Данис Маннапов
Иван Петрович. Бытие алкаша

Иван Петрович ангел хранитель

Рок, Ангел смерти, готовился в этот день знатно пошалить, потирал костяные ручища, скалился, трясся в предвкушении. Были планы на десяток смертей, несчастных случаев и других жутко приятных ему вещей. Погода располагала. После вчерашней капели на улице звенел мороз. Кожа щек первых прохожих, сонных, с полузакрытыми глазами, спешащих на раннюю смену, трещала под укусами стужи. Онемевшие носы краснели, синели, белели. Не посыпанные песком дороги отражали январское, вымораживающее Землю солнце. Крыши домов тянулись зубастой сосульками пастью. Снег искрился и резал глаза.

Глаза Ивана Петровича медленно приоткрылись. Мутные, без искры сознания. Дневной свет жгуче кольнул их. Закрылись. Затем вновь приоткрылись узкой щёлкой. Привыкали. Пенсионер откинул одеяло, сел, опустив ноги на пол. Ступни мерзли. Сделав над собой усилие, Иван Петрович тяжело поднялся, крякнул.

Рок уселся поудобнее на диспетчерскую вышку в аэропорту «Пулково», свесив крокодильи лапы с когтями и перепонками и весело болтая ими. Его глаза горели. На змеиной морде оскал. Чёрные крылья, горделиво полураскрытые, с шипами наверху, блестели в лучах негреющего солнца, перья вибрировали на северном ветру. Он предвкушал праздник. Сотни невинных душ совсем скоро окажутся в его распоряжении. Ровно через час самолёт, наполненный пассажирами, взлетит в направлении Москвы. Ещё через две минуты, на пути следования лайнера пролетит стая гусей, чьи жирные тушки угодят в оба двигателя, выведя его из строя. И самолёт, не успев набрать высоту и скорость, со всей дури рухнет на землю. Бац! Полные баки с топливом взорвутся, создав огромный факел. Всё будет кончено. Рок торжествовал!

Командиром злополучного самолёта являлся пилот Рамиль Шакиров. Он должен уже ехать в аэропорт. Ангел смерти подключился ко всем информационным базам таксопарков Петербурга. Пилот заказал такси, машина ожидает уже как пятнадцать минут. Он не едет, опаздывает, ужас пробежал по морщинистой морде Рока, глаза расширились. Расправил широкие крылья, взмахнул, оттолкнулся лапами, полетел к дому Шакирова выяснить, в чём заминка, почему не спускается?

Пилот застрял в квартире, не может выйти. Дело в том, что Рамиль Шакиров сосед Ивана Петровича по лестничной площадке. Пенсионер, накануне вечером, возвращаясь домой навеселе, просто-напросто не запер металлическую дверь на защёлку, оставив её слегка приоткрытой. Дверь Рамиля при открытии в аккурат упиралась в неё. В обеих квартирах стальные двери были установлены давно, в начале девяностых, неким сварщиком Яшкой. С красными глазами на шатающихся ногах он заверил родителей Рамиля и моложавого Ивана Петровича, что такая установка самая верная.

Щёлкнул замок, и деревяная дверь отворилась. Через дверную щель в ноздри Рамиля хлынул знакомый утренний перегар.

– Иван Петрович, ну наконец-то, – обрадовался пилот.

– А, Рамильчик, полетел?

– Рад бы, да не могу.

– Чего ж так?

– Ваша дверь заблокировала мне выход. Я уже опаздываю на пятнадцать минут.

– Это мы сейчас мигом поправим, – пробормотал пенсионер, – и толкнул дверь.

Зацепившись за ручку соседской, дверь звякнула, но не открылась.

– Не открывается.

– Иван Петрович, Вы пока не толкайте дверь. Я свою закрою, тогда Вы свою открывайте. Хорошо?

– Без проблем, – икнул пенсионер.

Дверь открылась, пилот оказался на свободе.

– Я побежал, – крикнул Рамиль, сбегая вниз по ступенькам.

– Лети, – помахал ему рукой Иван Петрович.

Ангел смерти побледнел от злобы, заскрежетал зубами, глаза налились кровью, осанка уже не столь прямая, ссутулился, крылья плотно сжаты, трясутся.

Иван Петрович вышел во двор и направился, косолапя и кряхтя, в сторону алкогольного магазина. Дабы не свалиться на блестящем, ничем не посыпанном льду, держался рукой за припаркованный старый BMW, занявший место для скорой или пожарной. Приехал хахаль к Людке с третьего этажа, о чьей неразборчивости надписи в подъезде красноречиво сообщали. Пенсионер уже раз пригрозил владельцу, что разобьёт немецкую машину, если ещё раз поставит на месте для спецтранспорта.

– Ух, я тебе покажу, – потряс Иван Петрович кулаком над бело-синим логотипом, сокрушаясь ненормативной лексикой.

Нерасторопная мамаша с сыном-крохой, младенцем в коляске, выбралась на утреннюю прогулку. Капюшон натянут до бровей. Уткнулась в экран смартфона. Над её и сына головами уже взгромоздился ангел Смерти, возбуждённо хихикая. Раздался треск под его мощной лапой. Метровые, многопудовые, словно клинки, острые сосульки устремились вниз. Одна из них падала аккурат на голову мамаши, вторая предназначалась ребёнку.

Иван Петрович поскользнулся. Чтобы хоть как-то удержать равновесие, он инстинктивно схватился за первое, что оказалось под рукой, ручку детской коляски, повалив её и вместе с ней мамашу. Ребёнок заорал, мат негодования полился на старика. В это мгновение полтонны льда с грохотом обрушилась буквально в сантиметрах от них. Сосульки насквозь пронзили чудо немецкого автопрома, от капота до багажника, сотворив сталагмитовый ирокез.

Иван Петрович, краснолицый, испускающий алкогольные клубы пара, глядя на это усмехнулся:

– Вот так гораздо лучше.

Ангел смерти рвал и метал. Перья и космы с головы чудища летели в разные стороны. В крыльях показалась проседь. Никто не имеет права рушить его планы.

На мосту Александра Невского он приготовил ещё одну забаву. Вот-вот должна была произойти страшная авария. На выступление на концерте в местном театре по нему летел на высокой скорости автобус, наполненный мальчиками и девочками, членами детского ансамбля песни и танца. Концерт для питерских школьников начнётся через тридцать минут. В старом наглухо затонированном чёрном «Мерседес» с противоположной стороны моста мчался Абдул, владелец пары небольших павильонов на местном вещевом рынке. Любовь к эффектному старту, превратила резину в лысое, смертельно опасное оружие. По задумке Рока водитель «Мерседес» не справится с управлением, машину на большой скорости вынесет на встречную полосу, где она со всей дури ударит в бок мчащегося автобуса с детьми. Того повернёт, и он с размаху врежется в металлическое ограждение, пробив его. Автобус рухнет в ледяную воду Невы. Водитель, дети и их руководитель неминуемо погибнут. Кто при сокрушительном ударе автобуса об воду, кого-то разрежет стеклом или зажмёт крышей, остальные утонут.

Ангел Смерти уже сидел на мосту, давясь смехом. На этот раз никто не мог помешать.

– Умоляю, гоните, – торопил таксиста пилот Шакиров, – заплачу в три раза больше, только привезите меня вовремя в аэропорт.

