Леони Ластелла
Свет тысячи звёзд

Leonie Lastella

Das Licht von tausend Sternen

© 2020 dtv Verlagsgesellschaft mbH amp; Co. KG, Munich/Germany

© Москаленко К., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

© handini_atmodiwiryo / Shutterstock.com

Моим детям.

Станьте однажды для кого-то светом тысячи звезд.

И никогда больше не отпускайте этого человека.

Глава 1
Харпер

Толстые стены библиотеки Мэнсфилда не пропускают суету кампуса внутрь. Между массивными стеллажами цвета грецкого ореха и тысячами книг так тихо, что можно услышать, как пролетает муха. Кроме меня в библиотеке находятся библиотекарь и парень, засыпающий над томом об основах социальной разработки медиа. Я думаю, он просто искал тихое место вне общежития, где мог бы вздремнуть после непрекращающихся вечеринок первокурсников.

Я собираю волосы в небрежный пучок и снова погружаюсь в книгу. Хотя семестр начался неделю назад (я не беру в расчет игры на знакомство, ознакомительный учебный курс и представление себя), только завтра мы перейдем к изучаемому материалу. Для большинства студентов это значит, что они оторвутся по полной в последние выходные перед концом каникул. Но не для меня.

Я предпочитаю подготовиться, чтобы меня лишний раз не трогали. В первую очередь такой парень, как тот, который, смеясь и крича, только что зашел в библиотеку с двумя друзьями, даже не заметив, что повсюду висят таблички с просьбой соблюдать тишину.

Даже крепко спящий студент рядом со мной проснулся. Он ворчит и собирает вещи, швыряя их в рюкзак, и выходит из помещения.

– Эш, помолчи, а то мисс Данэм вышвырнет нас до того, как я возьму книги.

Очень хорошая идея пришла в голову девушке из этой маленькой группы. Из-за шума мне сложно сосредоточиться на книгах, но становится еще сложнее, потому что я рассматриваю парня, которого маленькая блондинка назвала Эшем. Он просто тот, на ком задерживается взгляд, независимо от того, хочет этого человек или нет. Черты его лица нежные и привлекают внимание. Глаза цвета идеального дня в Монтане. Глубокий лазурный цвет ярко контрастирует с его темными короткими волосами и трехдневной щетиной, которая придает ему идеальный налет дерзости. Он высокий. Выше своего друга, который облокотился на стойку выдачи книг рядом с девушкой, чтобы немного вздремнуть. Приталенная серая рубашка, не оставляющая никаких сомнений об идеальном теле, обтягивает грудь Эша. Образ дополняют рваные джинсы. Татуировка извивается под рукавом рубашки до предплечья, где она почти сталкивается с тремя кольцами, окружающими его запястье. Безжизненное дерево, черные ветви которого обвивают его мышцы и обрамляют надпись, которую я не могу разобрать на расстоянии. Я заставляю себя больше не смотреть на него.

– Скучно, – коротко жалуется он.

Я закатываю глаза и сосредотачиваюсь на тексте перед собой, но уже через несколько секунд мне мешает резкий, жесткий ритм, который Эш отбивает пальцами по деревянной полке рядом с приемной стойкой.

Мисс Данэм поджимает губы и качает головой. За все годы ее работы в тихих стенах огромной библиотеки университета Мизулы она, очевидно, привыкла к авторитету, который не нуждается в словах, а не к тому, что ее строгий взгляд не оказывает никакого эффекта.

Блондинка помогает ей, резко толкая барабанящего Мистера Совершенство, и требовательно шипит:

– Найди себе занятие, Эш, или я надеру тебе задницу!

Он кивает, осматривается, и прежде чем я успеваю отвести взгляд, пристально смотрит на меня. Слишком поздно, чтобы сделать вид, что все это время я читала книгу. На глазах своей девушки, во всяком случае я думаю, что он и эта девушка вместе, Эш бросает на меня вызывающий взгляд. И похоже, он не чувствует себя виноватым. Он просто поворачивается к ней спиной и направляется ко мне. Я краснею и быстро прячу лицо в конспектах для первого семестра по социальной педагогике.

– Привет, – его голос низкий и пьянящий. Судя по поведению парня, я бы заподозрила в его словах насмешку, легкомыслие или намек на заносчивость, но голос звучит раздражающе серьезно и исключительно тверд, когда он во второй раз говорит: – Привет, – и протягивает мне руку. – Я Эштон, – представляется он.

Я игнорирую его руку и продолжаю листать страницы. Словно я читала с того времени, как он вошел в библиотеку. Словно меня не отвлекает то, что он слишком близко подходит ко мне.

– Харпер, – коротко произношу я, не отрываясь от своих записей. Я, конечно, не буду занятием, о котором говорила его подруга, тем более не думаю, что она это имела в виду. Но когда я смотрю на Эштона, фраза о том, что я хочу треснуть ему по голове, застревает у меня в горле. Как склонившееся от ветра дерево, он облокотился на стол, на котором разбросаны мои вещи. Парень пристально смотрит на меня, просверливая взглядом.

– Харпер, – он повторяет мое имя, и из его уст оно звучит как-то дико и волнующе. Как будто уже произнося его, он воображает множество вещей, которые могут потрясти нас обоих до глубины души. Его девушке будет не смешно, когда она узнает, что он прямо сейчас здесь делает. Но, возможно, у них свободные отношения, и подобное не беспокоит ее. Однако эта мысль возвращает нас к главному: я не должна интересоваться Эштоном.

– Красивое имя, – говорит он, и я закрываю глаза, чтобы вернуться к своему первоначальному плану.

Я должна прогнать парня, чтобы закончить с главой, начало которой выделено неоновым желтым. Я избавляюсь от покалывания, которое вызывает его пристальный взгляд. Уверена, что это его прием, но я не из тех девушек, которые попадаются на подобные удочки.

– Ты серьезно? – комментирую я типичную фразочку.

– Это красивое имя, – равнодушно отвечает он. – Необычное.

– Разве ты не должен идти к своей девушке или на какую-нибудь вечеринку? – я пытаюсь избавиться от него. – Не похоже, что библиотека для тебя привычное место, – при этом я демонстративно бросаю взгляд на табличку с надписью: «Соблюдайте тишину», висящую на ближайшем стеллаже.

Эш постукивает по ней и по-детски гримасничает, что досадным образом делает его чертовски симпатичным. Он откидывает со лба волосы и резко садится на столешницу, закрывая тем самым большую часть моих записей. Продолжать работать невозможно. Я приподнимаю бровь и надеюсь, что он наконец уйдет.

– Это Уилл и Бекка, – говорит он, словно не замечая моего нежелания разговаривать, и с широкой ухмылкой указывает сначала на другого парня, а потом на девушку, все еще ожидающую книги, которые Мисс Данэм достает из хранилища.

Вероятно, это его акулья ухмылка, которая появляется прежде, чем он схватит и убьет очередную жертву флирта. Но я уж точно не буду закуской.

– Бекка не моя девушка, – продолжает он. – Ей нравится Уилл, но он предпочтет пялиться в одну точку, нежели наконец пригласить ее на свидание, – Эш тихо смеется. – Иногда Уилл такой идиот.

– Послушай, я здесь потому, что мне нужно заниматься, так что… – говорю я, указывая на свои записи, которые он похоронил под собой.

– Семестр еще не начался. А у перваков, как ты, в любом случае есть льготный период.

– Возможно, это мой первый семестр, но я не типичный первак, – я повторяю его обозначение для первокурсников, которые в настоящее время наводняют вечеринки вокруг кампуса и не заинтересованы исключительно учебой, как я. – А во-вторых, семестр уже начался. Неделю назад, – я все еще стараюсь не замечать, как его близость заставляет меня нервничать. Эш чертовски хорошо пахнет. Солнцем, влажной землей и свежестью – немного похоже на мое любимое место высоко в Скалистых горах. У нашей семьи есть хижина на вершине Купера, которую, по словам мамы, удерживают только паутины. Раньше мы часто поднимались туда вместе. Мне это нравилось. Мама, напротив, избегает этого места. Потому что она боится воспоминаний о папе. Они еще обладают достаточной силой, чтобы за одну секунду сбить с ног, как торнадо.

– Так ты согласна? – вопрос Эштона разрывает образы гор в утреннем тумане, кристально чистых озер и бесконечно широкого неба, которые разыгрались перед моим внутренним взором.

Он смотрит на меня, и искра беспокойства пробивается сквозь улыбку на его лице.

– Все в порядке? Ты словно не здесь.

– Я притворилась мертвой. Подумала, что, возможно, тогда ты исчезнешь, – отвечаю, закатывая глаза, но в то же время предательская улыбка скользит по моим губам.

– Как только ты согласишься, – его глаза вспыхивают, а я отчаянно пытаюсь понять, какую часть разговора пропустила. Я краснею и сильно раздражаюсь, потому что Эштон в конце концов все равно воспримет это как комплимент.

Я скрещиваю руки, потому что не хочу уступать его ухмылке.

– На что я должна согласиться? – твердо спрашиваю я.

– На свидание со мной. Я пытаюсь доказать, что Уилл больший идиот из нас двоих, потому что он не может пригласить Бекку, при этом я прошу тебя пойти со мной.

Ни за что. Но мое сердце не настолько бескомпромиссно, как мой мозг, поэтому противится отказу, который я процедила.

– Почему нет? – спрашивает Эштон и, похоже, действительно хочет разгадать загадку моего отказа.

Вздохнув, я тяну за листочки, и мне удается вытащить их из-под его бедра. Я собираю записи, закрываю две книги и запихиваю все в рюкзак.

– Потому что я в принципе не говорю «да» свиданиям с теми, кто приглашает меня только для того, чтобы доказать, кто больший идиот, – объясняю я. Словно я когда-нибудь говорю свиданиям «да». Я закидываю рюкзак за спину и направляюсь к выходу. Эштон идет за мной. Конечно, теперь, когда я бросила попытки учиться, он внезапно смог оторвать свое тело от стола.

– Эй, подожди, – настаивает он, следуя за мной.

Когда мы доходим до выхода, он, вопреки моим опасениям, не преграждает мне путь, а придерживает дверь. Мне хотелось бы видеть в нем легкомысленного бабника, но Эш не облегчает мне задачу.

Широкими шагами я выхожу из здания. Эштон идет за мной, и крошечная часть меня испытывает удовольствие от звука шагов позади.

Просто дыши! Я игнорирую первые капли дождя, падающие с серого неба и растекающиеся по моей коже, и уверенно направляюсь дальше. Уже темнеет, и я должна идти домой.

– Я хочу встретиться с тобой, – просит Эштон еще раз. Во рту у меня становится сухо, когда я уголком глаза наблюдаю за каплями дождя, исчезающими под вырезом его рубашки. Парень продолжает бежать рядом со мной. Я могу понять девушек, которые сдаются и слепо следуют за ним в нирвану разбитого сердца.

– Я не могу, – все же тихо произношу я, и тень сожаления звучит в моем голосе, когда я замечаю его напряженный взгляд. Я просто не могу себе этого позволить. Даже если я признаю, что нейромедиаторы моего тела устраивают фейерверк в честь четвертого июля из-за него.

Эштон почти разочарованным жестом откидывает со лба уже полностью мокрые волосы и пожимает плечами.

– Ты можешь мне сказать почему?

Зачем он делает вид, что это действительно что-то значит для него? Я, конечно, не первая, кого он пытается уговорить на свидание. Возможно, не первая за сегодняшний день. Или полдня. Так почему это серьезное выражение лица и взгляд «плохого парня с израненной душой», который, вероятно, совершенствовался годами, заставляют что-то трепетать во мне? Я прикрываю глаза и пытаюсь не поддаться его приемам.

– У меня нет времени, – коротко объясняю я и ускоряю шаг.

Эштон снимает свою кофту, которая была завязана на бедрах, и расправляет ее над нашими головами, хотя я не просила его играть в спасителя. Несмотря на это, улыбка скользит по моим губам, и легкое покалывание пробегает по телу, когда его рука случайно касается меня. Молча мы преодолеваем оставшееся расстояние до автобусной остановки. Мне повезло, что автобус остановился у обочины как раз в тот момент, когда мы подошли к слабо освещенной остановке. Это облегчает мой побег. Однако я не учла намерения Эштона. Он хватает меня за руку и останавливает.

– У тебя нет времени. Хорошая отговорка. На сегодня. Но что насчет завтра? Послезавтра?

Я смотрю на его пальцы, обхватывающие мою руку, и сердце начинает трепетать. Глупое сердце.

Очень медленно он поворачивает мою руку ладонью вниз и достает ручку, которой торопливо пишет цифры на моей коже. Я понимаю, что это его номер телефона. Не понимаю, почему каждая завитушка чернил вызывает маленькие землетрясения в моем животе.

– Завтра я тоже не могу, – выдавливаю я. Я должна прояснить все, иначе он не поймет, но почему, черт возьми, мне нужно приложить так много усилий, чтобы произнести следующие слова? – Послушай, ты кажешься милым парнем, но я не ищу отношений, – я краснею. – Или что ты там ищешь, – вслух это звучит гораздо двусмысленнее, чем в мыслях. – Хочу сосредоточиться на учебе, – я делаю глубокий вздох. И я не особая любительница приключений, – тихо заканчиваю я. Потому что ясно одно, Эштон точно ищет именно их: приключений.

– Немного приключений – часть учебы, – парирует он. – Ты можешь начать с того, что придешь завтра на вечеринку студенческого братства Каппы Сигмы и встретишь там меня. Самая лучшая вечеринка перед началом семестра, – он усмехается, и эта кривая улыбка означает, что он не отступит.

– Я подумаю, – бормочу я, бросая взгляд на свою руку, которую он все еще держит в своих ладонях. – Мне нужно идти. Иначе автобус уедет без меня.

Эштон неохотно отпускает меня.

– Не думай. Приходи! Встретимся в восемь около общежития, или позвони мне, и я заеду за тобой, – произносит он, но двери автобуса уже закрываются и уберегают меня от ответа. Автобус трогается с места, и я, пошатываясь, пробираюсь по проходу к заднему сиденью. Я пытаюсь внушить себе, что делаю это потому, что там будут свободные места, а не потому, что я смогу в последний раз взглянуть на Эштона. Он небрежно набросил кофту на плечи и неподвижно стоит под дождем, пока мокрый асфальт и сгущающиеся сумерки не разделяют нас.

Глава 2
Эштон

– Что с тобой произошло? – спрашивает Бекка, бросая мне сухую рубашку. Она собирает белье, висящее на вешалке в нашей кухне-гостиной. Я делаю вид, будто не понимаю, что она намекает на мою жалкую попытку уговорить Харпер сходить со мной на свидание. Я пожимаю плечами и переодеваюсь. У меня не осталось чистых джинсов, и я беру спортивные штаны. Мне срочно нужно в прачечную, а потом наконец убедить Бекку в том, чтобы мы купили свою стиральную машину. Я больше не хочу бегать в корейскую химчистку неподалеку от нашей квартиры. В часы пик можно умереть от ожидания.

– Она придет на завтрашнюю вечеринку? – продолжает донимать Бекка.

– Кто? – наигранно равнодушно спрашиваю я и достаю из холодильника бутылку эля.

– Ты сам знаешь, о ком я, – она пересекает комнаты и ударяет меня майкой. – О девушке из библиотеки.

– Думаю, мне не повезло.

– А ты к этому не привык, бедняжка. Я прямо вижу, как ты страдаешь, – она начинает смеяться, и это вызывает у меня ответную усмешку.

Я действительно не привык к такому, но отказ Харпер задел меня не только из-за этого.

– Да пошла ты, – бурчу я Бекке и бросаю ей свои мокрые вещи. Она ловит их и вешает сушиться.

