Ингвар Нинсон
Красная Книга

Сейчас дослушаю
В мире мёртвых до конца
Песнь твою, кукушка.

Басё

Часть I
Красные Слова

Когда запутаешься, как рыба в сетях, главное – не делать резких движений. Замри на какое-то время – и что-нибудь произойдет.

Обязательно начнет происходить. Вглядись в мутный полумрак пристальней – и жди, пока там что-нибудь не зашевелится. Знаю по собственному опыту. Что-нибудь обязательно начнёт шевелиться.

Если тебе это нужно – оно обязательно зашевелится.

Харуки Мураками

Глава 1
Темница – Сюжетный Крючок

Ингвар Нинсон висел на дыбе.

Потом его тащили по коридорам с низким потолком, будто вырубленным в скале. Потом к нему пришёл призрак фамильяра Уголёк в образе чёрно-бурой ильки с янтарными глазами. Потом Ингвар попытался что-то сказать, но сразу закашлялся, и его ударили. И вот теперь он смутно восстанавливал эти «потом», шевеля скованными руками. В голове словно лежало тяжёлое ядро, оно давило на затылок и глаза, не давало дышать. Опять привиделся Уголёк, колдовской зверь, сотканный из клочков тьмы.

Ингвар повернул голову, чтобы рассмотреть цепи и крюки, пыточные инструменты. Волосы прилипли к мокрому лбу. По голой спине струились холодные ручейки.

В подвальном воздухе всё отчётливее проступал запах раскалённого металла. Железное тавро, брошенное на угли, наливалось сочным красным светом.

Мастеров заплечных дел было двое.

Крупный мужчина стоял, прислонившись спиной к двери и скрестив руки на заскорузлом фартуке. Про себя Нинсон назвал его «Мясником». Круглые плечи поблёскивали от пота.

Ингвар сидел в пыточном кресле, похожем на трон.

Руки в скобах на широких подлокотниках.

Ладони на виду у второго дознавателя.

Его Нинсон назвал «Костистым».

Ссутулившись, тот сидел напротив и читал вслух:

– Первые строки книги должны цеплять, завораживать, привлекать. Иными словами, стимулировать прочесть ещё пару абзацев. Иначе читатель возьмёт другую книгу.

Обложка сослужила службу. Художник сыграл свою роль.

Первую страницу прочли. Теперь всё зависит от слов.

Если первая же страница не ухватит читателя, не очарует его, не порскнет россыпью образов, то всё. Вы его упустили. Он сорвался!

Читатель блеснёт тугой покатой спиной и уйдёт на глубину.

Читатель – это хищник.

Он не может без движения и будет рыскать в поисках.

До тех пор, пока ему не попадётся достаточно острый крючок:

Интересная зацепка. Цепляющий образ. Лакомый кусочек.

Достаточно вкусный, чтобы его захотелось распробовать.

А не просто надкусить…

– Вроде складно. Это что-то из Лорема Ипсума?

– Да нет. Это Великан написал. Представляешь?

– Ну уж и Великан! – ревниво возмутился Мясник. – Ладно. На голову выше обычного мужика. Ну, на две. Но не прямо уж Великан.

Костистый дознаватель ухмыльнулся, подначивая напарника:

– На голову выше обычного мужика – это у нас ты. Поэтому ты у нас кто?

– Кто? – испуганно переспросил Мясник.

– Ты у нас Громила, или там Здоровяк, или, может быть, Бугай. А на голову выше высокого мужика – это не то же самое. Тут путать не надо.

– Я не путаю. Просто говорю, что какой он, клять, Великан?!

– Ну, мы о нём ничего не знаем. Вот его так и записали. Великан.

– Прямо так и записали? С большой буквы?

– Прямо так и записали, – подтвердил Костистый. – На, сам посмотри.

Мясник сунулся в бумажку.

– А что такое «порскнет»? Слово какое-то непонятное. Это типа нечто среднее между брызнет и вспорхнёт?

– Клять, откуда я знаю?! Может, он сам это словцо придумал. Вроде командирской заруки. Да янь с ним. Меня волнует, что этот колдун-сказочник всё никак не прочухается.

– Может, ты рано его прессовать начал? Всё же стодневка только закончилась. Не каждый такое перенесёт.

– Так этот из «неперенёсших» и есть. Доходяга. Потерялся во снах. Нам и отдали.

– А-а… Жалко. А на вид боевой мужик. Мог бы и сдюжить.

– Янь его знает. Зрачки, видишь, какие? Вагонетка проедет.

– Может, добавить?

– У него башка скоро лопнет, а ты собираешься добавить. Гляди, как его накачали. Ещё неделю глитчей ловить будет.

– А почём ты знаешь? Может, он и раньше… таким был?

– Да мне по янь, каким он раньше был. Как я его потом сдам, если от давления лопнет что-нибудь? У меня же эти ребята все по описи. Ценность, клять!

– Глянь! Проснулся, что ли?

– Не должен ещё.

– Это точно он? Рыхловат как-то.

– То он тебе боевитый, то рыхловатый. Ты, клять, определись!

– Ты мне пупок не заговаривай. Точно или не точно?

– Ишь, аптекарь нашёлся. Да не переживай ты. Точно тебе говорю. Кости чёрные, как у дракона.

– Думаешь?

– Ты посмотри, как камень светится. Будто у Великана чистый оргон в жилах.

Костистый открыл обложку гримуара. Вместо страниц – гладкое чёрное зеркало. В зазеркалье теплился потусторонний свет. Маленькие символы проступали с той стороны стекла, выплывая из темноты. Ингвар удивился гримуару, работающему в руках пустышки. Будь дознаватель колдуном, у него на тыльной стороне ладони был бы вытатуирован стигм.

Нинсон не мог рассмотреть, что именно показывало чёрное зеркало. Виден был только призрачный голубоватый отсвет, как от зимней луны или колдовского люмфайра.

Ингвар зашевелился, и дознаватель убрал гримуар.

Принялся делать вид, что изучает густо исписанный пергамент.

– Очнулся? Ну, гэлхэф! Повторяю вопрос, – выцедил он. – Твоё имя?

Эдакий злой гений в тёмно-серой рясе. Измождённое лицо. Запавшие глаза. В тонких пальцах обёрнутый лентой грифель, заточенный до игольчатой остроты.

– Я повторяю вопрос, – проскрипел дознаватель. – Твоё имя?

«Моё имя Ингвар Нинсон», – хотел сказать Великан, но не смог произнести ни слова.

Постарался восстановить в памяти последние события. Зачем его допрашивают? У него и секретов-то особых нет. И уж точно нет таких, какими могли бы заинтересоваться тиуны. Великан ещё раз постарался произнести: «Моё имя Ингвар Нинсон».

Костистый почувствовал это намерение и вцепился взглядом. Но не нашёл того, что искал. Или, наоборот, обнаружил что-то, что ему не понравилось. Во всяком случае, решил больше ничего не спрашивать.

– Давай-ка подвесим его, – наконец произнёс дознаватель и встал из-за стола, забрав с собой исписанный листок и высокий табурет, на котором сидел.

Мясник оставил пост у двери и принялся разматывать цепь.

Костистый встал у огня, перечитывая пергамент. Он переигрывал. Бездумно пробегал строчки глазами. Потом с притворной досадой скомкал листок и бросил на угли. Досаду он пересолил вздохом, как плохой лицедей. Пергамент пожух, но всё никак не загорался.

Костистый поворошил угли клеймом. Листочек занялся. На мгновение стало светлее. Ингвар приказал себе успокоиться, когда понял, что паника душит его, не даёт ни раскрыть рта, ни пошевелить языком.

Нет. Это не паника.

Язык лежал во рту, как мёртвый.

Ещё тёплый. Но уже неподвижный.

Костистый достал большую деревянную флягу и поморщился, понюхав содержимое. Приложился. Сдержанно выдохнул. Воду так не пьют. Привычно напомнил:

– Отвязать его не забудь.

– Да помню я, – буркнул Мясник, – тут просто цепочку заело.

Однако после этих слов перестал копошиться вне поля зрения Ингвара и принялся отстёгивать пленника. Зашуршали завязки ремня на шее. Удалось проглотить колючую слюну. Упал сдавливающий грудь ремень. Удалось сделать всхлипывающий вдох. Раскрылись пряжки ремня на щиколотках. Удалось пошевелить затёкшими ногами.

Мясник не стал освобождать руки Великана. Кажется, он думал, что жертва ещё сможет оказать сопротивление.

«Правильно-правильно. Я тебя ещё удивлю», – мысленно пообещал Ингвар, распалённый тем, сколь многое уже удалось.

В маленьком замке барона Шелли он поднаторел в самых разных работах. Верный человек, с книгой в руках приставленный к отпрыскам барона, должен был уметь постоять и за себя, и за своих подопечных. Ингвар сопровождал письма, которые не должны были попасть в руки барона Финна, негодяя, чьи владения начинались за межой. Приходилось ему выполнять и иные деликатные поручения. Потому барон Шелли самолично обучил Великана борицу.

Пустая бравада!

Это стало ясно, когда палач показал здоровенный мясницкий крюк. Самый кончик рыболовного крюка отогнут, как гарпун, чтобы не дать добыче соскочить. А у мясницкого нет никаких зазубрин, чтобы туша легче снималась.

– Руки ему не нужны будут? – буднично спросил Мясник, протирая крюк.

Покрытая коричневыми разводами ветошь, которой он очищал орудие, пахла затхлой кровью и больше подходила для нанесения яда на лезвие, чем для чистки.

Ингвара била дрожь.

«Ах ты, жалкое трусливое травоядное, – обругал Нинсон сам себя. – Успокойся!»

– Не-е… – протянул Костистый. – Раз ерепенится и не отвечает нормально, раз хочет оставить меня с незаполненным листком, то и руки ему не нужны!

Показное равнодушие и нелепое упоминание листка.

«Это же явно игра на публику, – подумал Ингвар. – Чтобы я понял, что тут всё всерьёз. Я уже понял! Срочно! Соберись! Язык, давай, оживай! Моё имя Ингвар Нинсон!»

На миг показалось, что он сейчас сможет заговорить.

Но Мясник уже собрал в горсть длинные волосы Ингвара и без рывка наклонил его голову вперёд, чуть ли не к коленям, насколько это позволял большой живот пленника и пристёгнутые к подлокотникам предплечья. Спина стала открытой.

Мясник пробил её крюком поблизости от левой лопатки.

Боль была такая страшная, что Ингвар ухнул в неё с головой, как в прорубь.

Сначала окатил босые ноги волной горькой желчи.

А потом закричал. Кричала каждая кость в теле.

Нинсон хватал ртом воздух, как вытащенная из воды рыба.

Он и был на крючке.

Сказочник истерично хохотнул, когда отметил, что для полного завершения аллегории осталось только дождаться милосердной колотушки и отправляться в уху.

Потянув за волосы, Мясник вернул его обратно. Голова стукнулась о спинку трона. Раздалось сухое тюканье, как поленом о колоду. Оказалось, Мясник выровнял Ингвара только с одной целью. Чтобы показать второй крюк. Точно такой же.

Мясник заметил, что подопечный поплыл. Пошлёпал Великана по щекам. Взял пятернёй за бороду и встряхнул так, что клацнули зубы. У пленника немного прояснилось в глазах. Тогда палач опять сгрёб в охапку волосы на макушке и без рывка потащил вниз.

Мясник пробил правое плечо. Треск кожи был таким громким, что казалось – это он, грохот разрываемой плоти, и причинял боль. Она наполнила пленника, как звук наполняет нутро барабана.

Липкий окровавленный шип вынырнул из плеча.

– Поднимаю! – скомандовал Мясник, то ли чтобы привлечь внимание напарника, то ли чтобы Ингвар мог приготовиться к новому жуткому удару.

Костистый пил из объёмистой фляжки и следил вполглаза.

Мясник зацепил крюки за цепь, которая погромыхивала где-то под потолком. Плюнул на руки. Покрепче ухватился. Подтянул. Отрегулировал натяжение с обеих сторон.

Ингвара замутило от предчувствия рывка.

Цепь уходила наверх, продевалась в блок и должна была поднять пленника. Чтобы он воспарил над троном на пробитых плечах, а зубья крюков уперлись в ключицы под тяжестью тела.

«Сейчас кто-нибудь войдёт и остановит это! Так всегда бывает!»

Нинсон рассказал отпрыскам барона Шелли тысячу сказок, и всегда в такой момент появлялся кто-то, кто…

«Кто-то, кто…»

Костистый демонстративно безразлично сделал ещё глоток, не глядя в тёмный зал, где теперь остро пахло рвотой и где отплёвывался Ингвар.

«Кто-то, кто…»

Мясник навалился всем весом на цепь, и металлические звенья гулко затараторили по истёртой деревянной балке под потолком.