– Э, делаю, что могу, дорогой, – сокрушался водитель с армянским акцентом, для убедительности вскинув правую руку с оттопыренными пальцами, – не видишь что ли, что с дорогами делается, скользко.

Таксист слегка подрезал чёрный «Мерседес» и проскочил на мигающий зелёный. Немец не успел. Кавказская кровь вскипела в жилах Абдула.

Ангел смерти подавился слюной. Смех прекратился. Задергался глаз. Уж половина перьев поседела. Ломило шею, затекла.

Автобус с детьми благополучно преодолел мост.

Загорелся зелёный, и «Мерседес» рванул с места. Абдул во что бы то ни стало хотел нагнать наглого таксиста и наказать его. Промчавшись вдоль моста, горячий горец не снизил скорость, чтобы повернуть направо, машину занесло, раскрутив юлой. Последовал удар в снегоуборочный «КАМАЗ». Приехали. Абдул живёхонек, с разбитым носом и губой, перебирает громко русский мат. Камазист и испугаться не успел. Его рабочий день закончен.

Ангел смерти истощён, измучен, на себя уж не похож. Два щуплых крылышка, словно попугай, страдающий маниакальным расстройством. Сидит понурый, никуда уж не глядит.

Под колёса упомянутого «КАМАЗа» через два часа должен был угодить и быть раздавленным, словно кошка, ученик шестого класса средней школы номер восемьдесят шесть, Толя Зубков. Мальчик уже накачал оранжевую «ватрушку» и, чавкая, дожёвывал испечённый бабулей пирожок с капустой, запивая сладким чаем.

Рамиль Шакиров опоздал. Вылет самолёта был вынуждено перенесён на пятнадцать минут. Пассажиры, вечно правые и куда-то спешащие, негодовали, кричали матом, заливая стойку авиакомпании слюной, грозились жалобой. Стая гусей пролетела мимо. Никто не пострадал. Небо было чистым.

Ангел смерти, силясь, поднял потрёпанные объедки крыльев, взмахнул и полетел. В его списке значилось ещё два дела.

Сегодня первая смена Степана Игнатьевича, рабочего-высотника, после отпуска с семьёй, женой и дочкой, на Красной поляне в Сочи. Мечтали встать на лыжи, скатиться с горки с ветерком. Но коварный утренний салат поломал их планы. Наперегонки четыре дня подряд они занимали места в санузле в первом ряду, так и не выйдя из отеля. Вчера они вернулись в Питер. Степан Игнатьевич первым делом помчался в магазин за беленькой, намереваясь хоть в последний день отпуска поддать. Выйдя из магазина, рабочий тут же раскупорил поллитровку и жадно присосался. Приятная нега потекла от горла к желудку. Расслабился, похорошело, в голове посветлело, заиграло цветами. Поплёлся домой. Остановился, икая, принялся ощупывать себя. Нашёл сигареты, одну обронил. Выругался по-рабочему. Сунул в рот другую. Вновь принялся хлопать по карманам. Нигде. Наконец, из внутреннего кармана потёртой кожаной куртки вынул зажигалку. Развёл руками, обрадовался. Собрал ладони в кувшинчик, закурил. Затянулся, в осоловевших глазах счастье. Выпустил струю пушистого дыма и поплёлся домой.

По замыслу Ангела смерти сегодня Степан Иванович в семь утра, по кромешной темноте, отправится на смену на стройку. Взберётся на продуваемый всеми ветрами тринадцатый этаж строящегося высотного дома. В тринадцать часов тринадцать минут при подъёме краном паллеты кирпичей оборвётся стальная стропа. Опрокидывающийся поддон словно клюшкой по шайбе ударит по голове и грудной клетке Степана Игнатьевича, сбросив его вниз. Пролетев тринадцать этажей за три секунды, тело рабочего рухнет на торчащую арматуру, пронзенное как шампурами в шести местах.

Точно по расписанию Ангела смерти в тринадцать часов тринадцать минут при подъёме краном паллеты кирпичей, стальная стропа оборвалась. Поддон опрокинулся, но Степана Ивановича там не оказалось.

Тело Ангела смерти трясло от охватившего озноба, глаза впали и сильно воспалились, оставалась капля до нервного срыва.

Рабочий высотник не вышел на работу. Накануне вечером, доставая из внутреннего кармана куртки зажигалку, он обронил паспорт с вложенным свежим аттестатом на высотные работы. Без него явиться на стройку он не мог. Поругал жену, рявкнул на дочь, сидел подавленный, когда раздался звонок «з-з-з-з» в дверь. На пороге стоял Иван Петрович с протянутыми в руке документами. Возвращаясь из алкогольного магазина, смотря под ноги, чтобы не свалиться, пенсионер обнаружил на чёрном льду жёлтую кожаную корочку с двуглавым орлом. Такое событие следовало отметить. Две поллитровки в пакете Ивана Петровича пришлись весьма кстати. Через три часа поход в магазин повторили.

Начало девятого вечера. Иван Петрович на автопилоте плетётся домой. Ноги отказываются слушаться, не шагают, спотыкаются. Дар речи утерян на третьей бутылке, лишь пожимания плечами и выдох с мычанием. Устал, присел на трубу придорожного заборчика. Голова тяжёлая, тянет тело вперёд и вниз. Сон завладел им. Сделал попытку удержаться, но нет. Голова перевесила, и Иван Петрович всем телом, лицом вперёд, с голыми руками и шеей, рухнул в снег. Уснул. Минус двадцать пять. Мороз крепчает. На улице никого.

Над телом старика склонился Ангел смерти, слушая замедляющееся дыхание, оно остывало, 35, 30, 28 градусов. Сердце не бьётся, лишь едва пульсирует, кровь в жилах остановилась. Иван Петрович умирал. Ангел торжествовал. Его смерть окупит все потери дня. Безобразная пасть растянулась в ликующем оскале. Расправил крылья, устремив пустые глаза к луне в предвкушении, что вот-вот душа воспарит и через огромные ноздри смерти будет поглощена вечной тьмой.

Прошла минута, вторая. Душа держится в бездыханном теле. За что она цепляется? Ангел смерти в ярости погрузил когтистую руку в ледяное тело Ивана Петровича, чтобы раздавить сердце. Мощный удар молнии отшвырнул его назад. С открытой в изумлении пастью он увидел, как тело старика заискрилось, из спины выросли огромные золотые крылья. Расправились, покрыв всё вокруг золотым светом. Мощный взмах, и тело Ивана Петровича взмыло в звездное небо. Вокруг него образовался переливающийся золотом и серебром силовой шар. И сколько бы ни пытался Ангел смерти атаковать его, он был бессилен причинить вред. Крылья отнесли алкаша домой, в квартиру, уложив в мягкую тёплую постель…

Когда Иван Петрович был Иваном

Его не всегда величали Иваном Петровичем. Было время простого Ивана. Пермь. Иван студент второго курса политеха. Тянулся 1969 учебный год. Общага. Бедно, но дружно. Кто картошки из дома притащит, кто макароны. Тарелки не входу и не в почёте, кормились из кастрюли, общей, покрытой сажей. Почуял запах хавки? Хватай, что будет под рукой. Когда голодный, кисель и суп пойдут и вилкой. Черпнул. Вкуснота. В те времена всё было вкусным, даже без масла, соли и лаврушки. Гуляли, пили тоже вместе. Добыли спирта, добавили воды, хоть из-под крана, хоть из лужи. Можно без неё. Так даже лучше. Увеселительный эффект, уверенность в себе придут быстрее. А дальше танцы, девушки. Шабаш.