– Сегодня твоя очередь готовить, – напоминает она с непреклонным взглядом. Бекка не будет довольствоваться заказом из пиццерии, как в прошлый раз. Я умею готовить, но у меня редко появляется желание это делать. В основном потому, что есть планы получше. Сегодня, потому что Харпер пропустила мою эмоциональную выдержку через мясорубку. Что, конечно, вызывает вопрос о том, почему абсолютно незнакомой девушке удается пошатнуть мою уверенность в себе своим именем и простым «нет».

Я не должен придавать всему этому такое большое значение. Харпер должна была оказаться просто развлечением. Потому что, по-моему, в библиотеке слишком тихо, а тишина – это хорошая почва для назойливых мыслей, которые я не считаю слишком важными. Я заговорил с ней только поэтому. Но ее неаккуратно завязанные светлые волосы, ее природная харизма и серьезность, отражающаяся в складочке между бровями, довольно быстро дали мне понять: Харпер отличается от девушек, с которыми я обычно встречаюсь. Это понравилось мне, это вывело меня из равновесия. Ее отказ раззадорил меня. А имя сделало все остальное.

Я прятал свои мысли под пустой болтовней, но своим именем Харпер буквально открыла дверь. Дверь, которую я, по определенным причинам, держу плотно закрытой. Всегда. Мне пришлось сесть. Тот факт, что я уселся на ее бумаги, стал не столько подкатом, сколько необходимостью.

Я направляюсь в свою комнату и закрываю за собой дверь. Комната выкрашена в зеленый цвет. В ней только моя кровать, узкий комод с одеждой и большой стол в углу, который, несмотря на свои размеры, полностью завален. Прибран только угол, где стоит компьютер и монтажный столик. Я падаю на кровать, и мои мысли крутятся вокруг Эммы. Как в тот момент, когда Харпер назвала свое имя. Я глубоко дышу и прикрываю глаза. Тот факт, что я флиртую с девушкой, носящей то же имя, что и любимая писательница моей младшей сестры, наверняка вызвал бы у нее смех. Эмма любила Харпер Ли. Эта слепая любовь зашла так далеко, что она однажды настояла на том, что мы должны называть ее Глазастик, как главную героиню книги «Убить пересмешника». Задумавшись, я касаюсь татуировки на своей руке.

Эмма была сумасшедшей. Упрямой. Уникальной. Как в положительном, так и отрицательном смысле. Как будто ее смех висел между голыми ветвями татуировки на моей руке. Она всегда смеялась. Даже после того, как рак давно сломал ее и нашу семью.

Конечно, в университете есть не одна девушка, которую зовут Харпер. Имя редкое, но не настолько редкое, чтобы проводить параллели там, где их нет, просто чтобы быть рядом с Эммой даже спустя четыре года после ее смерти.

В дверь постучали. Бекка все время чувствует мое душевное состояние. Я всегда могу на нее положиться, как и она на меня. При этом я должен признать, что мне, вероятно, понадобится пять жизней, чтобы сравнять с ней счет.

Мы знакомы с раннего детства. Однажды Эмма притащила ее с собой. Она со своими родителями переехала из Флориды в Нью-Йорк. Я знаю, что мама в некоторой степени пришла в ужас от того, что Эмма словно назло выбрала ее в качестве лучшей подруги.

Бекка слишком сумасшедшая и чересчур мрачно одевается. Она всегда слишком громкая и постоянно вынашивает безумные идеи. Маме хотелось, чтобы лучшей подругой ее дочери стала славная спокойная девочка. Кто-то, кто принял бы ее болезнь за причину замотать ее в пузырчатую пленку и не подстрекать ко всяким рискованным проделкам. Но ни Бекка, ни Эмма не дали сбить себя с толку. Так же как рак поражал тело Эммы, он формировал их дружбу.

Бекка была рядом с Эммой до самого конца. И она рядом со мной. Всегда. Она моя семья.

Бекка прыгает ко мне на кровать и барабанит ладонями по моему животу.

– Приятель, ну давай. У нас нет времени хандрить, только потому что девушка ранила твое крошечное мужское эго. Я только что получила сообщение от Уилла, сегодня вечером на площади у Аутио планируется еще одна вечеринка. Разогрев перед завтрашней вечеринкой от Каппы Сигмы.

Статуя Гризли, стоящая в центре кампуса и смоделированная каким-то парнем по имени Аутио, является достопримечательностью нашего университета.

– Крошечное, да? – я приподнимаю одну бровь и пытаюсь улыбнуться.

– Видишь, все не так плохо, – комментирует она мою попытку. – Пойдем.

Бекка спрыгивает с кровати и уже находится на полпути к двери, когда я качаю головой. Мне не хочется. Это действительно тревожный знак. У меня всегда есть настроение для вечеринки. Тем более, если это незаконная вечеринка, а так как Гризли Аутио священен, то, конечно, никто не разрешал все это. Мало что увлекает меня больше, чем хорошая музыка, веселье с небольшим количеством острых ощущений и алкоголем.

– Что такое?

– Думаю, не сегодня, – отмахиваюсь я. – Мне нужно еще поработать, – говорю я, указывая на свой заваленный письменный стол, на краю которого сложены книги и листки бумаги. – У меня есть парочка идей для фильма, который я хочу попробовать.

– Семестр только начался, зубрила. Давай же.

То же самое я сказал Харпер. Если я останусь здесь, то весь вечер буду думать о том, почему она не согласилась приехать завтра. Мысли о ней перенесут меня к Эмме, к моей семье и всему дерьму, о котором я хочу забыть.

Бекка права, мне не стоит оставаться здесь и позволять своему мозгу терзать себя.

– Ладно. К Аутио, – я пожимаю плечами, хватаю ее и начинаю щекотать. Даже если кто-то может считать ее крутой, в сердце Бекка – ребенок, который все еще лежит с моей сестрой под одним из больших каштанов в Центральном парке и ест мороженое. Она хихикает и вырывается из моих объятий.

– Перестань, идиот.

– Идиот не я, а Уилл.

Ее лицо мрачнеет, и, хотя Бекка прижимает к моей груди подушку, она кивает.

– Почему ты просто не пригласишь его на свидание, Бекка?

– Я старомодна в этом вопросе.

Я качаю головой, потому что заметно, как эти двое ходят вокруг да около.

– Ты и старомодна, – я кручу пальцем у виска. – Ты шутишь, и ты это знаешь. Если не сделаешь первый шаг, вы сойдетесь, когда Уиллу понадобится виагра, чтобы у него встал.

Она снова ударяет меня подушкой.

– Когда ты начнешь готовить? – меняет тему Бекка. – Я умираю с голоду. Если мы хотим прийти к Аутио вовремя, то уже пора начинать.

Бекка всегда умирает с голоду. Я задаюсь вопросом, как ей удается быть такой миниатюрной, учитывая огромное количество еды, которое она потребляет ежедневно.

– Как только мы наконец закажем стиральную машинку, – парирую я. – На прошлой неделе я уже отправлял тебе ссылку по WhatsApp. Самая подходящая модель стоит всего 150 долларов. Мы можем себе это позволить. Мне надоело делить стиральную машину с Гэри. – Гэри пятьдесят лет, он живет со своей нуждающейся в уходе матерью, не особо следит за гигиеной и всегда торчит в прачечной, когда я там. Иногда я думаю, что он использует стерильную кафельную комнату в качестве второй гостиной. Или следит за мной. Я не знаю, что из этого хуже.

Бекка прокручивает сообщения и открывает ссылку онлайн-магазина, которую я отправил ей. Она набирает что-то на своем смартфоне, а затем кивает.

– Готово. Теперь ты можешь, пожалуйста, пойти готовить?

С любым другим я бы посчитал это за шутку, но Бекка такая. Сначала она выпендривается в течение нескольких недель, а потом покупает стиральную машинку, пока отбивается пуховой подушкой. Потому что она голодна и только так заставит меня готовить.

Я вздыхаю.

– Я перешлю тебе завтра свою часть, – и прежде чем она успевает махнуть рукой, спрашиваю: – Зеленое кари, леди?

Она восторженно кивает и бежит на кухню, где забирается на стол. Бекка всегда сидит рядом с плитой, пока я готовлю. Чаще всего она мешает и редко помогает, и все же мне это нравится.

Глава 3
Харпер

Через добрых полчаса автобус доезжает до зажатого между двумя горными хребтами Френчтауна, пригорода Мизулы. Без поля для гольфа, которое повышает престиж этого места, этот городок был бы ужасно унылым.

Когда я добираюсь до дома, низкого бунгало, поражающего не своим расположением, а множеством сделанных с любовью деталей, с помощью которых мама превратила это место в наш дом, уже становится темно.

Отсюда недалеко до городского медицинского центра, где она работает медсестрой, и, несмотря на близость к полю для гольфа и центру города, арендная плата вполне приемлема. Это, безусловно, связано с тем, что крошечный населенный пункт находится севернее трасы 90 и южнее магистрального шоссе.

Я тороплюсь, перепрыгивая через ступеньки веранды, к входной двери, сквозь которую из дома доносится шум. Бен воет, и я слышу маму, которая пытается скрыть напряжение в своем голосе. Если для меня это просто раздражение, то Бен ощущает происходящее как удар кувалдой. Я должна была быть здесь полчаса назад. Любое отклонение от правил значит для Бена всепоглощающий хаос. Я виновато смотрю на часы. Я опоздала ровно на тридцать четыре минуты, и то только потому, что всерьез раздумывала о том, чтобы бросить маму и пойти на эту дурацкую вечеринку. К тому же я знаю, что ей нужно быть на работе, и она полагается на меня. Я не могу поверить, что вообще подумала о том, чтобы повесить Бена на нее. Только потому, что мне понравилось, как мои клетки отреагировали на взгляд лазурных глаз Эштона. Он наверняка давно нашел подходящую замену. Эта мысль делает мне больно. Хотя не должна. Потому что он явно не из тех парней, кто планирует что-то большее, чем развлечение. В жизни определенно есть вещи поважнее. Я просто не могу бросить свою повседневную жизнь ради вечеринки с горячим парнем.

– Это ты, Харпс? – я слышу, как мама собирает свои вещи в кухне-гостиной. Потом она спешит ко мне в коридор, где я как раз снимаю туфли. Она с нежностью целует меня в лоб. Тот факт, что мама во всем этом хаосе, в котором виновата я, тратит время на это, мучает мою совесть еще больше. Она не спрашивает, почему я опоздала. Не потому что ей неинтересно, а просто потому что она доверяет тому, что я никогда не отклонюсь от плана без уважительной причины.

Если бы она знала.

– Бен на кухне. Сегодня не очень хороший день. Может быть, вы посмотрите на звезды, чтобы он успокоился. Он давно уже должен быть в постели.

– Хорошо, – бормочу я и хочу только, чтобы мама наконец ушла, чтобы моя совесть перестала мучить меня. Как только она уйдет из дома, я попытаюсь уладить дело ванильным мороженым и главой «Кролика Питера». Бен на самом деле уже слишком взрослый для этой книги, но он цепляется за нее, как и за многие другие вещи, на которых держится его жизнь.

– Пора бежать, иначе старшая сестра отрубит мне голову. До завтра, моя девочка, – с последним поцелуем мама проскальзывает через дверь в темноту. Как и каждый вечер, она пешком идет полмили до больницы. В это время автобусы уже не ходят, но ей все равно не нравится теснота общественного транспорта. Возможно, потому что из-за аутизма Бена она привыкла держать дистанцию. Ей нравится тишина ночи и пустота одинокой грунтовой дороги, которая петляет вдоль трассы и, наконец, заканчивается в нескольких футах к западу от главного входа в Медицинский центр Френчтауна на Демер-стрит. Это ее десять минут отдыха, прежде чем она променяет напряженную жизнь с аутичным сыном на стрессовую повседневную жизнь клиники. Сегодня я это у нее украла. Ей придется поспешить, но она все равно не успеет в больницу к началу смены.

Я вешаю куртку в шкаф и захожу в светлую кухню-гостиную. Цветы в самодельных горшках украшают окна и выделяются на фоне голубых стен. Это любимый цвет Бена, им выкрашены все комнаты дома. Что-то простое, как цвет стены, может перевернуть его мир с ног на голову. Или помочь ему успокоиться. Весь дом обустроен в соответствии с его потребностями. В этих четырех стенах он относительно стабилен. Но не сегодня. И я знаю, что причиной стало мое позднее возвращение.

Мой младший брат сидит на полу кухни и плавно раскачивается вперед-назад. Рукой он ударяет себя по виску в такт словам, срывающимся с его губ.

– Кассиопея, Киль, Кит, Козерог, Компас, – он перечисляет созвездия в алфавитном порядке. Папа привил ему любовь к звездам, а у Бена развилась буквально маниакальная одержимость астрономией. Каждое созвездие сопровождается хлопком, когда рука Бена касается его темно-каштановых кудрей. Они падают ему на лицо. Он редко позволяет стричь ему волосы. В хороший день маме иногда удается немного привести их в порядок, но полноценной стрижки у Бена никогда не было.

– Бен? – он не видит меня, но мой голос обычно действует на него так, что он перестает себя бить. Я чувствую срочную потребность обнять его. Но это одна из первых вещей, которую я уяснила с тех пор, как аутизм Бена проявился в два года: мои или мамины потребности отличаются от потребностей моего брата. Поэтому я присаживаюсь рядом и некоторое время разглядываю его. Несмотря на то, что вид Бена часто отталкивает и наводит на мысли о том, что он ненавидит близость, это не так. Я знаю, что ему станет лучше, если я буду рядом и дам время успокоиться. Мой желудок урчит, но я остаюсь на корточках на небольшом расстоянии от Бена, игнорируя тянущее чувство в животе. Как и глупую мысль о том, что я хотела бы быть на студенческой вечеринке и что причиной этого является именно такой парень, как Эштон.

– Корма, Лебедь, Лев…

Бен дошел до буквы Л, и я надеюсь, что нам понадобится меньше одного круга, пока он не успокоится. Иначе я, наверное, умру с голоду посреди нашей кухни.

– Бен? – еще раз пытаюсь достучаться до него, и в этот раз у меня получается. Он смотрит вверх и прерывает свое маниакальное движение рукой. Его взгляд скользит мимо меня в пустоту, но я знаю, что в этот момент он обращает свое внимание на меня.

– Давай сделаем мороженое, а потом пойдем в твою комнату? – Бен любит мороженое, по крайней мере, так же сильно, как голубой цвет, и немного меньше, чем звезды.

– Наугольник, Овен, Октант, – он хмурится, и внезапно его лицо проясняется. – Мороженое, а затем в объятия звезд, – брат встает, как будто ничего и не было, и бежит к морозилке. – С «Кроликом Питером».

Конечно. Иногда мне хотелось задушить маму за то, что она принесла Бену эту книгу. Вздохнув, я поднимаюсь и следую за братом. Достаю из морозилки большую пачку ванильного мороженого, беру к нему шоколадный сироп и разноцветную посыпку, выстраиваю все по одному и тому же рисунку на столе. Если я поменяю сироп и посыпку местами, это может привести к катастрофе, которая приобретет невероятный размер.

Когда Бен был маленьким, а я еще меньше, то специально провоцировала подобные приступы. Вначале мне было трудно понять, почему Бен требовал так много внимания от мамы и папы. Честно говоря, я хотела его ненавидеть, но не могла. Никто не может ненавидеть Бена.

Я люблю своего маленького брата. Это простая неопровержимая истина, которая позволяет мне после долгого дня есть мороженое вместо нормальной еды.

Я наблюдаю, как Бен привычным образом наполняет две чаши с точностью нейтронного микроскопа. Иногда это длится так долго, что в конце концов остается только ледяной суп. Сегодня он закончил быстро и представляет результат с улыбкой, которая не предназначена для меня, а просто отражает его удовлетворение.

