известно о нем.

– Марина мечтала найти те бриллианты, которые Савин якобы замуровал в стену подвала, и оставить себе, – продолжила девушка. – А знаете зачем? Вовсе не затем, чтобы поправить свое материальное положение таким способом. Она постоянно навещала детей в детдоме, делала пожертвования… Недавно директор сказал ей, что у талантливого мальчика Андрюши Сомова, родители которого погибли в автокатастрофе два года назад, обнаружили лейкоз. Мальчик нуждается в срочной операции в Германии, но директор нигде не мог найти спонсора. Так вот, Марина мечтала продать бриллианты, чтобы оплатить операцию.

– Что ж, весьма благородно, хотя и противозаконно, – заметил майор и, встав, подошел к окну. – Кира Николаевна, я обещаю вам, что поговорю с нашим экспертом, и мы сделаем все, что в наших силах. Ваш телефон у меня есть, я обязательно позвоню. Договорились?

Кира опустила глаза:

– Да, конечно. Только очень прошу вас во всем разобраться. Я не ненормальная…

– Я же пообещал. – Сергей поморщился.

Работы было и так невпроворот, и заниматься чем-то сверх не хотелось. Однако он привык держать слово… Придется идти на поклон к Бубликову.

– Я очень надеюсь. – Кира раздвинула уголки губ и направилась к двери.

Сергей проводил ее утомленным взглядом и взял фотографию Марины.

Глава 3

Варшава, 1872 г.

Два класса лицея давали права среднеучебного заведения, и Николай поступил юнкером в гвардию. Издавна все мужчины по линии отца служили в кавалерии, и поэтому Герасим Сергеевич не выбрал для сына другой путь. Кроме того, в одном кавалерийском полку, стоявшем неподалеку от Москвы, служил двоюродный брат Герасима Сергеевича, и поручик с удовольствием отвез ему своего сына.

Коля почти с первого дня окунулся в веселую атмосферу офицерской жизни. Все было ему по душе: и постоянные кутежи – грандиозные попойки, где спиртные напитки пили явно не бокалами, и хорошенькие кокотки, которых часто посещали офицеры, и не менее хорошенькие актрисы, нередко навещавшие военных молодцов.

Коля нисколько не скучал по лицейским товарищам. Он познакомился со всеми, но близко сошелся только с Яковом, маленьким, толстым, розовощеким и очень богатым юнкером. Родители не жалели денег для своего чада, и именно этот юноша порой становился зачинщиком проказ и попоек.

Герасим Сергеевич хотел, чтобы Коля держал экзамен в Николаевское кавалерийское училище, но в первый год Савин-младший провалился: когда же было готовиться?

Яша, тоже не выдержавший экзамена, хохотал во все горло, показывая розовый язык.

– Не переживай, брат. Поехали лучше в ресторан Дюссо. Я угощаю.

Коля не особенно переживал. Его не манили учебники. Окунувшись в веселую беззаботную жизнь, он был готов остаться юнкером на веки вечные. Конечно, отца было жалко: он до сих пор видел сыночка блестящим офицером.

Коля рассудил, что училище никуда не денется и можно попробовать на следующий год. А в ресторане Дюссо, в лихой попойке, юноша и вовсе забылся. Веселая жизнь продолжалась. А потом последовал приказ о его переводе в гусары – пришлось сменить колет на венгерку.

На прощание Николай пригласил друзей в ресторан «Стрельня» на обед и, хорошо погуляв с кавалеристами, отправился в Варшаву, оставив в Москве милую девушку, на которой обещал жениться.

Лакей Петруша по просьбе Герасима Сергеевича подыскал барчуку хорошую квартиру, чтобы дитя не мыкалось на съемной, однако Николай воспротивился: все офицеры жили на казенных.

Оказавшись в Варшаве, Коля сначала поселился в гостинице, а потом переехал к приятелю своего старшего брата Сергея, штаб-ротмистру, и веселая, беззаботная жизнь продолжилась, теперь уже в Польше.

Бедная девушка, еще ждавшая его в Москве, мгновенно была забыта. Ротмистр, влюбленный в одну хорошенькую балерину, тут же познакомил Николая со множеством ее не менее хорошеньких подруг.

И без того веселая жизнь стала еще веселее. Однако Коля, помня просьбу отца, оставлял время для подготовки к экзамену.

Он видел, что офицером быть гораздо выгоднее, чем юнкером. Только выдержав экзамен, можно было думать о блестящей карьере.

И Коля его выдержал. Сделавшись корнетом, он стал кутить еще больше и к тому же пристрастился к карточной игре.

Шло время, юноша мужал, но по-прежнему обожал детские шалости. Случалось, после некоторых выходок Савина даже бывалые офицеры обходили его стороной, втайне считая ненормальным, но Коля и не думал останавливаться. Адреналин был ему необходим, как воздух.

Юноша ничего и никого не боялся, иногда желание пошалить охватывало его с ног до головы, и Савин делал, что ему хотелось, не задумываясь о последствиях.

Впрочем, это касалось не только шалостей. Некоторые считали, что ему незнакомо чувство ответственности за поступки.

Поистине, наглость этого человека порой была беспредельна! Проводя все вечера за карточным столом, Савин бесцеремонно брал в долг астрономические суммы, не думая возвращать их в ближайшее время, да и, честно говоря, вообще о них не думая.

Однако кредиторы о деньгах не забывали. Длинный жилистый еврей, полковой поставщик Данила, явился к Николаю, когда тот с увлечением играл с другими офицерами в баккара.

– Николай Герасимович, – залепетал он, шмыгая кривым носом, – умоляю, отдайте мне деньги. Вы должны мне тысячу. Это немало. У меня дети…

Николай встал со стула и дернул себя за усы. Его лицо медленно наливалось свекольным цветом, глаза лезли из орбит – он давно просил лакеев, чтобы не пускали в дом поставщиков, но они появлялись неожиданно, как снег в летний день.

– Кто впустил его сюда? – заорал корнет в гневе. – Запорю мерзавца. – Савин повернулся к Даниле и сжал кулаки. – Как ты посмел явиться в благородную компанию?

Несчастный еврей затрясся всем телом, из ноздри показалась мутная капля, которая, вырвавшись на волю, поползла к верхней губе.

– Извините, господин офицер, но вы обещали заплатить…

Портной раздражал до одури – он тормозил игру. Хотелось дать ему тумака и вытолкнуть из комнаты.

– Заканчивайте разговор, – вмешался худой подпоручик с проплешиной на голове. – Или заплатите ему, или пусть уходит.

Еврей закивал, яйцеобразная голова заболталась на длинной жилистой шее:

– Да, да, заплатите мне, господин офицер.

Савин взял себя в руки и ответил как можно спокойнее:

– У меня нет денег, ступай. В следующий раз.

– Как можно! Дети маленькие, – ныл несчастный портной, переминаясь на длинных журавлиных ногах. – У вас денег полные карманы, в карты, чай, не на последние играете.

Николай оскалил зубы и стал похож на злобного койота. Проклятый жид не ошибся: в кармане мундира покоились пять тысяч рублей, никак не предназначенных для возвращения долга. Игра была в самом разгаре, кипела, будоражила молодую кровь, повышала адреналин, и ни одна сила не заставила бы вернуть Данилке его проклятые деньги.

– Пошел вон. – Савин взял со стола револьвер и прищурился, целя в желтый лоб Данилки. – Я последний раз говорю по-хорошему: пошел вон.

– Как можно, – снова залепетал портной. – Дети, жена…

Николай вдруг выстрелил, и комната наполнилась грохотом. Закачалась висячая лампа, один из офицеров уронил карты. Бедный еврей ничком упал на пол.

– Вы убили его! – закричал плешивый поручик и бросился к Данилке. – Боже мой, кажется, он мертв.

Впервые лицо Николая побелело от страха.

– Не может быть, – прошептал он, бессильно опускаясь на стул. – Я знал, что пистолет был заряжен холостыми. Я не мог его убить.

– Какой-нибудь баран мог шутки ради положить туда настоящий патрон, – не унимался поручик. – Нынче много шутников развелось, вот вы хотя бы. И что теперь прикажете делать? Придется звать полицию.

Губы Николая посинели. Рука, державшая пистолет, опустилась.

– Не надо полицию, – прошептал он. – Ради бога.

– Какой вы, однако, – усмехнулся плешивый. – Только и умеете проказничать. Пора держать ответ за свои поступки. Или в вашей дворянской семье этому не учили?

В другой обстановке Савин обязательно влепил бы ему пощечину и вызвал на дуэль, но именно в другой обстановке. Мозг его лихорадочно заработал.

– Господа, видит Бог, если этот человек мертв, я не хотел его убивать. – Он собрал все силы, чтобы его голос не сорвался на фальцет. – Давайте позовем врача, он живет в соседнем доме. Впрочем, вы знаете это не хуже меня. Умоляю, давайте сначала врача. Если он констатирует смерть – что ж, вы вправе пригласить полицейских.

Один из молодых корнетов бросился за полковым врачом, а остальные офицеры подняли бесчувственное тело портного и положили на диван.