Общага для парней отдельна от девчачьей. На посту морщинистый вахтёр. Зорко следит слепыми глазами за благочестием молодёжи. Девять на часах. Комендантский час. Ни выйти, ни зайти. Студент – существо изобретательное, особенно когда очень хочется и очень надо. Действовали проверенные схемы, внедрялись новые. Посему гулянки не проходили без очаровательного и обворожительного женского пола, полных загадок и тайн. Танцевали до утра, дрались, мирились и снова дрались. Первые свидания, поцелуи, долгожданная, неуклюжая и непутёвая, всегда наспех, близость. Отрывались на полную катушку. Одним словом, молодёжь.

В очередной такой гулянке участвовал и Иван по стечению странных обстоятельств, так сложились звёзды. По правде сказать, подобным образом они складывались на протяжении всей его жизни довольно-таки часто. Так вот, оказался Иван ближе всех к бутылке с горячительным напитком. Близость стала роковой. Через час все закружилось, в голове туман, ноги и руки не слушались. В желудке бурлило. К горлу подкатывала обжигающая блевотная масса. Лес разгоряченных студентов преграждал путь в коридор. Под руку подвернулась чья-то чёрная бейсболка. Со звуком «буээ» желудок опустел, головной убор наполнился.

Ещё спирт, затяжки сигареты довершили дело. Иван был в говно. Не помня себя, выбрался из места вакханалии на четвереньках, стоять он уже не мог, штормило. Добравшись до какой-то двери, боднул её головой. Открылась. Забрался внутрь и, лягнув, защёлкнул на замок. Сделал несколько шажков, силы иссякли. Сознание отключилось, и Иван рухнул посреди комнаты на пыльный половик. Уснул. Пожаловал пестрящий сон с вращающимся всё быстрее и головокружительнее сине-жёлто-красным калейдоскопом.

Иван очнулся от колющей боли в животе. За окном безлунная ночь, в комнате кромешная тьма, тишина, ни музыки, ни голосов, склеп. Предпринял попытку подняться на ноги. Не вышло. Вращающаяся спиралью голова завалила всё тело в штопор. Рухнул на пол. Махнул в темноте рукой. Родилась идея. Ощупав вокруг себя, наткнулся на газету. Стянув штаны, присел над ней и навалил тёплую кучу, накопленную за пару дней. Завернув своё парящее, полужидкое творение, взял в руку и, как солдат с гранатой, по-пластунски, пополз в сторону одинокого окна. С превеликим трудом, превозмогая себя, цепляясь за батарею, подоконник, раму, вскарабкался к форточке. Отворил её и со всего размаха метнул свёрток. Рама, подоконник, батарея, пол. И на четвереньках вернулся на полюбившийся коврик. Провалился в сон. Перед глазами замелькали цветные огни каруселей, верх и низ американских горок.

Слепящие лучи солнца красным сиянием пробивались сквозь закрытые веки Ивана. Сон сбежал. Прикрываясь рукой, студент открыл глаза. Голова трещала, вращалась волчком. Коварный спирт продолжал циркулировать в жилах студента. Во рту Сахара. Он обнаружил себя в чужой комнате, кроме него, никого. В нос ударил едкий запах фекалий. Иван осмотрелся вокруг в поисках зловонного источника. Несло от окна. Поднялся на едва окрепших ногах, подошёл поближе. Вонь усилилась. Он на верном пути. На подоконнике покоилась порванная в нескольких местах газета, которую Иван ночью метнул, словно гранату-лимонку, наружу. Кругом, на откосах, подоконнике, полу лежали, свисали и болтались разлетевшиеся на сотни бесформенных фрагментов, фекалии, испускавшие удушающе ядовитый аромат. Иван поднял удивлённые осоловевшие глаза на форточку. На него смотрела коварная москитная сетка.

Артём спрыгнул с балкона

Пенной будоражащей волной накатывают воспоминания о другом происшествии в бытность студенчества Ивана. В тот злополучный день, а точнее вечер, гулянку закатили на хате Андрея, гордо носящего фамилию Грицук. Вернее сказать, на квартире его родителей. Но для истории это особливо не имеет значения. Квартира по тем меркам огромная. Три комнаты, кухня, коридор, балкон, раздельный санузел и встроенный шкаф с легкостью умещались в советский норматив в сорок пять метров. Шаг влево, шаг вправо – стена. Прыжок на месте, осторожно – люстра, потолок. Одной комнате не хватило изолированности, став проходной в следующее жилое помещение. Советскому человеку нечего было скрывать, посему звукоизоляция архитектором не предусмотрена. Разговаривали шёпотом и жестами, а секса, как известно, не было. Чуть что, и одинокая соседка шваброй долбит тебе по стене: «прекратите это безобразие».

Располагались хоромы на третьем этаже панельного девятиэтажного дома, чуда дизайнерской и строительной мысли. Жить в «трёшке» считалось великим счастьем. А всего-навсего следовало нарожать двух отпрысков. Родители Андрея с этой задачей прекрасно справились. И когда в роддоме раздались крики маленькой Лены, они автоматически стали обладателями квартиры-мечты. Единственным, ну может, не единственным, недостатком района, где возвели это величественное здание, являлась близость нефтеперерабатывающего завода. Частенько жители микрорайона Нагорный, а таких было ни много, ни мало, тридцать тысяч душ, ощущали нефтяной аромат и ещё целый ряд углеводородных пряностей. Упоённые радостью, что завод выполняет установленный партией план, закрывали наглухо форточки и старались дышать через раз или два.

Район был поистине прекрасным местом для роста и развития мальчиков. Тут было всё, что можно только пожелать для счастливого, незабываемого детства, оставляющего неизгладимые шрамы на теле и ноющие в старости ребячьи переломы. Три пруда поблизости давали раздолье для водных забав и процедур. Берега не оборудованы, поэтому спуститься к воде оборачивалось целым приключением. Аккуратно, затаив дыхание, склонивши голову, вперев взгляд, сканируешь мокрую блестящую глину, стараясь не ступать на стекло с краями-бритвами и ржавые гвозди, торчащие из сгнившей лестницы. И всё равно ноги соскальзывают, летят вперёд, а твоя задница непременно вниз. И чистые плавки становятся измазаны чем-то непотребно коричневым, не оставляющим у детворы сомнений. Взрыв смеха, указательные пальцы направлены на тебя. И ты, даже не вставая, на карачках заползаешь в воду, где трёшь свою стыдобу.

Ныряли со всего, от чего можно было оттолкнуться, от берега и водокачки. Особый мальчиковый пофигизм, считаться настоящим пацаном, а не трусом, толкали на трёхметровую ржавую, густо обмотанную колючей проволокой, водокачку. Ныряли головой вниз, солдатиком – трус. Пруды тогда не чистили от торчащих труб и арматуры. Выжили.