«Кто-то, кто…»

Один крюк так и остался в теле. Мясник оказался прав – цепочку с левой стороны заело. А вот правый крюк рванулся вверх с удвоенной силой.

Палач так и не отковал руки Ингвара от подлокотников.

Забыл.

Они так и остались пристёгнутыми на запястьях и у локтей, а крюк послушным цепным псом взлетел к потолку. Плечо разворотило, крюк проломился через сустав и с лоскутом кожи и ошмётком жил повис над головой Нинсона.

Самой раны Великан не видел, только ощутил влажный рывок у правого плеча. Моросил кровавый дождик.

Ингвар кричал так, что щёки покрылись россыпью красных веснушек.

Радужки цвета глубокой северной воды исчезли под сплошными чёрными зрачками.

Костистый хотел что-то сказать. Он почуял неладное ещё в момент рывка. Пытаясь остановить непоправимое, замахал руками, поперхнулся, выплюнул настойку в огонь. Пламя жарко вспыхнуло, проглотив подачку.

Мясник выругался и отпустил цепь.

Вытер с мокрого лба крупные капли крови.

Ингвар сидел на троне ровно. С прямой спиной. Как прилежный ученик. Обвалиться кулем он не мог – покалечил бы другую руку. Рот открывался и закрывался. Ниточки вязкой слюны тянулись по спутанной бороде.

Предплечья всё ещё были крепко прикованы к подлокотникам. Под каждой скобой теперь рана. Костистый подскочил, оттолкнул глухо ругающегося Мясника. Вылил пахнущий свеклой самогон на рану. Мясо обожгло такой болью, что Ингвар захохотал.

Услышав этот смех, чистый и лёгкий хохот освобождения, Костистый укоризненно посмотрел на Мясника:

– Всё. Доигрались. Кукушка вылетела. Если колдун свихнулся, нам инь.

Тот огрызнулся:

– Я ему, что ли, бурды на рану вылил?! Твой свекольник не остановит кровь. Вон как плечо разворотило. Мазью нужно. И раствор приготовить. Можем не успеть. Истечёт. У меня есть неразбавленная огнёвка. Запечёт всё.

– Давай огнёвку!

– Слышь, а если он правда колдун, то почему рану не заживит?

– Так он железом скован. И язык, похоже, проглотил.

– Я думал, этот из тех, которые с железом дружат.

– Один янь, без языка и рук особо не поколдуешь, будь ты хоть кому друг.

– Ну, всё равно. Почему бы не попробовать?

Но Костистый не ответил.

Он уже начал придумывать пути отступления:

– Если что, скажем, что сам спрыгнул. Или колдовать начал.

– Нельзя так. Ты сам сказал, что он не может.

– Мажь давай! Я придумаю, что сказать. Нельзя, клять! А парня запороть можно?

– Тоже нельзя. Тем более такого. С чёрными оргоновыми костями.

Мясник нашёл то, что искал среди горшков. Вдохнув едкого дыма, сунул пробку обратно. Натянул тонкую кожаную перчатку и вылил на ладонь тягучую жидкость, цветом и запахом похожую на расплавленную лаву, и шлёпнул на плечо Великану.

Ингвар попытался повернуть голову и посмотреть, что там, но другой, чистой рукой Мясник ударил его по скуле. Вроде бы несильно, отпихнул, скорее. Но рот наполнился кровью.

Костистый внимательно заглядывал Великану в глаза, то ли пытаясь понять, свихнулся ли пленник, то ли просто жадно наслаждаясь чужим страданием.

Наверное, герой из легенд плюнул бы мучителю в лицо этим сгустком крови и желчи. На-ка, выкуси! Да мне смешны ваши потуги! Но Ингвар боялся, что за такую дерзость лишится зубов.

В сагах несломленная воля пленника восхищала кметей из службы поддержки. За пределами пергамента за такое наказывали. До тех пор, пока не оставалось воли.

Или к сопротивлению, или к жизни.

Ингвар чувствовал себя не просто сломленным. Не просто разбитым на куски, которые можно было бы ещё собрать и склеить. А перетёртым в пыль, уничтоженным.

«Как только откроют последнюю скобу, брошусь на них».

Уроки барона Шелли не пропадут даром. До сих пор Нинсон применял борицу только к подручным Финна, этого негодяя, чьи владения начинались за межой.

Нинсон собирался умереть в бою. Ну, или, чем Лоа не шутят, вырваться из этой передряги, Костистому проломить его умную голову, а Мяснику вогнать крюк прямо под массивную челюсть.

Мысленным взором он уже видел мощный пинок, которым отталкивает Костистого. Видел, как тот пролетает мимо стола, спотыкается о табурет, падает задницей на угли. Пролитая из фляги свекольная самогонка поджигает рясу.

Мясник смотрит на пылающего товарища. Кидается его тушить, вместо того чтобы привязать пленника. И получает удар окровавленным крюком, только что вынутым из плеча.

«Теперь мы с тобой одной крови, ублюдок…»

Вот он, крутой Великан, под героическую музыку во весь рост поднимается с пыточного трона и, победно ухмыляясь, размазывает по лицу кровь.

Но ничего не вышло.

Ноги не держали, а рука дёргалась, как перебитое крыло.

Мясник обнял пленника и поволок за Костистым, освещавшим путь охапкой лучин.

В стене попался ржавый факел с пустой корзинкой для ветоши.

Ингвар вспомнил борицу. Увидел, как выхватит факел и проломит голову Костистому, со всех сил ударив по маячившему впереди капюшону. Потом обратным движением воткнёт рукоятку в глаз Мяснику. Обыщет трупы, наденет рясу и попробует выбраться.

Пришли. Вот же дурень – надо было считать шаги и повороты, а не представлять побег. Впрочем, умей он вовремя отказаться от мечтаний, всё ещё был бы дельцом средней руки.

Глухая дверь с петлями толщиной в ладонь и замком, похожим на гирю для упражнений. Не дверь, а просто могильная плита. Доски такие толстые, а металлические полосы такие частые, что в этой камере пленника можно спокойно запирать с топором.

Просторное помещение без пыли и паутины. Блестит недавно вымытый пол. Чистое ведро с забытой на ободке тряпкой. В стене полка с огарком свечи, кувшином воды и огромной ковригой. Судя по запаху, сегодняшней выпечки. На полу толстый тюфяк со свежей соломой. Попона, пахнущая лошадью, вместо одеяла.

У Ингвара ещё достало сил удивиться, что в камере живёт кошка. Но он быстро понял, что тюремщики не видят зверька. Значит, это был его гигер.

Нинсон первый раз в жизни не узнал Уголька. Настолько призрак фамильяра был ободранным и запаршивевшим, едва живым. И только сверкавшие янтарные глаза напоминали то колдовское создание, что жило в больных костях Великана.

Руки и голову Великана сунули в колодки.

Затянули верёвку, обе половинки стукнулись друг о друга.

Нинсон остался сидеть.

Костистый гаденько пожелал спокойной ночи.

Мясник забрал с полки свежевыпеченную ковригу.

Хлопнула дверь. Прогрохотал засов. Пришла Тьма.

Глава 2
Темница – Призрак Фамильяра

Ингвар не мог слышать разговора палачей.

Знал, что речь идёт именно о нём. Что там ковры на полу, гобелены на стенах, благовония в жаровнях. Слуги подносят вина и закуски. Выискивают место на столах, среди стеклянных кубков и ножей, книг и свитков, навигационных карт и разложенных рун.

Знал о том, что на расстеленный платок бросают предсказательные дайсы и вершат колдовство, а из чёрных зеркал слышатся голоса далёких собеседников. Догадывался о том, что эта застольная беседа решала его судьбу. Его и ещё сотен пленников, которые не понимали, почему служба поддержки задержала их.

Ингвар знал обо всём этом. Но не точно, а лишь в общих чертах.

Ворохом образов, которые мог уловить призрак фамильяра Уголёк.

Он зыбкой тёмной змейкой выполз из проклятых костей Великана. Жирным чёрным дымом вытек болью выломанного сустава. Просочился через рану в плече и сквозь дверь, не касаясь железных скоб. Проплыл крохотным грозовым облаком между пьяными палачами. Сжался в плотный комок матовой тьмы. Опустился на стол хлопьями тяжёлой сажи. Загустел треугольными чешуйками, превратившись в чёрную жабу о трёх лапах.

Зажглись янтарные глаза.

Он не боялся, что его заметят. Никто не мог увидеть призрак фамильяра среди глиняных бутылей и липких кружек. Потому что Уголёк существовал только в мире Ингвара Нинсона, сумасшедшего сказочника. Это было его проклятие.

Призрак фамильяра, не видимый ни одному колдуну или лекарю, должен был свести Великана с ума. А костоломная лихорадка, вызванная поселившимся в суставах гигером, искалечить и приковать к постели.

Ингвар Нинсон ничего не знал о колдунье, наславшей проклятие. А окончательно не сошёл с ума только потому, что в замке барона Шелли подкармливал крысу с вырванным до позвоночника куском спины. То ли кипятком обварили, то ли защемило чем, то ли хищник ухватил, да зверёк выскочил в последний момент. К тому времени, как ослабевшая крыса попалась Нинсону на глаза, под шкуркой уже завелись зелёные мушки. Зверёк был обречён на смерть, несмотря на усилия сердобольного Великана.

Ингвар искупал крысу в настое целебных трав. А трудно сбережённую серебряную марку потратил на сильфум – чудодейственную травку, первую помощницу при грязных ранах. Нинсон не мог себе позволить воду из источника лугелы.

Сильфум изгнал жар и успокоил крысу. Но зверьку с потускневшей шкуркой и потухшим взглядом уже ничего не помогло. Хотя на сильфум надеялись даже при сильных заражениях. Много позже, взяв в руку настоящий сильфум, Нинсон понял, в чём было дело.

И что тот укроп, который ему продали под видом целебной травы, не помог бы в любом случае. И всё мягкосердечие пропало даром. Но именно тогдашним своим милосердием Ингвар объяснял себе, почему договорился с призраком фамильяра.

Ингвар с самого начала их односторонней дружбы принял гигера за странного, нуждавшегося в помощи крысёнка, потом за звериный дух, потом за призрак замученного зверька.

Так Великан сам себе объяснял присутствие странной тени, которую иногда мог ухватить уголком глаза. Особенно, когда резко поворачивался налево.

Других советчиков не было – никто другой не мог даже увидеть Уголька. Оттого Ингвар и считал своего дружка фамильярским призраком, случайно прибившимся к нему после смерти исконного колдовского хозяина. Вовремя не исчезнувшей иллюзией. Потерявшимся духом, что не нашёл свой ловец снов и заплутал.

Изначально фамильяр напоминал не то чёрно-бурую лисицу, не то блестящую ильку, не то крысу фантастических размеров.

Великан, почитавший Ишту, Десятую Лоа, в широте своего милосердия любил всех тварей, которых подкармливал во владениях барона Шелли. Вот и своё проклятье, заточённое в образ тёмного дымного зверька, он смог полюбить.

Полюбив – принять. Приняв – поименовать.

Насланную колдуньей хворобу, что обитала у него в костях, Великан нарёк Угольком. Почему-то он жил не в танджонах, где полагалось обитать призракам-паразитам или злым проклятиям.

Уголёк, столкнувшись с милосердием, не находил в себе топлива злости и постепенно учился принимать разные образы. Вначале, чтобы рушить разум Ингвара Нинсона, а потом, чтобы играть с ним, потихоньку учась у иных зверьков, прикормленных Великаном.

Оргоновый морок стал сказочнику спутником, сотканным из волглой мглы. Теперь Великан не мог отличить, происходило ли это с ним на самом деле. Было ли это воспоминанием о действительно случившихся событиях.

Или воспоминанием о сне.

Или и вовсе сном, принятым за воспоминание.

Может, то была какая-то сказка или давно прочитанная книга. Такая яркая, что образы представлялись живыми. И потом долго ещё снились… снились бы… если бы ему вообще снились сны…

На задворках Лалангамены, в подземной камере, мучительно умирал Великан Ингвар Нинсон.

Он хорохорился и всё ещё старался не скулить, так и сяк пристраивая в колодках выломанный сустав. У него оставались силы только на бессмысленную гордость. Но то была последняя толика. Сохранённая в зубе мудрости капелька оргона, которую раскусывают в последний момент, чтобы достало воли улыбнуться в лицо врагу.

Серемет лагай. Серемет лагай. Серемет лагай.

Нинсон не знал, как именно ему предстоит захлопнуть Мактуб. Но он чувствовал, что дочитал свою книгу. Пора уходить.

Кто приоткроет ему тринадцатую дверь? Лихорадка? Заражение? Кровопотеря? Просто боль? Или у него хватит сил дождаться завтрашних пыток? Он бы хотел, чтобы всё закончилось здесь.

В одиночестве и темноте. Тогда перестанет так болеть истерзанное тело. И тогда его проводит Уголёк. Янтарные глаза блестели в темноте, несмотря на то, что на них не падал свет. Илька умывался. Ждал, когда Великан позовёт его.