Данила не шевелился, и Савин подумал, что плешивый не ошибся: еврей действительно умер.

«Но как же так, как же так? – Мозг сверлила одна и та же мысль. – Кто мог зарядить этот пистолет боевыми?»

Примчавшийся врач, кругленький толстяк с остатками кучерявых волос, свисавших на большие уши, поднял белую руку портного, пытаясь нащупать пульс.

– Господа, вы погорячились, он жив. – Врач принялся осматривать одежду Данилки, пытаясь обнаружить пулевое отверстие. – Я не вижу на нем никаких повреждений. Он жив.

– Жив! – воскликнул Савин и обнял доктора так сильно, что у того что-то хрустнуло в плечах. – Доктор, вы спасли меня!

– Уж не знаю, кого я тут спас, но я обязан позвать полицию, – хмуро пробурчал врач и поднялся. – А они пускай докладывают вашему полковому командиру. Это не шутки – стрелять из пистолета, господин корнет.

Савин снова побледнел. Если все дойдет до командира, его ждут большие неприятности. И одна из них – оплата долгов, прежде всего Данилке.

– Не надо полицию, – вдруг прошептал несчастный портной, открывая глаза. – Пан Николай не виноват. Он предупредил меня, что выстрелит холостыми, а я все-таки испугался и упал. Не надо полицию, прошу вас.

– Что ж, как хотите. – Доктор смерил Николая неприязненным взглядом.

Он, почтенный отец семейства, презирал его и всегда старался держаться подальше от этого молодца, наказывая и своим хорошеньким дочерям обходить его десятой стороной.

– А я бы на вашем месте, пан Данила, не оставлял бы эту неприятную историю. Таким образом вы даете господину Савину почувствовать безнаказанность в совершении проступков. Сегодня он стреляет в человека холостыми, а завтра – кто его знает? – захочет пальнуть боевыми, так, шутки ради.

Еврей снова замотал головой:

– Нет, как можно. Пан офицер не хотел меня убивать. Он предупредил… Шутка.

Доктор вздохнул и поднял свое грузное тело с дивана.

– Ладно, – произнес он недовольно и поморщился, словно проглотив дольку лимона. – В конце концов, это ваше дело. Надеюсь, господин Савин образумится. Сегодня ему повезло, а завтра – как знать? – кто-то доложит о его шалостях начальству. Пора повзрослеть, корнет. Вам уже восемнадцать, вы взрослый мужчина, а не шаловливый мальчик.

Николай смиренно опустил голову и тихо послал доктора к черту. Никакая сила на свете не заставила бы его поступать так, как ему не хотелось. И этот толстяк – тем более.

Доктор пристально посмотрел в холодные стальные глаза Савина и, все поняв, вышел, не попрощавшись. Следом за ним заковылял Данилка, уже не упоминавший о долге. Он думал только о том, как бы скорее унести отсюда ноги.

Глава 4

Пригорск, наши дни

Саша Бубликов, невысокий рыжеватый парень лет тридцати, с круглым лицом, напоминавшим бублик (в отделе его так и звали – Бублик), и такими же круглыми серыми глазами – пятирублевыми монетами, – сначала пофыркал, но потом все же сделал снимок с видео и сравнил с фотографией. Его румяные щеки побледнели.

– А ты знаешь, она не ненормальная, – проговорил эксперт охрипшим голосом, – на первый взгляд это одно и то же лицо. Посмотри на уши. – Он ткнул пальцем сначала в одно фото, потом в другое. – Надеюсь, тебе известно, что уши так же индивидуальны, как и отпечатки пальцев? По ним часто проводится идентификация. Благодаря этим снимкам мы сможем сделать то же самое. Благо они получились так же хорошо, как и девушка.

Сергей похолодел:

– Ты думаешь…

– Пока я ничего не думаю, но мне очень интересно. – Бублик быстро просканировал фотографии и пощелкал мышкой. – Ну вот сам полюбуйся. Стопроцентное совпадение.

Тыльной стороной ладони следователь вытер испарину на лбу:

– Так это Марина Заломова?

– Да, если ее так зовут, – усмехнулся Саша. – Жива покойница.

Рот майора открывался и закрывался, как у выловленной рыбы.

– Она жива? Но Кира видела ее в гробу. Кого же тогда похоронили?

Бублик сморщил лицо и стал очень смешным, похожим на клоуна:

– Иди к Акуле, проси об эксгумации. Конечно, трудно тебе придется, но другого выхода нет.

Сергей тяжело вздохнул и почесал затылок. Акула, или Анна Петровна Акулова, начальник отдела полиции, подполковник и генеральская дочь, была очень строгой и никогда не выдавала разрешение на то, в чем не была уверена.

Майор подумал, что только потеряет время, рассказав все Акуловой, но другого выхода действительно не видел.

– Ты прав, – пробурчал он с нотками обреченности.

– Сочувствую, – понимающе отозвался Бублик. – Впрочем, человек предполагает, а бог располагает. Кто знает, может, сегодня удача на твоей стороне.

– А вот в этом я сомневаюсь. – Сергей взял листок с экспертизой и поплелся к кабинету начальницы.

Он робко постучал, прежде чем войти, и открыл дверь только тогда, когда услышал властный голос:

– Входите.

Еле передвигаясь от волнения, майор зашел в кабинет.

Анна Петровна, мельком взглянув на него, продолжала что-то писать, и он в который раз подумал, что женщина нарочно себя уродует.

Так считал не только он. Акулова всегда одевалась только в серое, светло-русые волосы затягивала на затылке в тугой хвост, а голубые глаза с длинными ресницами прятала за большими роговыми очками, в которых, наверное, ходила еще ее бабушка. Косметикой она тоже не пользовалась, как говорили, из принципа, и напоминала старую деву из «синих чулок», однако ее мужа, майора полиции запаса, вероятно, все устраивало. Уволившись из полиции по ранению, он взял на себя все домашние обязанности: готовил, стирал, водил в школу двух детей и приносил жене домашние тапочки, когда она приходила с работы.

Сергей иногда думал, что ее супруг вообще не имел в семье права голоса – иначе давно посоветовал бы жене купить что-нибудь модное из одежды.

Единственной дорогой и красивой вещью Акуловой был ее черный джип, но коллеги шутили, что подполковник купила его, чтобы скорее добираться до работы – для работы она не жалела ничего.

Посмотрев на начальницу, Сергей в который раз подумал, что Анне Петровне лучше бы распустить волосы до плеч, снять дурацкие очки и хотя бы немного подкрасить глаза и губы – возможно, преображение удивило бы даже ее мужа.

– Что случилось? – Начальница не отрывалась от бумаг. – Что ты хотел, Сергей?

– Анна Петровна, хочу попросить у вас разрешения на эксгумацию одного тела, – выдохнул Горбатов.

Акула взглянула на него поверх очков:

– Эксгумацию? Какого такого тела? Да ты присаживайся, в ногах правды нет.

Майор придвинул к себе стул и сел. Почему-то, оказываясь наедине с этой женщиной, он начинал заикаться.

Впрочем, так Акула действовала на многих, хотя, нужно отдать ей должное, была готова все сделать для подчиненных и никогда не кичилась своим папой-генералом: про него в отделе узнали не от нее.

– Ты что, язык проглотил? – Женщина сняла очки, сразу помолодев лет на пять, и заморгала бесцветными густыми ресницами. – Какое тело?

Сергей тяжело вздохнул – который раз за день – и принялся рассказывать, стараясь не упустить ни одной важной детали, однако убедить женщину ему не удалось – это он понял по насмешливому выражению ее худого лица.

– Товарищ майор, а вам не смешно? – фыркнула она. – Ну сам подумай, о чем ты просишь. Девушка похоронила подругу, причем присутствовала на ее похоронах, подходила к телу и ничего не заметила.

– Но она боится покойников, – перебил начальницу Горбатов, сам удивляясь своей смелости. – И притом, когда мы приходим на похороны, неужели в наших мыслях вертится мысль: «А того ли мы хороним?»

– Это все верно, – неожиданно согласилась Анна Петровна. – Только она там была не одна. Неужели ни у кого не возникло подозрений, что в гробу лежит другой человек?

– Бывают очень похожие люди, – пытался защититься майор. – Кроме того, Бубликов сравнил фотографии. Это действительно Марина Заломова. Разве нам не нужно знать, кто покоится в ее могиле?

Акула покачала головой:

– Не нужно. И вообще, я не верю в такие экспертизы. Нет, Горбатов, я ничего подписывать не буду.

Сергей встал и, растерянно улыбаясь, развел руками:

– Я как-то другого и не ожидал.

Анна Петровна надела очки:

– Ну, пойми ты, Горбатов, у меня каждый человек на вес золота. Впрочем, я не отказываю категорически, – добавила она. – Будут более весомые доказательства – приходи, подпишу.

– Есть, разрешите идти? – Горбатов щелкнул каблуками.

Подполковник махнула рукой:

– Иди.