Каждый двор – мальчиковая команда с военной иерархией. Не умеешь плавать – прочь из отряда. Не можешь переплыть пруд туда и обратно, получай звание рядового, и тебе может приказывать каждый и жареных семечек насыплют в последнюю очередь, если останутся. Умеешь плавать, делать сальто с гаража в снег, «страдовать», или по-другому «коммуниздить», яблоки в садах, уцепившись за автобус, ехать на корточках по заснеженной дороге до следующей остановки, делать бомбочки, курить пропитку, жевать гудрон и строительную липучку, собственноручно выколупанную из межплитных стыков, делать рогатки и стрелять друг по другу без какой-либо защиты в тёмном подвале? Лишь в этом случае получаешь право называться офицером. Андрей считался лейтенантом, чем чрезвычайно гордился.

Когда Андрея величали Андрюшей, а на вопрос «сколько тебе годиков», показывал на одной пухлой растопыренной ручке, в один из морозных, солнечных дней отец взял его с собой на пруд на прогулку. Сам был на беговых, его безудержно тянуло на лыжню. Бежать, толкаться палками, дышать полной грудью, показать свою прыть, обогнать парочку, другую лыжников. Почувствовать своё превосходство и продемонстрировать дамам отличную физическую подготовку. Сыну предложил побродить, погулять с полчаса, поиграться со снегом, пока сам сделает круг или два. На пруду был толстый лёд, бояться нечего. Отец укатил. Андрюша в тяжёлой шубе ниже колена и длинными рукавами, круглой на резинке шапке и валенках словно броненосец «Потёмкин» продвигался вдоль склона. Посмотрел здесь, постоял там. Сотни разновозрастных детей с визгом катаются кто на чём: на лыжах, санях, клеёнках, камерах, пакетах. Падают, втыкаются в сугроб головой, встают, отряхиваются, слизывают с лица снежинки, откусывают комочки снега с варежек. Есть пострадавшие, плачут, воют, кричат, махая грозно кулачком. Синяки, кровь, ушибы и вывихи. Этим их не напугаешь, не остановишь. И снова тащатся в гору, чтобы вновь скатиться. Шумно, бурно и весело в воздухе. Хорошо! Над головами кружат вороны, наблюдают за людским муравейником. От всего этого великолепия прилила в жилы Андрюши кровь кипучая, погнала его на лёд. Не в центр, а на край, где камыши, и втекающие теплые, клубящиеся зловонным паром, воды городской канализации не давали образоваться толстому льду. Двое краснолицых мужичков в пухлых ватниках склонились над лункой. Мальчик поковылял к ним поближе. От них тянулся устойчивый шлейф алкоголя. Рыбаки, догадался Андрюша. Только вместо рыбы они доставали ил, среди которого в металлической сетке плясали сотни красных червячков. Мальчик тут же признал, мотыль. У папы в холодильнике почти всегда зимой лежала круглая коробочка, доверху забитая таким зверьем. Иногда он вынимал их с заботливыми, млеющими глазами. Любил смотреть, как они танцуют. Бросал в воду. Кто исполнял джигу-джигу или другой экзотический танец, отправлялся обратно в коробочку, скромняг, лежащих бревном, папа безжалостно выбрасывал. Андрюшу привлекла зловонная гладь воды. Ему захотелось увидеть плавающих рыб, черепах, возможно, даже акул и кита. Ну, уж наверняка, к нему приплывут гладкие, улыбчивые дельфины. Он подобрал тонкую веточку, чтобы проверять толщину льда, и смело двинулся вперёд. Когда оказался практически у цели, лёд разверзся под его ногами. Посейдон открыл дверь и настойчиво пригласил зайти, погостить. Андрюша не успел отказаться и быстро погрузился в зловонную воду, по шею. Ощущение мокроты и тепла. Что ж, отсюда он сможет погладить дельфина или даже кита. Только мальчик собирался опустить голову в воду и заглянуть в подводное царство, как почувствовал, как четыре руки подхватили под мышки и потянули вверх. Краснолицые вытащили Андрюшу на лёд. Из-за их взмокших спин вынырнуло чем-то обеспокоенное лицо отца. Он вскинул сына на плечо и, словно Ленин бревно, потащил домой. Дома Алёшка вновь очутился в воде, в ванне. Он попросил добавить в горячую воду шампунь. Падающая из крана, она рождала тысячи радужных пузырей, которые размерено покачивались на волнах вместе с пиписькой-поплавком.

За прудами колосился тёмный, пропитанный запахом ели, лес. Где-то там поселилась лыжная база с лохматыми горами, подъёмниками с бугелями и лыжными трассами. Детвора все зимние выходные и праздники проводила здесь, возвращаясь домой лишь поспать. Являлись перед мамой пропитанными насквозь, хоть выжимай. Коварный снег находил все лазейки. Сыпался под штанину, в валенки, за шиворот, в рукава. Такого ребёнка сперва обхаживали веником. Пять кило снега на полу. Тает маме на радость.

Андрей страстно любил нестись с горы на лыжах. Не на горных, на простых беговых, деревянных, вдвое длиннее его самого, со смоляной пропиткой. Принимал он гордую позу горнолыжника, какую видел у спортсменов по чёрно-белому пузатому телевизору. Ноги вместе, поджатые в коленях, палки подмышками, прижаты к бокам, лицо серьёзное и сосредоточенное. Он в совершенстве овладел искусством поворотов и мастерством торможения.

Жизнь полна сюрпризов, выскакивающих из-за угла. С рождества Андрея пронеслось восемь лет, шла девятая зима. Цель дня – покорить «Лысую» гору. Мало деревьев на склонах, снега нема, лысая она. Скользя мимо небольшой с крутым спуском горки со снегом выше колена, Андрей не устоял перед соблазном с неё скатиться, продемонстрировать присутствующим юным леди, катающимся на клеенке, своё мастерство. Особенно той, в розовом комбинезоне. Кровь кипит, самоуверенность зашкаливает, любые склоны по плечу. Оттолкнулся. Что-то пошло не так. Правую лыжу подбросило. Дальше только на левой, правая в воздухе, руки с палками в разные стороны, рот открыт, глаза большие. Не устоял. Полетел кубарем. Вроде, цел, лыжа в щепки. Леди хихикают. «Лысая» не покорена, цель не достигнута, вернулся домой. Отец, как чувствовал, растёт сын, чемпион, создал дома склад из новеньких лыж. Андрей хвать одну. Мастерски перекинул крепление, просмолил, погрел на газу. Готова. Вновь отправился покорять снежные вершины. Но и в этот раз не устоял, проходя мимо непокорённой горки. Юная леди в розовом ещё там. Это шанс покорить её сердце. Настроился. Сосредоточился. Оттолкнулся. Правая нога на этот раз удачно с амортизировала кочку. Но не вторую. Рот открыт, глаза по пять рублей. Свалился, вновь лыжа в хлам. Вновь домой. Повторилось ремесло. Десять минут, и уже в пути к непокорённой горе. Юной леди нет. Пофиг. Ради себя. Третья попытка увенчалась успехом. Скатился. Лишь в конце потерял равновесие, падал медленно, предпринимал отчаянные попытки устоять, сопротивлялся как мог. Полетели в стороны руки с палками, затем нога с лыжей. Распластался. Уф. Лыжи целы.

Поднялся, вытряхнул снег из карманов и ботинок, гордый, выпячивая грудь колесом, чрезвычайно довольный собой, заскользил на «Лысую».

Андрей окинул её оценивающим взглядом знатока. Гора знатная, великанша с затяжным спуском до самой речушки, огибающей её узкой блестящей змеей. Лишь голова «Лысой» покрыта пушистыми соснами, одним словом, красота и великолепие.