И Великан ждал, что ему дадут отдохнуть.

Дадут выбрать другую игру. С этой, похоже, всё. Серемет лагай.

…Уголёк, идём.

Глава 3
Темница – Личная Тульпа

Ингвар встрепенулся от оглушительного вороньего грая.

Плечо горело. Губы запеклись. Невыносимо хотелось пить.

Низкий потусторонний гул наполнял темницу, разгоняя боль и сон.

Дробный, но в то же время сплошной звук. Триста ворон расселись по бортику колодца и по команде принялись каркать.

Шебуршение у двери. Взволнованный Уголёк мечется крысой.

Ключ поворачивается. В темноте две огненные искры – глазки.

Ингвар медленно поднялся, едва не скуля от боли и всё же охнув, когда хрустнуло колено. Раз за ним пришли, пусть застанут с прямой спиной, а не скрючившимся. Ещё, чего доброго, решат, что он забился в угол.

Эта бессмысленная гордость уже столько испортила в жизни Ингвара, столько раз выходила ему боком и была настолько тяжёлой и бесполезной ношей, что, пронеся её через всю жизнь, он особенно не хотел бросать сейчас. На финишной прямой этого бесславного пути. Ингвар усмехнулся.

Впрочем, и сама эта мысль тоже была насквозь пропитана гордостью. Нормальный человек сбросил бы её, как вериги.

И вздохнул спокойно.

Но только не он. Только не Ингвар.

Нет. Он выпрямился из последних сил.

После полной темноты пленника ослепил белый свет, хлынувший в темницу. Казалось, луна взошла прямо перед дверью. Нинсон даже попятился. Назло мучителям попытался открыть глаза.

Картинка проступала постепенно.

Источником света была маленькая луна на ладони бледной женщины. Ингвар уже видел прежде люмфайры. Сферы из закалённого стекла, размером с грейпфрут. Труд алхимиков и колдунов. Труд алхимиков – жидкость внутри и заточение её в стеклянной сфере. А труд колдунов – насытить эту жидкость оргоном. Напоить её энергией. Заставить сиять какое-то время. Чем сильнее колдун, тем дольше оргоновый светильник будет работать.

Колдуны и сами пользуются такими, и делают на продажу. Белые.

Красные люмфайры только для власти, для тиунов и службы поддержки. Жёлтые закреплены за гильдией глашатаев. Почта, фельдъегеря, даже убер.

Зелёные продавали кому угодно, но за такие деньги, что с ними никто не ходил.

Лазурные оргоновые лампы были доступны только лекарям и высшей знати.

Фиолетовые могли приобрести только колдуны, и только показав стигм, знак того, что они занесены в книгу теней.

А белые были доступны всем. Белые шли на продажу. Стоили дорого и чаще использовались как наддверные фонари в дорогих заведениях. Но у барона Шелли имелась личная колдунья и собственная оргоновая лампа.

Поэтому Нинсона удивил не оргоновый светильник, а его цвет. Он мог ожидать появления тиуна с красным люмфайром. Мог надеяться, что ему пришлют лекаря с лазурным. Но белый люмфайр? Здесь, в подземельях?

Обычная женщина? С маленькой луной на ладони?

Поэты часто сравнивали белые люмфайры с маленькой домашней луной: круглый шар белого, а точнее, серебристо-зелёного лунного сияния с дрейфующими мутными пятнами внутри и впрямь напоминал луну.

Женщина прижимала к себе чёрную лакированную шкатулку. Судя по тому, как она её держала, шкатулка прилично весила. А зеркально-гладкие бочка норовили выскользнуть. Гостья не двигалась. Игольчатые зрачки и задержанное дыхание говорили о том, что она и сама напугана и ничего не видит в темноте. Платок, который сейчас лежал на полу, по всей видимости, сполз с люмфайра, и женщина неожиданно ослепла. Ингвар рассматривал её, не таясь.

Смущение ему уже отбили, а любопытство ещё нет. Великан любовался. Всё в женщине было ладным. Каждая деталь. И лицо, и светлые, утонувшие в лунном свете глаза, и даже долговязая фигура. И запах, что окутывал её. Всё это прекрасно сочеталось, но тем неуместнее это великолепие было здесь.

Запах раскалённого металла и дух свекольного самогона – да.

Голый, залитый кровью и желчью пленник в колодках – да.

Пьяный костистый дознаватель в грязной рясе – да.

Тупоголовый Мясник в заскорузлом фартуке – да.

Привкус человеческого страха и отчаянья – да.

Всё это было из одной пьесы.

И вдруг в сердце тьмы распустился колдовской цветок. Словно выпала из ветхого томика алая шёлковая лента. Она притягивала взгляд больше, чем сами страницы.

Бордовое шёлковое распашное платье благоухало каркаде.

Ингвар сглотнул кислый колючий комок. В горле першило.

Сразу захотелось пить. Надо будет попросить женщину дать ему воды. Как только она оттает. Но та никак не приходила в себя, и Нинсон продолжал разглядывать её.

Высокий стоячий ворот из чёрных кружев, подчёркивающий линию шеи, переходил в декольте. Митенки тончайшей работы кокетливо прятали инсигнии. Видны были лишь ухоженные бордовые ноготки. Кожаная безрукавка с твёрдыми треугольниками плеч. Корсаж с ремешками, широкий пояс, полный выверенной небрежности. Из-под пояса платье выходило уже двумя полами, открывая тяжёлую короткую юбку и плотные штаны с бордово-чёрными узорами. Шнурованные сапожки для верховой езды с отчётливыми каблуками.

Из-за этой продуманной разношёрстности, из-за открытого платья, корсажа на рубашке, юбки, надетой поверх штанов, образ женщины представлялся и очаровательным, и опасным.

Украшений не было, кроме костяного амулета на шее, который не подходил к этому наряду. Его и украшением-то нельзя назвать. Скорее уж, вибросвисток, шаманский талисман, череп диковинной птицы – всё сразу. И такая странная подводка глаз. Вычурная. Театральная.

Женщина опомнилась. Начала дышать.

Осторожно, чтобы не стукнуть, положила хрустальную луну в угол камеры. Потом двумя руками поставила рядом шкатулку. Оказалось, она держала ещё и ключ, похожий на тонкую костяную пилу.

Мягко затворила дверь. Заперла на ключ. Внутри действительно нашлась ржавая замочная скважина. Это озадачило Ингвара. В сказках, которые он привык рассказывать, тюремные двери запирались только с внешней стороны.

Женщина переводила дыхание. А он раздумывал, красива она или нет. Потом подошла к пленнику. Приблизилась чуть ли не вплотную. Запах желчи не смущал её, а открытые раны не пугали. Она то ли рассматривала Великана, то ли давала рассмотреть себя.

Тёмные волосы собраны в хвост.

Высокий чистый лоб книжной девочки.

Крылатые нервные брови. Встревоженные глаза.

Зовущие бездонной глубиной. Цепкий взгляд внимателен и мягок.

Добрая душа. Опасная девочка. Снова противоречие.

Взгляд собранного и решительного человека. Ингвар чутьём понял, какого чудовищного напряжения внутренних сил стоили женщине эти внимательность и бесстрашие. С этим тонким хрупким носом, с озабоченно сжатыми губами, с едва уловимо подрагивающим подбородком. С этим дурацким ароматом каркаде и луной в ладонях. Она была так хрупка, так неуместна в этом пыточном подвале, что Нинсону, растерянному и растерзанному калеке, стало её жалко.

Кажется, она заметила его пронзительную жалость и вежливо поприветствовала старинным пожеланием удачи и веселья:

– Гэлхэф! Ты не помнишь меня, колдун? Ты звал меня Тульпа…

Нинсон промолчал – не было ни слов, ни сил что-то сказать.

– Звал когда-то… Сто лет назад…

Он улыбнулся.

– Улыбаешься? Значит, не сломали, – удовлетворенно отметила женщина.

Нинсон медленно кивнул и сказал тяжёлым басом, прогрохотавшим в застенках:

– Настойчивость смягчает судьбу.

Тульпа замерла.

Посмотрела на него, как будто увидела в первый раз.

– Ого. Вот это голосище у тебя. Ничего так. Да и первые слова что надо.

То действительно были его первые слова.

После долгого-долгого молчания.

Часть II
Красный Оргон

Если кто-то осмеливается расширить мнимое единство своего «я» хотя бы до двойственности, то он уже почти гений, во всяком случае, редкое и интересное исключение.

Герман Гессе

Глава 4
Седьмая Дверь – Руна Исса

Ингвару удалось открыть седьмую дверь.

Ключ, походивший на окаменелое щупальце морского гада, нашёлся в мыльнице, под которую был приспособлен тритоний рог. При определённом упорстве можно было затолкать ключ в замочную скважину. Хотя окаменелость немного сточилась о металлические края.

Дверь подалась, и Нинсона обдало солёным морским запахом и шумом водопада.

Прямоугольник света упал в пещеру к ногам Седьмого Лоа по имени Ной. То был пожилой мужчина с коричневой кожей и глубокими просоленными морщинами. Длинные седые патлы, сухие и спутанные, заплетены в несколько неровных косичек, словно в какой-то момент он перестал причесываться, перестал проверять, какое именно плетение удержится при постоянном шквале, и поручил ветру заботиться о волосах.

Седая борода, покрытая разводами соли. Тонкая безрукавка из рыбьей кожи переливалась тусклыми чешуйками и темнела в местах, где те отслоились. Твёрдая, распахнутая, не имевшая застёжек, это была не одежда, но доспех. Обозначение брони. Символ. Память о том, что сухопутным людям нужна какая-то одежда. Она оставляла видимой часть загорелого торса, украшенного белыми полосами шрамов.

Три продольные полосы виднелись на каждой стороне шеи.

След удара трёхпалого чудища? Белая татуировка? Жабры?

Из-под бороды выглядывал амулет – белый, шершавый от соли костяной рыболовный крюк на плотной бечевке, несколькими витками обмотанной вокруг шеи. Великолепное в своей безыскусности королевское ожерелье.

Голые руки, жилистые и сухие, лежали на костяном багре. Древнее оружие, выточенное из кости исполинского животного. Тысяча боевых отметин и потёртостей покрывала его, как выверенная до мелочей резьба. Набедренной повязкой древнего моряка служила юбка из блеклых лоскутов ткани, подоткнутых под широкий пояс акульей кожи.

Но стоило задержать взгляд, как под серыми разводами проступали разные цвета. И тогда эти тряпки становились флагами затонувших кораблей.

Ной сплюнул, повернулся и молча пошёл вглубь пещеры. Нинсону осталось идти следом. Потолок, мерцая разводами соли, стекал по стенам. Бирюзовый свет шёл от лужиц плотной желеобразной слизи, разлитых под ногами и прилипших к стенам.

Великану приходилось пробираться боком, ссутулившись и согнув колени, чтобы пролезть по тоннелю, по которому спокойно шёл худой и жилистый Лоа. Выбравшись, Нинсон оказался в новой пещере с каскадом небольших водоёмов и огромным глубоким бассейном, на дне которого жила целая колония светящихся водорослей. А из края в край над самой водой протянулась широкая осклизлая доска.

У Ингвара не возникло сомнений – нужно будет идти по скользкому мостику. Он смело пошёл вперёд.

Трусости он боялся больше смерти.

Из доски торчала костяная острога, напоминавшая древний артефакт Лоа. Тонкая, пружинистая, с возвратной верёвкой, с петлёй для запястья и с наконечником из рога единорога.

Ингвар попытался вынуть острогу. Действовать приходилось левой рукой. Плечо дёргало под коркой запёкшейся огнёвки. Острога сидела прочно. Достав её, Ингвар увидел, что доска пробита насквозь. Представил себе Ноя, походя кинувшего оружие с такой силой.

Лоа говорил короткими предложениями, которые можно было выкрикнуть на одном дыхании. Прокричать напарнику за одну волну или за один взмах весла.

– У меня две руны. Одна зовётся Исса. Руна льда. Руна штиля. Она медленная. И холодная.

Нинсон заметил, что под ним, в воде, шныряют сотни карпов.

– Брось руну. Захолони рыбу. Ударь острогой.

– Я ранен. Мне как раз такое движение нельзя делать.

– Правда? Серьёзная рана?

Ингвар продемонстрировал плечо, залепленное коркой побуревшей мази. Каждое движение дышало болью. Но сочувствия не дождался.

– Да мне-то ты зачем показываешь? Рыбе покажешь. Она поймёт. Может, сжалится. Даст пропороть себе брюхо. Чтобы ты, калека, пожрал. Я не знаю, как там у вас. У сухопутных. Но здесь у нас, на глубине, рыбы не особо жалостливые. Можешь порыбачить. И с рыбой выяснить, совместимы ли твои ранения с жизнью или нет.