Майор вернулся в свой кабинет. Кондиционер, работавший на последнем издыхании, продолжал извергать слабые струи, и у мужчины возникло желание швырнуть в него стаканом с водой, которая еще утром была прохладной и газированной. Теперь она превратилась в солоноватую субстанцию и не утоляла, а, наоборот, усиливала жажду.

Горбатов шумно уселся на стол и стукнул кулаком по листку бумаги, на котором записывал показания Ивановой:

– Черт, черт!

Он собирался добавить более крепкое словечко, но дверь неожиданно распахнулась, и в кабинет ввалился капитан Дима Громов, лучший оперативник отдела, бывший боксер, с кривым сломанным носом и крепкой фигурой. Насчет носа Дима комплексовал, считая поговорку «Мужчина чуть симпатичнее черта – красавец» не соответствовавшей истине. И ему действительно не везло с девушками, но, по мнению коллег Громова, сломанный нос, придававший приятному лицу оперативника мрачноватое выражение, не был в этом виноват.

– Привет, следователь! – заорал Дмитрий. – Как дела?

– Чего кричишь? – поморщился Сергей. – Так себе дела.

– Часик назад от тебя такая краля выходила. – Боксер причмокнул тонкими губами: он был чертовски неравнодушен к женской красоте. – Я ее еще в коридоре заприметил. Ежели ее кто обижает – ты мне скажи. Мы быстро наведем порядок.

– Да дело не в этом, – отмахнулся майор. – Тут все гораздо серьезнее. Да ты садись. – Он подумал, что совет опытного оперативника не будет лишним. – Девушка рассказала мне любопытную историю. – Горбатов вкратце поведал и о Марине Заломовой, и об экспертизе Бублика, и о репликах Акулы. – Вот теперь ума не приложу, что делать. Вряд ли смогу чем-нибудь помочь этой красотке.

Дима погладил очень короткие светлые волосы – он всегда стригся коротко, по-военному.

– Помочь – да, но познакомиться с ней ничего не мешает. Слушай, а что, если я к ней сегодня наведаюсь? Может быть, через часик даже. Кстати, ты записал ее адрес?

Сергей толкнул к нему листок:

– Вот, держи.

– Улица Суворова, – медленно прочитал капитан. – Это совсем недалеко отсюда. – Он встал и ухмыльнулся, блеснув голливудской улыбкой. – Наведаюсь, скажу, что меня послал ты, и спрошу, нет ли у нее новостей.

– Спроси, – кивнул майор. – Акула потребовала другие доказательства того, что у нас может быть преступление. В общем, ты действительно поможешь – ей и мне.

Громов хлопнул в ладоши – от этого звука у Сергея заложило в ушах – и выбежал из кабинета.

– Ненормальный, – усмехнулся майор, придвинул к себе папку со старым делом, которое никак не могли закрыть, и принялся читать в десятый раз показания свидетелей.

Когда запиликал телефон, он с неудовольствием поднес его к уху, даже не взглянув на дисплей:

– Слушаю.

– Слушай, – послышался бас Громова. – У меня грустные новости. Киру эту нашу кто-то возле ее дома по голове ударил. Врач «Скорой» – ее вызвали прохожие – в нашу дежурку сообщил.

Кулаки майора сжались сами собой.

– Жива? – выдохнул он.

– Жива, только без сознания, – пробурчал Димка. – Знаешь, возле ее дома такой парк небольшой. Сегодня день будний, так что народу там – раз, два – и обчелся. Короче, не сразу ее и нашли. Видимо, бандит выследил нашу красотку и расправился с ней. Мы с Буковым выезжаем…

– Давайте, – напутствовал майор. – По приезде отзвонитесь.

– Слушаюсь, – недовольно процедил Громов, словно во всем обвиняя Сергея, и отключился.

Майор резко встал.

– Посмотрим, как ты теперь не согласишься на эксгумацию, – бросил он и бодро зашагал в кабинет Акулы.

Глава 5

Варшава, 1873 г.

– Пан офицер, клянусь вам, это самая дорогая краска, которая была в Варшаве. – Маленький черномазый, похожий на грача, еврей Ицхак склонился перед корнетом в три погибели, держа руку на сильно бьющемся сердце.

Как в эту минуту он проклинал себя за то, что жажда наживы оказалась сильнее благоразумия. И ведь предупреждали же: с Савиным шутки плохи. Он сам способен так пошутить, что позабудешь обо всем на свете.

– Самая дорогая, говоришь? – Николай провел рукой по стене конюшни, которую недавно купил на крупный выигрыш и поручил Ицке, считавшемуся лучшим мастером, привести ее в порядок, прежде всего покрасить.

Еврею были даны немалые деньги, а он, по-видимому, присвоил себе добрую часть, потому что купил краску, которая не сохла. Стоило провести по стене рукой – и краска оставалась на коже, желтела, зеленела – словом, сияла всеми цветами радуги.

– Тогда что это? – Корнет поднес ладонь к испуганному лицу Ицки. – Это что?

Худые плечи мастера задергались.

– На базаре мне сказали, что это лучшая краска, – мямлил он. – Уверяю вас, пан офицер.

– Значит, лучшая. – Николай вошел в стойло к любимому коню Вихрю.

Тот, узнав хозяина, призывно заржал и положил морду ему на плечо.

Поручик, пришедший с Савиным и еще двумя офицерами, чтобы посмотреть на конюшню, дотронулся до рукава мундира:

– Смотрите, господин Савин, похоже, конь вас испачкал.

На лице корнета появился знакомый его приятелям звериный оскал. Он увидел, что гнедые бока любимого коня были вымазаны желтой краской.

– Дорогая, говоришь? – Этот оскал никогда не предвещал ничего хорошего. – Друзья, – обратился Николай к офицерам, ожидавшим веселой расправы над обнаглевшим мастером. – Вы все свидетели: этот человек взял у меня большие деньги, на которые должен был купить хорошую краску. Мне кажется, он прикарманил себе по меньшей мере половину, а за оставшиеся гроши приобрел самую что ни на есть дешевую. Я считаю, что за обман и воровство мастер должен быть наказан.

– Точно, точно, – заговорили офицеры, потирая руки. – Наказать его.

– И наказание будет справедливым, – провозгласил Николай. – Вешайте его на крюк на фонарном столбе.

Ицку, дергавшегося, как марионетка, и кричавшего, вынесли из конюшни и подвесили на столб. Он извивался, как уж на сковородке, но шутники зорко следили, чтобы Николай, аккуратно обмазывавший его краской со всех сторон, закончил работу.

– Ты сам виноват, – сказал он, отбросив кисть и любуясь размалеванной жертвой – так, наверное, да Винчи любовался «Джокондой».

Несчастный еврей напоминал желтого клоуна. Он громко зарыдал, понимая, что от этой краски, действительно самой дешевой, долго придется отмываться.

– Это вам даром не пройдет, – говорил он сквозь слезы. – Я пожалуюсь вашему начальству.

– Ах, он еще и угрожает! – Савин хотел добавить синего цвета на птичий нос Ицки, но его приятели решили, что с мастера хватит, и сняли несчастного с крюка.

Разрисованный Ицка побежал к командиру полка и полицмейстеру.

Николая посадили на гауптвахту, а когда он явился на службу, командир объявил ему, что, по его мнению, корнет должен покинуть его полк.

– Такой офицер мне не нужен, – твердо сказал он. – Вы позорите честь вверенного мне полка. Про вас постоянно ходят какие-то слухи, недостойные офицера. То вы шалите так, как не шалит и несмышленый ребенок, то не отдаете карточные долги, что необходимо для всякого порядочного человека. Пишите рапорт о переводе вас в другое место.

Он отвернулся, всем видом давая понять, что решение окончательное.

Николай вздохнул, вышел из кабинета полковника, немного подумал – и перевелся в Петербург.

Столица обещала, как казалось корнету, много приятных мгновений.

Глава 6

Санкт-Петербург, 1874 г.

Николай сидел в театре Берга, считавшемся самым модным в столице. Здесь постоянно давали оперетки – любимый жанр Савина еще с лицея. Хорошенькие француженки и не менее хорошенькие русские актрисы пели тоненькими слабыми голосками, зато щедро показывали другие достоинства – пышные груди и стройные ноги.

Савин наводил лорнет то на одну, то на другую, присматривая для себя подружку на короткое время, но сидевший рядом его новый приятель Александр Свешников толкнул его локтем:

– На этих глазеть бесполезно. Все они на содержании богатеньких старичков. Вот когда пройдет слух, что театр пополняется новенькими, у вас будет шанс.

– Зачем им старички? – удивился Николай, всегда считавший себя красивым. Впрочем, и другие говорили ему об этом. – А если найдется молодой, готовый тратить на них свои деньги?

– Если вы имеете в виду себя, то не надейтесь на взаимность с их стороны, – усмехнулся Свешников. – У старичков такие капиталы, которые нам с вами и не снились. Они покупают актрисам дома, экипажи, меховые манто и бриллианты. Порой эти певички с воробьиными голосишками сколачивают неплохой капиталец и переходят из разряда актрисулек в разряд директрис театров. Согласитесь, такой рост вы не в состоянии обеспечить ни одной из них.