Принялся нарезать кренделя, то вправо вильнёт, то влево, наслаждаясь звуком «хыщ-хыщ», летящим из-под лыж вместе с брызгами снега. Он бог горнолыжного спуска, звезда фристайла. Так всё ловко и искусно получалось.

На горе показались старшеклассники, прыщавые подростки, с жиденькими усиками юноши и размалёванные девушки. Приволокли длинный оцинкованный лист, оторванную от трубы теплоизоляцию. Оставили жильцов без тепла и горячей воды. Веселуха. Зато подростки при санях, есть на чём с горы кататься. Вшестером взгромождались они на него, садясь друг за другом, мальчик, девочка, мальчик, плотно прижавшись и катились улюлюкая, свистя и прикрикивая «эге-гей». Оттолкнувшись на вершине горы, импровизированные сани становились неуправляемыми, неслись то вправо, то влево, крутились.

Андрей, выполнив очередной невероятный финт, достойный высшей награды, заехал на покрытый наледью пригорок, лишённый снега, не смог остановиться. Лыжи стремительно скользили вниз. Не удержавшись, упал, продолжая скатываться по ледяной глади. Услышал быстро приближающееся улюлюкание. Предпринял отчаянную попытку отскочить. Лист с краями-бритвами пронёсся рядом. Снег окрасился красным. Андрей почувствовал головокружение, пошёл домой. На пороге встретила обрадовавшаяся возвращению мама. Тоже краснощёкая, сияла. Недавно вернулась с работы. Алый цвет синих штанишек и капли, стекающие на паркетный пол, привлекли её внимание. Она ахнула. Позвала отца. Тот завёл сына в туалет и снял штаны с трусами.

– Да, у тебя пол жопы отрезало, – деликатно сообщил он сыну, и потащил в травматологию.

Операция прошла успешно, попу залатали. Всё бы ничего, но врач-штопальщик строго настрого запретил Андрею садиться, можно лишь пребывать в стоячем или лежачем положении. Какать тоже нельзя. Пять дней. Был канун Нового года, стол ломился от любимой еды и вкусняшек. А Андрей, бог горнолыжного спуска, стоял-лежал, лежал-стоял в сторонке.

Немного отвлеклись. Вернёмся к вечеринке. Андрей, студент-раздолбай, с внешностью необтёсанной деревенщины, с переросшими давно не мытыми белобрысыми волосами, свисающими склеенными космами, закрывающими занавесом уши и глаза. Забавно дёргал головой в попытке отбросить волосы назад, которые делали в воздухе причудливый пируэт и занавес вновь закрывался. В дополнение он регулярно трогал нос картошкой, словно там была эрогенная зона. И втягивал со свистом воздух. Он позвал Ивана, закадычного друга, по совместительству однокурсника. Был приглашён и Артём, школьный приятель. Парень с квадратным лицом и раздвоенным подбородком, слегка кучерявый, в глазах девушек не лишённый приятности. Позвали и Колю, парнишку с шестого этажа маленького роста, повсеместно пухлого. Помимо родителей и бабушки, с ним жил небольшой белый пёс, откликающийся на имя Бим. Он научил всю детвору, как определять, когда белый друг хочет пи-пи. Следует взять пальцами за пипиську. Если твёрдый и напряжён, то самое время мчаться к первому дереву. У Андрея тоже был пёс по имени Харэс. Мечтали о немецкой овчарке, ставшей легендарной и столь желанной благодаря фильму «Четыре танкиста и собака». Взяли маленького, похожего на медвежонка щеночка. Вся детвора его обожала. Время шло. И хозяева осознали, что у родовитой мамы-овчарки где-то на стороне случилась интрижка, перешедшая в короткий роман. Из медвежонка вымахал огромный волкодав, вдвое выше положенного на толстых и длинных лапах. Нечего было даже мечтать о выставках и блестящих звенящих медалях. Зато какая мощь. Детвора пищала от восторга. С превеликой щенячьей радостью он таскал прицепленный велосипед или сани с оравой улюлюкающих детей. Никто не решался проверить как Бима, когда Харэс хотел пи-пи. Он сам выводил хозяев на поводке на улицу, когда чувствовал зов природы.

Без женского пола молодёжная вечеринка теряла всякий смысл. Пригласили, и она пришла, соседка с первого этажа, Ирина. Миловидная брюнетка. Одногодка. В шесть лет Андрей играл с ней как-то в доктора. Всё как у взрослых. Она пациент, распростёрта голой на кушетке. Он врач с торчащим инструментом. Как вдруг домой вернулся папа. В армейские сорок пять секунд на одевание Андрюша с легкостью уложился. Не прошло и двадцати секунд, как выскочил в коридор с не застёгнутой ширинкой и перекошенной рубашкой, поскольку пуговицы застёгнуты на две петли выше. Следом вышла Ирина, заправляя юбку в колготки. Отец только усмехнулся, обронив: «М-да. Мужик-то подрастает».

Вечеринка в полном разгаре. Водка намешена с «Юпи» и «Зукко», просто добавь воды. Врубили музон, крутится кассета с попсовой музыкой и хитовыми песнями. Подпевали, не зная слов. Орали. Дергались, танцевали. Трясли всеми частями тела. Артём первым захмелел, начал приставать к Ирине, делая попытки снять джинсы и продемонстрировать своё богатство. Она вызвалась уложить его спать. Уложила. Заперли его в зале, а сами продолжили пляски в соседней, поменьше. Стоял оглушительный гам, какофония, музыка, бьющая из матерчатых колонок по барабанным перепонкам, завывания и крики разгорячённых алкоголем подростков, скачущих на скрипучем паркетном полу. Вдруг раздался звонок в дверь. Все шуганулись. Первая мысль, что приехала милиция, вызванная разъярёнными соседями. Выключили музыку. Примолкли. Настойчивый звонок повторился. Делать нечего, надо открывать. Иначе начнут дверь выламывать. Состроив трезвый вид, подошли к двери. Открыли и оторопели. На пороге в одних носках стоял покачивающийся Артём, которого заперли в комнате.

– Что, суки, не ждали? – прохрипел он.

Пока все веселились, он каким-то чудом благополучно выпал или спрыгнул с балкона третьего этажа и через подъезд вернулся обратно.

Иван Петрович незаменимый сотрудник

Нигилизм. Нигилизм всегда был, есть и будет. Особенно молодёжью всего «старого», полное отрицание, особенно всего советского. После смены собственника в 2003 году на станкостроительный завод «Свердлов», на котором когда-то трудился Иван Петрович, пришло новое руководство, или по-другому, новый прогрессивный менеджмент. Активные, позитивные молодые ребята, возрастом до тридцати. Даже генеральный не пересёк эту отметку, отделяющую человека зрелого от юнца.

Они с энтузиазмом принялись за дело. Бесчисленные командировки, участие в выставках принесли свои плоды. Продажи росли. Руководство и собственник хлопали в ладоши. Ай да, молодцы! Вместе с тем оборудование, годами без капитального ремонта, приходило в упадок. Качество продукции падало, себестоимость росла.

«Стариков» обвиняли, ругали, хаяли. Во всём видели недостатки советской системы, советского ума.