– Совместимы, только вот…

– Не мне, – остановил его Лоа. – Ссы в уши рыбе.

С этого момента Ингвар больше не ныл вслух. Только про себя. И то без вдохновения – скорее, по инерции.

Улыбаешься – значит, не сломали.

– Можно начинать?

Ингвар ухмыльнулся и перехватил оружие. Петлю он надел на левое запястье. Бросать тоже собрался левой, правой лишь направляя острогу.

– Погоди, погоди, погоди, – совсем по-стариковски сказал Ной. – Сейчас часы налажу.

Он сдвинул камень, и в стене открылась ниша. Там рядком висели большие клепсидры. В быту такие здоровенные не использовались, а вот на кораблях, в залах суда или на состязаниях атлетов применялись.

В детстве Ингвар думал, что в больших клепсидрах умещается больше времени. И на корабли его с собой берут много, чтобы оно не кончилось где-нибудь в пути. Скорость переливания зависела не только от объёма стеклянного пузыря и размера отверстия, но и от того, насколько густая жидкость обозначала время. В огромной ёмкости, куда был налит целый таз синей жидкости, может плавать всего лишь одна минута. Размер клепсидры определялся не тем, сколько туда должно было вместиться времени, а наглядностью демонстрации. Со временем всегда так.

Но это Ингвар понял уже только когда вырос.

– А зачем часы?

– Капает. Бей рыбу. Поймаешь, я запущу другие часы.

Из этого следовало, что всего предстояло добыть двенадцать карпов – столько было клепсидр.

– Если будет рыба, я запущу часы. А если не будет рыбы, я запущу акулу. Она тебе поможет с рыбами управляться. А если опять не будет рыбы, я тебя к ней запущу.

– К акуле?

– Да. Они тоже плохо учатся. Тоже тупые.

– А если я всех рыб убью?

– Наступит голод, – недовольно проскрипел Ной. – Океан без рыб погибнет.

– Да нет же, я не про всех вообще, я про…

– Ссы в уши рыбе, – отмахнулся Лоа удачи и океанов и перевернул клепсидру.

Синяя жидкость потекла тягучими каплями. Сначала Ингвар растерялся. Сделал пробный бросок. Он не пытался попасть. Хотел только понять, как идёт это оружие. Вспомнить, как работать острогой. Это был самый похожий опыт. Но громоздкий гарпун был куда тяжелее. Сразу же пробил карпу голову. Не понадобилось обращаться к помощи Сейда. Поддев добычу, Ингвар швырнул её под ноги Ною. Лоа перевернул вторую клепсидру.

Океан накормит или осиротит, но не похвалит и не отчитает.

Ингвар ударил в скопление рыбок, заинтересовавшихся облачком крови, которое осталось от предыдущей жертвы. Острога прошла сквозь облачко, но не коснулась рыб.

Великан выдохнул сквозь сжатые зубы. Улыбнулся, через силу. Проламывая улыбкой боль, он представил Тульпу. Но у неё было такое недовольное этим малодушием лицо, что Нинсон тут же представил Исса.

Вертикаль. Холодная ровная грань, туго сжатая до самого минимума – единственная вертикальная линия, основа основ. Предначертание для остальных рун.

Ледяная руна расплылась по лбу Великана. От воды пахнуло холодом, а кожа покрылась мурашками. Время в клепсидре побежало в три-четыре раза быстрее, чем обычно – капли просачивались вниз с неестественной частотой.

Рыбы вокруг тоже не двигались. Кажется, Исса коснулась и их.

Неловко метнувшаяся в сторону рыбка оказалась пронзена острогой. Добивать её было нечем. Да и клепсидра дожимала последними каплями. Нинсон снял трепыхающееся тело за жабры и бросил Ною.

Тот перевернул третью клепсидру.

Вторая к этому моменту опустела.

– Эй! Ты мог бы? Добей животное-то…

– Ох уж это бабье мягкосердечие… – презрительно хмыкнул Лоа.

Но всё же пристукнул рыбку багром.

Ингвар снова и снова метал ледяную Исса в цель.

Снова и снова представлял, как делал бы это высушенный ветром, выдубленный солью, прокопчённый солнцем Лоа.

Нинсон перестал считать попытки. Просто мазал и мазал.

Исса была неподатливой и хрупкой, прихотливой и ломкой.

Если Великан не расплёскивал оргон, то обязательно промахивался по рыбе. Если попадал руной Исса, то промахивался по медленной рыбе острогой. Если рыба становилась вялой, затылок ломило от холода, а боль в рваном мясе правого плеча удавалось преодолеть, то бросок остроги выходил удачным.

Но это вело только к новой пытке.

И новым перевёрнутым часам с синей водой.

– Всё, теперь акула! – провозгласил Ной, когда не осталось клепсидр, которые нужно было переворачивать.

– Я же всё прошёл! – Ингвар едва пропихнул эти слова сквозь замёрзшие синие губы.

– Напомни об этом акуле! – Улыбка Ноя была весёлой, но плотоядной. Как у дельфина.

Из сокрытого до поры подводного хода появилось огромное тело. Ингвар потряс головой. Нет, это какие-то образы из сказок. Это он сам себя напугал. Тело хищницы было совсем не огромным, лишь чуть больше метра. Длинным оно казалось из-за хвоста, который ремнём тянулся ещё на метр.

Не акула из саг, что могла топить корабли. Но любой, кто видел на расстоянии вытянутой руки настоящую живую акулу, пусть и скромных размеров, понимал, какой ужас вселяют в сердце теплокровного эти мёртвые серые глаза и сплошь состоящая из зубов пасть, размыкающая голову пополам.

– Ной.

– Мочи эту суку!

Этот кровожадный клич был выплюнут с таким остервенением, что Ингвар не поручился бы, кого подбадривает Лоа – его, Великана, или акулу. На несколько секунд Нинсон застыл в нерешительности. Торопиться было некуда. Время не утекало. Оставалось сообразить, как половчее прибить эту гадину.

Что-то трогательное было в этой свирепой и безмозглой, как считалось, твари. В её мутных глазах прирождённого убийцы. В исполосованной шрамами морде. В дважды проколотом спинном плавнике. В ошалело мечущемся животном, попавшем в чуждую и гибельную пресную воду.

Колдовским мудрым взором Ингвар видел суть вещей и понимал, что ему предстоит лишить жизни маленькое и злобное создание, только чтобы продемонстрировать лихость Седьмому Лоа.

Одинокая правда Великана была в том, что это маленькое злобное создание не так уж отличалось от других маленьких злобных созданий – людей.

Ной же истолковал промедление по-своему.

– Не с трапа её мочи, дурень! Лезь в воду, клять! Кидай руну! Бей в застывшую пасть. Пока акула будет там, ты из воды не выйдешь, понял? Лезь давай!

Ингвар разозлился и спрыгнул в воду, держа острогу поперёк, как боевой шест.

Хищная рыба совсем перестала соображать.

Металась в воде, полной густых кровяных облачков.

Акула атаковала немедленно. Тем более что ей было сподручно кусать подставленную поперёк пасти острогу. Сработала ли это Исса, которую Ингвар постоянно холодил у себя между глаз, или злость ускорила его реакцию – движение Нинсона получилось мгновенным.

Ингвар оставил на остроге лишь одну слабосильную правую руку, чтобы придерживать тварь. Поднырнул под рыбу. Ушёл от удара бичом хвоста. Обнял акулу левой рукой. И вытолкнул из воды, встав на дно бассейна. Весила она не больше, чем он сам. А мужчина в состоянии поднять над головой собственный вес.

Нинсон знал, что его роста хватит достать до дна. Ещё во время неудачных опытов с бросанием остроги он понял, что глубина бассейна немногим более двух метров. С головой уйдя под воду, он дотронулся до светящегося дна, погрузился в холодные и липкие водоросли. Раздавил лопающиеся как икринки наросты с голубым светом внутри. Зарычал от натуги, исходя пузырями воздуха, но выпихнул-таки ошалевшую рыбу на сушу, под ноги Ною.

Вынырнул сам. Но не вылезал. Остался в воде. Только упёрся руками в острогу, не давая рыбине сползти обратно в бассейн. Он видел, как тварь задыхалась на воздухе, но знал, что Ной не из тех, кто будет долго ломать комедию. Либо сразу признает за ним право на подобное завершение испытания, либо снова заставит сражаться с акулой, спихнув её в бассейн.

Ной отошёл, чтобы его не задел молотящий хвост. Незыблемо упёр багор. Водрузил подбородок на руки. Всем своим видом показывая, что прождёт столько времени, сколько будет нужно. Минуту, или год, или век – ему не было особой разницы.

Попробуй, одолей океан ожиданием.

Акула дёргалась. Ингвар мог её убить. Мог оставить как есть, с острогой в челюстях. Тогда оставалось ждать смерти акулы. И смерти гораздо более долгой и мучительной, чем мог бы подарить один мгновенный удар.

Что ж. Это должно было послужить ему хорошим уроком.

И послужило. Но отнюдь не уроком смирения.

Ненависть полыхнула в пасмурных глазах.

Ингвар раз за разом бросал Исса в пасть неугомонного хищника. Выламывающийся от боли сустав уже не тревожил его. Треугольные зубы, клацавшие перед носом, уже не пугали. Он лил и лил расплавленную, но обжигающе холодную ртуть из центра лба куда-то между вылупленными бельмами рыбы.

Усыплял её, замедлял жизнь, остужал кровь.

– Исса… Исса…Исса…

От рыбаков он слышал невероятные истории о том, что акулу ловили, уже даже потрошили, а она потом всё равно прыгала за борт и уплывала. И снова попадалась на крючок другим рыбакам. Уже без внутренностей, но ещё с яростным желанием убивать.

В байках акула могла запросто отхватить кусок ноги тому, кто беспечно решался пройти перед мордой, пойманной вчера и по всем признакам мёртвой рыбины. Это означало, что имелся хороший шанс увидеть, как акула оживёт, если после всех испытаний столкнуть её в воду. Надо только угомонить её.

– Исса… Исса… Исса…

Сквозь Сейд было сложно расслышать, но Ингвар разобрал, что Ной говорит с кем-то невидимым. Сначала он подумал, что Седьмой Лоа бормочет заклятие. Но потом понял, что это несколько осмысленных фраз. Удалось поймать только два последних слова: «злой» и «оргон». Злой оргон.

Акула остыла.

Ной не шевелился.

Смотрел на Великана.

Ингвар отчётливо слышал скрипящие снастями мысли.

Похоже, внутренний голос или к чему там прислушивался Ной, чуть склонив голову набок, велел ему никак не обсуждать произошедшее, а продолжать обучение.

– Ты уже понял… Руна Исса замедляет жизнь. И дыхание. Замедляет ток крови. Биение сердца. Подобно тому, как лёд замедляет воду. Исса может замедлить любой поток. Будь то поток мыслей или протекание болезни. С болезнью сейчас не будем. А с воздухом попробуем. Раз уж ты такой способный оказался.

Ной взглянул на акулу. Ингвар тоже покосился на неё.

Рыба не шевелилась.

– Насколько ты можешь задержать дыхание?

– Не знаю. На полминуты, может быть.

Ной махнул рукой, показывая, что Ингвару предстоит следовать в другой бассейн.

– А я думаю, на всю минуту. Вон какие лёгкие здоровые. С руной, так на две. После прыжка, к которому тебя готовит Тульпа, тебе придётся пять минут плыть под водой. Так что лучше бы ты мог столько выдержать. Во сне время может течь быстро. В убежище тоже. Так что тренировок у нас будет много. Каждый день. Ты подыши. Переведи дух. Что ж я, зверь что ли? Не-е-ет…

Старик хрипло прошелестел своё долгое «не-е-ет».

Ингвар покрепче взялся за острогу и рывком спины бросил затихшую рыбину. Она легко соскочила с мокрого камня. Оказавшись в воде, акула несколько раз конвульсивно дёрнулась и принялась плавать нервными кругами, время от времени резко ударяя плетью хвоста через голову, как скорпион. Чудная рыба.

Нинсон выбрался на берег, пока акула приходила в себя.

Ной ничего не сказал по поводу акулы. Он привёл Ингвара к колодцу в затопленной шахте. На стенах шахты светящаяся слизь не приживалась, и закрытый решёткой колодец уходил в темноту. Седьмой Лоа вытащил клепсидру из ниши, а из колодца вытянул верёвку. На конце был завязан большой узел, в который вцепился крупный васильковый осьминог.

Как показалось Ингвару, осьминог был испуган. Хотя читать эмоции по глазам с прямоугольным зрачком было трудно. Так что в жёлтых вылупленных глазах чудища Ингвар просто прочёл отражение своего же страха.

– Знакомься. Твой напарник. Павель.

Ингвар механически протянул руку, показывая инсигнии в жесте приветствия.

– Гэлхэф.