Савин кивнул и дотронулся до ниточки пшеничных усов.

– Ну и черт с ними. Если им охота продавать свое молодое роскошное тело старым развратникам – милости прошу. А сейчас давай пройдем в буфет, промочим чем-нибудь горло.

Они подождали, пока опустится занавес, возвещая о конце первого действия, и неторопливо пошли в буфет.

– Николай! Савин! Ты ли это? – раздался оглушительный рев на весь коридор, и какой-то толстяк, круглый, как земной шар, подбежал к корнету и сгреб его в объятия. – Откуда, друг?

Савин поморщился от боли – объятия толстяка оказались довольно крепкими – и смог разглядеть его только тогда, когда тот оторвал Николая от своей широкой груди.

– Яшка? Хвостов? – Он узнал в необъятном толстяке старого приятеля Якова. – А ты здесь?

– Здесь, голубчик, – подтвердил Яков, – и мне неплохо, как видишь. Родители помогли купить собственный дом, так что я не жил и не живу на съемной квартире. Ты должен непременно прийти ко мне в гости. У меня огромная конюшня и манеж, ненамного меньше царского.

Николай почувствовал, как его охватывает радость. Из всех друзей-офицеров Яков подходил ему по темпераменту, любил проказничать так же лихо, как это делал Савин.

– А помнишь нашего поручика? – спросил Хвостов, смахивая пот с жирного лица. – Ну, того, кто не одобрял наши шутки? Вольский, кажется.

Савин вспомнил высокую стройную фигуру поручика, не раз бранившего его, еще юнкера, за неуместные проказы.

– Да, припоминаю. Он тоже здесь?

– Сгинул, бедняга, – притворно грустно вздохнул Яков. – Месяц как похоронили. Но не будем о грустном. Как я счастлив, что ты приехал в Петербург.

Хвостов взял Савина под руку и прошел в буфет.

Свешников, которому сразу не понравился этот толстяк, счел нужным вернуться на свое место в партере.

– Бутылку шампанского, – крикнул Хвостов официанту и хлопнул Николая по плечу. – Скажи, друг, ты по-прежнему любишь шутки? – Он раскатисто захохотал. – Знаешь, что я придумал? Взял в Думе несколько извозчичьих ярлыков и навесил на свои экипажи. У меня есть приятель, такой же выдумщик, как мы с тобой, юнкер, князь Боротянский. Мы хотим сажать людей в такие экипажи, везти их на окраину города и там оставлять. Представляешь? Смеху-то будет.

Савин улыбнулся.

– А ты не боишься, что среди них могут оказаться солидные люди, которые пожалуются куда следует? – поинтересовался он, помня о своей последней выходке с евреем Ицкой и о том, что последовало дальше.

Яков замотал круглой головой:

– Представь себе, не боюсь. У меня денег навалом, подмажу, кого следует, – и снова кутить. Кстати, и князь не из бедных. Ну что, пополнишь нашу компанию? Ты всегда славился своими прекрасными выдумками.

Николай обещал подумать, но на следующий день уже сидел в гостях у Якова на Пантелеймоновской, восхищаясь огромными комнатами и штатом лакеев и гайдуков. А конюшня и манеж действительно были выше всяких похвал.

Хвостов, расхаживавший по дому в генеральской форме смеха ради, тут же познакомил Савина с князем Боротянским, коренастым юношей с некрасивым смуглым лицом, и еще с двумя приятелями – молодыми графами.

– У нас тут общество что надо, – похвастался он, с шумом открывая бутылку шампанского. – Знаешь, кто иногда ко мне захаживает? Ни за что не угадаешь, и не пытайся. Отпрыск царской семьи, князь Николай Константинович.

Савину довелось видеть в театре этого красивого стройного молодого человека с узким интеллигентным задумчивым лицом и прекрасными голубыми глазами. По Петербургу ходили слухи, что он влюблен в какую-то то ли актрису, то ли балерину и готов осыпать ее золотом с ног до головы.

– Я с ним познакомлю и тебя, – пообещал Яков, наливая пенящийся напиток в хрустальные бокалы. – Друзья, берите бисквиты, не стесняйтесь. Я предлагаю тост за встречу со старым другом, Николаем Савиным. Вы не знаете, какой это мастер на выдумки. В нашей веселой компании прибыло. Ура!!!

– Ура!!! – подхватили корнеты и юнкера, и бокалы, звякнув, схлестнулись.

Когда пять бутылок лучшего шампанского опустели, Хвостов, красный, разгоряченный, не потерявший задора, поднялся и заорал:

– А теперь, друзья, по коням. Мы просто обязаны запустить нашу извозчичью проделку сегодня. Господа, вперед.

Господа, словно по команде, вышли во двор и расселись по экипажам на места извозчиков.

– Это еще не все, эдак к вам никто не сядет. – Хвостов сделал слугам знак, и те вынесли костюмы извозчиков. – Облачайтесь, господа.

Все схватили кафтаны, и Савин последовал их примеру.

Яков, выбравший самый огромный кафтан, который еле натянул на расплывшуюся фигуру, оглядел всех критическим взглядом и остался доволен:

– Вот теперь вперед.

Сам он сел на облучок и помахал рукой:

– В полночь прошу ко мне. Ох, и весело будет сегодня!

Хвостов хлестнул лошадей, и они умчали его в сумерки.

– Поезжайте на Морскую, – предложил Николаю Боротянский. – На этой улице бывает много господ. – Он лихо надвинул на глаза картуз. – До встречи на Пантелеймоновской.

Савин последовал примеру своих приятелей и тоже прошелся кнутом по спине откормленного вороного. Конь послушно повез его на Морскую.

Экипаж Николая перехватили у первых домов улицы. Хорошо одетый господин в котелке махнул рукой, и Савин придержал вороного.

– На Гороховую, – буркнул мужчина и быстро забрался в экипаж. – Холодно на улице, хоть и август. Гони быстрее.

– Будет сделано. – Николай надвинул картуз на лоб и сильно хлестнул коня.

Тот чуть не взвился на дыбы, но послушно помчался по улицам не в направлении Гороховой.

Следуя советам Якова, корнет гнал вороного в противоположную сторону. Он удивлялся, почему хорошо одетый пассажир не беспокоился, не выражал удивления, но, обернувшись, увидел, что тот дремлет, прислонившись к стене экипажа.

– Все, приехали, – Савин придержал вороного, когда они оказались на окраине города, – приехали, господин хороший.

Мужчина открыл глаза, поежился, улыбнулся и принялся медленно вылезать из экипажа.

Ступив на землю, он вздрогнул и посмотрел по сторонам, удивленно приподняв брови:

– Куда ты меня привез, мерзавец? Это же… это же не Гороховая.

Савин оскалился, показав тридцать два белых острых зуба.

– Точно так, не Гороховая, уж до нее сами добирайтесь. – Захохотав, он махнул на прощание и погнал на Пантелеевскую.

Дворянин посылал вдогонку проклятия, топал ногами, но Николай ничего не слышал. Такая шутка пришлась ему по душе. Как несчастный доберется домой, его совсем не волновало.

Савин торопился к другу что есть мочи, не жалея взмыленного коня. Ему до смерти хотелось послушать рассказы приятелей. Наверное, у них получилось не хуже, чем у него. То-то они посмеются!

Глава 7

Пригорск, наши дни

Анна Петровна, немного поупиравшись для вида, все же подписала необходимые бумаги, и ночью Горбатов в сопровождении двух оперативников поехал на кладбище.

Свежий холмик быстро разворошили, работники кладбища, поднаторевшие в рытье могил, достали простой гроб и сняли крышку.

Молодую покойницу едва тронуло тление, и в тусклом свете фонарей она выглядела не мертвой, а спящей.

Сергей поймал себя на мысли о том, что она если не Марина Заломова, то, во всяком случае, очень на нее похожа, и кивнул санитарам:

– Забирайте тело.

Пока два дюжих парня аккуратно перекладывали труп на носилки, Сергей представил себе хмурое и недовольное лицо эксперта, который подобного рода тела терпеть не мог.

– Ничего, товарищ Бублик, все взывают к справедливости, – проговорил он, смахнув каплю неожиданного дождя с кончика носа. – Вот и дождик пошел. Не иначе, к удаче.

– Сергей, ты идешь? – Маленький, остриженный наголо оперативник Паша Буков махал ему рукой.

Следователь кивнул:

– Сейчас, ребята.

Он залез на заднее сиденье и уместился рядом с Громовым.

– Ну, что думаешь? – поинтересовался оперативник. – Кто у нас в гробу?

– Спроси что-нибудь полегче, – неохотно отозвался майор и дернул себя за нос. – Могу сказать только одно: труп очень похож на фотографию. Может, Заломова, а может, и нет.

– Руку даю на отсечение, что нет, – встрял Паша. – Если бы это была Заломова, на кой черт кому-то бить нашу свидетельницу? Даже не бить, а пытаться убить, если быть предельно точным. Врач говорил, удар был очень сильным. Девушке повезло, что она выжила.