Вращающиеся печи кормили мазутом. Мазутное хозяйство без ремонта сгнило. Отовсюду протекало, капало, лилось. Одним словом, бесхозяйственность. Чтобы мазут тёк по трубам, его следовало нагреть в огромной емкости и подавать по трубе в тепловой «рубашке» вместе с теплопроводом с перегретым паром внутри. Пар подавался из котельной, которая тоже дышала на ладан.

Новый менеджмент решил не заниматься восстановлением мазутного хозяйства, а перейти на печное топливо. Почему? Дешевле. Бойкие снабженцы раздобыли счёт с приемлемой ценой. Кто-то проверил качество? Нет. Котельная была демонтирована, «рубашки» с теплопроводом срезаны, мазутные ёмкости разрезаны и сданы в металлолом. Первые поставки печного топлива показали, что это просто-напросто обмывки пропаренных изнутри железнодорожных цистерн с нефтепродуктами. Содержание воды до пятидесяти процентов. Как оно могло гореть? Да и платить за воду? Сертификатов такое топливо не имело. ГОСТированное печное топливо с ближайшего нефтеперерабатывающего завода стоило как чистый бензин. Вот вам и экономика.

Ремонтный цех, который обеспечивал работоспособность всего оборудования, посчитали затратным. Вывели в отдельную организацию вместе с ценными «стариками» и продали. Теперь стоимость ремонта подскочила в три раза. Приехали.

Не понравилось молодёжи, что на заводе до сих пор крутится, вертится десятитонная шаровая мельница, трофейная, вывезенная из побежденной Германии. Решили её заменить современной, китайской. Но и тут перестарались. Попытались перехитрить китайцев и составили такой договор, что вынудили узкоглазого поставщика сделать поставку без полной оплаты. Обиженные представители китайской народной отправили главный элемент мельницы, станину, с серьёзным дефектом, трещиной. Думать о том, что она выдержит высокую вибрацию даже не стоило. Китайцы проявили упрямство и брак не признали.

А работать надо, производство-то безостановочное. Отправили «старика» запчасти к немецкой мельнице искать. Нашёл, съездил, проверил, с ржавчиной, но будет работать. Установили. И впрямь работает. Осталась вибрация, которая быстро разрушит мельницу. Остановили, вызвали специалистов, таких же молодых и образованных, от сторонней организации со специальным, супер-пупер, оборудованием для определения причины вибрации. Дано заключение. Вызвана бригада другой юной, без советских корней, организации для устранения причины. Работа сделана. Оплачены миллионные счета. Месяц. Вибрация вернулась. Пошли по второму кругу: специалисты для поиска причины вибрации, затем лучшие специалисты выполняют предписания. И вновь выброшенные на ветер миллионы. Вибрация, брошенная молодёжным нигилизмом, бумерангом вернулась. А ведь в советское время работало, через «твою мать», но работало.

Что же делать? Новый менеджмент, технический директор чесали уже не столь буйные головы. Бывший начальник цеха, Андрей Тарасович, знатный алкаш, за то и пострадал, был снят с должности и переведён заместителем директора коммерческого департамента. На совещании предложил позвать Ивана Петровича. Молодым управленцам идея показалась безумной. Но затем согласились. Терять было нечего. Пенсионер пребывал в запое. Привезли с трудом стоящего на шатких ногах. Глаза заплывшие, мутные. Руки трясутся.

– Надо налить ему сто пятьдесят, – предложил Андрей Тарасович.

– Ты что такое предлагаешь? С ума сошёл? – шикнул на него технический директор.

– Он без этого не сможет. Видите, в каком он состоянии?

– Ладно, чёрт с тобой.

Технический директор лично съездил в свой кабинет и привёз литровый нераспечатанный виски, новогодний подарок от благодарных подрядчиков, дважды ремонтировавших ту самую мельницу.

– Подойдёт? – спросил он, вернувшись.

– То, что нужно, – засиял Андрей Тарасович.

Он схватил бутылку. Глаза горели. Тут же из ниоткуда появились три гранённых стакана и через мгновение стояли наполненными до самых краёв.

– Не много ли? – забеспокоился технический директор, – он же сейчас просто упадёт.

– Самый раз, – заверил Андрей Тарасович, – и протянул один Ивану Петровичу.

Трясущаяся рука приняла, и не чокаясь, пенсионер жадно приложился к сосуду. С каждым глотком дрожь утихала, глаза прояснялись, ноги выпрямились, осанка ровная почти строевая.

– Ах, – крякнул Иван Петрович, занюхав рукавом и подставляя стакан для следующей дозы.

Чарка, словно по волшебству, наполнилась.

– Петрович, беда у нас, – заискивающе проговорил Андрей Тарасович, – без тебя никак.

– Вот как?

– Совсем никак, – продолжал бывший коллега, – в шаровой мельнице вибрация. Будь она не ладна. Что только не предпринимали, приборами мерили, бригадами исправляли. А «бр-р-р», окаянная, хоть ты тресни, возвращается.

Второй стакан Иван Петрович уже осушил не столь резво, смакуя, наслаждаясь вкусом и ароматом импортного зелья.

– Уксуса многовато – заключил он.

– Что?

– Говорю, уксуса многовато. Мой желудок такие вещи сразу понимает. Наша беленькая куда приятнее.

– А что про мельницу-то скажешь?

– Мельницу-то?

– Ну да.

Иван Петрович повернулся к агрегату.

– Ну-ка, включи, – пенсионер прищурился.

– Запускай мельницу, – громогласно скомандовал технический директор.

Двигатели загудели, зажужжали. Огромный барабан пришёл в движение. Увесистые стальные шары загремели, размалывая каменный уголь в пыль.

Иван Петрович прислушался, приложив правую руку к уху.

– Добавь оборотов.

– Добавить оборотов, – продублировал команду технический директор.

– Вырубай, – махнул рукой пенсионер и опрокинул в себя остатки алкоголя.

– Стоп-машина, – гаркнул начальник.

Мельница замедлила вращение и через пару минут остановилась.

– Что скажешь, Петрович? – полюбопытствовал Андрей Тарасович.

– Скажу, что третье крепление на передней стойке перетянуто, шестое и восьмое на задней недотянуто. Вибропрокладки вот здесь явно разрушены. Проверьте. А в этом месте рессора между агрегатом и фундаментом из другой партии, более жёсткая.

– Как ты, как Вы, всё это поняли? – технический директор стоял, разинув рот.

Кажется, что цеховая муха залетела внутрь, поползала по зубам, да по нёбу и вылетела, не найдя ничего для себя интересного и примечательного.

– Опыт, – выдохнув, ответил Иван Петрович, – В наше время таких диковинных приборов не было, вся надежда была на это, – и постучал указательным пальцем по лбу.

В течение недели перечисленные пенсионером недостатки были устранены собственными силами. Расходы не превысили десять тысяч рублей. Мельница до сих пор исправно работает без вибраций.