Он неуклюже идет в свою голубую комнату в конце коридора и там зарывается с тарелкой мороженого в гору подушек, одеял и простыней. Я много раз задавалась вопросом, почему его аутизм не действует на хаос тканей, и Бен тщательно не сортирует их по цветам или узорам. Ответа на этот вопрос нет. Так же, как и на тот, почему именно Бен страдает аутизмом. Или почему его расстройство аутистического спектра настолько сильно, что он не в состоянии посмотреть в лицо миру за пределами этого дома. Мама испробовала многое. Школы, центры развития, даже мастерские для инвалидов, но либо сильные приступы Бена перегружали их, либо помощь просто стоила слишком дорого. Зачастую и то, и другое.

Я ложусь к Бену и наслаждаюсь своим мороженым, которое перекатывается по пустому желудку. Жду, пока брат закончит с десертом, и затем выключаю свет. Комната темная, за исключением флуоресцентного сияния, которое исходит с потолка. Это произведение искусства мама подарила Бену на его пятый день рождения, вскоре после смерти папы, когда Бен уже не хотел выходить в сад, чтобы посмотреть на настоящие звезды. Врач сказал, что воспоминания о папе вызывают те эмоции, с которыми он не может справиться. После потери папы и затем еще любимых созвездий Бен в течение нескольких недель страдал от постоянных приступов. Он плакал, ударялся, кричал. Мама валилась с ног, а я была близка к тому чтобы сойти с ума.

Затем в передаче о дизайне комнат я увидела, как ведущая разрисовала флуоресцентной краской стену детской комнаты. Замок принцессы, который одновременно был ночником.

С мамой мы заказали краску в интернете и нарисовали полную Солнечную систему на потолке комнаты Бена. Мы почти потеряли надежду. Мама упала с лестницы, я оказалась с ног до головы в малярном скотче, но нам все равно было весело. В тот вечер Бен впервые за несколько недель был спокоен. Как и сейчас, он лежал под звездным небом, удовлетворенно водя в воздухе рукой, повторяя очертания звезд и планет на потолке. Он бормочет в алфавитном порядке названия всех созвездий.

Только когда Бен перечисляет все созвездия, я вытаскиваю «Кролика Питера» и начинаю читать. Он закрывает глаза и рисует рукой неопределенные, но всегда одинаковые узоры на своей груди. Одним быстрым движением я накрываю брата одеялом. Бен комментирует это двойным вращением кисти, но тут же успокаивается.

Спустя десять минут он засыпает. Я кладу книгу на место, рядом с аккуратно выстроенными машинами. Прошло некоторое время и несколько истерик, прежде чем я поняла, что он расставляет их по цветам и в алфавитном порядке по начальным буквам названия марок.

Некоторое время я смотрю, как он спит, и убираю локоны с его лба. Жест любви, который я позволяю себе только потому, что Бен спит. Только в такие моменты я могу прикоснуться к нему и почувствовать его теплое маленькое тело. На мгновение кажется, что он обычный ребенок.

Я наслаждаюсь покоем, его размеренным дыханием, светом звезд над нами, прежде чем подняться и убрать тарелки в раковину на кухне. Наливаю в них воду и на мгновение подумываю о том, чтобы просто оставить в раковине. Когда Бен проснется завтра утром, грязная посуда будет нервировать его, поэтому я делаю усилие и мою ее, хотя смертельно устала.

Мой взгляд падает на едва различимый номер Эштона на тыльной стороне кисти. Я избавляюсь от глупого покалывания, которое ползет по моей коже от чернил, стирая цифры шероховатой стороной губки, пока не останется только покрасневшая кожа. Затем я кое-как вытираю тарелки и убираю их в кухонный шкаф. Готовлюсь ко сну и плетусь в свою комнату. Она тоже выкрашена в нежно-голубой, хотя я бы предпочла другой цвет. Плюхаюсь на кровать, злясь на себя за то, что теперь, когда мои мысли больше не крутятся вокруг Бена, я спрашиваю себя, заметил ли Эштон мое отсутствие на вечеринке.

Я хватаю свой блокнот для рисования и делаю набросок линии его челюстей, мягкий изгиб губ, растрепанные волосы, достающие до подбородка. В школьные годы я очень много рисовала, даже думала изучать искусство, но перспектива получить стабильную работу в художественной области довольно низкая. А мне нужна стабильность. Для мамы. И прежде всего для Бена.

Теперь я редко рисую. И каждый раз, когда это делаю, в конце выкидываю рисунок в мусорное ведро. Закончив с портретом, я мельком смотрю на него: Эштон получился неплохо, но и не идеально. Затем я сминаю бумагу. Я целюсь в ведро, но промахиваюсь на несколько сантиметров, так что комок опускается под обогреватель и остается лежать в тени стола. Я закрываю глаза руками и пытаюсь выбросить Эштона из головы. Но он комфортно устроился со своим убийственным взглядом и пугающе совершенным смехом у меня в голове.

Глава 4
Эштон

Басы гремят в прокуренной комнате общежития Каппы Сигмы и раскачивают толпу. Я прислоняюсь к стене напротив входа и не обманываю себя. Вместо того чтобы веселиться с Беккой и Уиллом, я стою здесь, потому что жду Харпер.

Я не особо терпеливый человек. Как правило, я быстро отступаю, если девушка не заинтересована. И тот факт, что Харпер до сих пор не появилась, хотя уже далеко за полночь, нельзя истолковать иначе. Даже если мой мозг пытается найти другое объяснение. Я жду ее напрасно. В двадцатый раз за последние полчаса я проверяю свой телефон, но она не прислала ни одного сообщения. Уилл слегка толкает меня, в то время как Бекка держит прямо перед моим носом бумажный стаканчик с алкоголем. Я беру его и залпом выпиваю. Это что-то крепкое. Возможно, кто-то принес с собой водку.

– Твое здоровье, надеюсь, было вкусно, – перекрикивает музыку Бекка.

Она с упреком смотрит на меня и указывает на свой стакан и Уилла. Вероятно, она хотела чокнуться со мной.

– У тебя действительно ужасное настроение, – все еще крича, замечает она.

Я сосредотачиваюсь на своих друзьях. Это лучше, чем поддаться отвратительному настроению. Меня не должно волновать, что Харпер обманула мои ожидания. Ведь я ее не знаю. И поскольку она не хочет, чтобы мы это меняли, я должен забыть про нее.

Я наклоняюсь к Бекке.

– Идем, я искуплю вину. – Бекка, Уилл и алкоголь – отличный вариант, чтобы отвлечься.

Я пробиваюсь на кухню, наполняю свой бумажный стаканчик прозрачной, резко пахнущей жидкостью. На бутылке наклеена этикетка, подтверждающая мое предположение о водке. Затем я присоединяюсь к друзьям. Уилл танцует под оглушительную музыку. На самом деле он танцует не один, а с Беккой. Этим двоим так хорошо, иначе они не подошли бы так близко друг к другу. Выглядит многообещающе. Возможно, их разгоряченные алкоголем тела сделают то, с чем не справляются двое трезвых людей. Мне стоит попытаться наверстать упущенный алкоголь. Возможно, тогда у вечера будет еще один шанс не стать полной Харперстрофой.

Глава 5
Харпер

Я просыпаюсь, встаю с кровати и в полусне плетусь на кухню. Мама уже в постели, отдыхает после ночной смены в больнице. Перед тем как лечь, она сварила кофе и накрыла на стол. Мне стоит поблагодарить ее и за то, что Бен уже сидит на своем стуле и сортирует хлопья по цветам вместо того, чтобы назойливо будить меня. Прежде чем сесть к нему за стол, я наливаю чашку спасительной порции кофеина. Касаюсь рукой головы и пытаюсь понять, почему она такая тяжелая. Плохо спала, и это в первую очередь было связано с тем, что Эштон словно призрак бродил по моим снам.

– Тебе грустно? – спрашивает Бен, не отрываясь от своей задачи. Голубые колечки уже полностью отсортированы, ведь этот цвет удобно расположился в начале алфавита, поэтому он грызет их первыми. Всегда четыре штуки с глотком молока из стакана, который мама поставила рядом с его тарелкой. В это же время он посвящает себя сортировке остальных хлопьев для завтрака.

Мама объясняла эмоции Бену, но так как сам он не может испытывать их, процент попадания нулевой. Меня удивляет, что именно сейчас он близок правде, и немного стыдно за то, что я притворяюсь, будто брат ошибся.

– Как выглядит грустное лицо, Бен? – спрашиваю я и выжидающе смотрю на него. Он пытается сделать грустное лицо, но не получается. Беспомощно почесывая голову, брат листает свои ламинированные карточки, которые прикрепил к поясу брюк. Он указывает на карточку, где фотография мамы с опущенными уголками рта и слезами на щеках.

– Я так выгляжу?

Он не отвечает, лишь качает головой, но задерживается на мгновение, прежде чем пролистать карты в поисках нужной. Но не может решить, какая карточка отражает мое состояние.

Иногда удивительно, как точно Бен распознает душевное состояние своего собеседника именно потому, что не может истолковать его. Во мне борются самые разные эмоции. Я раздражена, потому что Эштон все еще занимает мои мысли. Зла, потому что действительно хотела бы пойти на вечеринку. И подавлена, потому что вообще подумала о чем-то подобном, вместо того чтобы просто принять тот факт, что потребности Бена важнее, чем мои.

Мама сделала все для того, чтобы я могла учиться, хотя это и требует от нее очень многого. Я должна быть благодарна за этот шанс и не жаловаться, что мои будни отличаются от жизни любой другой девушки моего возраста.

Ни Бен, ни мама не выбирали такую жизнь. Никто из нас не выбирал. Но так уж вышло. Рождение брата с аутизмом иногда требует жертв, но несмотря ни на что, я рада, что мама, Бен и я проживаем это вместе. У нас есть мы. Мы счастливы. По крайней мере, большую часть времени. И все же какая-то скрытая, эгоистичная часть меня грустит о том, что я никогда не узнаю, стоит ли Эштон того, чтобы обратить на него внимание.

– Я устала, – вру я, чтобы помочь Бену. Я перелистываю карты, пока не появляется его фотография, на которой у него маленькие покрасневшие глаза, где он как кукла висит на одном из кухонных стульев.

Бен смеется. Эта фотография всегда заставляет его смеяться, и я воссоздаю эту позу, просто чтобы еще раз услышать смех брата. Затем я переворачиваю карточки до тех пор, пока фотография, на которой изображены мама, папа, я и новорожденный Бен, не оказывается наверху стопки. Мы все сияем, словно Пасха, наши дни рождения и Рождество выпали на один день.

– Ты устала или счастлива? – спрашивает Бен и неустанно продолжает сортировать свои хлопья.

Это хорошее утро, поэтому я касаюсь его руки. Только ненадолго. До тех пор, пока он может выдержать близость.

– Мы счастливы.

– Потому что мы есть друг у друга, – продолжает Бен фразу, которую мама годами повторяет ему. Я не знаю, понимает ли он, что значат эти слова, но мне нравится, что он их произносит.

– Именно потому что мы есть друг у друга, тигр.

– У тигров острые зубы, и они живут в Азии. Это очень далеко отсюда. Я не тигр.

Я смеюсь и тоже накладываю хлопья в тарелку, которая стоит на моем месте.

– Ты прав, Бен. Ты не тигр.

– Я просто ребенок, – он перелистывает свои карточки и кивает. – Мальчик.

– Я знаю, сокровище.

– У пиратов сокровища, – бросает Бен, и его голос остается монотонным, без интонации или ударений, которые сделали бы его слова шуткой. – Сокровища в основном из золота. Я – не сокровище, – говорит он.

Иногда мне кажется, что он думает, будто у нас у всех не все в порядке с головой, потому что мы постоянно говорим неправильные вещи. Бен не понимает двусмысленности, что невольно вызывает смех.

– Ты хочешь однажды стать пиратом?

– У меня нет корабля, а река Кларк-Форк слишком мелкая для настоящего пиратского корабля. Кроме того, нужно быть взрослым, чтобы стать пиратом. У детей не должно быть оружия, – Бен подчеркивает свои слова постоянным движением запястья.

– Верно, – признаю я. – Однако ты не знаешь, действительно ли Кларк-Форк такая мелкая. Мы можем пойти посмотреть.

Бен, кажется, борется с собой. Ему нравится бывать на природе, а перспектива увидеть пиратский корабль весьма заманчива. Однако брат понимает, что окружающий мир зачастую слишком велик для него.

– Я приберусь, а ты иди переодевайся, хорошо?

Он все еще сомневается, но затем бежит в свою комнату.

– И Бен, потише. Мама спит, – он несколько раз энергично кивает, а затем преувеличенно медленно проходит оставшееся расстояние до двери своей комнаты. Это заставляет меня усмехнуться, потому что подобное показывает, как он любит меня и маму, несмотря на свою неспособность выразить это.

Я доедаю свой завтрак, мою наши тарелки и нарезаю пару яблок. Бен ест их только тогда, когда каждая четвертинка яблока вырезана в виде лодочки. Двенадцать из них я упаковываю в его темно-голубую коробку для завтрака и кладу в рюкзак, затем беру еще бутылку минеральной воды без газа. Неконтролируемое покалывание газов выводит его из себя. Я дергаю молнию рюкзака и обращаю внимание на то, чтобы застежки соединялись точно по центру.

Бен появляется, и я театрально вздыхаю. На нем пижама, голубые резиновые сапоги и ярко-голубая кофта с темно-голубым плюшевым мехом. По крайней мере никакого блока на цвет. Однако будничным нарядом я бы тоже это не назвала.

– Ты злишься? – спрашивает Бен, и вращение его запястья становится более беспокойным.

– Нет, тигр. Я не злюсь.

– Я не тигр, – снова произносит он, и уверена, что он считает меня либо не особо сообразительной, либо крайне забывчивой. Большинство людей думает, что требуется много терпения, чтобы ужиться с ребенком, у которого аутизм. Это правда. Но я думаю, что Бену значительно сложнее поладить с иронией и двусмысленностью, которыми наполнены наши слова.

Я размышляю, стоит ли настаивать на том, чтобы Бен оделся как следует, но затем решаю, что как следует – понятие растяжимое.

– Я знаю, что ты не тигр. Я запомнила. Пошли. А мама может поспать, – я открываю дверь, и Бен как всегда спрыгивает по ступенькам веранды. Первые две ступеньки на левой ноге, оставшиеся две на правой. Затем он бежит к садовым воротам и ждет меня там. Механически он засовывает свою руку в мою, и мы вместе переходим через дорогу. Как только добираемся до противоположной стороны, он поспешно отпускает меня.

Прошло много времени, прежде чем я перестала воспринимать на свой счет тот факт, что Бен воспринимает мои прикосновения как нечто неприятное. Он считает их неизбежным злом, когда ему приходится, например, переходить улицу. Я спускаюсь с ним к реке, и мы довольно долго бродим вдоль берега. Здесь наблюдая за Беном, можно было подумать, что он ничем не отличается от других. Как и любой ребенок, он пробирается через подлесок, ударяет веткой по зарослям и визжит, когда лягушка прыгает в воду прямо перед его носом. На краю поля для гольфа Кинг Ранч мы садимся на поваленное дерево, и Бен ест свои яблоки. Он даже предлагает мне два кусочка, которые я с наслаждением жую, потому что они невероятно сладкие. И потому что то, что Бен дал мне их, – маленькая победа. Это значит, что он позаботился о моих потребностях.

Я знаю, что на самом деле это не победа. Аутизм – это не то, что можно победить. Состояние Бена никогда не изменится. Он всю жизнь будет нуждаться в помощи, но я научилась распознавать хороший день и наслаждаться им.