– Так-то оно так, да только окончательную точку поставит эксперт. – Горбатов постучал по плечу водителя: – Саня, вези на Горького, дом пять. В этом доме Заломова и проживала. Нужно наведаться к ней в гости, чтобы взять образцы ДНК, иначе как будем доказывать, что это она?

– Точно, – отозвался Дима, и машина, свернув в одном из переулков, рванула к центру города.

Глава 8

Санкт-Петербург, 1875 г.

В течение нескольких месяцев ватага дворян под предводительством Якова Хвостова и Николая Савина, который быстро занял главенствующие позиции в этой «шайке», бесчинствовала в городе, никого и ничего не боясь.

Кроме извозчичьей забавы они били фонари камнями, брали в аренду лошадей, а потом дарили их купцам, стучали в окна приличных домов, чтобы вымазать грязью высунувшегося в окно хозяина.

Рапорты о бесчинствах этих лихачей каждый день ложились на стол начальника Третьего отделения, шефа жандармов, генерал-адъютанта Петра Андреевича Шувалова.

Тот, читая донесения, думал, как наказать обнаглевших богатых молодчиков. Со связями их родителей сделать это было чрезвычайно трудно.

Петр Андреевич знал о них абсолютно все, вплоть до мелочей, но лишь одна личность привлекала его – корнет Савин. Этот молодой человек легко входил в доверие, безумно нравился женщинам, обольщал и бросал несчастных, имел привычку не отдавать долги. И при этом все отзывались о нем с восхищением. Может быть, корнет обладал какими-то гипнотическими способностями?

Шувалов в который раз рассматривал его фотографию: обычное русское лицо без особых примет, светлые волосы, усы, – когда в дверь постучали.

– Войдите! – крикнул генерал-адъютант, и в кабинет шагнул один из жандармов.

– Господин генерал, – торжественно произнес он. – Тут письмо для монаршей особы.

Он протянул конверт, пахнувший духами, и Шувалов, взяв письмо, поблагодарил кивком головы.

Опасаясь неприятностей для царской семьи, он давно приказал своим подчиненным всю подозрительную корреспонденцию августейших особ сначала приносить ему – мало ли что!

Дождавшись ухода жандарма, Петр Андреевич аккуратно открыл конверт, достал коротенькую записку, тоже благоухавшую духами, причем дорогими, насколько он мог судить, и начал читать.

Круглый почерк с заметным наклоном вправо, явно женский, и страсть в каждой строчке…

«Дорогой Николя! Я считаю дни до нашей встречи…»

И дальше все в том же духе.

Генерал-адъютант отшвырнул письмо, с презрением взглянув на подпись: «Твоя Фанни».

Он прекрасно знал и адресата, и отправительницу, своей любовью шокировавших царскую семью.

Молодому красивому князю Николаю Константиновичу, с серебряной медалью окончившему Академию Генерального штаба, все прочили блестящее военное будущее. Однако страсть к балам и красивым женщинам его погубила. Он погрузился в вихрь удовольствий, менял красавиц как перчатки – словом, вел себя не как подобает члену монаршей семьи, пустившись во все тяжкие, пока однажды не встретил балерину Фанни Лир.

Весь Петербург бегал за этой женщиной, богатейшие люди были готовы бросить к ее ногам деньги и драгоценности. И она действительно блистала красотой: белокурые локоны, полные губы, зовущие к поцелуям, соблазнительные округлые формы.

Ее воздыхатели говорили: «Вся Фанни – сплошной соблазн».

Балерина заставляла мужчин думать только об одном…

Николая она зацепила окончательно и бесповоротно. Красавец из августейшей семьи покорно терпел ее выходки, впрочем, как и балерина терпела его выкрутасы. Они во многом были похожи, вроде бы такие разные. Она жутко ревновала его к каждой даме, ругала своего «милого мальчика» на чем свет стоит, могла влепить пару пощечин… и тут же изменить.

Он тоже устраивал ей скандалы, попрекал рублем, но потом осыпал деньгами и драгоценностями. Часто после ссоры, пряча в воротник горевшее от пощечин лицо, Николай бежал к цыганам, плясал вместе с ними, а потом уединялся с самой некрасивой и грязной, получая наслаждение не от любви, а от мысли, что изменил своей Фанни. Цыганка просила его остаться, но князь, презрительно швырнув ей пятак, бежал к своей женушке, как он называл балерину, чтобы уткнуться в ее колени и просить прощения. Он не мог прожить без нее и часа.

Мать Николая, Александра Иосифовна, прочила ему в жены высокородных женщин, но влюбленный по уши сын и слышать о них не хотел. Он поклялся жениться только на Фанни и со дня на день собирался настоять на свадьбе.

Нужно ли говорить, что все были в ужасе! По просьбе царской семьи шеф жандармов Шувалов собрал о балерине много интересного.

Фанни Лир – эти звучные имя и фамилия были, конечно, псевдонимом. Женщину звали Хетти Эйли, и она происходила из небогатой семьи. Впрочем, отец, пресвитерианский священник, учил ее скромности, но Хетти, не выдержав его наставлений, порой очень назойливых, сбежала с парнем по фамилии Блекфорд, который умер от пьянства довольно скоро после побега.

Девушка не очень и горевала. Один умер – появился другой, потом третий, четвертый, все они уверяли, что любят красавицу, обещали, что женятся, но… оставляли ее, так и не взяв в жены.

Она перебралась в Европу, где стала выступать в низкоразрядных кабачках под псевдонимом Фанни Лир. Теперь танцовщица подпускала к себе только богатых мужчин, готовых оплатить все ее прихоти. А потом женщина уехала в Россию, приняв предложение какого-то русского богача, однако с ним не осталась. Наверное, потому, что появились новые господа, предлагавшие ей гораздо больше.

Но Николай Романов в конце концов оказался вне конкуренции, увидев красавицу на маскараде и привязавшись к ней.

Все эти сведения сообщил матери цесаревича Петр Андреевич Шувалов, добавив, что, по донесениям доверенных людей, она еще и немецкая шпионка.

Александра Иосифовна была в ужасе. Впервые в их семье назревал скандал. Нужно было срочно что-то решать.

И жена великого князя Константина, ломая руки, умоляла шефа жандармов:

– Ох, прошу вас, господин генерал, придумайте что-нибудь.

Шувалов думал долго, но ничего хорошего на ум не приходило. И вот сегодня, когда он в очередной раз получил донесение о бесчинствах компании, возглавляемой Савиным и Хвостовым, его словно осенило.

Николай Савин, красавец корнет, статный, стройный аферист с пшеничными усами и взглядом, казалось, раздевавшим женщин! Вот кто мог помочь оторвать Фанни от великого князя!

Но по силам ли ему такое сложное задание? Одно дело – измазать грязью лицо хозяина квартиры или отвезти дворянина на другой конец Петербурга, и совсем другое – обольстить женщину, мечтавшую породниться с царской семьей.

Да, безусловно, он излучал обаяние, но во многом проигрывал Николаю Константиновичу. И стоит ли все это затевать? Фанни не слыла глупой, она могла в два счета разгадать замысел Шувалова и пожаловаться Николаю.

Как же поступить? Быть или не быть – как сказал когда-то Гамлет?

Шувалов нервно обмакнул в чернильницу перо и бросил его на бумагу, оставив жирную кляксу. Его всегда считали человеком действия, Александра Иосифовна умоляла помочь. Пусть задуманное не получится, но, во всяком случае, он попробует сделать хоть что-нибудь, чтобы разлучить эту пару и не дать танцовщице опозорить царскую семью.

Решено. Завтра он поговорит с этим Савиным. Возможно, тот оправдает оказанное ему высокое доверие. А если нет… Что ж, придется думать дальше.

Шувалов позвонил в колокольчик, и перед ним предстал его адъютант.

– Отыщите мне господина Николая Савина, – буркнул Петр Андреевич, рассеянно посмотрев на кляксу, – и передайте, что я приказываю ему явиться в наше отделение завтра к девяти часам.

Жандарм щелкнул каблуками и развернулся к двери.

– Да, и передайте ему, что, если он вздумает не явиться, его ждут огромные неприятности, – напутствовал адъютанта Шувалов и усмехнулся. – У нас достаточно сведений, чтобы упрятать этого молодца в тюрьму.

Подчиненный кивнул и скрылся за дверью.

Шувалов скомкал испачканный листок, бросил его в корзину для бумаг и снова открыл папку с донесениями на компанию Хвостова.

Глава 9

Пригорск, наши дни

В квартире Заломовой царил полный порядок. Паркетный пол был чисто вымыт, каждая вещь стояла на своем месте, все сияло и блестело. Видимо, чистоте Марина придавала большое значение и в свободное время проводила за уборкой не один час.

Буков и Громов заметались по двум маленьким комнатам в поисках отпечатков, а Сергей прошел в ванну и взял зубную щетку и расческу с несколькими светлыми волосками, которые хозяйка не вынула перед приступом.

Находки его порадовали. Они вполне годились как образцы для ДНК.