Ной вручил клепсидру осьминогу. Тот нежно обнял её двумя щупальцами. Явно знал, как обращаться с этой вещицей. Потом осторожно принял из рук старика горсть светящихся серо-голубых водорослей. Оставшимися двумя щупальцами он прочно держался за узел на конце верёвки.

Ной подал осьминога Ингвару. Гарпуном указал в темноту колодца.

– Иди.

– Туда плыть? В темноту?

– Рано тебе ещё в темноту, Ингвар. Это будет вторая руна. Пока просто покажи, что ты умеешь бросать Исса. С Павелем нечего бояться. Он там всё знает. А если утопнешь, постучит.

– Целая клепсидра? Это же две минуты! Может, начать с минуты?

– Поплавок замедли.

– Что за поплавок?

– Дыхательный поплавок.

– Какой ещё дыхательный поплавок?

– А как ты дышишь? Не шариком? Туманом? Лесник научил?

– Лесник ничему не учил. Воздухом просто дышу.

Ингвар осторожно повесил Павеля на край колодца так, чтобы осьминог погрузился в воду.

– Тогда у тебя вправду ничего не получится. Давай-ка научу тебя дышать. Ложись. Если продолжишь дышать, как полудохлый опоссум, то моряка из тебя не выйдет. Дышать нужно как?

– Глубоко? – предположил Ингвар.

– Понятно, – огорчённо проскрипел Ной. – Сначала вот тебе простая техника. Поплавок. Представь поплавок. Он может быть дешёвым. Просто щепкой. Или дорогим. Резным брелоком. Колдовским артефактом Лоа. Неважно. Вообрази картинку, вещь, предмет. Овеществи мысль. Для нас важно, что это поплавок. Представил?

– Да. – Ингвар пока представил самый обычный деревянный шарик.

– Теперь представь его у себя внутри. В горле. В грудине. В трубке, через которую дышишь. Вдох. Лёгкие тянутся вниз, расширяется грудная клетка. Остальная требуха сдвигается вниз. Поплавок уходит вниз. В живот. Выдох. Поплавок всплывает до горла. Лёгкие скукоживаются, тянутся наверх. Выталкивают его в обратное положение.

– И всё?

– Когда ты спокоен – поплавок движется ровно. А заменжуешься – поплавок задёргается, как при поклёвке. Если ты совсем зассал – то поплавок замер. Если ты снова начнёшь двигать поплавок ровно, то сам не заметишь, как успокоишься. Это и называется – охолонуть. Неужели не слыхал, что про спокойных людей говорят – холоднокровные. Он сумел сохранить хладнокровие. Это значит, умеет работать с Исса.

Ингвар удивился, что Лоа путал холоднокровие и хладнокровие. Это ж был его выдуманный Лоа? Разве он не должен знать все слова, известные сказочнику? Великан отметил это, но спросил о другом:

– А как это поможет при задержке дыхания?

– При задержке поплавок будет в самом низу. Если тебе сначала дали набрать воздуха. У нас тут всё по-доброму. – Ной сплюнул, показывая ученику, насколько неэффективными считает такие методы. – Так что сможешь и потренироваться, и набрать полную грудь воздуха. Тогда поплавок уйдёт вниз. И вот там ты его и должен спокойно подморозить Исса. Понял?

Ингвар понял только в самых общих чертах. Но было очевидно, что это из тех ситуаций, когда нужно пробовать самому. Как при переходе пропасти. Ну какой тут ещё может быть совет? Идти по канату и отклоняться то влево, то вправо.

– А туман?

– Туман нужен, чтобы дышать. Одним вдохом получать много воздуха. Много сил. Если кит будет дышать так, как ты, вполсилы, то ему не хватит воздуха плавать. Воздух для твоего сухопутного воображения жидковат. Представь, что ты вдыхаешь не воздух. Представь насыщенный голубой туман. Густой, как чернила удирающей каракатицы.

– И я дышу этими чернилами?

– Да. Туман проникает через ноздри. Медленно ползёт в живот. Расползается по конечностям. Он прохладный, успокаивающий. Когда проплывает по телу, каждая мышца расслабляется. А потом, когда туман прокатился, надо выдохнуть. Резко. Как Павель, когда хочет плыть башкой вперёд, а щупальцами назад. Глубокий вдох. Туман разлился по телу, наполнил энергией. Выплеснуть выдох. Тфф-ф-ф.

Ингвар заслушался.

Если вдох – то глубокий.

Если выдох – то выплёскивается.

Если туман – то проплыл или разлился.

Если что-то делать, так плыть, наполняться, течь.

Навязчивая морская тема в словах Ноя умиляла. И почему-то настораживала. Что-то книжное было в этих выложенных голубой мозаикой подводных чертогах и их обитателях.

Ингвар дышал глубоко, стараясь напоить все мышцы туманом цвета морозного утра. Он знал, что сможет задерживать дыхание и на две, и на три минуты, но только после долгих и постоянных тренировок. Речь шла о неделях практики. Не о десяти минутах.

Ной чувствительно ткнул его тупым концом багра.

– Вставай. Ты тут пыхтишь, как выброшенная на берег рыба. Уже без толку так пыхтеть. Либо ты получил немного оргона в свой бочонок, либо всё расплескалось. Но так или иначе – без толку лить чай в полную чашку. Лезь к Павелю.

Тёплая вода, десяток быстрых вдохов, как делают ныряльщики, потом один глубокий. Образ ушедшего до самого янь поплавка. Крышка опустилась, плеснув прутьями.

Павель оживился, развернулся осьминожьим лицом к Нинсону. Безо всяких напоминаний перевернул клепсидру. Ингвару показалось, что его васильковый собрат по заключению покачал головой.

Исса, Исса, Исса…

Нинсон прикрыл глаза.

Исса, Исса, Исса…

Поплавок вмёрз куда-то в основание грудной клетки.

Исса, Исса, Исса…

Павель не унимался.

Оставив верёвку, он начал плавать вокруг Ингвара, продолжая настоятельно требовать внимания. Поняв, что глаза человека закрыты, осьминог обхватил руку Нинсона.

Но в тот раз Ингвар всё равно утонул.

Глава 5
Лалангамена – Со Дна

Ингвар плыл по подземной реке.

Слабое течение помогало подтягивать себя по затопленному тоннелю. Вода поднималась до самого свода – не вдохнуть.

Нинсон вспоминал крики Седьмого Лоа, старика Ноя:

«Танджоном дыши! Танджоном, клять!»

Ингвар смог протащить себя сквозь ежедневные пытки, тьму и ученичество. Смог не расшибиться во время тысячекилометрового прыжка. Значит, сможет выдержать ещё немного.

Настойчивость смягчает судьбу!

Дальше и дальше, к свободе, к теплу, к воздуху.

Тьма позади – непроницаемый мрак смерти.

Тьма рядом – Уголёк в облике чёрной трёхлапой жабы.

Тьма впереди – неизвестность, сулящая забвение. Или спасение.

Только эта надежда и давала силы, столь необходимые сейчас.

Когда казалось, что необходим только глоток воздуха.

Ингвар продолжал тянуть себя, пока не выплыл к свету.

Тоннель уходил наверх. Но впереди сидела на постаменте статуя. Красивая мраморная женщина ждала, скрестив ноги, расслабленно положив руки на колени и осторожно придерживая пальцами сосуд с высоким горлышком. Именно она расточала вокруг нежное молочное сияние. Это была Ишта. Десятая Лоа.

Ингвар почитал её более остальных, нанёс её веве на мизинец. Он постарался перегнать в лёгкие побольше оргона и почувствовал, что стало легче. Надо было скорее плыть к поверхности.

И не подплыть к статуе?

Именно этот выбор и определял, кто готов рискнуть ради сомнительного блага прикосновения к святыне, а кто ради глотка воздуха. Кто мог стать колдуном, а кому достаточно было выжить. На самом деле варианта было три:

Мёртвый колдун. Живой колдун. Живой пустышка.

Обведи два из трёх предложений в кружок. Какие два предложения ты обведёшь в своём Мактубе – такие и определят, кто ты есть.

Обвёл первые два предложения. Ориентировался на слово «колдун».

Обвёл вторые два предложения. Ориентировался на слово «живой».

В конце концов, именно такой подход и делал колдунов колдунами, а пустышек пустышками. Ингвар подумал, что и мертвецов мертвецами делал точно такой же подход. Тульпа гордилась бы проведённой работой, доведись ей подслушать его мысли.

Пышные мраморные волосы Ишты короновали опасную красоту. Ингвар оперся руками о волны каменных волос и вплотную приблизил лицо к белому лику Лоа. Поцеловал холодные губы, стукнувшись зубами о камень. И пружинисто оттолкнулся от постамента, чтобы поплыть наверх. Торжественность и необычность момента приглушили боль в плече.

Нинсон старался обмануть лёгкие и разум, вспоминал уроки Седьмого Лоа. И плыл, плыл, плыл…

Вынырнул – будто ворвался в кипяток.

Проглатывал воздух твёрдыми кусками, комом вставшими в горле. Ноги не слушались. Руки мелко и суетно, по-собачьи, лопатили воду. Ныряльщик с другого конца света выплыл в новом мире, где стояла густая ночь.

Вон Мать Драконов!

Нет. Всё ж таки его мир. Родной.

Мать Драконов на своём месте. Летит выше птиц, ниже звёзд.

Её взгляд едва пробивался сквозь плотную облачную завесу. Вместо лучей света, приглядывающих за Лалангаменой, бледное пятно, выдающее примерное расположение вечно парящей в небесах Матери Драконов.

Луны не было. Новолуние. Тульпа так и говорила.

Сам-то он давным-давно уж потерял счёт дням. Спал и тренировался урывками. С перерывами на долгие, но стремительно пролетавшие разговоры с Тульпой. И на недолгие, но бесконечно тянувшиеся разговоры с дознавателем.

«В какую сторону берег?»

Он-то предполагал, что тут будет светло. Солнечно. Празднично.

«Давай! Пожалуйста! Двадцаточку!»

Ингвар взнуздывал своё тело, как всадник, колотящий шпорами окровавленные бока загнанной лошади. Вот тебе и хвостик-метёлка. Нет, тело использовало ресурсы окончательно. Великан пытался перекатывать оргон, но чувствовал, что пытается гнать по жилам лёд.

«Урус! Первая руна. Давай!»

Даже прохрипеть её название он не мог, не то что метнуть.

Кое-как доплыл до стены, вцепился в бортик. Скрюченными птичьими пальцами перебирал холодный камень, двигаясь вдоль края. Всегда есть шанс, что где-то будет сброшена лестница, верёвка с узелками, выбиты пазы для ног, попадётся скол в идеальной кладке.

Нет. Бесполезно. Надо пробовать с другой стороны.

Ингвар погрузился в воду, тяжело, как деревянный истукан.

Поплыл к противоположному краю колодца. Тот оказался таким же высоким. Нужен был один рывок. Одно мышечное усилие, чтобы забросить тело наверх. Однако руки уже не слушались. Оргона не осталось. Но колдун должен умереть, колдуя.

«Колдун должен умереть, колдуя, да, Тульпа? Улыбаешься. Значит, не сломали».

Ингвар крикнул:

– Урус! Урус, клять! Давай!

Оргона не было. В самом деле. Уставшие танджоны опустели.

Ингвар чувствовал, как пальцы медленно соскальзывают, и знал, что сил ухватиться ещё раз у него не будет. Мысль о том, что его кости будут лежать у ног Ишты, умиротворяла.

– Урус! – шепнул он темноте в третий раз.

Так громко, как только мог.

И в благодарность за эту клокочущую ледяной водой веру мир подхватил его на руки. Горячий человек вытащил его на поверхность, сам чуть не свалившись в воду. Маленький и мягкий, он не побоялся тянуть Великана. Человечек не позволял ухватить себя, но стало понятно, что это девушка. Ей приходилось упираться коленками и рывками вытаскивать Нинсона. Она фырчала, как недовольный зверёк, и следила, чтобы он не мог её сцапать.

Было бы проще, если бы она просто не велела прикасаться к себе. Но она молчала и боролась с Нинсоном. Наконец он понял, что нужно убрать руки, опустить голову, не представлять никакой угрозы. Ингвар обмяк, и девушка споро втащила его на край колодца.

Сил встать не было. Великан пополз по мокрым камням. Отплёвывался, пытаясь продышаться. Однако больше никакой помощи не получил. Ему не помогали подняться, не поздравляли, не приветствовали.

Помощница возилась в темноте неподалёку ещё какое-то время. Нинсон слышал суету и дыхание. Шуршание сворачиваемого одеяла. Женщина охнула от усилия, впрягаясь в тяжёлый рюкзак.

Ингвар попытался пронзить тьму внутренним взором. Но был слишком истощён. Не осталось сил на Сейд. Ни зажечь огня. Ни придать зоркости глазам.

Женщина была где-то совсем недалеко, но вне досягаемости.

Он понял, что умрёт от холода.