Я слезаю с дерева и опускаюсь в густую траву. Бен играет у реки. Я слышу, как он сообщает информацию обо всем, что находит в грязи на берегу. Чаще всего это отрывки из его детских научных книг, но кое-что он почерпнул из телевизора.

Пахнет влажной землей и свежей травой. Так же пах Эштон. Как идеальный день в Монтане. Я запрокидываю голову и не вижу ничего, кроме лазурного неба, которое невольно напоминает мне его глаза. Бен прав. Голубой действительно восхитительный цвет.

Глава 6
Эштон

Она не пришла. После нескольких шотов мне стало все равно. Проблема в том, что я снова трезв. А это значит, что у меня невероятное похмелье и мне больше не безразлично.

Бекка сидит напротив и смотрит на меня как на неудавшийся эксперимент. Я опираюсь руками о кухонную стойку и пытаюсь удерживать свою свинцовую голову в естественном положении. Если я не буду осторожен, она упадет вниз, оставив яму в столешнице.

– Ты в порядке? – спрашивает она, жуя свой завтрак. Я думаю, что Бекка специально выбрала хлопья Кранчи Нат, чтобы проверить мое самообладание.

– Мм, – невнятно бурчу я и вижу, как подруга сползает со стула и наливает стакан воды. Она ставит его передо мной и добавляет туда таблетку от головной боли.

– Завтрак чемпиона, – радостно произносит она, а затем оглушительно громко жует. Бекка пьет так же много, как и я, весит вполовину меньше и все равно никогда не испытывает таких проблем по утрам. Это нечестно. Я выпиваю растворившуюся таблетку. Несколько секунд мне кажется, что я вот-вот выплюну вчерашний вечер в унитаз. Но желудок успокаивается, и я опускаю голову на предплечья, чтобы таблетка начала действовать. Мама всегда утверждала, что организму нужен отдых, чтобы лекарства могли сделать свое дело. Хотя я уже давно в это не верю. Просто потому что почти все, что говорила мама, оказалось враньем. Но это все же одно из хороших воспоминаний: мама, которая легла ко мне на диван и гладила меня по лбу до тех пор, пока головная боль не успокоилась и я не заснул. Тот факт, что головная боль была единственным способом привлечь внимание мамы, прекрасно демонстрирует отношения в нашей семье. Я отбрасываю от себя эти мысли и моргаю, глядя на Бекку.

– Почему ты такая ужасно радостная?

– В противовес твоему унынию, – смеется она и шлепает меня кухонным полотенцем. Я не делаю попытку увернуться.

– Хотя бы сделай вид, что выжил после этой тусовки. Уилл скоро придет, и ты знаешь, что у него фобия на зомби.

– Уилл – трус.

Бекка целует меня в висок, а затем резко толкает в бок.

– Тебе не стоило его уговаривать посмотреть «Ходячих мертвецов». Ты знаешь, какой он. С тех пор постоянно подпрыгивает в темноте от любого шороха.

– Я запомню, – бормочу я. – С Уиллом можно смотреть только диснеевские фильмы, – я записываю это на невидимую записку, а затем снова зарываю голову между руками.

– Что собираешься делать сегодня?

Ребята хотят съездить отдохнуть на озере. Они спрашивали меня, не хочу ли присоединиться, но у меня такое ощущение, что они, наконец, переходят в горячую фазу. И я ни в коем случае не хочу помешать этому.

– Спать? – я указываю на свою голову и пожимаю плечами. – Без понятия. Брейди хотел зайти попозже поиграть. И сегодня вечером я работаю.

– Мы можем ближе к вечеру подбросить тебя на работу, и Брейди встретит тебя там. Ты действительно должен поехать с нами.

– Чтобы смотреть, как вы занимаетесь сексом? – вздрагиваю я и на этот раз уклоняюсь от удара Бекки. – По сравнению с этим «Ходячие мертвецы» – воскресная прогулка. Нет, спасибо. Кроме того, у меня еще много дел, – например, в сотый раз спросить себя, почему, черт возьми, Харпер не пришла.

– Ты все еще думаешь об этой девушке.

Иногда я ненавижу эту невидимую связь между мной и Беккой, из-за которой она читает меня как открытую книгу.

– Я не думаю о ней, – отвечаю я.

– Ага, – парирует Бекка, и то, как она подчеркивает каждую букву в отдельности, показывает, что она мне не верит.

– Мне есть чем заняться, а теперь убирайся, наконец, – я целую подругу в щеку, игнорируя ее приподнятые брови, и, уже сделав шаг назад, засовываю презерватив в ее задний карман. – И скажи Уиллу, чтобы он не травмировал бедных диких животных, – затем я быстро ухожу в свою комнату, прежде чем Бекка сможет ударить меня.

Глава 7
Харпер

Я люблю воскресенья. Они спокойные и пьянящие. Мне нравится, что мы все вместе. Без приемов у врачей, стресса или напряжения. Мама сделала вафли со сливками и вишней. Мы с ней лежим на веранде в старом лоскутном гамаке. Ветра нет, поэтому между деревянными досками застревает вялый поздний летний зной. Бен оставил на лице и пижаме остатки всего, что сегодня съел, и играет в саду. Он качается на качелях. Раньше ему не нравился подвижный досуг, но сегодня он не может насытиться им. Мне после двух часов непрерывного качания стало бы так плохо, что даже мысль о вафлях была бы невыносимой. Но Бен улыбается и качается. Улыбается и качается.

Я научилась видеть жизнь как последовательность моментальных снимков и наслаждаться или запоминать каждый из них по отдельности. Этот момент идеален. Мама заплетает мне волосы и рассказывает забавные истории из больницы. Мне нравится, как ее смех заставляет гамак слегка раскачиваться. Солнце светит в лицо и добавляет новые веснушки. Боб, наш сосед, сегодня утром сделал несколько кругов на своей газонокосилке, и запах свежескошенной травы смешался с запахом тяжелого летнего воздуха. Этот момент, безусловно, попадет на мой внутренний мудборд, где я храню лучшие десять моментов, чтобы в трудные времена достать их из памяти. Я прикрепляю наше совместное фото к единственному снимку внутри меня, который никогда не затеряется на этой стене. Я не хочу помнить, как Эштон стоял передо мной под дождем и держал меня за руку. Или о том, как этот глупый момент повлиял на всю мою жизнь.

Глава 8
Эштон

Бекка думала, что я серьезно болен или меня похитили инопланетяне, потому что я три дня подряд не хотел зависать с ней и Уиллом в кампусе, наслаждаться солнцем, а вместо этого занимался в библиотеке Мэнсфилда. Две вещи доказывали ее правоту. Я занимаюсь только тогда, когда это неизбежно. И ненавижу тишину библиотеки. Когда мне приходится заниматься, как правило, я делаю это под громкую музыку, а Бекка сидит рядом со мной. Значит, она не ошибается. Три дня подряд я прождал в библиотеке Харпер, и это настолько нетипично для меня, что в теории об инопланетянах, возможно, что-то есть. Но еще хуже то, что я все еще не могу выбросить ее из головы.

Я растянулся на траве под огромным кленом в южной стороне кампуса. Уилл ест какое-то азиатское извращение, которое ужасно воняет соевым соусом. Нам нужно идти на тренировку, и я не уверен, что идея играть в футбол с полным желудком хорошая.

– Тренер Брент заставит тебя пробежать как минимум три дополнительных круга, если унюхает, что ты сейчас пихаешь в себя, – отмечаю я.

Уилл пожимает плечами.

– Это того стоит, – говорит он с набитым ртом и деревянными палочками достает лапшу, которая падает обратно в коробку. – Хочешь попробовать?

Я с отвращением морщусь и встаю.

– Пошли. На следующей неделе игра с Вестлейком. Если ты продолжишь подстраиваться под пищевые привычки Бекки, то начнешь кататься по земле как шар, – я подтягиваю его и жду, пока парень попрощается с Беккой. Раньше это был полный тоски взгляд, за которым следовало робкое прикосновение к плечу. Сегодня Уилл наклоняется к ней и неуверенно целует в щеку. По крайней мере, начало положено. Оба ужасно застенчивы. Господи, я пытаюсь свести их целую вечность. Как будто мне сейчас покажется странным, что их отношения сдвинулись с мертвой точки. Откидываю со лба волосы и закатываю глаза.

– Идем, Ромео? – я по-дружески толкаю его и лохмачу волосы Бекки. Знаю, что она ненавидит это. В такие моменты она чувствует себя чихуахуа своей матери. Причем я уже тысячу раз говорил ей, что у нее нет розового бантика, а значит, их невозможно перепутать.

– Я попозже подойду посмотреть, как вы потеете, – говорит Бекка и снова утыкается в свой роман. Какая-то низкопробная сентиментальщина, из-за которой Уиллу становится сложнее, потому что подобные книги искажают представление об отношениях.

Он закидывает рюкзак на плечо и следует за мной по узким дорожкам в центре университета к северо-восточному краю кампуса, где находится стадион Гризли. Место, где тренируется и регулярно проигрывает футбольная команда. Мы не очень хороши, но мне все равно нравится спорт, потому что с его помощью прекрасно получается выпустить пар. Бекка считает, что спорт повышает уровень тестостерона, и, вероятно, права, но мне все равно. Верный девизу Уилла: «Раньше я был зол. Теперь я футболист», – оставляю все, что беспокоит меня, на поле и полностью выплескиваю энергию. Как раз то, что мне сейчас нужно, чтобы мысли прояснились.

Глава 9
Харпер

Помещения факультета психологии встречают меня приятной прохладой. Да здравствуют кондиционеры, которые борются с летней жарой. Я пропускаю поток студентов на занятие по основам педагогической психологии и бросаю свою сумку на свободный столик в шестом ряду. Это достаточно далеко от первых рядов, чтобы непосредственно ко мне не обратился профессор Гейл, и тем не менее демонстрирует мой интерес к предмету. В противном случае я бы устроилась в конце аудитории, рядом с засыпающими, до смерти скучающими и в основном занятыми Нетфликсом студентами.

На столах лежат листовки, предлагающие решить твои проблемы с помощью магии и звонка на номер скорой эзотерической помощи. Я переворачиваю флаер и откладываю его на соседний стол. По словам Дженны, другой факультет просто пытается привлечь к себе новых учеников. Как будто студенты – это не будущие терапевты, а кучка сумасшедших.

Вместе с двумя опоздавшими студентами профессор Гейл заходит в аудиторию, закрывает за собой дверь и многозначительно ставит свою сумку на кафедру. Он – ходячее клише, включающее в себя твидовый пиджак с заплатами на локтях и очки в роговой оправе.

Я подозреваю, что на самом деле он вообще не нуждается в них и носит только для того, чтобы поддерживать идеальный образ.

Вздохнув, я вытаскиваю папку из сумки и вооружаюсь ручкой. Гейл диктует достаточно быстро, и даже если я хорошо подготовлена, не хочу упускать что-либо. Хотя профессор неподражаемый и определенно странный, в то же время он один из лучших в стране. Приятно учиться у таких людей, как он. Гейл продолжает с того места, где мы остановились на прошлой неделе. Он не повторяет материал. Никогда. Одна из причин, по которой его лекции считаются сложными, а он – строгим и чрезвычайно требовательным. Для меня это нормально. Моя жизнь – это череда повторений. Я нахожу приятным тот факт, что профессор делает исключение и начинает рассказывать о процессе обучения при различных расстройствах поведения. Однако только до тех пор, пока дверь не распахивается и в аудиторию не заходит Эштон.

Эштон.

Невольно я реагирую, хотя он стоит примерно в трех метрах и даже не видит меня. Неосознанно я потираю тыльную сторону кисти. Там, где он записал свой номер, оставив при этом больше, чем просто несколько чернильных линий.

Я закрываю глаза и пытаюсь успокоить сердцебиение. У меня не может каждый раз захватывать дух, когда он появляется. Я не пришла на вечеринку. Не позвонила ему. Закончила то, что произошло между нами под дождем. Есть веская причина, по которой Эш здесь и прерывает профессора Гейла, но она, конечно, не имеет ко мне никакого отношения.

– Прошу прощения, – уверенно произносит он. – Я вынужден прервать вас.

– Я в середине своей лекции, – злится профессор Гейл, но еще больше, кажется, раздражается от того, что могло что-то произойти и оправдать паузу.

– Я понимаю и не задержу вас надолго. Мне просто нужно поговорить с одной из студенток, – его взгляд блуждает по рядам и останавливается на мне. – Харпер.

Адреналин распространяется по моему телу. Эштон в самом деле сейчас назвал мое имя? Этого не может быть. Кровь слишком быстро бежит по моим венам, и я сползаю со стула. Синева его глаз следит за моим движением. Никуда не сбежать, и я хочу ненавидеть Эштона в этот момент. Но есть та предательская часть меня, впечатленная его уверенностью и самоотверженностью ради разговора со мной. Гейл мог бы отстранить его за это, и тем не менее он стоит перед всеми студентами и неотрывно смотрит на меня.

– У вас будет время, когда лекция закончится, – это не вопрос, а утверждение, но Эштон только улыбается.

– Боюсь, что нет, профессор Гейл, – он опирается руками на один из столов в первом ряду и пристально смотрит на меня. – Я познакомился с этой девушкой, но, кажется, она потеряла мой номер. Ведь не позвонила мне. И не пришла на вечеринку, куда я ее пригласил. Это означает, что мне нужен ее номер. Иначе мы никогда не встретимся и не узнаем, что может произойти.

– Возможно, она просто не хочет тебя, идиот, – кричит парень с последних рядов, и большая часть студентов смеется, соглашаясь с ним.

– Наверное, – соглашается Эштон. – Но я не умею проигрывать, – он подмигивает мне, но я отворачиваюсь от его взгляда. Пока что немногие сокурсники понимают, кого он имеет в виду. Если Эш сейчас уйдет, остальные никогда не узнают, что речь шла обо мне. Но он, конечно, не собирается этого делать.

– Молодой человек, ваши любовные амбиции достойны уважения, но мне действительно очень хочется продолжить лекцию. Пожалуйста, покиньте аудиторию.

Эштон игнорирует его. Естественно, он это делает. Было бы лучше умереть прямо сейчас. Или чтобы в Эштона ударила молния. Неважно, что произойдет, но это безумство должно закончиться.

– Харпер, дай свой номер.

– Покиньте аудиторию, или я буду вынужден вызвать охрану, – профессор Гейл тянется к телефону, но Эштон даже не смотрит на него. Он не сводит с меня взгляда.

– Пожалуйста, уйди, – одними губами произношу я и скрываю половину лица рукой, но Эш качает головой.

– Если мне придется вывести вас, то это будет иметь последствия, – размахивает телефоном Гейл, в то время как Эштон взбирается на стол, а затем балансирует над головами студентов, двигаясь к моему ряду.

– Твой номер? – просит он, невзирая на тот факт, что профессор Гейл в самом деле звонит охране. – Я не сдамся.

Он позволяет мне истолковать это как угрозу или как комплимент. И мое сердце стучит быстрее, распространяя глупое покалывание по всему телу. При этом я не должна находить в происходящем что-то хорошее. Я должна ненавидеть Эштона за то, что он уничтожил мой защитный барьер одним действием. И я, конечно же, не должна думать о его нежных прикосновениях или пристальном взгляде.

Он спрыгивает на пустой стул передо мной, так что теперь мы совсем близко.

– Если ты не дашь мне свой номер, они посадят меня.

– Это зависит от тебя, – выдавливаю я. – Ты можешь просто уйти.

– Так не пойдет. Не без твоего номера.

Профессор Гейл наверняка поставил бы ему несколько диагнозов.