– Чертовщина какая-то. – Он вздрогнул от раскатистого баса Димки, казалось, разорвавшего тишину пополам. – Иди сюда, Горбатов.

– Что случилось? – Встревоженный Сергей вышел из ванной, бережно упаковывая находки в пакетик.

– Да полная чертовщина, – вмешался Буков. – Сережа, ни одного отпечатка, ни одного следа. Все вымыто. – Он посветил фонариком в прихожей. – Кира говорила тебе, что приезжал доктор «Скорой». Но его следов тоже нет. Не сам же он убрал квартиру после своего визита… – растерянно констатировал оперативник и поднял вверх указательный палец. – Ребята, а ведь у нас есть свидетельница – соседка. Давайте наведаемся к ней.

Майор бросил выразительный взгляд на Громова, и тот иронически поклонился:

– Значит, сия задача выпала мне. Что ж, хорошо. – Взяв под воображаемый козырек, он направился к двери и вышел на лестничную клетку, приговаривая: – Знать бы еще, из какой она квартиры. И с какого этажа. Будем надеяться, что дама живет на этой же лестничной клетке. – Он позвонил в квартиру напротив, подумав, что время для визитов, вообще-то, явно неподходящее – за полночь – и вряд ли ему будут рады, если еще и откроют.

Но дверь распахнулась, как будто жильцы ждали его звонка как манны небесной. Из темного коридора ловко выскочила худенькая бабулька с короткой модной стрижкой на подсиненных седых волосах, в старом спортивном костюме. На ее морщинистом маленьком личике был написан неподдельный интерес.

– Вы из полиции? – произнесла она, будто выстрелила. – Да, не отпирайтесь, молодой человек. Только полиция имеет право вскрывать дверь. Хотите узнать о Марине?

Дмитрий вежливо кивнул:

– Если вы мне расскажете…

– Это мой долг, не так ли? – гордо произнесла бабуля и открыла дверь. – Да заходите вы. И проходите вот сюда, в столовую.

Громов направился в чистенькую комнату, которая, наверное, считалась большой и предназначалась для торжественных мероприятий. Половину ее занимал обеденный стол со стульями, а у стены примостился маленький диванчик с черной кожаной обивкой, местами потрескавшейся.

– Присаживайтесь. Чаю будете? – деловито осведомилась женщина.

– Не откажусь, – отозвался Громов, вдруг почувствовавший жажду.

Шутка сказать – с кладбища не пили и не ели.

– Только не спрашивайте, почему я не в постели, – кокетливо улыбнулась бабулька. – Впрочем, может быть, вы меня и поймете. Ночные телевизионные программы – самые интересные. Терпеть не могу всякие шоу… – Она протянула сухую ручку. – Кстати, меня зовут Людмила Борисовна. А вас?

– Можно просто Дмитрий. – Оперативник пожал холодную ладонь.

– Подождите, я принесу вам чай.

Громов устроился поудобнее и закрыл глаза. Он подумал, что старушка будет возиться минут десять-пятнадцать, но ошибся. Людмила Борисовна принесла чай и вазочку с печеньем очень быстро.

– Чайник включила незадолго до вашего прихода, – пояснила она, словно прочитав его мысли. – Люблю, знаете, чаевничать и телевизор смотреть. Печенье вот испекла. Попробуйте, домашнее, на сметане, во рту тает.

Дмитрий не заставил себя упрашивать. Бабушка смотрела на него с любовью, будто на своего внука, который в кои-то веки решил ее навестить.

– Не представляете, как я рада гостям. – Людмила Борисовна улыбнулась. – Я ведь одна живу, и давно. Муж умер пять лет назад, сын с невесткой в Архангельске, там и внучата. Конечно, радуют меня приездами, но это бывает раз в год. А вы, молодой человек, меня о Мариночке хотели спросить?

– Точно, – отозвался Дмитрий с набитым ртом. – Расскажите все, что вы о ней знаете. Она, насколько мне известно, не так давно получила эту квартиру. И вспомните, пожалуйста, день ее смерти.

Бабушка с готовностью тряхнула головой:

– Отчего ж не рассказать? Конечно, расскажу. Мариночка-покойница любила со мной почаевничать – тоже одна как перст. Только в отличие от меня на всей земле. Говорила бедняжка, что мать от нее отказалась и она всю жизнь в детдоме. А у нас знаете как к детдомовским относятся? Ставят на них крест: мол, все равно ничего путного из такого ребенка не выйдет. И решила Мариночка этот стереотип разрушить – в школе отличницей была, а потом в институт поступила, диплом археолога получила. Молодчинка, жаль, что ушла так рано. – Людмила Борисовна вздохнула и печально посмотрела на оперативника. – Сердечко у нее последнее время прихватывало, только никого она не слушала, самолечением занималась. А перед смертью сильно ее прихватило, видать. Меня почему-то не позвала, наверное, постеснялась, в «Скорую» позвонила. Я к двери подошла, когда на лестнице шум услышала. Вижу – врач в квартиру Марины заходит. Ну я на лестничную клетку вышла. Думаю, может, Мариночке что понадобится? Минут пятнадцать стояла. А вечер холодный был, дождь шел. Я замерзла, а врач все не выходит. Я тогда в квартиру и позвонила. Доктор тот мне дверь и открыл.

«Как Мариночка? – спрашиваю. – Я ее соседка».

А он мне и отвечает:

«Умерла ваша соседка. Почему нас так поздно вызвала?»

У меня самой сердце прихватило.

«Как умерла?» – говорю и за стену держусь, чтобы не упасть. А доктор буркнул так жестко:

«Умерла – и все. Сердце остановилось. Родственники у нее есть? Надо бы сообщить».

«Да одна она, – я еле произнесла: так голова кружилась. – Наверное, надо на работу позвонить. Они похоронами займутся».

Он ничего не ответил. А вскоре и санитары поднялись, положили тело в черный мешок – и на носилки. Как они на работу позвонили – это мне неведомо. Только на следующий день ее подруга Кира прибежала. Так же, как вы, меня спрашивала. Вот такие дела, молодой человек.

Дмитрий почесал бритый затылок:

– Говорите, сердце побаливало, но «Скорую» она только в день смерти вызвала?

Старушка сморщилась, будто вспоминая, и рубанула рукой воздух.

– Запамятовала я, милок. Вызывала она «Скорую», точно. Видела я, как доктор к ней однажды поднимался.

– Тот же? – поинтересовался Громов, прихлебывая чай.

– Почему тот же? – удивилась Людмила Борисовна и вдруг хлопнула в ладоши, да так громко, что оперативник чуть не подпрыгнул. – Впрочем, может быть. Со спины похож. А лица его я в первый раз не видела. Вот и все, что я знаю.

Громов допил чай, доел печенье, довольно крякнул и приветливо посмотрел на бабушку:

– Вы не представляете, как нам помогли. Огромное спасибо.

Он пожал старушке руку.

Людмила Борисовна проводила его до прихожей.

– Будете в этом районе – заходите, – предложила она на прощание. – Просто так. Или не просто. Может, я еще что-нибудь вспомню.

– Обязательно. – Дмитрий обаятельно улыбнулся и вернулся в квартиру Марины.

Горбатов и Буков сидели за столом и что-то записывали.

– Ну наконец, – фыркнул следователь. – Мы уже думали, ты не вернешься. Приворожила старушка.

– Чаек у нее неплохой, крепкий, – согласился Дима и хихикнул. – Да и печенье вкусное. Домашнее, между прочим. А у меня, кстати, жены нет, мне некому печь. Подумал: хоть у свидетельницы отведу душу.

– Ладно, – усмехнулся его приятель Павел, который женился очень рано, в восемнадцать лет, и пока еще не пожалел об этом, наверное, потому, что до сих пор благоговел перед супругой – как когда-то в школе (они учились в одном классе). – Ближе к делу.

– Ну и узнал кое-что интересное. – Дима посерьезнел и рассказал коллегам о том, что удалось узнать у Людмилы Борисовны.

Горбатов задумался:

– По всему выходит, девушка планировала свой, так сказать, уход на тот свет, – глубокомысленно заметил он. – Сами посудите: сердце никогда не болело, а примерно за месяц до смерти начала на него жаловаться, но к врачам не ходила. Один раз, правда, вызвала «Скорую помощь» – и совпадение: приехал тот же врач, который потом констатировал ее смерть. Возникает вопрос: ее ли ДНК на расческе и зубной щетке? Мне кажется, их нарочно подложили для нас. Судя по чистоте в квартире, покойная была очень аккуратной, а тут волосы на расческе. Конечно, можно найти этому объяснение, но стоит ли? Меня больше волнует, где взять ДНК настоящей Марины Заломовой.

– Скорее всего у этой Киры, когда она придет в себя, – подал голос всегда рассудительный Буков и вытащил толстую книгу из шкафа. – Глядите, ребята, опять про Савина. Пожалуй, единственное, чего в этой квартире хоть отбавляй, – книги и статьи об этом мошеннике.