Это не было фигурой речи, он замёрзнет насмерть, если останется без одежды лежать на камнях. Ингвар двинулся к источнику возни. Полз со скоростью улитки. Двенадцатая Лоа, Шахор, чёрная проводница смерти, была рядом. Совсем близко. Он слышал её клёкот в своих покалеченных лёгких. Но всё равно полз.

Наткнулся на ещё одного человека. Это была не та девушка, что доставала его из воды. Кто-то другой. На ощупь горячий, как снятый с огня чайник. И лоб, и шея – всё в горячей испарине. Нинсон прислушался к дыханию. Но уловил только собственные хрипы.

Подумалось, что это тоже женщина.

– Ты живая тут вообще, подруга, а?

Ощупал её. Но заледеневшие руки чувствовали только жар и на удивление липкий пот горячечного больного. Да ещё грубо связанный шарф на горле. Пальцы уже ничего не ощущали. Нинсон пододвинулся к больной, надеясь, что они смогут согреть друг друга. Сжал большую, загрубелую от работы ладонь, но женщина не ответила ему. Совсем плоха.

Ингвар не знал, слышит ли она его и чувствует ли его руку. Но всё, что он мог сделать, это только немного приободрить её:

– Держись, хорошая. Нам бы только до света дожить. А там я что-нибудь придумаю. Вот увидишь. Не умирай, хорошая. Держись. Рано ещё. Рано.

Ингвар обнял крупное горячее тело. Прижался лбом к круглому плечу. Кажется, он начинал согреваться. Во всяком случае, девушка уже не казалась ему такой горячей.

Нинсон ничего не знал о лежащем рядом человеке, не мог понять, что здесь произошло, но подозревал, что все они оказались тут по его милости. Так или иначе.

– Это, наверное, бессмысленно, девочка. Но я всё равно хочу тебя поблагодарить. У нас только чуть-чуть не получилось. Но могло бы ведь и получиться, да? Могло бы и получиться! Зараза. Как же холодно. Ладно. В другой игре получится, да? Встретимся на респе, девочка. Знай, что я всё равно тебе очень благодарен. Что дождалась. Это, знаешь, как важно? Это…

Ингвар крепко стиснул широкое запястье. Он не мог словами сказать, как важно было, что его дождались здесь. Наверху. На свободе. Невзирая на холод и ночь. Поэтому сказал просто:

– Это прямо очень важно. Спасибо тебе. Серемет лагай.

Сверху на их скрюченные тела упала меховая шкура. Бросили, не озаботившись, надо ли её разворачивать, намокнет ли она.

Ингвар подумал, что так бросают вещь пленнику – чтобы не сдох раньше времени. Даже не чтобы не сдох, а чтобы не отчитывали ответственного, если сдохнет.

Нинсон перевернул шкуру, подоткнул под себя, укрылся и, как мог, укрыл свою горячечную подругу. Подогнув ноги, скрючившись в три погибели, он всё же умудрился закутать себя и соседку с головой.

Вдвоём они надышат тепла и выживут.

Великана била крупная дрожь, похожая на рыдания.

Начинался холодный весенний дождик и новая жизнь легендарного колдуна.

Глава 6
Седьмая Дверь – Руна Райд

Ингвар всё-таки утонул в тот раз.

Слава Матери Драконов, Павель знал, как подать сигнал.

Седьмой Лоа извлёк бездыханного Великана и оживил его.

Во всяком случае, так рассказывала Тульпа. Она сидела рядом. В гнезде из пледов и одеял с настороженной нежностью смотрела, как Нинсон приходил в себя. Гладила по мокрым волосам:

– Танджоны хоть не надорвал?

– Всё в порядке…

– Следовало догадаться, что он тебя не предупредит. Ной плохой учитель.

– Почему же я к нему самому первому попал?

– Это надо у тебя спросить. Это же всё твой выбор, по большому счёту.

– Как-то не… ощущается это моим выбором.

– Так ещё только самое начало, – улыбнулась Тульпа. – Есть только один способ узнать, что там дальше в Мактубе.

– Листать… – закончил поговорку Ингвар.

– Запомни. Чтобы бросать руны, их надо чертить перед собой. Поэтому связанный колдун не может метать руны. И их надо громко и отчётливо проговаривать. Считается, что это необходимо только самым слабым колдунам. Но на самом деле почти всем.

– А как же под водой-то? Под водой могли колдовать лишь единицы.

– Единицы. Ты мог. Как? Не знаю. Снова научишься как-нибудь. Взглядом. Мыслью. Вниманием. Оргоном. Но проще, если и руками тоже двигаешь.

– Может, и научусь, но когда это ещё будет.

– Здесь у нас время не то чтобы неограниченно. Но его больше, раз в двенадцать или около того. Дальше трамбовать уже вредно. Кукушка не выдержит. Улетит.

Как только Нинсон оклемался, она повела его за собой. Но не к выходу.

Тульпа подвела его к письменному столу, над которым висела большая доска с пришпиленными пергаментными страницами. На листке с эмблемами Лоа, на седьмом крюке, висел обломок коралла, неровный и пористый. Тот самый, что он нашёл в мыльнице, выточенной из тритоньего рога.

Ингвар понял, что теперь седьмая дверь всегда будет открываться этим ключом. Его ждал Ной и тринадцатая руна Сейда. Райд.

Тёмные и узкие подземные коридоры, освещённые циановыми колбами и по колено заполненные тёплой водой, стали его пристанищем на долгие и долгие дни.

Ингвар учился возвращаться самостоятельно.

Они с Седьмым Лоа ели морскую пищу. Густую рыбную похлёбку и маринованные водоросли, упругих осьминожек и сопливых устриц.

Ингвар учился не блевать. Перед каждой тренировкой приходилось съедать андару – крупного морского гада. Из каждого рыжего моллюска можно было выдавить рюмку коричнево-красной юшки. Холодная кровь пахла рыбой, и ничего более отвратительного Нинсону пробовать не доводилось. Но, как объяснил Ной, кровь андары богата оргоном.

Ингвар учился запасать оргон в танджонах.

Учился расходовать его экономно, как глубоководные скаты.

Учился и впрыскивать энергию в жилы, стремительной рыбкой уходя от остроги.

Спал в огромных раковинах, заполненных охапками высушенных губок и зелёными опилками сушеных водорослей. Засыпая, представлял, как поплавок дыхания прокатывается по горлу туда-сюда. Холодный шарик тяжело опускался до самого пупка, расправляя лёгкие.

А когда Ной считал, что Великан накопил достаточно оргона, Ингвар снова спускался в затопленные катакомбы.

Там он бродил, ища выход и учась бросать под ноги руну Райд, вторую руну Седьмого Лоа. И когда у него получалось, тонкая голубая полоска проскакивала в воде, как росчерк промелькнувшего малька.

Райд указывала направление.

Ингвар учился доверять этой голубой искорке свою жизнь, следуя за ней в подземном лабиринте. Мог увидеть синюю чёрточку на потолке нужного коридора или на стене, где-то в глубокой расщелине между камнями. И тогда знал, в какую сторону поворачивать.

В лучшие дни, когда вдохновение расправляло паруса, когда сил было много, а плечо болело не так мучительно, Ингвар видел под водой не всполох искры, а поблёскивающую нить. И тогда мог смело идти. Лабиринт превращался в прогулку.

Иногда дни были плохими.

Ингвар пытался спать, сидя по грудь в воде, и наскрести оргона на следующий бросок. Раздуть его из тех угольков уверенности, что сберёг под водопадом отчаяния.

Но сколько бы ни изощрялся Великан с метафорами, сколько бы ни бросал руну, оргон всё равно беспомощно утыкался во тьму. Исчезал в ней, как камень, брошенный в ночное озеро.

Только темнота отвечала ему.

Она всегда была рядом. Она, да призрак фамильяра.

Бестолковый Уголёк не понимал, как подсказывать Нинсону путь. Да и не пытался. Он самозабвенно испытывал новые морские воплощения. Оборачивался то океанской змейкой с треугольными чешуйками, то плоскобрюхим скатом, гигером глубокой воды.

Тульпа мерещилась Нинсону.

Где-то рядом, в общей на двоих тьме.

Тульпа шептала слова заклинания рядом с ним. И для него.

Чтобы только у него получилось. И у него получалось.

Ной знал это. Встречая Нинсона у выхода из лабиринта. Помогая ему выбраться из узкого колодца. Подхватывая умирающего и переохлаждённого Великана на руки. Переворачивая новые и новые клепсидры, пока Ингвар был под водой.

Лоа не хвалил его, не поздравлял. А только вёл дальше.

К новым клепсидрам, в которых было больше времени.

И к новым катакомбам, в которых было больше воды.

Ной готовил его, тренировал, учил дышать и экономить воздух. Раз за разом усложняя маршрут для отвыкшего жаловаться Великана. Приучая Ингвара к страху глубокой воды, этим же и отучая от страха.

А Тульпа была рядом.

Приводила в себя.

Учила, как улыбаться.

Учила, как не сломаться.

Опаивала дурманными травами.

Отпаивала лечебными эликсирами.

Согревала словами и собственным теплом.

Растирала его на ночь и будила таким же как вечер утром.

Пока наконец Ингвар не спустился в последний лабиринт.

В полную тьму. В ледяную воду.

Тульпы рядом не было.

Тульпы вообще больше не было.

Она сожгла себя, чтобы открыть колодец.

В который он и нырнул.

Из всего колдовского снаряжения взяв с собой только один вдох.

Глава 7
Лалангамена – Первый Рассвет

Ингвар пропустил первый рассвет Лалангамены.

Промаялся в лихорадке. К тому же в каменистой ложбине, где он вчера устроился, собралась лужа. Мокрый мех хорошо удерживал нагретую телом воду, поэтому они не замёрзли насмерть. Ингвар немного отогрелся, а вот его приятельница буквально окоченела.

Надо подниматься, хотя бы ради неё. Жива ли?

Великан высунулся. Спасшая их девушка ушла ещё ночью.

Трёхлапая чёрная жаба с янтарными глазами сидела рядом. Ингвар уже подметил, что призрак фамильяра превращается в жабу, когда ждёт. В ворона, когда наблюдает. В кота – на людях или в игривом настроении. А в крысу, когда заинтересован или обеспокоен.

Сейчас Уголёк просто ждал на каменном пустыре.

Начинался день. Но никаких возрождающих к жизни лучей, багряного шара, алого диска, золотого дыхания нового дня и прочих выспренних описаний. Каменная сковорода с колодцем в центре да холодная мгла. Доброе утро.

Сейчас могло быть и шесть утра, и девять, и уже за полдень.

Взбитые серые кудели облаков вились так низко, что казалось, можно было добросить до них камень. Нинсон протёр глаза и увидел, что перепачкан кровью.

Улыбайся, а то сломают. Но улыбаться не получалось.

Согревший его приятель оказался голым бородатым мужиком с пробитым горлом. Рана под ухом была небольшой. Но крови из неё натекло много.

– Вот тебе и колдун, – отчитал себя Нинсон. – Всю ночь обнимал мертвеца и даже не почувствовал этого.

Видимо, вчера, засыпая, он прижимался к ещё не остывшему трупу. Только что вынырнул из ледяной воды, и тогда человек казался горячим. Так кружка парного молока обжигает пальцы зашедшему с холода.

Нинсон выбрался из-под шкуры.

Растёрся сухим, не испачканным в крови краем.

Ещё раз осмотрел своего соседа. То был настоящий атлет, много времени посвящавший тренировкам или труду. Ингвар не мог сказать, от чего руки атлета покрылись мозолями. От мотыги ли, от весла или от копья.

На загорелой груди мертвеца остался белый след от амулета. Единственное, что на нём сохранилось из прежних вещей – несвежие портки, спущенные до колен.

Нинсон провёл ночь, сжавшись в комок у его правого бока. Левый бок мертвеца был истыкан небольшим ножом. Первый удар пришёлся в шею. А потом парня били сбоку. Часть ударов соскальзывала по рёбрам, оставляя кривые полосы вспоротой на боку и на спине кожи. Видимо, напавший навалился сверху, прижал бородача и обработал заточкой.

Нет, тогда полос не было бы на спине.

Убийца был под ним. И бил правой рукой. Наверняка, та же женщина, что помогла Ингвару вылезти из колодца. И даже укрыла накидкой из шкуры белого медведя.

Две передние лапы с нарочно оставленными когтями в палец длиной должны были лежать на груди, подчеркивая мужественность хозяина. Застёжки, для которых в шкуре имелись обмётанные нитью отверстия, были неаккуратно срезаны.

Неподалёку обнаружилось маленькое кострище. Ингвар обследовал место, где ещё вчера лежали дрова. Постарался наскрести ошмётков коры и тонких веточек. Добавил к ним несколько щепок, найденных на пепелище. Но даже эту жалкую кучку не удалось поджечь. Огнива у Нинсона не было.