Ещё, помнится, случай был. Новый менеджмент принял решение запустить линию по склейке резиновых изделий. Конечно, не изделие номер один, и даже не два. Но без этой резинки станок нормально фунциклировать тоже не мог. Так вот. На линии поклейки использовался растворитель, много растворителя. А он, как известно, летучий, то есть, хорошо испаряется и улетает в неизвестном направлении. Тут возникало две проблемы. Первая – экономическая. Снабженцы просто не успевали столько растворителя закупить, чтобы он за день-два не успевал полностью испариться. Налили, улетел, налили, улетел. Дорого для завода это стало, накладно. Вторая проблема – экологическая. Местные жители, ощутив в воздухе аромат знакомого по домашнему ремонту вещества, забили тревогу. Какая-то часть, конечно, населения, главным образом, токсикоманы, наркоманы и просто подростки, очень этому событию даже обрадовалась. Слава мигом облетела регион. К забору предприятия начал подтягиваться разношёрстный народ из соседних районов, сёл и даже городов. Особенно активно паломничество наблюдалось с понедельника по пятницу, когда завод работал на полных парах. Тысячи пестрых, всех мастей пилигримов при виде первого сакрального молочного облачка приходили в вибрирующий восторг. С открытыми ртами и жаждущими глазами провожали его. Вещи в руках, шнурки завязаны, широкие юбки задраны. Облачко отклонилось на юг. И вся свара по кустам, цепляя репей, обжигаясь жгущей крапивой, спотыкаясь и падая, несётся вдоль забора на юг. Ветер гульнул на север. И страждущие несутся обратно.

Люди предприимчивые продавали прихожанам воду, чипсы, шоколадки, соорудили по периметру завода восемь отхожих мест. Установили колокол, извещавший часы начала мессы, обеда и окончания службы. Начали курсировать автобусы. Появилась остановка «Благодатная».

Одни сотрудники предприятия учинили саботаж. Мол, травят, караул. Падали в обморок, теряли сознание, катались по полу. Другие, напротив, просились, грудью вперёд, работать смену, а и то и две, без всякой на то защиты. Говорили, что готовы свои жизни положить на выполнение плановых показателей. И, если потребуется, с удовольствием перевыполнят. Выходили рабочие из цеха с видом блаженных, голова на плече, глаза красные, губы растянуты в благословенной улыбке.

Жёны рабочих, не выдержавшие столь частых счастливых лиц мужей, никогда они так не стремились на работу и неохотно возвращались в семью, пожаловались администрации района. Те не смогли отказать, поскольку у самих были жёны, давление шло по всем фронтам. А этому сопротивляться – себе только хуже сделаешь. Вынесли предписание прекратить безобразие, нечего народ рабочий и приезжий саботировать и от семейного сурового быта отвлекать.

Тут-то новый менеджмент давай голову чесать, думу думать, что такое следует предпринять. Вспомнили с помощью «стариков», что ещё в советские времена у цеха были сооружены специальные стальные колонны – огромные пилюли, обвязанные паутиной труб. Внутрь пилюль полагалось засыпать сорбент, активированный уголь, но не тот, который для водки, древесный, а в виде твёрдых мелких колбасок, сотворённых из каменного угля. Задание снабженцам. Разыскали. Купили. Привезли. Пилюли были наполнены. Растворитель теперь, испаряясь, улавливался вытяжками-лопухами и по трубам подавался в пилюли. Активированный уголь жадно ловил его миллионами крошечных ротиков. Месяц никаких облачков, паломники разошлись, остановку с колоколом снесли, продажа воды и чипсов прекратилась, рабочие вновь обрели грустный, понурый вид. Но вот животики угля стали полными, и больше не хотели кушать. Вновь в воздухе потянуло дурманом. Купили свежий уголь. Месяц работы. История повторилась. Экономический вопрос с потерей растворителя остался, к нему ещё добавились несусветные затраты на угольные колбаски. Выгоды никакой, одни убытки. Что же делать? Может, уголь плохой? Обратились с требовательным письмом к производителю. Помогите, спасите, караул. Последовал вопрос: «расскажите поподробнее, что делаете». Описали, вернули ответом. Такого истерического, гомерического смеха давно не слышали довоенные стены завода-производителя угля. «А вы регенерацию не пробовали?» – последовал вопрос, с едва сдерживаемой меж строчками ухмылкой. В ответ: «Нет». Ещё на неделю гогот захлестнул химзавод: «Гы-гы-гы». Вновь письмо: «Спасите, помогите, научите». В ответ: «Высылаем специалиста, ждите». Через два дня на проходной стоял невысокий, крепко сложенный, словно моряк, молодой человек с соломенными волосами.

– Я приглашён.

– Милости просим. Как Вас величать?

– Евгений.

– По фамилии?

– Великий.

Евгений Великий, поигрывая бицепсами, окунул молодых технологов и экологов в теорию. Уголь после насыщения следует подвергнуть регенерации. Для этого подаётся перегретый пар, который выгонит растворитель из миниатюрных телец угля, и его можно будет вновь использовать в производстве. Так решится вопрос экономики и токсикоманов, то есть экологии. Колонны-пилюли следует насыщать и регенерировать поочередно, словно цилиндры четырехтактного мотора. Поняли. Ура! Великого с почестями и помпой проводили домой.

По пыльным с жёлтыми страницами схемам нашли регенерирующую установку. Запустили. Ай, горячая. Результата «йок». Вновь обратились на завод: «Всё сделали, как Вы учили. Не идёт процесс. Помогите! SOS.». Пришёл ответ: «Тут мы не помощники. Ищите тех, кто строил».

Таких уж нет, всё молодёжь, красивые, бодрые, смеются. Андрей Степанович уж пять годов как покоится в земле. Нет стариков. Лишь высеченные из камня лица на заводской аллее тех, кто воевал, кто жизни отдал, кто уходил с завода на войну. Их мрачный лик зимой и летом встречает на утреннюю смену и провожает всех домой. Нет стариков. Лишь воспоминания.

Что делать? Как же быть? Давай искать в архивах, кто есть живой. Погиб, спился, сердечный приступ, инфаркт, инсульт, замерз. Вытянули потрёпанную жизнью карточку. Иван Петрович. Где? Живой? Нашли. Живёт всё там же, на Стахановцев. Послали. Привезли. Морщинистый, почти слепой. С ним сын, уже в годах. Пояснили чего хотят. Притащили схемы, чертежи, книжек пять.

– Без поллитровки не понять, – промолвил старик чуть слышно.

– Что он сказал, где искать? – спросили.

– В магазине, – сын подсказал.

Помчались на машине. Через полчаса на столе пузырь.

– Может быть, потом?

– Сейчас.

Налили. Пригубил. Глаза ожили, засияли.

– Мне нужно лично там бывать.

Вновь в машину усадили и в цех к пилюлям привезли. Иван Петрович осмотрелся, взгляд скользнул вдоль серебряной трубы.

– Где регенератор?

– За углом.

– Тогда туда.

Пошли. Вновь взглядом смерил трассу.

– За этой дверцей вентиль есть. Откройте. А тот, – что наверху, прикройте, не до конца. Оставьте щель с полпальца.

– Так нельзя, – не выдержал механик.

– Выполнять, – скомандовал начальник, – Ты три месяца скакал по этим трубам, ноль эффекта.

Механик подчинился, негодуя.

– Ну, можно запускать, – Иван Петрович улыбнулся.

И запустили. Ура! Регенерация пошла.

Случай в Лысьве

Это история приключилась с Иваном Петровичем в его родной Лысьве. Городок уездный, самобытный. Окружён горбатыми, обрывистыми горами, безбрежными, тягучими реками и нескончаемым, таинственным, триумфально-античным лесом. Хаживали шкодливые бурые медведи, вечно чавкающие кабаны и горбоносые лоси. Имя всему – Пермский край.