– Если не ошибаюсь, Марина работала в усадьбе, принадлежавшей его семье, – произнес Дмитрий. – Сережа, тебе вроде Кира об этом рассказывала. Я читал в газетах, что в Пригорске хотят отремонтировать усадьбу и сделать музей. Наш мэр даже дает деньги.

– Точно, – кивнул Сергей и с тяжелым вздохом поднялся со стула. – Ребята, поехали в отдел. Хочу заглянуть к нашему Бублику, может, он кое-что интересное накопал.

– Вряд ли, – с сомнением сказал Дмитрий и взглянул на наручные часы – предмет его гордости (он приобрел их по какой-то акции всего за две тысячи рублей и постоянно уверял, что они точная копия швейцарских). – Горбатов, ты на время хоть иногда смотришь? Три часа, как-никак. Тебе судить, утро это или еще ночь, но я сомневаюсь, что Бублик дожидается нас в морге.

Сергей поднял глаза к потолку и, рассматривая трещинку, которая, как паутинка, расползалась от простенького светильника, подумал, что жена снова будет недовольна. Вчера приехала теща, которую он не смог встретить, чтобы довезти до дома ее многочисленные сумки.

Конечно, об этом было сказано Маше и – Горбатов был в этом уверен – снова проведена параллель между ним и давним ухажером жены, нынешним директором супермаркета, разумеется, не в его пользу.

По словам тещи, он во всем проигрывал Эдику – так звали пресловутого директора.

Однажды Сергей в сердцах буркнул, что обязательно с ним познакомится, как только Эдика арестуют, но теща, тучная, страдавшая одышкой, чуть не накинулась на него с кулаками. Пришлось отступить. Он ушел в свою комнату и лег на кровать.

Маша, как всегда, соблюдала нейтралитет и правильно делала: возражать матери было бесполезно.

Вот почему Сергей и не торопился домой. Сегодня, нет, уже вчера, его дома, можно сказать, не было. Позавтракал ни свет ни заря – и на работу. И возвратится за полночь. Вряд ли теща выйдет его встречать.

– Ладно, по домам. – Горбатов сморщился, подумав, сколько информации о нем теща могла выдать жене в его отсутствие. – Завтра продолжим.

Они спустились к машине, и водитель, уже прикорнувший на переднем сиденье, с неудовольствием включил зажигание и погнал автомобиль по безлюдным улочкам Пригорска.

Глава 10

Санкт-Петербург, 1875 г.

Савин не стал испытывать терпение генерал-адъютанта и явился ровно к девяти часам, как и просил Петр Андреевич.

Оказавшись в кабинете начальника жандармов, он вытянулся в струнку, как это делали все подчиненные Шувалова, и его круглое лицо с пшеничными усами приняло скромное выражение – этакий мальчик-паинька.

Однако умудренного опытом генерал-адъютанта было сложно провести.

– Николай Герасимович Савин? – поинтересовался он, глядя сорванцу прямо в глаза.

– Так точно, господин генерал, – отрапортовал корнет, продолжая тянуться макушкой к потолку. – Прибыл по вашему приказанию.

– Мне нужно с вами поговорить. – Шувалов неожиданно для Николая указал ему на стул: – Садитесь.

На лице Савина отразилось изумление. Ему показалось, что он ослышался. Разве генерал пригласил его не за тем, чтобы сообщить о наказании? Или его довольно любезный тон ничего не значил?

– Садитесь, – повторил Петр Андреевич уже громче. – Догадываетесь, зачем я вас пригласил?

– Честно говоря, я боюсь… – начал корнет, но Шувалов перебил его:

– Боитесь? Что ж, очень хорошо. А я, признаться, решил, что вы никого и ничего не боитесь. – Он придвинул к Николаю распухшую папку. – Знаете, что здесь?

Савин покраснел. Значит, он не ошибся – речь пойдет о наказании.

– Вижу, знаете. – Генерал постучал пальцем по картонной обложке. – И все равно я повторю: здесь донесения о ваших, так сказать, проказах, корнет. Вы с юнкером Хвостовым совсем потеряли совесть, если когда-то она у вас была. И я бы мог наказать вас, ваши проделки тянут на судебное разбирательство.

Николай открыл рот, но шеф жандармов сделал знак замолчать.

– Ради вашего папеньки я хочу дать вам шанс, – продолжал он. – Если вы оправдаете мое доверие, можете рассчитывать на снисхождение.

Савин вскочил и щелкнул каблуками:

– Что прикажете сделать, господин генерал?

– Сядьте, – процедил Петр Андреевич и поморщился. Савин был ему неприятен. Его лоснящееся лицо и наглые глаза вызывали тошноту и отвращение. Генерал еле сдержался от желания отвесить корнету пощечину. – Вы знаете Фанни Лир?

Николай улыбнулся, сверкнув белыми зубами:

– Ну разумеется. К вашему сведению, я встречался и с ее любовником, Николаем Константиновичем, великим князем.

Шувалова покоробило от развязного тона корнета.

– Вы не должны так говорить о Романове, – буркнул он.

– Как прикажете. – Савин, похоже, уже совсем освоился и закинул ногу на ногу. – Я, кажется, понимаю, чего вы от меня хотите. Николай Константинович не раз говорил моему приятелю Хвостову, что женится на Фанни вопреки воле своей семьи. Вам нужно, чтобы я разбил эту пару, ведь так?

Петр Андреевич кивнул:

– Примерно так.

– Значит, я должен соблазнить красотку. – Николай ухмыльнулся. – А знаете, генерал, ваше поручение мне чертовски нравится. Фанни действительно красотка, какую поискать. Многие мужчины мечтают о ее благосклонности. Правда, она влюблена в своего Николя и хочет породниться с царской семьей. Но тем интереснее ваше задание… – Савин встал. – Не обещаю, что быстро выполню ваше поручение. Позвольте идти?

– Идите. – Проводив наглеца недовольным взглядом, генерал плеснул в стакан воды из графина и залпом выпил.

Он подумал, что Николай Савин, как никто другой, заслуживает тюрьмы, а ему волей-неволей придется с ним работать.

«Ну ничего, – успокоил себя Шувалов, – этот проходимец способен выполнить мое поручение. А потом можно будет подумать и о его наказании. Он еще попадет в наше отделение, как пить дать попадет, а отсюда – прямиком на каторгу».

Корнет, выйдя из отделения, поднял воротник и засвистел мотив модной веселой французской песни. Он уже знал, как выполнит поручение генерала.

Николай Константинович сам недавно говорил, что у него намечается семейное торжество. Савин был осведомлен о том, что по такому случаю вечером, через два дня, Николай Константинович не встретит свою возлюбленную у театра, как это обычно делал. И тогда путь к неприступной красавице свободен.

Глава 11

Санкт-Петербург, 1875 г.

В тот вечер у второго входа в театр толпились мужчины. Многие вышли из шикарных экипажей и мерзли на ноябрьском ветру, пряча лица от мокрого снега, надеясь увидеть красавицу балерину и предложить ей поехать в ресторан. Некоторые оглядывались по сторонам, боясь столкнуться с великим князем. Обычно при виде его толпа расступалась, потому что поклонники балерины понимали: бесполезно конкурировать с членом монаршей семьи.

В этот вечер Фанни в короткой собольей шубке, подаренной Николаем, вышла с огромным букетом цветов, и толпа бросилась навстречу.

Женщина растерялась, сделала несколько шагов, поискала глазами цесаревича, потом остановилась, думая, как бы сбежать от назойливых поклонников, но один из них, высокий, в пальто с бобровым воротником (его лица она не разглядела), схватил ее за руку в черной перчатке и вытащил из толпы, повторяя:

– Я здесь по поручению великого князя.

Толпа вздохнула и начала рассасываться.

Незнакомый мужчина увлек даму к своему экипажу. Фанни доверчиво забралась в карету.

– Очень любезно со стороны Николя, что он избавил меня от такого внимания. – Она улыбнулась, и Савин подумал, что еще не встречал такой красавицы: огромные голубые глаза напоминали незабудки, полные губки делали женщину еще более соблазнительной. – Куда же мы поедем?

Корнет наклонил голову:

– Мне очень неловко, госпожа, что я позволил себе обмануть вас. Дело в том, что Николай Константинович ни о чем меня не просил.

Фанни удивленно заморгала:

– Не просил? Но тогда кто же вы?

Он взял ее ладонь в свои:

– Я всего-навсего несчастный корнет Савин, по уши влюбленный в вас. – Сказав это, Николай подумал, насколько его фраза была убедительной и произвела ли впечатление. Впрочем, признаваться в любви такой женщине не стоило труда.

Балерина выдернула руку:

– Вы с ума сошли. Вы не знаете Николя. Он очень вспыльчив.

Савин усмехнулся:

– Для моей любви ничего не страшно. Она готова пройти сквозь все преграды.

Фанни сначала улыбнулась, потом посерьезнела. Она дорожила отношениями с великим князем и до смерти хотела за него замуж. Главное, Николя ей это обещал. Катание в экипаже с каким-то корнетом могло все испортить.

– Как ваше имя и отчество? – проговорила она холодно.

– Николай Герасимович Савин, – ответил Николай, притворно изображая беспокойство. – Скажите, я вас чем-то обидел?