Руна Кано сегодня не слушалась.

Внутреннего огня не хватало даже на собственную плоть.

Что уж было говорить о попытках разжечь настоящее пламя. Ингвар знал, что поначалу в большом мире колдовать будет очень сложно, скорее всего, невозможно. И всё равно пытался. Пытался всерьёз, по-настоящему. Ожидая результата. Ощущая себя колдуном, способным работать с Сейдом. И неудачи расстраивали его, уравновешивая напрасные ожидания.

Во все стороны над головой тянулось застиранное небо. Под ногами лежал иссечённый бороздками камень. В центре круглого плато находился колодец размером с пруд, где вчера купался Нинсон. Откуда он появился на свет, выбравшись из земляных недр, словно из утробы. Вода, отражавшая облака, казалась твёрдым застеклённым окошком в небо.

Вчера было тяжело отличить, что сон, а что явь.

Но матовая гладкость и однородность чёрных стен колодца не стала казаться правдоподобнее. Никаких следов кладки. Будто с неба упал немыслимый стакан чёрного камня, вонзился в скалу, потеснив породу, а потом наполнился дождями, навсегда сохранив холод и прозрачность небес.

Ни травинки, ни жучка. Ничего живого не было здесь. Лишь туман без просветов неба за границами плато. Только едва различимый силуэт Матери Драконов проплывал в вышине.

Уголёк вспыхнул чернильной кляксой и обернулся вороном. Взмыл к облакам.

Ингвар обратился к нему, пытаясь разузнать, куда двигаться.

Но призрак фамильяра был, как обычно, глух к просьбам.

Просто нарезал круги, вспарывая белёсое небо своим силуэтом.

Даже в убежище, немало продвинувшись в Сейде, Нинсон так и не нашёл общего языка со своевольным призраком.

Ингвар никогда не говорил об Угольке ни с Лоа, ни с Тульпой. Чутьём угадывал, что расспрашивать призраков друг о друге – глупость похлеще, чем расспрашивать одну любовницу о чудачествах другой.

Кутаясь в струившуюся алыми ручейками шкуру, Нинсон сделал ещё несколько кругов по плато. Вниз под крутым углом уходили тропинки, посыпанные мелким белым песком. Дорожки располагались на равном удалении друг от друга. Сойти с них по босоногости будет невозможно. Пространство меж тропок покрывали крохотные камешки. Странные, будто вручную обтёсанные пирамидки.

Выбор пути. В самом, клять, буквальном смысле слова.

Ингвар не был следопытом. Он вспоминал, что читал на этот счёт в сказках. Но саги были единодушны в этом вопросе. В решающий момент на ветке обнаружится клок шерсти или лоскут одежды. Попадётся отпечаток ноги в глине. В крайнем случае, у героя появлялся спутник, исполнявший роль компаса.

Или крутобёдрая дикарка в меховом лифе. Убежала.

Или простоватый самозабвенно преданный охотник. Вон лежит.

Или даже зверушка с чутьём на верные тропки.

Ингвар ещё раз выжидательно посмотрел на Уголька. Не собирается ли, мерзавец, указать путь. Но призрак фамильяра приземлился поодаль. Наклонил голову, совсем как настоящая птица. Наблюдал за Нинсоном, сверкая янтарными глазами. Явно не намеревался подсказывать.

Два человека пришли на плато несколько дней назад. Жгли принесённые с собой дрова. Потом у них случилась любовь. Вероятно, не совсем добровольная. А у женщины в руке случилась заточка. Или нож с пояса мужчины. Она его убила и обобрала. Оставила только замаранные любовью штаны. И ушла.

Нинсон остановил себя.

Кто бы она ни была – не следовало хаять её. Следовало вознести мысленную благодарность Лоа. Ингвар так и сделал. Постарался особо подчеркнуть в Мактубе, что девушка всё-таки сначала дождалась его. Помогла вылезти. Накрыла. И только потом ушла.

Он попил из горсти, давая студёной воде нагреться, чтобы не так ломило зубы. А потом опустил лицо в колодец, чтобы умыться. На дикой глубине, там, где сидела в позе лотоса прекрасная Ишта, проснулась какая-то сила. Там появился призрак.

Не зажёгся, как пропитанный маслом факел. А словно уплотнился, соткался из более светлых потоков в женскую фигуру, клубящуюся, как разлитое под водой молоко.

– Таро, – позвала она из сердца горы.

Призраков Ингвар отучился бояться раньше, чем темноты.

Но всё равно от неожиданности выдернул голову. По спине хлестнул тяжёлый хвост мокрых волос. Когда Великан снова опустил лицо в колодец, призрака уже не было. Лишь рассеивалась молочная взвесь. Нинсон по-стариковски тяжело поднялся с колен.

Уголёк прыгнул в колодец, в полёте раскинув крылья, порскнул чернильными брызгами и превратился в крупную жабу. Плюхнувшись в воду, пропал из виду.

Уроки этого дня преподавал Ной.

Сначала вода. Потом холод. Теперь путь.

Всё это было на совести достославного Кормчего.

Надо не сопротивляться. А подыграть. И не сфальшивить.

Пожалуйста, только бы не сфальшивить.

– Райд. Райд. Райд. Райд. Райд. Райд. Райд.

Семь рун в честь Седьмого Лоа.

Одна из пирамидок полыхнула синим. Потом ещё несколько. Гирлянда огоньков указала путь. Чем громче и яростнее он взывал к руне пути, тем точнее смог бросать её в белый песок, тем чаще мигали пирамидки по сторонам одной из дорожек.

Райд указывала путь.

Нинсону стало интересно, все ли пирамидки ответят на его выкрики. Или какие-то определённые. Тогда он приметил одну из тех, что отозвалась на его монотонный напев.

– Райд. Райд. Райд. Райд. Райд. Райд. Райд.

Но только он взял пирамидку в руку, как та потухла. Стала такой же серой, как и остальные. Ингвар попробовал ещё.

Но бросить руну больше не получалось.

– Райд. Райд. Райд. Райд. Райд. Райд. Райд.

Ингвар просто произносил название. Это был не Сейд.

Он решил взять потухшую пирамидку с собой.

Может быть, когда-нибудь ещё удастся её раскочегарить.

Великан засунул пирамидку в рот. Руки нужно было оставить свободными, чтобы держать плащ на плечах. Шкура весила чуть не десять килограммов, а застёжек не имела. Покрепче ухватив когтистые лапы, Нинсон попрощался с невольным соседом по покрывалу.

Великан свёл весь погребальный обряд до того, что натянул на мертвеца спущенные штаны, похлопал по плечу и зашагал по указанной мирозданием тропке. Всё равно не было возможности устроить похороны ни одним из двенадцати общепринятых способов. Даже если наверняка знать, какого Лоа тот более всего уважал при жизни.

Ингвар поставил бы на то, что бородач почитал Первого Лоа, Великого Охотника Хорна. Погребение, которого он удостоился, тоже более всего напоминало традицию Хорна. Стать пищей для зверей или птиц. Это было бы правильно.

При мысли об этом Ингвар улыбнулся.

Не потому, что почувствовал здесь руку судьбы.

Не потому, что наконец-то различил строки Мактуба.

Просто приятно было знать, что ещё жив и ещё не сломался.

Глава 8
Темница – Легендарный Колдун

Ингвар встал на колени, подчиняясь властному движению.

Тульпа без церемоний потянула за край колодки точно так же, как без лишних слов крестьянка принудила бы опуститься тягловую скотину, чтобы поправить ярмо. Женщина перетирала шнурки колодок острой бородкой ключа и говорила:

– Ты звал меня Тульпа… Когда-то… Ты можешь мне не верить. Но ты сейчас попал в передрягу. С этим глупо спорить. Я тебя вытащу. Но. Ты делаешь в точности то, что я говорю. Ты вспоминаешь Сейд, учишься резать и бросать руны. Ты не даёшь своему телу заболеть или сломаться в пытках. Ты даёшь друзьям знать, что план сработал, ты жив и опять обвёл всех вокруг пальца. Для этого нам придётся раздобыть гримуар и секретное слово. Ты в достаточной степени овладеваешь рунами и оргоном для того, чтобы воспользоваться колодцем и пропрыгнуть мир насквозь. Ты выныриваешь и встречаешь Эшера. Он объяснит, что делать дальше. Ты сам снабдил его инструкциями в своё время.

Тульпа перевела дух после долгой речи:

– Ух. Теперь спрашивай.

В голове у Ингвара шёл ливень из вопросов. Выбрать какой-то один означало бы различить звук конкретной капли во время проливного дождя.

– Ладно, – сжалилась она. – Предлагаю домашнюю заготовку.

Она разобралась со шнурами и отскочила на шаг, чтобы падающие колодки не задели её. Грохот нисколько не смущал Тульпу. Ингвар отметил, что она не боялась того, что стража услышит шум или увидит льющийся из-под двери свет.

Пленник со стоном опустил руки.

– Раны не трогай. Я потом с ними помогу. Даже не смотри на них. Не смотри.

Ингвар закутался в попону.

Боль прожигала залепленное мазью плечо.

В светлых сагах зачастую всё понятно с самого начала.

Вот чудовище, вот принц, которого чудовище похитило, вот отважная Мария Собачница и её летающие волкодавы. Мария достаёт серебряный меч и говорит что-то на языке, который понимает только она и её татуированный пёс.

Вот сбежавший преступник, вот плакат о его розыске, вот Барсум Воитель, к которому с этим плакатом приходит юная и прекрасная простолюдинка, готовая на всё ради справедливости.

Дополнительных разъяснений не требовалось.

В тёмных сагах напряжение нагнеталось именно этим дешевым приёмом. Дополнительные разъяснения требовались. И выдавались, конечно. Но с множеством оговорок. Некогда объяснять, вот сейчас хватаем всё и бежим. По дороге всё тебе расскажу урывками. А также назначу дату главного объяснения. Накануне которого умру.

Ингвар готов был обождать с объяснениями. Добравшись до кувшина, прополоскал рот, сплюнул несвежую кровь. Жадно пил отдающую железом воду. Язык понемногу оживал. Скоро можно будет задать вопросы.

Хотя пока лучше просто посмотреть и послушать.

– Другое дело, – одобрительно взглянула на него Тульпа. – Теперь лекарства.

Она подобрала юбку и села на корточки перед шкатулкой. С неуловимым движением пальцев провела рукой над гладкой поверхностью.

– Руна Инги, – прокомментировала она. – Открывает замки. Запоминай.

Тренькнул замок, крышка плавно отворилась.

На чёрном бархате лежали курительные принадлежности. Вычурная трубка с длинным прямым чубуком. Табакерки мерцали эмалью. В пазах стояли колбы с разноцветными зельями. Тульпа достала несколько сморщенных грибных шляпок из фиолетовой коробочки. Тугие пластинки рыже-розового лососёвого цвета с чуть сладковатым, совсем не грибным запахом.

– Родотусы. Ешь смелее.

Ингвар таких не знал. Плотные, мясистые, безвкусные. Тульпа сама укладывала грибы ему на язык, не давая пищу в руки. Внимательно следила за тем, как Великан пережёвывает шляпки. Грибы были упрямые, как завяленное год назад мясо. Когда он заканчивал с одним кусочком, Тульпа скармливала ему следующий.

Далее она заставила его одним махом выпить красную жидкость из прозрачной колбы.

Медный вкус крови. Свежей. В этот момент Нинсон вспомнил, что неоднократно пил кровь. Не то чтобы он выпивал по кружке ежедневно. Но иногда пил. Причём кровь тёплую, живую. Эта тоже была тёплой…

– Дыши! Дыши, зараза! Не смей блевать! Давай! Глубокий вдох носом! Вот так!

Действие жидкости и грибов было сложно охарактеризовать как-то однозначно. Но Ингвар понимал, что сердце бьётся всё быстрее, а дурная дремота сменилась желанием движения.

– Давай мне знать время от времени, что тебе всё понятно, хорошо?

Ингвар кивнул.

– Давным-давно… На одном далёком-далёком острове… Жил-был колдун. Любитель книг и женщин, лакомств и приключений. Сильный и мудрый.

Ингвар кивнул.

– Некоторые колдуны его очень любили. А так как девять из десяти колдунов – женщины, то любовь эта была взаимной. Но чем сильнее он становился, тем больше врагов наживал. Прежде чем убить колдуна, они хотели выведать секреты. Не знаю, какие конкретно. Ну, у всех колдунов много тайн, сам понимаешь.

Ингвар кивнул.

– Колдун был искусен и богат. Оборонялся в замке или скрывался в океане. Имел армию слуг и личную гвардию. Мог отводить глаза и обманывать преследователей. Мог переноситься по воздуху и подслушивать мысли. В бою к нему было не подойти – стрелял из колдовского лука. Издалека не достать – закрывался колдовским щитом. Древние машины слушались его. У него был оргон пилота. Ну и всё в таком духе. Мощный дядька. В смысле, легендарный колдун.