Уилл, приятель Эштона из библиотеки, открывает дверь и делает беспокойные знаки рукой. Наверное, он стоял на шухере и теперь предупреждает о приближении охраны.

– К сожалению, я слишком упрямый, когда дело доходит до вещей, которые важны для меня.

Я важна для него? Моему мозгу требуется мгновение, чтобы обработать эту фразу и снова сосредоточиться на важном: действительно ли я хочу быть виновной в том, что у Эштона возникнут проблемы, или я считаю это разумным наказанием за то, что он смутил меня?

– Эш, черт возьми, идем же, – в панике кричит Уилл и жестом извиняется перед профессором Гейлом только для того, чтобы затем лихорадочно махать Эштону. – Поторопись!

Я вырываю из папки листок бумаги и царапаю на нем цифры. Я не буду виновата в том, что его поймает охрана. Он должен уйти отсюда. Я протягиваю ему листок, и он победно сжимает кулак, поднимает руки вверх, как будто заработал тачдаун, а затем с огромной скоростью перепрыгивает через столы в сторону двери. Это вызывает у меня тихий смех. «Убью его», – думаю я, прикусив губу. Эш приземляется рядом с Уиллом, поворачивается еще раз, а затем позволяет другу вытащить себя из аудитории. Дверь захлопывается. В течение нескольких секунд стоит тишина, прежде чем крик, бормотание и даже какие-то аплодисменты нарушают спокойствие. Прямо как Эштон, который нарушил мой покой.

Глава 10
Эштон

– Ты достал? – Уилл все еще беспокойно оглядывается, хотя мы оторвались от охранников кампуса уже через две минуты. Это было связано не столько с нашими спортивными способностями, сколько с ежедневным потреблением пончиков двумя бездарями.

В качестве подтверждения я перед носом Уилла размахиваю клочком бумаги, на котором написан номер Харпер. Даже ее почерк похож на нее. Без излишеств. Простой. Красивый.

– И все-таки это было настоящее самоубийство, – толкает меня Уилл так, что я отступаю в сторону на пару шагов. – За такое ты мог бы вылететь из университета.

– Мы вежливо попросили номер телефона, а не совершали террористический акт, – напоминаю я ему.

Уилл останавливается и машет рукой в правую сторону.

– Я должен идти на занятие. Кстати, Гейл дружит с деканом. Он мог исключить тебя по щелчку пальца, если бы захотел. Так что никогда больше не делай ничего подобного.

– Обещаю. И спасибо, – я смотрю, как Уилл уходит в сторону экономического факультета и вместо «пожалуйста» качает головой и пренебрежительно отмахивается. Я не уверен, имеет ли он в виду, что не стоит об этом говорить, или что я неисправим.

Я ищу тенистое местечко среди деревьев и падаю в мягкую траву. До следующей лекции у меня еще есть немного времени. Когда занятие Харпер заканчивается, я набираю ее номер. Гудки. Значит, она не придумала произвольную последовательность чисел, чтобы избавиться от меня. Улыбка скользит по моему лицу.

– Здравствуйте, вы позвонили в службу экстренной помощи людям, находящимся в духовном кризисе, чем я могу помочь?

Я чуть не поперхнулся. Значит, это был не придуманный номер, но и не номер Харпер. Она провела меня, и, черт возьми, это каким-то образом только делает ее еще более привлекательной.

– Здравствуйте? – нежный звон бубна и женский голос напоминают мне, что я все еще на линии эзотерической помощи.

– Эм… – я должен подавить смех. – Извините, я ошибся номером, – прежде чем моя собеседница все-таки сможет начать расспрашивать и рассказывать что-нибудь о подсознательных решениях для спасения души, я завершаю звонок. Убираю телефон обратно в карман и смотрю на небо. Даже если Харпер не хотела давать мне свой номер, она точно не хотела, чтобы охрана поймала меня. В противном случае могла бы просто подождать, а не давать мне неправильный номер. Это первый шаг. По крайней мере, я пытаюсь убедить себя в этом. Сминаю записку и использую ее как мяч, подкидывая в воздух снова и снова до тех пор, пока мне не приходится отправиться на лекцию и отложить разработку плана действий по завоеванию Харпер.

Глава 11
Харпер

Не могу поверить, что Дженна в самом деле уговорила меня пойти на эту глупую игру. Я познакомилась с ней на занятиях по психологии, где получила сомнительную известность из-за действий Эштона. Она потрясающая, и ее даже невозможно ненавидеть за это совершенство, потому что она просто милая, открытая и невероятно обаятельная. Дженна подружилась со всеми и даже меня умудрилась вытащить из кокона. По-другому не объяснить, почему сейчас я смотрю футбольный матч.

Я не занимаюсь спортом, независимо от его вида, и мне не нравится скопление людей на трибунах во время игр.

– Здесь так много народу, будто проходит мировая серия, – ворчу я, пока иду за Дженной и шестью другими студентами, которые также ходят на лекции к профессору Гейлу, а сейчас ищут свои места с полными руками напитков, попкорна и хот-догов.

Дженна смеется.

– Бейсбол.

Я смотрю на нее и не знаю, что делать с этим брошенным словом.

– Что, прости?

– Мировая серия в бейсболе. Другой вид спорта. Здесь футбол. Он более грязный, – она ухмыляется. – И парни здесь горячее, – объясняет она и в тот же момент углубляется в дискуссию о том, кто самый сексуальный парень на поле.

Я вытягиваю голову, чтобы присоединиться к разговору. Раз уж я здесь, то могу повеселиться. Однако в этот момент к нам подходит четвертый номер из команды Гризли, и мое сердце на долю секунды останавливается. Эштон. Его тело обтянуто бело-красной майкой и не оставляет сомнений в том, что он играет за университетскую команду.

– Ты знала, что он играет за Гризли? Поэтому ты позвала меня?

Дженна поворачивается и берет меня за руку.

– Не злись. Моя подруга Бекка попросила меня. Я ее должница, и она сказала, что будет лучше, если вы встретитесь здесь до того, как Эштон снова вломится на твое занятие, – она пожимает плечами и ухмыляется. – Но прежде всего я позвала тебя, потому что считаю тебя милой.

Я все еще собираюсь с мыслями и поэтому не могу как следует разозлиться на нее. Вместо этого только киваю и смотрю на Эштона. Он держит шлем под мышкой. Парень останавливает на мне свой взгляд и направляется к нам. Хотя Уилл что-то кричит ему через всю площадку, Эштон не обращает на него никакого внимания. Он непринужденно вскакивает на ограждение трибуны, всего в нескольких шагах от моего места, и ухмыляется.

– Привет.

– Привет, – коротко отвечаю я и замечаю, как у Дженны перехватывает дыхание. Словно ее тело выражает то, что происходит с моим.

Он больше ничего не говорит, но и не возвращается на поле, где уже выстроились игроки.

– Возможно, ты должен… – я неуверенно намекаю ему. Хоть и не разбираюсь в футболе, но, судя по виду его тренера, он должен быть со своей командой, а не со мной.

– Да, я должен, – кивает он, но не уходит. – Ты останешься до конца игры? Ты должна мне. Ведь благодаря тебе я теперь могу читать свое морфическое поле и рисовать энергетически исцеляющие картины, – смеется он и, кажется, совсем не злится за то, что я дала ему номер организации для помощи людям, находящимся в духовном кризисе.

Я должна сказать нет. Я должна прийти домой вовремя, чтобы следить за Беном. И в сущности, мы квиты, но он все еще не добился успеха. Я киваю. И Эштон делает то же самое, прежде чем воодушевленно оттолкнуться и, наконец, побежать к своей команде.

Игра быстрая и жестокая. Мне интересно, но я не уверена, чувствую ли это из-за воодушевленной атмосферы на трибунах, или потому, что мой взгляд приклеился к Эштону, который выкладывается полностью, но по-прежнему выглядит ужасно хорошо. Дженна пытается вытащить все из меня. Где я познакомилась с Эштоном? Что между нами происходит? Знала ли я, что он уже на последнем курсе и один из самых горячих парней в кампусе? Я отвечаю на ее вопросы как можно подробнее: мы познакомились с ним в библиотеке. Он заговорил со мной, потому что ему было скучно, и увлечен не мной, а в целом девушками, которые ведутся на его флирт. Дженна смеется, когда слышит мои слова. Конечно, она мне не верит. Не после лекции Гейла.

Когда игра близится к концу, мне нужно уходить. Я сказала Эштону, что останусь, но не знала, насколько может затянуться матч из-за перерывов. Мне нужно сесть в автобус через двадцать минут, если хочу вовремя вернуться домой. Это одна из причин, по которой я ухожу немного раньше. Другая заключается в том, что я не хочу объяснять Эштону, почему не могу остаться. Если честно, в основном я избегаю его взгляда, который парализует меня. Я иду через пустые проходы к выходу, в то время как люди на трибунах сопровождают последние действия в игре ликованием, неистовыми аплодисментами и разрозненными возгласами.

Я преодолела примерно половину расстояния, когда услышала позади себя шаги. Хотя это мог быть кто угодно, но инстинктивно чувствую, что это Эштон. Проклятая игра еще не закончилась. Что он здесь делает? Ускоряюсь, хотя знаю, что в этом нет смысла. Он почти догнал меня.

– Харпер?

Бежать дальше глупо, поэтому я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

– Привет, – говорю я, как и раньше, извиняющимся тоном, улыбаясь ему.

– Привет, – отвечает он, его голос спокойный и глубокий, как горное озеро зимой, хотя его грудь тяжело поднимается и опускается. Майка прилипла к телу, а волосы превратились в беспорядок на голове.

– Игра еще не закончилась, – отмечаю я тот факт, что он покинул поле раньше времени.

– Да, – соглашается он. – Но защита на поле, так что не думаю, что я там нужен. Возможно, все же тренер меня четвертует, потому что я не присутствовал при нашем крахе, но…

… он не хотел меня отпускать. Я неуверенно оглядываюсь, словно на стадионе есть что-то, что спасет меня от невысказанных слов Эштона.

Он делает шаг ко мне, и я чувствую его дыхание на своей коже. Каждая клеточка моего тела реагирует на эту близость. Словно я в путешествии. Обессиленно я вытягиваю руку, чтобы держать его на расстоянии, но прикосновение моих пальцев к его грудной клетке вызывает совсем другой эффект. Я не хочу больше отталкивать его от себя. Хотя это единственное правильное действие. В конце концов, я поклялась себе не стать его трофеем.

Взгляд Эштона на мгновение отрывается от моего лица, скользит к руке на его майке и обратно к моим глазам. Позади меня грубая бетонная стена стадиона, передо мной – Эштон, вокруг нас – только мерцание люминесцентных ламп, а над нами – ликование людей на трибунах.

– Я думаю, Вестлейк только что заработал тачдаун, – отмечает он, закатывая глаза. Даже когда я ушла, Гризли сильно отставали по очкам.

Однако поражение, похоже, не особо беспокоит Эштона. Его голос хриплый, а рука касается моих волос.

Я должна сказать ему, чтобы он перестал, но все мысли покинули мою голову, а рот отказывается формировать слова.

Чем ближе Эштон подходит ко мне, тем сильнее я чувствую его запах, хотя нас по-прежнему отделяют несколько миллиметров. Мучительные миллиметры, которые я хочу преодолеть. Это последнее, что я должна делать. Я не обнимаю незнакомых парней. Не таких парней, как он. Я вообще никого не обнимаю. Потому что это только все усложняет, а моя жизнь и так достаточно запутанна. Это одна из причин, по которой я давно должна была уйти, а не ждать поцелуя, который витает между нами.

Я закусываю нижнюю губу и опускаю взгляд. Эштон замечает проведенную мной невидимую границу. Он не подходит ближе. Что меня удивляет. Но и не отдаляется. Более предсказуемо.

– Я все еще надеюсь на свидание, – шепчет он. – И если для этого мне придется обзвонить все службы эзотерической помощи в этом городе, я это сделаю.

– Номер… я не знала, что мне стоило делать.

– О’кей. Я это заслужил. Возможно, я переборщил с тем, что ворвался на занятие. Извини. Но можно сказать, что моя выходка доказывает, как сильно я хочу этого свидания.

– Свидания, да? – тихо спрашиваю я. Уверена, его интерес продлится не дольше, чем это свидание. И все же все во мне горит желанием сказать: «Да».

Он кивает и выглядит очень серьезным.

– Мне нужно пятнадцать минут, чтобы принять душ. Потом мы могли бы сходить куда-нибудь поесть.

Я уже опаздываю.

– Я не могу, – говорю я, игнорируя желание остаться. Здесь, с ним.

– Скажи: «Да», – настаивает он. Губы все еще так близко к моим, что наше дыхание смешивается. Издалека я слышу финальный свисток и звуки нарастающего ликования. Шум возвещает о потоке толпы. Первые люди уже стекаются к выходам, возвращая меня в реальность, и наконец мне удается восстановить безопасное расстояние между нами. Если я не уйду сейчас, то пропущу свой автобус. И обязательно сделаю то, о чем потом пожалею. Поэтому я бормочу короткое: «Прости», – прежде чем резко повернуться и ускользнуть с потоком людей, которые тем временем несутся по проходам.

Толпа, которая не позволяет Эштону пойти за мной. Он стоит и смотрит мне вслед. Но вместо злости или огорчения я вижу только боевой дух в его глазах, когда бросаю последний взгляд через плечо.

Глава 12
Эштон

Мы чуть не поцеловались. Наверное, я не должен быть таким опьяненным. В конце концов, после этого Харпер оставила меня и второй раз за неделю растворилась в воздухе как чертова фата-моргана [1]. Что странно, я не злюсь из-за этого.

Я просто хочу знать, почему она постоянно исчезает. Почему она не дает свой номер. Между нами не химия. Это взрыв. Полная программа. С ангельским хором и сверкающим дождем, как сказала бы Бекка. Я размышляю как одержимый безвкусицей идиот. К счастью, фоновый шум из грязных шуток, хлопанье дверей шкафчиков и шум воды в душе раздевалки немного смягчают все это.

Уилл появляется рядом со мной и плюхается на деревянную скамейку перед своим шкафчиком.

– Где ты был? – с упреком спрашивает он. Необязательно добавлять: «Когда Вестлейк надрал задницу нашей команде».

Как будто со скамейки я мог что-то с этим сделать. Наши защитники дырявее швейцарского сыра, а нападающие, во-первых, больше не должны выходить на поле, а во-вторых, недостаточно хороши, чтобы всерьез противостоять Вестлейку. Ничего бы не изменилось, если бы я увидел печальный конец игры.

Тем не менее, ненормально бросать команду, чтобы бежать за Харпер.

– Извини, – говорю я и делаю это как можно более сокрушенно. Потому что на самом деле мне не жаль. Нисколечко.

– Это не ответ, – ворчит Уилл.

– Мне нужно было кое-что уладить, – я подмигиваю ему и замолкаю, вместо того чтобы рассказывать о головокружительном почти поцелуе. Еще на какое-то время я хочу оставить этот момент только для себя, прежде чем скормить его Бекке и Уиллу, чтобы они смогли подшучивать надо мной. У них осталось еще достаточно причин с моей последней выходки. Звонит телефон. Я бросаю взгляд на номер, прежде чем убираю смартфон в карман своей толстовки.

– Твоя мама?

– Она не Волан-де-Морт. Тебе не нужно понижать голос, когда говоришь о ней, – я пожимаю плечами и складываю вещи в сумку. Даже если я знаю, что Уилл не купится на мое якобы наплевательское отношение. Мы знакомы с первого курса. Три года. Уже через тридцать секунд после первой встречи я знал, что он будет мне как брат. Те тридцать секунд, которые понадобились ему, чтобы спасти мою задницу в первый день здесь, не позволив пристать к дочери декана, что, вероятно, стоило бы мне места в университете.