– Так вот, Николай Герасимович, – она сделала ударение на последнем слоге, – если вам известно, где я живу, отвезите меня домой. Надеюсь, Николя не поджидает меня у подъезда. В противном случае вам придется иметь дело с ним, и мне не хотелось бы, чтобы вы погибли на дуэли.

Савин послал ей самую очаровательную улыбку.

– Не беспокойтесь. Но, насколько мне известно, великий князь на семейном торжестве. Скажите, вас не смущает, что человек, обещавший на вас жениться, не только не пригласил свою невесту на торжество, но и не представил ее до сих пор родителям?

Женщина опустила длинные темные ресницы. Николай коснулся самого больного вопроса. Она прекрасно знала, как относилась к ней родня Николя.

– Вам что за дело? – процедила балерина сквозь зубы.

Савин дотронулся до ее ладони.

– Мне не может быть все равно, – с жаром произнес он, – потому что я люблю вас. Я знаком с Николаем Константиновичем и знаю, что он рассказывает о своей матери. Поверьте, они никогда не смирятся с такой невестой. Между тем я женился бы на вас не раздумывая. У меня прекрасная, небедная семья. Я бы обеспечил вас всем необходимым.

Фанни отвернулась и стала смотреть в окно, на мокрые тротуары.

Наглость корнета была ей неприятна. Впрочем, не столько неприятна, как мысль о том, что он прав. Николай Романов мог бы пригласить ее сегодня на торжество, наконец представить как свою невесту, но ему не пришло это в голову.

Фанни вдруг захотелось наказать своего любовника.

– Знаете, я передумала ехать домой, – весело сказала она. – Неподалеку от моего скромного жилища есть прекрасная кондитерская, а я обожаю пирожные.

– Понял! – воскликнул Николай с радостью. – Я тоже обожаю пирожные.

Он приказал извозчику поторопиться.

В тот вечер Фанни не отдалась ему, они расстались возле ее подъезда, но Николай не торопил события. Он согласился на роль преданного друга и встречался с балериной так часто, как она могла себе это позволить.

День за днем хитрый корнет внушал женщине, что Романов никогда не женится на ней, и Фанни начинала ему верить.

Впрочем, поведение великого князя подтверждало слова Савина. Он так и не делал ни одного решительного шага, и госпожа Лир решила отомстить ему.

Сначала балерина отдалась Савину без любви, просто чтобы успокоить свою гордость, но потом неожиданно для себя поняла, что не может жить без этого человека. Савин стал ей необходим как воздух.

Конечно, она продолжала встречаться и с Романовым, не представляя, как порвать с ним, – Фанни боялась последствий.

Николай Константинович чувствовал охлаждение возлюбленной и очень страдал. Он попробовал поговорить с матерью, но Александра Иосифовна была непреклонна: эта девка никогда не станет членом царской семьи.

А потом преданные друзья донесли: балерина предпочла ему корнета Савина.

Это повергло великого князя в шок. Как простой корнет, хоть и дворянского происхождения, украл его жемчужину? Это неправда, этого просто не может быть!

Но однажды он сам последовал за возлюбленной и убедился в правоте друзей.

Николай сначала поехал в ресторан, где выпил несколько бутылок шампанского, потом приказал везти его во дворец и, бесцельно бродя по комнатам Мраморного дворца, диким взглядом окидывал ценности, украшавшие его стены. Кроме дорогих картин, здесь висели иконы, и одна, икона Божьей Матери, которой царь благословил на брак его родителей, блеснула бриллиантами, украшавшими ее оклад.

– Я осыплю ее этими бриллиантами, – сказал он твердо и сжал кулаки. – Савин никогда не сделает для нее столько, сколько могу сделать я. Все равно она останется со мной.

Накинув пальто, он вышел на улицу и приказал везти его к Хвостову.

Глава 12

Пригорск, наши дни

Сергею удалось поспать всего три часа. Правда, он радовался тому, что жена встретила его в прихожей, тихо сообщила, что мать давно уснула, разогрела еду, посетовала, что у ее мужа был тяжелый день, хотела расспросить о новом деле, но супруг заснул, едва его голова коснулась подушки.

Утром, вскочив, как всегда, в семь под звонкую музыку будильника, Сергей наскоро выпил кофе с бутербродом и побежал в отдел.

В коридоре Горбатов столкнулся с Акулой, и Анна Петровна, как обычно, гладко причесанная, в черных роговых очках, поинтересовалась, что удалось узнать.

– Пойми, Сережа, – посетовала она, – я еле-еле убедила генерала, что мы действуем правильно. Не удивлюсь, если сегодня он позвонит мне и потребует отчета.

– Отчитаетесь, – заверил ее майор. – Все говорит о том, что Бублик вскроет труп не Заломовой.

Она нахмурила брови:

– Вам удалось найти образцы для ДНК?

– Да, в квартире была зубная щетка и расческа с несколькими волосками, – кивнул следователь. – Только сомневаюсь, что все это принадлежало хозяйке. – Он сделал паузу, увидев, как недовольно сморщилось лицо начальницы. – Пойми, Аня, у Заломовой официально никого нет. Нам понадобится время, чтобы разыскать ее кровных родственников. Мы с ребятами решили поговорить с Ивановой, когда она придет в себя. Может быть, нам повезет и у нее что-то осталось от подруги.

Акула продолжала смотреть на него, не мигая.

– И еще я планирую найти эксперта, который дал заключение о смерти той, что лежит на столе у Бублика, – добавил Сергей. – Как нам известно, врач «Скорой помощи» должен был привезти ему Заломову, но труп каким-то образом подменили.

– Это ты так думаешь, – оборвала его Анна Петровна, – а я пока в этом не уверена. В общем, так, – она посмотрела на часы, – считаю, часа тебе хватит. Ровно через час жду у себя в кабинете хотя бы с какими-то доказательствами по этому делу. Я имею в виду подмену трупа, – пояснила она и моргнула. – А теперь иди. Или лучше – беги.

– Есть. – Горбатов подпрыгнул и действительно побежал к эксперту, надеясь, что застанет его в кабинете.

На его счастье, Александр сидел в лаборатории и пил чай.

Увидев следователя, он кисло улыбнулся.

– Что-то подсказывает, что ты не очень рад меня видеть, – хмыкнул Сергей, и Бублик с готовностью подтвердил:

– А то. Благодаря тебе вчера вскрывал несвежий труп. Домой приплелся черт знает в каком часу и уставший как собака. С тебя бутылка, мой дорогой, а лучше – три.

– Эка загнул, – рассмеялся майор. – Ну ладно, одна – куда ни шло, но только за ценные сведения. Если ты сообщишь, что у покойницы есть сердце, желудок и печень, сомневаюсь, что ты заслужил компенсацию за труды.

– Все это, несомненно, у нее есть, – кивнул Александр и отодвинул стакан. – Только не очень хорошего качества, особенно печень. Ты скажи, Заломова была алкоголичкой?

– Вроде нет. – Сергей подумал, что соседка обязательно рассказала бы об этом. Уж о чем о чем, а о пьянстве Марины она бы знала. – Никто этого не говорил, – добавил он.

– А вот покойница, ну та, которую вы мне доставили, пила, да еще как. – Бублик поднял глаза к потолку. – Возможно, даже запоем. По годам молодая, лет тридцати с хвостиком, а уже цирроз. Кроме того, ужасные зубы… Знаешь, у меня такое впечатление, будто эту даму привели в порядок перед смертью для того, чтобы она достойно выглядела в гробу: покрасили волосы, даже, кажется, сделали какие-то косметические процедуры.

Сергей слушал с интересом, стараясь не пропустить ни одного слова.

Заметив это, эксперт добавил:

– Но не это самое главное. Хочешь знать, как она умерла?

– Не своей смертью? – Горбатов подался вперед всем телом, чуть не соскользнув со стула.

– Вот именно, – подтвердил коллега. – Ее накачали снотворным с водкой – убойная доза.

Майор вздохнул.

– Тогда у меня появился еще один вопрос к тому, кто ее вскрывал и выписывал свидетельство о смерти, – проговорил он, взъерошив волосы.

– Кстати, я имею честь быть знакомым с сией дамой, – улыбнулся Александр. – Некая Виктория Васильевна Дробышева. Между прочим, прекрасный специалист. Я удивляюсь, как она не заметила очевидного. В ее заключении сказано, что смерть наступила по причине сердечной недостаточности. Разумеется, от такой убойной дозы сердечко остановилось, но про дозу-то как раз и ни слова.

– Действительно странно. – Майор удивленно приподнял брови. – Если ты знаешь, как ты выразился, сию даму, ответь мне, как она в плане чистоплотности? Могла подделать заключение?

Бублик замотал головой:

– Что ты, ни в коем случае. К Виктории даже приезжали из области. Она неподкупный эксперт и честный человек. Исключено.

– Даже у такого человека есть слабые места. – Сергей словно разговаривал сам с собой. – Держу пари, у нее дети.

– Двое, насколько мне известно, – кивнул Бублик.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.