Вторым героем презабавного происшествия, с него в общем-то всё и началось, стал старый друг, Захар Карлович. Работающий пенсионер, одногодка. С благородной аграрной фамилией Хрюкин. Обладал необычайно пузатой наружностью, с короткими ручками и ножками и круглым, задранным носом, определенно напоминающий пятак. Производил во время смеха визгливый звук «хрю». Человеком пенсионер в узких кругах считался во всех отношениях приятным и даже компанейским. Приятели, из этого самого круга любили с ним душевно посидеть за рюмкой, бокалом или, чаще всего, гранённым стаканом. Посему считался разносторонним человеком. Почитали за честь поболтать о разных странностях бытия, вспомнить погубленную молодость, перечислить таланты, не сгодившиеся и безжалостно затоптанные в грязь. Поругать нынешнюю никчёмную молодёжь, не уступающую место в автобусе. Особенно, когда штормит после горячительного. Осудить женский пол. В период их бурлящей тестостероном молодости: скромные и недоступные. А сейчас? Выпирающая грудь без лифчика, голый пуп, не прикрывающая срамоту юбка. Раскрашена – родного лица не видать. Тьфу, одним словом. Какие раньше мальчишки были: крепкие, спортивные, подтянутые. Встречного сорванца попроси подтянуться десять раз – легко, отжаться тридцать раз – извольте, сесть на одну ногу «пистолетиком» – проще простого. А нынче, на кого ни глянь либо откормленный боров с руками-сардельками, либо хилый дрыщ. Ни тот, ни другой не то, что подтянуться десять раз, на первом сдохнет.

– Точно сдохнет, помяните моё слово, – говаривал Захар Карлович, подняв указательный палец, – Я в свои шестьдесят три легко отожмусь десяточку и даже не устану. Не веришь? А вот смотри сюда.

Занимал нужную позу на вытянутых руках, яйцевидный выпирающий живот уже лежал на полу. С хрюкающим выдохом опускался на вислую грудь. После чего тужился подняться. Происходило действие по обыкновению измождённо натужно. Лицо багровело, выступали синие пятна. Выражало титаническое напряжение. Казалось, выступившие мышцы физиономии помогали выйти из положения лежа. Изнемогая, ему удавалось-таки преодолеть Земное притяжение и оторвать грудь от пола. Захар Карлович, надрывно пыхтя и поливая пол потом, возглашал:

– И так десять раз.

Непременно поминали в разгорячённой беседе начальника-дурака и в колких деталях дискуссировали, почему именно он удостоился такой чести, быть вспомненным. Доходила очередь и до коллеги, который получал зарплату за так, лишь за то, что прикладывал губы к задним округлостям того самого начальника.

* * *

Работал Захар Карлович в былые времена в чине начальника цеха на местном заводе. Предводительствовал весьма успешно, со стороны выглядело чинно, порядочно, одно загляденье. Станки крутились, шлифовали, строгали – исполняли своё предназначение. Рабочие с превеликим удовольствием шли на работу, выполняли, если потребуется, то и перевыполняли план. Вечером вываливали из проходной с лицами красными и развесёлыми.

Кабинет Захара Карловича просторный, широкий и вытянутый. Благоустроенный на случай надобности или события какого значимого. А таких оказий было предостаточно. В цехе трудилось почти четыреста душ, мужиков и дам. День рождения случался практически каждый день, а то и по два. К этому прибавлялись праздники профессиональные, религиозные, государственные, новогодние, корпоративы, рождение детей, поступления и окончания детского сада, школы, колледжа и университета, выход в отпуск, возвращение из оного, сотни иных радостных поводов. Коллектив дружный. Жили душа в душу, словно семья. По каждому радостному происшествию рабочие стягивались в кабинет начальника, Захара Карловича. После криков «Поздравляем!» или «Гип-гип, Ура!», сотрудники румяные и разгорячённые живой рекой вытекали из кабинета и растекались по своим кабинетам и рабочим местам. Сбегались в полюбившееся помещение для награждений и даже совещаний, пылко обсуждали, упоённо спорили, пламенно доказывали. Завершалось благочестиво, благонравно. Обязательно мирились, братались, уважали друг друга. Захара Карловича за добрый нрав боготворили, почитали, желали долгих лет жизни и процветания.

Похожим образом относились поставщики, подрядчики, покупатели. Вспыхнувший по недоразумению конфликт в кабинете Захара Карловича сглаживался, мирился, забывался. Расставались непременно полюбовно, с клятвами верности и бесконечной преданности.

Как-то под Новый год, в двадцатых числах декабря, Захару Карловичу напросился в гости покупатель, молодой представитель пермского завода по имени Арсений. Нужда подстёгивала, гнала рогатиной. Продукция Захара Карловича – жизненно важное, краеугольное сырьё. Подъём в цене под бой курантов – древняя русская традиция. Экономика завода-покупателя обнищает, истощится и вылетит в трубу. Молодой гонец, осведомлённый поверхностно о страсти Захара Карловича к зелёному змию, заехал в элитный магазин и две литровых, самых дорогих, прихватил. Прикатил с водителем, на ветхом служебном «Форд». У проходной его встретила дворняжка-охранник. Махая в эйфории тонким, антенной-хвостом. Гляди, отвалится. Глаза пса светились от ликования и заискивания. Как только Арсений – из машины, извиваясь, подскочил, нюхнул незнакомца ради служебного приличия и давай мордой тереться об руку, добавляя слюны своим шершавым языком. Погода морозная, задорная, хрустально-чистая. На территорию завода, озорно каркнув, пролетели две вороны.

Захар Карлович, розовощёкий, на плечи накинут тулупчик, встретил гостя как родного. Провёл в известный нам с Вами кабинет.

– По рюмочке? – сразу к делу предложение.

– Я захватил, извольте, – и достаёт два литровых сосуда, внутри как утренняя роса.

И водружает на стол пред хозяином кабинета, в ожидании произведённого эффекта. На физиономии Захара Карловича не дрогнул даже махонький мускул. Подношение безмолвно принял, убрав под стол.

– Мы что-нибудь иное.

Шагнул к стене, что позади его кресла. Чётким, отлаженным, движением невидимую ручку нажимает. Щелчок, и потайную дверь уж открывает. Внутри благостно, искристо.

– Извольте, – приглашает.

С открытым ртом и каменным лицом, клиент на приглашение кивает и внутрь шествует. Обомлел. Не комната, а чистейший склад. Вдоль стен до потолка стоят коробки, ящики, кули. Не порожние. Полнёхонькие лакомствами: «Smirnoff», «Bacardi», «Johnnie Walker», «Absolute». Гостинцы от милостивых контрагентов. Пылающий взор Арсения померк, почувствовал в коленях слабость, жар в лице. На щеках багрянец. Лажанулся. С его двумя смешон и несуразен.

Захар Карлович не подал виду. Нырнул в исполинский холодильник. Всплыл, в руке бутылка беленькой, студёная, усыпана снежинками, кристалликами льда. В другой закуска. Завлекательно сочна.

– Присаживайся, мой друг, – по-отечески.

Арсений оглянулся, батюшки мои, сервированный стол, стулья с бархатистой спинкой. Пристроился. Ловко наполнились охлаждённые рюмки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.