– Возможно, тебе стоит ответить, – Уилл неуклюжим жестом указывает в сторону телефона, который все еще пронзительно гудит, приглушенный тканью толстовки.

Я игнорирую его предложение, потому что у меня нет желания разрушить явно хорошее настроение псевдообязательными звонками от мамы. Она жила ради Эммы. Теперь она скорбит. Уже четыре года. И каждый, кто чувствует хоть искру радости, в ее глазах предатель. Я – предатель. Потому что у меня есть мечты. Потому что живу. Я не буду слушать эту ерунду. Не сегодня. Честно говоря, меня удивляет, что она так упорно работает над тем, чтобы успокоить свою совесть. Это что-то новенькое.

– Все порядке, приятель? – Уилл заключает меня в короткое объятие, которое ничего не говорит остальным из команды, кроме того, что мы лучшие друзья, которые поддерживают друг друга после неудачной игры. Только мы знаем, что мой мрачный вид не имеет ничего общего с футболом.

– Да, все в порядке, – вздохнув, отвечаю я. – Я подожду тебя снаружи.

Спустя пять минут Уилл врезается в меня. Его мокрые волосы торчат во все стороны, и он пахнет так, как будто упал в ванну, полную лосьона после бритья.

– Ты воняешь, – для верности я делаю шаг в сторону.

– Умираю с голоду, – жалуется он. – Надеюсь, Бекка приготовила ужин.

Я даю ему подзатыльник.

– Этой фразой ты стопроцентно разрушишь все свои усилия. – Если есть что-то, что Бекка ненавидит, так это устаревшие представления о гендерных ролях, которые активно поддерживают ее родители. Я протягиваю Уиллу злаковый батончик, который уже несколько недель валяется в моей спортивной сумке, и смотрю, как он вдыхает его запах. – Надеюсь, этого достаточно, чтобы удержать тебя на плаву до ужина, дива. Я не хочу быть виноватым в семейной ссоре.

Лицо Уилла темнеет.

– Я не знаю, что происходит между тобой и библиотечной мышью, но не у всех нас медовый месяц. Между мной и Беккой после свидания все… – он взъерошивает волосы, – запутанно.

Это довольно точно описывает ситуацию между Харпер и мной. Тем не менее я думал, что Бекка и Уилл находятся за пределами этой точки в своих отношениях.

– Ваши отношения не выглядели запутанными, когда ты поцеловал ее на днях.

– Это был поцелуй в щеку. И с тех пор мы никуда не продвинулись. Она считает меня милым, – Уилл измученно закатывает глаза. – Милым. Это просто максимально опасная атомная авария.

– Это плеоназм, – сухо отмечаю я, выводя Уилла из себя таким образом, что он на мгновение забывает о романтическом увлечении.

– Это что? – он выглядит потрясенным.

– Атомная авария всегда максимально опасная, – объясняю я. – Плеоназм, как белая плесень. Ненужное дублирование одного и того же значения, – я пожимаю плечами.

– Иногда ты меня пугаешь. Откуда ты знаешь подобные слова? – Уилл морщит лоб. – Я имею в виду ты изучаешь кино, а не литературу, – он замолкает.

У него есть неподражаемый талант находить самые больные мозоли других и сильно давить на них. Моя мозоль – это моя сестра.

Эмма так раздражала меня своей китайской грамотой, которую взяла на вооружение ради своей мечты изучать литературу, что даже сейчас, через четыре года после ее смерти, такие слова, как «плеоназм», все еще мелькают в моем мозгу. Она так и не поступила в университет.

– Прости, приятель, – Уилл прислоняется к стене рядом с нашей входной дверью, я открываю ее и вижу, как он пытается подобрать нужные слова.

– Все нормально, – говорю я и надеюсь, что он перестанет. Вместо жалости я предпочел бы, чтобы он отвлекал меня битвой в плейстейшн.

– Сыграем раунд? – спрашивает он.

Я киваю. Уилл только что сам себя реабилитировал.

* * *

– Ну что, футбольные герои, – встречает нас Бекка. Она превратила кухню в поле битвы и теперь сидит посреди овощных очисток, упаковок, кастрюль и сковородок и ест китайскую лапшу из картонной коробки службы доставки на углу Марпл-стрит.

– Тебе что-то сделала кухня или это художественный проект? – я отодвигаю замученный цукини в сторону и ставлю свою сумку на крошечный клочок столешницы, который только что освободил.

– Я пробовала приготовить новое блюдо из интернета, – она тыкает деревянной палочкой для еды в айпад, который лежит рядом с ней. – Выглядел не так уж сложно, но почему-то конечный результат не очень соответствовал фотографии. Я предусмотрительно избавилась от него, – она поднимает деревянной палочкой бумажный пакет, содержимое которого источает запах азиатской еды, и покачивает его перед моим носом. Я вздрагиваю и обнаруживаю под горсткой салфеток еще две картонные коробки.

Прежде чем успеваю вытащить свою еду, Уилл выхватывает у меня пакет и прыгает с ним на диван.

– Еда! – вопит он и как-то одновременно умудряется вытащить упаковку и включить плейстейшн.

– Парень многозадачный, – шепчу я Бекке. – Еще один плюсик в твоем списке, – я знаю, что она ведет список плюсов и минусов Уилла, даже если никогда в этом не сознается.

– Что за лист? – бормочет Бекка и садится рядом с не-смей-произносить-это-вслух-лицом.

Если она хочет лгать себе, я буду мешать ей как умею.

– И он простит тебе это кухонное побоище, – продолжаю я, расширяя ее список. – В отличие от меня.

– Заткнись, Эш, серьезно, – шипит она и с отчаянием делает движение головой в сторону Уилла. Вероятно, с намеком, что он может нас услышать.

Он не настолько многозадачный. Когда Уилл ставит перед собой коробку, полную китайской лапши, он ничего не слышит.

– Ты влюблена в него с тех самых пор, как приехала в Мизулу, и когда он наконец приглашает тебя на свидание, ты говоришь, что считаешь его милым. Что это, черт возьми, значит?

Бекка с грохотом кидает еду на столешницу, спрыгивает со стула и тащит меня в ближайшую комнату. В ванную. Она пинком открывает дверь и прислоняется к ней изнутри.

– Поговори со мной, Бекка.

Она начинает три раза, не давая словам сложиться в предложения, но я даю ей время, которое так необходимо.

– Он мой друг. Если у нас ничего не выйдет, я точно потеряю его, – наконец восклицает она.

– Ты боишься, Бекс, – я сжимаю ее в крепких объятиях. – Я не знаю никого, кто так точно понимает, чего он хочет. И ты хочешь его. Так что не трусь.

– Это может все испортить, – Бекка отрывается от меня и садится на опущенную крышку унитаза, которая украшена высказываниями с каждой вечеринки в нашей квартире и соответствует современной картине распития алкогольных напитков.

– Может, – соглашаюсь я. – Но Уилл может сделать тебя чертовски счастливой.

– Ты советуешь мне? Серьезно? – Бекка высовывает язык и закатывает глаза. – Только потому что ты временно зациклился на милой девушке, не делает тебя экспертом в романтических вопросах. Ты больше похож на антихриста отношений.

– Что с вами, девушками, не так? – бормочу я. – Харпер избегает меня. Теперь ты.

– Ее серьезно зовут Харпер? – тихо спрашивает Бекка и касается моей татуировки, на которой между сухими ветвями написаны слова: «Убить пересмешника». Любимая обложка Эммы книги Харпер Ли. – Это очень жутко. Словно…

«Зов с того света», – мысленно заканчиваю я предложение и киваю.

– Что случилось? – мягко спрашивает Бекка.

Если бы я знал.

– Между нами что-то есть, – я кидаю полотенце, лежащее на полу, идеальным трехочковым в корзину для белья рядом с дверью и провожу рукой по волосам. По крайней мере хочу в это верить. Даже если отказ Харпер и ее повторный побег противоречат этому. – Мы почти поцеловались.

– Но она сбежала?

Я киваю.

– Ты действительно не привык бороться за девушку, – тихо смеется Бекка.

– Я сорвал лекцию, чтобы получить ее номер.

– Это не борьба, а позерство. Она просто отличается от легкомысленных девчонок, с которыми ты обычно флиртуешь, которые готовы остолбенеть от безумия, когда ты просто смотришь на них, – она пожимает плечами в извинение, потому что произносит нелестную правду. – По твоим словам это нечто особенное, – Бекка касается меня ногой. – Она заставила тебя добровольно пойти в библиотеку. Несколько раз. Так что здесь я с тобой согласна.

Я качаю головой и кривлю лицо в гримасе.

– И к чему это привело?

– Возможно, тебе стоит пересмотреть свою тактику. Она не доверяет тебе, что, впрочем, позволяет проникнуться к ней симпатией. Не используй свои стандартные приемы хоть раз. Не подкатывай к ней. Действуй без гонора. Без давления. Дай ей возможность узнать тебя. Настоящего. Какой ты на самом деле. Чтобы она увидела тебя так же, как я.

– Как брата? – я недоверчиво приподнимаю бровь. – В твоем плане есть недочет, Бекка.

– Очень смешно. Конечно, не как брата, но она должна познакомиться с настоящим Эштоном. Просто будь собой. И медленно нажимай на тормоз, – она подмигивает мне.

– Если ты обещаешь мне сделать то же самое, – я качаю головой и продолжаю: – Будь честна с Уиллом, но вместо педали тормоза дави на газ.

Подруга встает и на мгновение прижимает меня к себе.

– Договорились, – тихо шепчет она, и я чувствую, как много для нее значит ситуация с Уиллом. Если он разобьет ей сердце, мне, к сожалению, придется разбить ему лицо. Неважно, лучший он друг или нет.

– Здесь частная вечеринка? – словно услышав, что мы говорили о нем, Уилл заглядывает через дверную щель и протискивается к нам. – Я трижды победил тебя, – обращается он ко мне. – Намного легче убить тебя, когда ты не играешь. Но можешь попытаться догнать меня, пока я разговариваю с Беккой.

Не то чтобы я не смог бы этого сделать, если бы Уилл сидел на диване с джойстиком в руках. Но его намек более чем понятен, и я оставляю этих двоих в покое. На кухне хватаю уже остывшую еду. Но меня это не беспокоит. Ничто не сравнится с холодной азиатской едой прямо из картонной коробки. Я направляюсь в свою комнату и сажусь за письменный стол. Но вместо того, чтобы полностью сосредоточиться на монтаже, мои мысли снова и снова возвращаются к Харпер. И безумному желанию увидеть ее снова.

Глава 13
Харпер

Когда меня будит Бен, на часах пять минут седьмого. Он всегда это делает. Всегда в одно и то же время. Неважно, какой сейчас день: середина недели, выходные или праздник. А я по-прежнему ненавижу вставать так рано. За последние одиннадцать лет мой брат не изменился. Мама всегда говорит, что я сова и когда-нибудь просто привыкну, но я думаю, что вставать так рано просто издевательство.

Как правило, мне нужно минут десять, чтобы вообще выбраться из постели. Десять минут, за которые Бен, как отлаженный будильник, нажимает на меня каждые тридцать секунд, напоминая, что пора начинать день. Если я превышу эти десять минут, то в зависимости от времени дня это либо приблизит его к нервному срыву, либо просто заставит нервничать до тех пор, пока я не встану.

Сегодня, однако, у него нет причин для этого, потому что уже при первом касании я выскальзываю из-под одеяла и здороваюсь веселым:

– Доброе утро, тигр.

Это немного выводит его из себя, что он выражает нервным поворотом кисти.

– Я – ребенок, а не тигр, – ворчит он, вызывая у меня улыбку. Даже если Бен утверждает, что он не тигр, я все равно продолжу его так называть. Папа дал ему это прозвище. И я храню это воспоминание. Так я чувствую, что часть его все еще с нами.

– Я знаю, Бен, – ласково провожу по его волосам и отдергиваю руку, когда он уклоняется от моего прикосновения. Иногда он принимает такую форму симпатии. Но чаще всего нет. Сегодня именно такой день, но у меня слишком хорошее настроение, чтобы принимать это близко к сердцу. То, что не смог сделать Бен за одиннадцать лет, почти поцелуй с Эштоном изменил за одно мгновение: я превратилась в раннюю пташку.

Вместо того, чтобы думать о нас с Эштоном и придавать этому слишком большое значение, мне лучше взять себя в руки и позаботиться о Бене. В конце концов, до сих пор не произошло ничего, о чем стоило бы размышлять. Нет никаких нас. Уверена, что я не должна обращать внимание на это глупое покалывающее чувство в моем животе.

Я веду Бена в ванную. Свои занятия я выбрала [2] таким образом, чтобы утром успевать ухаживать за ним и дать возможность маме поспать еще пару часов. Затем она приступает к смене, а я возвращаюсь после университета.

Бен ненавидит маленькую комнату рядом со своей, несмотря на всю синеву, которую мы втиснули в ванную. Он останавливается в нескольких метрах от раковины и подозрительно смотрит на кран. Еще в детстве, когда не было ясно, что у Бена аутизм, у него случались приступы удушья, как только к нему подходили с мочалкой. К сегодняшнему дню ничего не изменилось. Каждый раз, когда он должен чистить зубы, начинается борьба, а основательное мытье через день почти всегда превращается в войну миров. Душ или ванна – невыполнимая миссия, если не усыпить Бена. Как ни странно, его боязнь воды не распространяется на лужи, озера или реку. Поэтому в летние месяцы я часто езжу с ним купаться и позволяю ему резвиться в чистой горной воде, а не забираться с ним в нашу ванну.

– Хочешь выдавить зубную пасту? Или мне сделать это?

– Никакой пасты, – умоляет Бен и делает жалобное лицо, словно его хотят отравить.

Я напеваю классику Остина Бурка вместо того, чтобы впечатляться этим. Без лишних слов выдавливаю горошину непенистой зубной пасты на его голубую щетку и пристально смотрю на брата. Для себя я выбираю обычную мятную пасту и начинаю тщательно чистить зубы.

Бен стоит позади меня, и подергивание левой кисти демонстрирует, как он борется с собой и насколько сильный дискомфорт вызывает у него этот утренний ритуал. Но он знает, что ни мама, ни я не терпим исключений в гигиене полости рта, и поэтому он очень медленно подходит к раковине, наконец хватает зубную щетку и так нервно чистит зубы, что я беспокоюсь за его десны. Бен может пораниться. Это уже случалось.

Когда он заканчивает, я его щедро хвалю и решаю на сегодня отказаться от пытки мытья. Вечером мы можем пойти к реке и тем самым избежать сейчас стресса.

Я жду, когда Бен исчезнет в своей комнате, чтобы собрать, наверняка, в очередной раз совершенно безумное сочетание из голубой и синей одежды, и торопливо прыгаю под душ.

Заканчиваю через пять минут, быстро убираю волосы в полотенце и спешу в свою комнату. Я не люблю оставлять Бена одного. У него в голове возникают самые безумные идеи, которые могут сровнять наш дом с землей, если оставить его без присмотра.

Я быстро надеваю чистые джинсовые шорты и светло-голубую блузку с короткими рукавами, прежде чем забрать его у двери комнаты. Все еще влажные волосы я стягиваю в узел и не могу сдержать смех, когда передо мной стоит Бен в коротких штанах, зимнем свитере и папином пиджаке.

– Ты не думаешь, что сейчас слишком тепло? – на улице уже душно, а днем вообще станет невыносимо жарко. По крайней мере, если носить шерстяной свитер вместе с пиджаком.

Но Бен качает головой.

– Я хочу есть, – говорит он, посмотрев мимо меня на дверной проем. Я киваю и иду на кухню. Все здесь имеет свое место и разложено в выдвижные ящики, пластиковые контейнеры и коробки для хранения. Ничего не лежит вокруг. Никакого беспорядка, который мог бы потревожить неустойчивую нервную систему Бена. Это делает кухню стерильной, но облегчает нам повседневную жизнь. Тем не менее, мне всегда нравился уютный беспорядок в квартире моей лучшей подруги Лизы. Я часто была у нее и немного подпитывалась нормальностью. Даже если Лиза настаивает на том, что ничто и никто в ее семье не является нормальным. Но теперь подруга уехала и превратила маленькую студенческую комнату в Нью-Джерси в библейский хаос.

Я вытаскиваю банку Фрут Лупс и наполняю тарелку Бена разноцветными колечками.

Брат уже занял привычное место и ждет, когда я подам ему завтрак, в то время как он мягко покачивается на стуле.

Когда я ставлю тарелку перед ним, Бен дергается. Дело в меньшем количестве хлопьев для завтрака, чем обычно. К счастью, мы прошли историю, когда нам нужно было подсчитать количество колечек. Однако Бен сразу же отмечает, что хлопьев стало меньше. Это хитрый план, но я решила, что такое утро требует чего-то особенного, и решила приготовить любимый воскресный завтрак Бена: блинчики с шоколадными каплями. Сегодня не воскресенье. Я знаю. Но тем не менее, достаю все ингредиенты и расставляю их в определенном порядке на кухонной стойке.

Мои приготовления заставляют Бена нервно пискнуть.

– Все хорошо, тигр, – я подмигиваю ему, – я готовлю нам блины.

– Я не тигр! – Его голос отражает беспокойство, а взгляд устремляется в пустоту. – Мы едим блины только по воскресеньям, – движение его руки становится беспокойнее.

– Я знаю, но сегодня мы сделаем исключение.

Первые колечки падают на пол.

– Сегодня не воскресенье, – сдавленно настаивает Бен.

Вот на что это похоже? Я в приподнятом настроении и все еще напеваю себе под нос. Быть днем в университете, выходить куда-то и некоторое время делать что-то только для себя, что-то, что делает меня счастливой. Я энергично отталкиваю мысли о голубых глазах Эштона и его дыхании на моей коже. Не он причина моего приподнятого настроения. Я просто радуюсь великолепному дню. В университете. Где я, возможно, пересекусь с Эштоном. Я закатываю глаза и выливаю на сковороду три маленькие лепешки из теста.

– Но ты любишь блины, – подчеркнуто спокойно говорю я. – И для вещей, которые ты любишь, время от времени можно сделать исключение, – я выкладываю на тесто аккуратный смайлик из шоколадных капель.

– Сегодня не воскресенье, – голос Бена становится пронзительнее. Его руки беспокойно двигаются в воздухе, и его взгляд блуждает от блинов, которые я ставлю прямо на стол к упавшим колечкам. Я поспешно отодвигаю тарелку и убираю стакан молока, который он чуть не сбил со стола. Это последняя капля, заставляющая переполниться бочку терпения Бена. Он отмахивается от меня, от стакана, который больше не стоит на своем месте. Кричит и сбрасывает блины со стола. Тарелка разбивается о пол, и смеющиеся шоколадные лица рисуют разводы на деревянных половицах. А лицо Бена уже наливается красным, но он не набирает воздух и продолжает кричать.

– Бен? – я пытаюсь достучаться до него. Безуспешно. Мое сердцебиение учащается, хотя я знаю, что это неэффективно. – Тигр? Бен? – никакой реакции. Вместо этого крик становится громче. Он так сильно раскачивается на стуле, что может упасть.

– Не хочешь почитать «Кролика Питера»? – я закусываю свои губы. Ни жалость, ни гнев, ни злость или упрек не могут прокрасться в мой голос. При этом все эти чувства так сильно сжимают мой живот изнутри. Я сглатываю. Как всегда. – Или мы посмотрим на звезды, – я судорожно вспоминаю, как называется первое созвездие. – Давай же, Бен. Андромеда, Близнецы, Большая Медведица, – он не реагирует. Вместо того чтобы продолжить список, он спрыгивает со стула. Его мышцы сильно напряжены, а кулаки сжаты. Брат слишком тяжело опускается на пол. Вторая партия блинов подгорает на сковороде, и едкая вонь заставляет его свернуться калачиком, резко биться головой и реветь. Громко. Пронзительно. Непробиваемо. Даже для меня. На самом деле я всегда нахожу способ достучаться до Бена.

Мама с растрепанными волосами и темными кругами под глазами появляется в дверном проеме. Ей потребовалась всего лишь доля секунды, чтобы оценить обстановку. Она спешит к плите и выключает огонь. Несет сковороду в сад, а затем распахивает окна, чтобы выпустить дым. Бен все так же визжит как резаный. Я бы давно охрипла, но в плохие дни он может кричать так несколько часов. И я молюсь, чтобы сегодня был не такой день.

Ложусь к нему на пол. Таким же калачиком, и смотрю на него. Я сосредоточиваюсь на своем дыхании, успокаиваю сердцебиение и начинаю рассказывать историю «Кролика Питера». Я знаю ее наизусть. Но вместо того чтобы успокоить его этим, у меня получается обратное.

– Сегодня не воскресенье, – говорит мама, садясь рядом с Беном, и вопросительно смотрит на меня. – Блины в четверг? Это все испортило, Харпс.

Эта истерика – моя вина. Я знаю это. Но то, что мама говорит мне об этом так прямо, вызывает у меня слезы на глазах. Я смаргиваю их, потому что они еще больше испугают Бена. И он бьет меня. Пинает мои эмоции, которые я не могу полностью удержать в себе.

– Возможно, тебе стоит просто уйти, – мама указывает на дверь.

Я качаю головой и делаю глубокий вдох, но рев Бена сводит на нет все усилия, чтобы взять себя в руки.

– Я помогу тебе. Ты еще не выспалась, – жалобно бормочу я. Тыльной стороной руки я сметаю несколько рассыпавшихся хлопьев завтрака, что вызывает у Бена очередной залп пинков и крика.

– Все в порядке, Харпс, – мама на мгновение сжимает мою руку, но это смиренный жест. Не утешительный.

– Мам, – умоляюще выдавливаю я. – Мне еще не пора. Я могу остаться и помочь тебе, – я не хотела ее будить. Разрушать день Бена. Я хотела, как лучше, но мама одним взглядом дает мне понять, что будет лучше, если я наконец уйду. Я все испортила. И если честно, знала, что скорее всего так оно и произойдет. Тогда зачем настояла на блинах на завтрак?

Мама спала всего три часа. Она выглядит ужасно уставшей. Истощенной. И я ответственна за это. Виновата. Мама начинает петь любимую песню Бена. Своим чистым голосом, который я так люблю. Ровно как и Бен, который немного успокаивается с каждым шагом, с которым я отхожу от них, и каждым звуком мамы. Трудно не принимать это близко к сердцу. Мне не остается ничего другого, как взять свою сумку и уйти. Я бросаю последний взгляд на них, как они лежат на кухонном полу в окружении раздавленных колечек. Именно так я себя чувствую в этот момент. Раздавленно.

Глава 14
Эштон

Я до смерти устал. Работа в качестве помощника режиссера на самой традиционной, но и самой скучной утренней программе Мизулы, хоть и оплачивает большую часть моих счетов, но привычный режим работы и всегда одни и те же посредственные темы для передачи изводят меня. Я должен быть рад, что вообще получил работу. Обычно руководители предпочитают иметь дела только с ассистентами, у которых есть диплом, а не студентами факультетов кинематографии университета Монтаны.

Лиам, для которого я раньше готовил кофе в Лос-Анджелесе, а потом выполнял все более сложные задачи, замолвил за меня словечко. Благодаря ему я вообще поднял свою задницу и осуществил мечту о киностудии. Он видел во мне что-то и уволил меня именно из-за этого. Он хотел помешать мне следующие двадцать лет быть его помощником и жить в фургоне на пляже Лос-Анджелеса.

Единственным аргументом против этого были расходы на университет, которые я не мог себе позволить. Даже учитывая, сколько я сэкономил за два года, проведенных в Лос-Анджелесе. После нескольких звонков он дал мне работу в NBC Монтана. С тех пор я таскаюсь в студию три раза в неделю к четырем утра и получаю за это чуть больше, чем парень, который в это время моет коридоры. Но этого достаточно, чтобы держать меня на плаву со второй работой в кинотеатре и финансовыми сбережениями. В эти дни я так рано приезжаю в университет, что мне не нужно делить ни кабинет для монтажа, ни аудиотехнику с кем-либо, и я могу спокойно работать над своим кинопроектом для премии «Молодой кинематографист университета Монтаны».

Однако сегодня я не использую эту роскошь, а сижу совсем рядом со входом в здание факультета кинематографии, под ивой, которая выглядит такой же корявой, как Гремучая из фильмов о Гарри Поттере. Мне срочно нужно позаниматься медиаправом. Бекка и громкая музыка не помогут, даже если это идеальный рецепт для раздражающих учебных сессий. Но медиаправо имеет потенциал поставить меня на колени и, к сожалению, не дается мне и вполовину так же легко, как остальная часть учебы. Профессор Шогрун безжалостен. Никто, действительно никто из профессоров не ожидает столько от студентов, как он, и уж точно не в первые недели семестра. А Шогрун уже в первый день объявил, что будет периодически давать тесты, и любой, кто наберет недостаточно баллов, вылетит с его курса. Получить сорок баллов по медиаправу для меня очень сложно. Без этого зачета мне не видать диплома. Так что, возможно, мне придется что-то сделать для этого.

Первые лучи солнца показываются из-за гор, возвышающихся за университетом, и превращают небо над кампусом в дикое пересечение оранжевых, синих и красных тонов. Словно художественная академия экспериментировала с цветами.

Медиаправо. Черт. Я отрываю глаза от неба и погружаюсь в пыльный фолиант передо мной. Думаю, этот курс нужен только для того, чтобы свести студентов-кинематографистов с ума, задушив их творчество текстами законов. Шогрун утверждает, что правовая основа индустрии имеет важное значение для успеха кинематографа. Я в этом не уверен.

– Привет, – неуверенный голос рядом со мной обрывает мою и без того слабую концентрацию. Возможно, это просто потому, что я сразу понимаю, кому принадлежит голос, и медиаправо тут же покидает мои мысли.

– Харпер, – я закрываю учебник и кладу его названием вниз. Не знаю почему, но мне не хочется, чтобы она считала меня ботаником. В большинстве случаев меня не волнует, что обо мне думают другие.

– Ты занимаешься? – она смахивает с лица спутанную прядь волос.

Я качаю головой.

– Это просто комикс, не беспокойся, – она выглядит откровенно обеспокоенной. – Я маскирую свою одержимость супергероями фальшивой обложкой книги, чтобы профессор Шогрун думал, будто я серьезно отношусь к его предмету.

Она смеется, и, боже мой, против этого смеха небо совсем ничто.

– DC или Марвел? – она приподнимает бровь, словно правильный ответ – код, чтобы стать членом особого клуба. Клуба, в котором я бы ее никогда не заподозрил.

– Если сомневаешься, всегда Марвел, – говорю я. – Такие старые, как Железный человек, Сорвиголова и Каратель. У них действительно хорошая предыстория.

Эмма и я прочитали всю папину коллекцию вдоль и поперек. У нас было целое десятилетие. Десять лет борьбы, которые Эмма чаще всего проводила в постели. Десять лет борьбы только для того, чтобы в итоге проиграть. «Неправильное настроение. Харпер стоит перед тобой, идиот. Худшее время для того, чтобы погрузиться в темные воспоминания». – Ты разбираешься в комиксах? – я задаю не слишком умный вопрос.

Она пожимает плечами, но не отвечает. Тень скользит по ее лицу. Я хотел бы спросить, что ее гложет, но вместо этого я делаю неопределенное движение рукой, обводя пустой кампус.

– Ты рано.

Занятия у первого курса начнутся только через час. На самом деле, я говорю это только для того, чтобы нарушить тишину, в которой все больше растет желание прикоснуться к ней. В этом случае она, вероятно, влепит пощечину, и дело закончится до того, как началось. Это вряд ли соответствует плану Бекки.

– Я часто прихожу раньше. Но, да, так рано, как сегодня, я здесь не появляюсь, – она указывает на библиотеку позади меня. – В библиотеке учиться легче, чем дома. Я думала, что ты в это время лежишь в постели с похмельем, – она пожимает плечами в извиняющемся жесте.

Картина, которую она себе представляет, поистине бесподобна. Очень лестно.

– Ты не знаешь меня, – тихо отвечаю я.

– Да, я не знаю, – она закусывает нижнюю губу. – Извини. Это было не особенно приятно. Я должна… – она замолкает и делает рассеянное движение рукой в сторону здания.

– Еще рано, – я убираю учебник по медиаправу в рюкзак и закрываю его. – Почти для всего, библиотека откроется только через полчаса. – Это узнаешь, когда приходится три дня в неделю посреди ночи ходить на работу. И это открывает совершенно новые возможности. – Ты все еще должна мне свидание, – напоминаю я ей. – И, как я вижу, сейчас нет никаких оправданий – ни встреч, ни занятий, ни автобуса, на которые ты должна успеть.

Она молчит, только переминается с ноги на ногу, словно спорит сама с собой, должна ли она отказать или согласиться.

– Все закрыто. Ты сам это сказал, – прищуривается она и пожимает плечами. Словно это причина отказаться.

Я достаю из кармана штанов связку ключей.

– Хочешь приключений?

Она заявляет, что не авантюристка, но ее глаза говорят о чем-то совсем другом. Мне нравится будить в ней эту сторону.

Харпер смеется, качает головой и кусает нижнюю губу. Я даю ей время, хотя и не люблю ждать.

– Занятия начинаются в девять, – кивая, говорит она, на что я отвечаю таким же кивком, пока адреналин бушует по моим венам.

Я делаю знак рукой, показывая ей, в какую сторону нужно направляться, и позволяю ей идти вперед. Когда мы подходим к парковке, она останавливается в нерешительности. Кроме старого «Шевроле» и моего «Триумфа TR5» на парковке больше ничего нет. Я прохожу мимо нее и снимаю шлем с сиденья мотоцикла.

– Ну что, ты идешь?

Недоверчивый смех вырывается из нее.

– Это может сработать с девушками, на которых ты хочешь произвести впечатление, но я не залезу на эту адскую машину.

– На самом деле девушки не сталкиваются с мотоциклом лицом к лицу, – я провожу рукой по волосам и подмигиваю ей. – Я никого не беру с собой кроме Бекки и Уилла, – расстегиваю запасной шлем, прикрепленный замком к заднему сиденью, и протягиваю его ей.

– Я должна чувствовать себя польщенной? – она скептически смотрит и на мотоцикл, и на меня. Харпер игнорирует шлем, который я протягиваю ей.

– Ты можешь, но не должна, – шучу я и затем становлюсь серьезным. – Я поеду аккуратно, обещаю.

– Это такая машина самоубийства Джеймса Дина? – хмурится она. – Знаешь, я привязана к своей жизни.

Я же впечатлен, что она вообще знает, что это за мотоцикл. Харпер знает больше, чем тот парень, у которого я купил его за несколько сотен долларов. Гаражная находка, с которой я не знал сначала, что вообще делать. С тех пор я вожусь с мотоциклом, и, по крайней мере визуально, он снова безупречен.

– Мистер Дин – не самоубийца, – говорю я. – Кроме того, он умер на «Порше», а не «Триумфе». И у меня нет склонности к саморазрушению, – я делаю шаг к ней. – Я хочу пойти на свидание с тобой. Живой. Так что шансы на то, что ты выдержишь поездку, весьма высоки, – я снова протягиваю ей шлем, и на этот раз она принимает его. Покачивая головой, Харпер распускает волосы. Меня поражает аромат свежего цветочного облака, который исходит от еще влажных локонов. Неожиданный. Как ураган. Черт возьми, я хочу притянуть ее к себе и поцеловать. Но в этот момент она надевает шлем, не позволяя мне принять такое необдуманное решение.

– Медленно. Обещаешь?

Я киваю, делаю шаг к ней и аккуратно опускаю щиток.

Наши взгляды встречаются, и мне нужны суперспособности всех героев Марвел, чтобы оторваться от нее и, наконец, надеть свой собственный шлем.

Затем я сажусь на мотоцикл и жду, когда Харпер устроится позади меня. Ее тело чертовски близко к моему. И она тут же прижимается еще ближе. Я немного поворачиваюсь к ней и кричу через шум включенного двигателя, чтобы она держалась за меня.

Однако я не был готов, когда ее руки оказались у меня на талии.

– Готова? – спрашиваю я хриплым голосом. Чувствую спиной ее кивок и едва заметно ускоряюсь, как и обещал. Как правило, я предпочитаю ездить быстро. Пейзаж, проносящийся мимо, и встречный ветер на коже дарят мне чувство свободы. Но сегодня я не жалею об отсутствии этого ощущения ни на секунду.

Глава 15
Харпер

Не понимаю, зачем я залезла на этот мотоцикл. Все противоречило этому поступку. Все, кроме чистого желания сделать это. Вибрация мотоцикла пронизывает мое тело, возбуждая противоречивые чувства. Это запретное ощущение счастья, потому что я плотно прижимаюсь к телу Эштона, пока мы едем мимо центра Мизулы. Руки сцеплены на его талии. И чувство свободы, которое заставляет неистовый крик щекотать мое горло. Но на грани этих ощущений есть и крошечная часть чувства вины. Потому что я далеко не свободна. Я бросила маму и Бена. Я проживаю этот момент только потому, что оставила маму наедине с братом, несмотря на ее усталость. Но вместо того чтобы вернуться домой и помочь ей, я думаю только о себе. И Эштоне.

Я все больше сомневаюсь в своем решении. Что бы здесь ни случилось, это может сломать мне шею. Так и произойдет. И что я абсолютно точно не могу переносить, так это нестабильность. Бену нужна уверенность, которую могу дать только я, когда все идет как надо. Сидеть на мотоцикле с таким парнем, как Эштон, – это совсем не то, что мне нужно. Мы можем попасть в аварию. Или, что еще хуже, Эштон может разбить мое сердце.

Я достаточно слышала о нем, чтобы понять, что такой вариант вполне возможен. Он – прожигатель жизни. Наверное, на этом свидании он хочет не больше, чем просто отвлечься от фолианта по медиаправу, который читал сегодня утром. Возможность расслабиться. Не больше.

Я другая. Даже если моя жизнь не оставляет мне возможности расслабиться, я все равно хочу этого. Хочу влюбиться и потерять голову от этой любви. Однако если рядом со мной будет Эштон, может случиться так, что в конце концов мне придется соскабливать свое сердце с пола кампуса в университете. Так почему же я все-таки согласилась? Почему я еду с ним по Мизуле?

Ответ прост: я хотела этого. Я хотела разделить этот момент с Эштоном. Так сильно, как никогда и ничего прежде. Это тревожное чувство, которое парализует все сомнения и делает мой мозг иррациональным. С ним я чувствую себя опьяняюще живой. Словно стала другим человеком. В другом мире. В котором все просто. В котором есть только он. И я. После такого катастрофического начала дня это именно то, чего я хочу. Я отодвигаю мысли о завтрашнем дне, о последствиях своих действий в сторону, и встречный ветер заставляет меня закричать.

Я чувствую, как Эштон смеется. Он прибавляет газа, а затем тоже издает задорный крик. Он кладет свою руку поверх моей. Она большая, сильная и теплая. Как и то чувство, которое охватывает меня и которое я прячу глубоко внутри, чтобы не оставить ему всего пространства.

Через десять минут Эштон сворачивает за уродливый сине-бежевый гипермаркет «Уолмарт» на северо-западной окраине города, к стоянке старого кинотеатра Мизулы. Традиционная архитектура здания с тщательно разработанным фасадом, витражами и заостренной неоновой вывеской над входом, которая характеризует его как классическое место Мизулы. Афиша по-прежнему помещается здесь, как и в шестидесятые годы, отдельными буквами, сделанными вручную. Я никогда не была внутри, хоть и хотелось. Но Лиза всегда настаивала на том, чтобы идти в новомодный кинотеатр на юге города, когда у нас получалось куда-то выбраться. А с тех пор как она уехала, я вообще нигде не бывала.

Эштон ждет, пока я слезу с мотоцикла, и затем тоже опускается на землю. Он небрежно проводит рукой по растрепанным волосам и берет мой шлем. Я, наверное, выгляжу такой же растрепанной, и ситуация не улучшится, если я один раз проведу рукой по волосам. Из-за отсутствия альтернатив я собираю волосы в пучок.

Эштон устремляет свой взгляд на меня, и я неуверенно улыбаюсь, пока завязываю резинку. Он делает шаг ко мне и нежно убирает за ухо выпавшую прядь волос, прежде чем снова опускает руку на бедро. Затем с улыбкой убирает шлемы и протягивает руку мне. Я несколько секунд просто смотрю на нее как на НЛО, парящее передо мной в свете утреннего солнца. Но потом берусь за нее и ощущаю покалывание, когда Эштон переплетает свои пальцы с моими и тянет за собой ко входу в кинотеатр.

– В это время он должен быть закрыт, – сообщаю я. Внутри темно, неоновая вывеска тоже выключена.

– Я знаю, – все, что говорит он, огибая здание, проходя мимо входной двери слева. Он останавливается и выпускает мою руку, чтобы открыть боковую дверь.

– Откуда у тебя ключ от кинотеатра?

Он подталкивает меня в прохладный полумрак коридора, оставляя за тяжелой дверью солнечный свет. Эш так близко ко мне, что я чувствую его дыхание на своем лице.

– Потому что я должен оплачивать счета, – смеется он. – И мне нравятся старые каменные стены, – он стучит по голой кирпичной стене, которая находится у меня за спиной. – Работать здесь очень классно, поверь мне.

Он снова берет меня за руку, и я иду за ним через темный кинотеатр. Эштон точно знает, где находятся препятствия на нашем пути, и проводит меня до крошечной комнаты над одним из кинозалов. Он нажимает на выключатель, и зал оживает. Тусклые огни на краю рядов сидений под нами включаются, отдавая как раз столько света, что я могу рассмотреть тяжелый кинопроектор, стоящий по центру комнаты. Эштон ласково кладет руку на внешнюю часть прибора.

– Гражданин Кейн? – Он поднимает катушку пленки и вопросительно поднимает брови. – Один из лучших фильмов всех времен. Только инновационные углы съемки, не хронологическая структура повествования и основательно изменившая киноискусство техника монтажа, – он проводит по волосам. – Извини, я не хотел докучать тебе своим занудством. Это просто хороший фильм. Хочешь посмотреть?

Я киваю. Он не докучает мне. Напротив. Мне нравится видеть кусочек мира Эштона. Познакомиться с ним в этом месте. С тем, что проливает свет на его увлечения.

Мама и папа раньше часто смотрели классические фильмы, когда я и Бен лежали в кровати. Это было их совместным досугом. И с царапающим звуком старых саундтреков и матовыми цветами целлулоидных пленок я ассоциирую чувство обманчивой безопасности и защищенности. Даже если Эштон и не знал об этом, это лучшее место для свидания, которое он мог бы выбрать.

Он вынимает из банки бобину с пленкой и почти благоговейно подносит к аппарату, куда осторожно ее вставляет. Он сосредоточенно нажимает на кнопки и переключатели, пока вращающийся глобус с радиомачтой не проецирует на большой экран логотип RKO Radio Pictures.

Довольная усмешка появляется на его лице, когда он снова поворачивается ко мне.

– Идем. Надо спуститься, – Эштон уже повернулся к двери, когда я хватаю его за руку.

– Мы можем остаться здесь? – я пожимаю плечами. – Я часто ходила в кино. Но еще никогда не была в проекторной.

– Хорошо. Я просто подумал, что внизу тебе было бы удобнее, но мы можем остаться. Мне нравится здесь наверху, – он указывает на одиноко стоящий стул, слишком маленький для нас обоих. Комната настолько крошечная, что места совсем нет. – Обычно никто не разделяет мое предпочтение к этой обувной коробке. Нам лучше сесть на стол, – говорит Эштон, указывая на занимающее почти всю комнату огромное чудовище, на котором стоит проектор. Эштон садится на край, перебирает ногами и скользит так до самого окошка, открывающего вид на кинозал. Затем он помогает мне устроиться рядом с ним. Достаточно близко, чтобы ощутить его запах. Я смотрю на Эштона и пытаюсь сопоставить образ, который был у него в библиотеке Мэнсфилда и аудитории, с тем, что сейчас передо мной.

– Что такое? – весело спрашивает он, указывая на то место над моим носом, где образуются маленькие морщинки, когда я отчаянно пытаюсь что-то понять. – Ты смотришь на меня так, будто у меня неоново-зеленые волосы.

Я качаю головой и заставляю себя посмотреть на свои ноги.

– Просто пытаюсь понять, – я указываю на него и на проектор. – Ты оплачиваешь этим свою учебу?

– Этим и временной работой в NBC, – он пожимает плечами, как будто это неважно.

Я киваю и закусываю нижнюю губу.

– Обучение стоит баснословных денег, – причина, по которой я стремлюсь как можно скорее закончить учебу и не сидеть на маминой шее дольше, чем это необходимо. Немного денег, которые я зарабатываю на репетиторстве онлайн, – это всего лишь капля в море. Вот почему я так маниакально дисциплинирована. Эштон, напротив, большую часть времени вел себя так, словно вовсе не воспринимает учебу всерьез. Он рискнул быть отчисленным, чтобы получить мой номер телефона. И все же много работает ради университета. Одно не вяжется с другим.

– Верно, – сжимает кулаки он.

Я хочу, чтобы он снова переплел свои пальцы с моими, тем самым сократив дистанцию, которая возникла из-за моего вопроса.

– Поэтому работы, – спокойно произносит он и смотрит на меня. Заглавные титры фильма сверкают на экране, и наш разговор сопровождается мрачной музыкой. – Это нормально для меня. Я бы сказал половина студентов должны пахать для достижения своих академических амбиций.

– Да, – медлю я. – Чаще всего очень легко понять, кто серьезно относится к учебе, а кто нет.

– И ты думаешь, что я скорее произвожу впечатление того, кто выкидывает деньги своих родителей на шумных вечеринках?

Я сглатываю. Я действительно считала, что он – идиот-тусовщик. Но это было до того, как мы поговорили – и чуть не поцеловались. Я качаю головой, чтобы прогнать воспоминание о моменте на стадионе. Тем не менее, мое сердце на мгновение сбивается с ритма.

– Просто кажется, что учеба не так уж важна для тебя, – смягчаю я свое заявление и пожимаю плечами.

– Она важна, – его голос низкий, хриплый и подразумевает, что есть еще что-то важное.

Эштон заставляет меня чувствовать, что я нахожусь среди этого что-то. Он вздыхает.

– Но время от времени нужно побыть немного Гэтсби, – он усмехается и тут же снова становится серьезным. – Я не хочу проучиться пять лет, не испытав ничего за это время. Для этого жизнь слишком коротка. Никто не знает, что будет завтра, не так ли?

Похоже, Эштон хотел сказать что-то еще, но потом замолчал. Но как раз то, чего он не произносит, что прячется в его взгляде, задевает нечто, спрятанное в глубине моей души. При этом Эштон ничего не должен волновать во мне. И уж точно ничего в глубине души.

Он проводит рукой по волосам и выдыхает.

– Так что, да. Я хожу на вечеринки. Я играю в футбол. Я тусуюсь со своими друзьями и развлекаюсь. Но я серьезно отношусь к учебе. Даже очень серьезно.

С каждым его словом я слышу, как это важно для него, и мне захотелось узнать, почему он изучает именно кино. Что стало причиной его интереса. Почему его голос стал вязким, как кленовый сироп, когда он говорил о том, что жизнь слишком коротка. Мне хочется знать, чем он занимался до учебы. Если бы он сразу после окончания школы начал учиться в университете, то сейчас бы уже закончил его. Но Дженна сказала, что он выпускается только в этом году.

– Как давно ты здесь работаешь? – я задаю наименее интимный вопрос, который появляется у меня в голове.

Эштон пожимает плечами.

– Около трех лет. С тех пор как переехал из Лос-Анджелеса. – Он задевает своей ногой мою, так что они качаются вместе. – Ты всегда здесь жила? – это больше констатация, чем вопрос. Но я все же киваю. Некоторое время я смотрю на экран, прежде чем добавить.

– Во Френчтауне. Я работаю репетитором онлайн и немного зарабатываю на этом, но на самом деле моя мама дает мне возможность учиться, – потому что я ей нужна. Потому что я нужна Бену. Кроме него и моей учебы времени хватает только на несколько часов онлайн-занятий. Работа, которая к тому же еще и низко оплачивается. В принципе, помимо моих обязательств, у меня больше нет времени ни на что другое. Особенно на подобные вещи.

– Это мило с ее стороны. Таким образом, ты можешь сосредоточиться на главном, – усмехается он, давая тем самым понять, что считает себя значительной частью этого главного. Он понятия не имеет.

Тем не менее я смеюсь и легонько хлопаю его по плечу.

– А что с твоими родителями?

Теперь именно он использует экран как предлог, чтобы не ответить сразу.

– Они перестали иметь значение, – наконец тихо произносит Эштон. И когда я уже думаю, что дальнейшего объяснения не последует, он приглушенно продолжает. – Не смирились с тем, что я ухожу из дома, что занимаюсь творчеством и пытаюсь осуществить свои мечты. Но я все равно сделал это. И теперь я здесь. Посреди прекрасной Мизулы. В кузнице талантов киноиндустрии, – кривит лицо он. – Я пытался устроиться в Лос-Анджелесе, но жизнь там безумно дорогая. А плата за обучение астрономическая. Я два года был мальчиком на побегушках, пробивался в самые разные студии, и мне разрешили вдохнуть немного киновоздуха. Но заниматься этим всю жизнь я не хотел. Без образования я не мог делать больше, чем просто варить кофе. Поэтому я искал приемлемый по цене университет, где хорошо обучают искусству кино. Выбор пал на Мизулу. К тому же Бекка поступила сюда по окончании школы. Я прилип к ней как репей.

– Вы очень близки?

– Да, – Эштон сдувает со лба прядку волос. – Она моя семья. Часть, которую я выбрал сам, – он широко ухмыляется. – Не та, с кем ты случайно делишь одни и те же гены и кто считает эти отношения улицей с односторонним движением. Быть в родстве не всегда означает, что ты чего-то стоишь для этих людей, не говоря уже о том, чтобы получать поддержку. Бекка делает именно это. Всегда.

Как будто только сейчас осознав, что я все еще сижу рядом с ним, Эштон прерывается и говорит:

– Извини, боюсь, мое отношение к проблеме семьи раздвоилось.

Инстинктивно я задаюсь вопросом, как он отреагирует на мою, которая является примерно самой ассимилированной семьей на всей планете.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фата-моргана – разновидность миража, при котором на горизонте возникают изображения предметов, лежащих за горизонтом, обычно сильно искаженные и быстро изменяющиеся.

Вернуться

2

В США студенты могут сами выбирать занятия.

Вернуться