Ингвар кивнул.

– Он был не только умён, но и мудр. Понимал, что рано или поздно его схватят. Вот теперь представь себе, что это произошло. А он и говорит им: ребята, вы не того схватили. Может, я и похож. Но я никакой не колдун. Я – сказочник. Ему бы, конечно, не поверили, стали бы пытать. Проверять, пока не поймали бы на чём-то.

Ингвар кивнул.

– Поэтому он сам поверил в то, что он сказочник. Да так крепко, что даже под пыткой не мог признаться в том, что он колдун. Даже имени своего не мог произнести. О, нет-нет, никакого старого имени. У него теперь есть легенда, роль, в которую он вжился. Вжился, понял?

– И если меня пытать…

– То запытают до смерти, дружок. Потому что ты не можешь вспомнить того, что сокрыто. Если бы трюк раскрывался более изощрённой пыткой, то, согласись, это было бы не так уж хитро, да?

– Согласен. А если они проверят информацию? Ведь есть же Книга Лиц. Есть написанный мной карпэм. Есть барон Шелли, у которого я служил столько лет. Есть моя бывшая жена. Есть Лонека, жрица Десятой Лоа, с которой я прожил лет пять, наверное. Есть банк, который выдавал мне кредит. Их всех можно найти и расспросить! О нём. Обо мне. Ну, понятно, о колдуне. Обо мне, об Ингваре Нинсоне. Где-то меня знают как торговца, в другом месте как повара, в третьем как сказочника. Но это же всё – я.

– Они найдут. И расспросят. Но они найдут не людей. А лишь подтверждение, что таких людей нет. Ну, или их почему-то нельзя допросить. Кто умер, кто сошёл с ума, кто пропал без вести. Но в итоге они поймут, что жизнь Ингвара Нинсона – это сон.

– А красный Альфа-банк? А зелёный Сейф-банк? Ты что, хочешь сказать, что их кредитный отдел тоже поймёт, что это сон? Вот это было бы колдовство так колдовство. Прямо совсем легендарное.

– Нет, банк им, конечно, не взять, сколь бы сильными они ни были. Красным банком управляет Хорн, Первый Лоа. Зелёным банком управляет сама Доля, Шестая Лоа. Банки им вряд ли по зубам. Но и информацию о тебе из банков не получить.

– А колдовство? Есть много способов, известных колдуньям. У Инка есть руна Мадр. Она позволяет выведать правду. Ну… не то чтобы правду. Но, во всяком случае, показывает, что человек врёт. Почему они не пользуются колдовством?

– Ого. Ты так быстро запалишься, приятель. Ну что это за сказочник, который владеет Сейдом. Может, у тебя ещё и посох есть? И гримуар? И фамильяр?

– Я не владею Сейдом!

Нинсон отогнал Уголька, обратившегося в чёрную крысу с сияющими янтарными глазами и длинным хвостом из мелких чешуек. Призрак фамильяра обнюхивал шнурованный сапожок Тульпы, натирал мордочку, мыл усы, заглядывал женщине под юбку, вдумчиво втягивал воздух, снова намывал усы и принюхивался.

– Я просто знаю руны.

– И откуда же сказочник знает руны?

– Ну, это же не закрытая информация. Всякий человек знает одну-две руны. Их носят как украшения, как обереги. Главный герой в половине сказок – колдун. А в другой половине сказок – борец с колдунами. Поэтому кое-что о колдовстве я знаю. Это правда, да. Это отнюдь не делает меня колдуном.

– Скажи, ты помнишь какие-нибудь руны? И названия, и начертить сможешь?

– Да. Все руны. Я же был профессиональным рассказчиком. Можно добиться совершенно иной степени драматизма, если знать Сейд. Хотя бы примерно.

Тульпа усмехнулась.

– Ну-ну. И много ты ещё рассказчиков видел, знающих Сейд?

– Может быть, я просто хороший рассказчик?

– Тогда ты должен знать, что Мадр не устанавливает истину. Она лишь мешает сказать неправду. То есть если мужа-рогоносца, верящего жене, облепить колдуньями, бросающими в него Мадр, и при этом спрашивать о верности жены, то велика вероятность, что муженёк с чистой совестью поручится за её добродетель. И ни одна Мадр не напряжётся. Потому что он не говорит неправды. А живёт в своём мире. Каждый из вас, смертных олухов, живёт в своём мире. И в его мире правда является такой.

– Допустим. Значит, поскольку я уверен в том, что я – это сказочник Ингвар Нинсон, то в моём мире я действительно Ингвар Нинсон. Мадр не напряжётся, как ты выражаешься, если я назовусь сказочником. А вот если скажу, что колдун…

– Не знаю. Пока не знаю. Поэтому и не хочу тебе доказывать, что ты колдун.

– А ты можешь это сделать?

– Легко. Но, повторюсь, пока тебе полезнее побыть в сомнениях. И тут я вернусь к разговору о выводах, которые могут сделать твои палачи. Хорошо?

– Давай.

– Один вывод, что они ошиблись. Что ты не тот, кто им нужен. Ты просто случайный полусумасшедший сказочник. А колдуна они упустили. Тогда они продолжат искать колдуна. А тебя убьют. Ну не отпускать же тебя, в самом деле?

Ингвар кивнул:

– Да. Для нас это плохой вариант.

– А другой вывод, что они не ошиблись. Но ты сопротивляешься. Тогда они продолжат искать способ вытянуть признание из тебя. И рано или поздно перегнут палку. Слишком долго продержат под водой. Или слишком глубоко запихнут в жопу кочергу. Не учтут, в насколько изношенном теле ты им достался. Тогда они тебя убьют.

– Что там про изношенное тело?

Тульпа кивнула, показывая, что услышала вопрос.

– Или они поймут всё правильно. Как? Ну, не знаю… Пригласят пыточных мастеров получше, а не этих потрошителей. Или сами рискнут показаться на глаза и лично бросят в тебя руны. Но, так или иначе, придут к выводу, что ты слишком хорош, и твоя настоящая колдовская личность от них спрятана за этим жирным сказочником – всё равно что умерла.

Женщина на какое-то время замолчала, но только Ингвар собрался сказать слово, тут же продолжила:

– Нужные им секреты похоронены под фантазиями Ингвара Нинсона так глубоко, что до них уже не добраться. И тогда они тебя убьют.

Ингвар кивнул:

– Понимаю.

– Теперь следи за мыслью. В любом случае рано или поздно произойдет одно из двух. Либо они тебя сломают. Либо поймут, что тебя нельзя сломать.

– Оба варианта так себе.

– Но твой план это учитывал. Давал хороший шанс. Точка, где тебя поймали, отстоит от точки, где тебя убьют, на небольшое расстояние. Где-то там появляюсь я и напоминаю тебе, кто ты есть. Таков план.

– Ты можешь мне вылечить руку?

– Я? Нет. Я ничего не могу. Ты разве не понял? Меня здесь нет. Я Тульпа.

Глава 9
Лалангамена – Кин Лесник

Ингвар прошагал облака насквозь.

Рядом, метя дорогу фитильком чешуйчатого хвоста, тащился призрак фамильяра в облике чёрной крысы.

Со временем облака, как и положено, заняли своё место над головой. Тропинка уводила вниз, но теперь она не тонула в молоке, а вела к целому миру. Отсюда, с высоты, открывался сказочный вид на остров. Синева блестящих рек и озёр. Яркая зелень леса и лугов. Жёлтые и коричневые, как колонии грибов, проплешины, ещё не заросшие травой.

Ингвар то ли различил, то ли придумал другие острова атолла за дымкой океана на горизонте. А там вон на берегу город. А там ещё один. Но все далеко. Надо было остановиться здесь, попытаться запомнить, что где. Это было бы мудро.

Но сил не хватало. Пить хотелось так, что Нинсон тянул подкрашенную юшкой воду, пропитавшую мех. Но на ветру мех высох ещё в полдень. Ноги от колен так замерзли, что ощущались ледяными протезами.

Отсюда виднелись несколько стоянок, до которых он доберётся за ночь, если холод не прикончит. Одеяло и похлёбка с большей вероятностью найдутся там, где много народа. Так что нужно было идти в один из двух крупных лагерей.

Первый выглядел заброшенным. Разбитые там шатры прятались за лапником, маскировались листьями и прошлогодними иголками. Зелёные пятна древесного сока покрывали небелёную ткань палаток. Этот скрытный лагерь Ингвар оставил про запас, как место, куда можно будет податься, если нигде больше не примут.

Слабо верилось, что такими замороженными пальцами он сумеет развести огонь, даже при наличии сухих дров в кострище. Но оставалась возможность хотя бы раздербанить палатки и завернуться в несколько слоёв ткани. Мысленно Нинсон уже примеривался, как будет нарезать ткань с помощью медвежьих когтей – иного инструмента не было.

Промозглый день скатился в фиолетовый вечер, а к моменту, когда Нинсон окончательно спустился с горы, по небесам уже рассыпались звёзды. Мать Драконов светила парой белых очей с заоблачной высоты, на которой всегда облетала Лалангамену.

Ингвар шёл к большому лагерю у кромки леса. Там кипела жизнь.

Сушили обувь – костер был окружен частоколом жердин с надетыми сапогами. Готовили еду – запах чего-то невнятного, но съестного разносился над полем. Звучала музыка – тренькали струны, и пел нестройный хор мужских голосов. Ухаживали за лошадьми – слышалось ржание общительных животных.

Большой костер расположился на самом краю леса.

Ингвар шёл туда как заворожённый.

Уже различал слова песни:

Я – красный волк.
Пожелтела луна от тоски –
У неё календарный запой.
Неумелые, но яростные удары по струнам.
Я – красный волк.
Жить с волками, а выть по-людски –
Это значит остаться собой.
Дикий и дружный хор сплёлся в вой.
Я – красный волк.
Волчья ягода – мой талисман,
Я на ней настоял свою кровь.
И потом снова мощные удары по струнам.
Я – красный волк!
Но даже ночь недовольна весьма
Этой мастью, давая мне кров…

Стук посуды, дружный лязг кружек, бойкий треск струн.

Ингвар уже чувствовал, что не зря разменивает остатки последних сил на шаги к огню. Запах жареного мяса с чесноком вёл Великана надёжнее рун. Он топал напрямки, через заросли огромных папоротников в человеческий рост.

Остановился, когда почуял из зарослей недоброе внимание.

Эх, сейчас бы лук или рогатину. Да хоть медвежий вибросвисток. Он редко срабатывал, но исправно придавал уверенности в лесу.

Ингвар обрадовался, что первым заметил наблюдателя и обозначил себя как гостя, а не как пойманного лазутчика. Поздоровался, выплюнув изо рта каменную пирамидку:

– Эй! Гэлхэф!

– Руки вверх! – резко откликнулись заросли.

Призрак фамильяра не предупредил его об опасности. Уголёк почти истлел, превратился в невнятный комок дыма, упрямо сопротивлявшийся ветру.

Великан поднял руки. Откинул в сторону шкуру, показывая, что не прячет оружия. Вообще ничего не прячет. Так и пришлось стоять, выставив пупок на всеобщее обозрение.

Первые несколько секунд ничего не менялось. Потом листва заходила ходуном, и из зарослей возник лесник в утыканной ветками одежде. Сначала могло показаться, что он испачкан, прямо-таки вывалян в грязи и репьях. Но, когда он подошёл ближе, стало понятно, что костюм задумывался как кусочек леса, в который мог облачиться человек, чтобы раствориться в чаще, притвориться лесным духом, лесовиком.

Вооруженный коротким луком лесник не проламывался сквозь кусты, а исторгся из них. Заросли выплюнули его в дюжине шагов от Нинсона. Воронёный клювик стрелы смотрел Ингвару в живот. Тетива едва натянута. Тугому короткому луку хватит и этого малого натяжения.

По измазанному тёмно-зелёной краской лицу нельзя было прочесть намерений. Только сумасшедшие зверино-яркие глаза сверкали из темноты. Стрелять он не собирался, это Ингвар чувствовал. Но спустить тетиву мог без колебаний. Это тоже явственно ощущалось.

– Ну? – произнес Нинсон и подивился тому, каким деревянным стал голос.

Человеку, не знакомому с подоплёкой промёрзших костей и голодной тошноты, голос Ингвара казался деревянным, но совсем на другой манер. Не задеревеневшим. А деревянным в самом лучшем смысле этого слова – спокойным, ровным и твёрдым.

Лесник ослабил тетиву и согнул плечи в лёгком поклоне.

– Я Кин. Я провожу вас в лагерь. Гэлхэф, милорд.

Однако после этих слов Кин никуда не двинулся. Он оставил стрелу под указательным пальцем и достал из-за ворота трубочку на тонкой цепочке. Трель разлетелась по округе. В хитром свистке трепыхался маленький шарик. Перепуганные птицы шарахнулись с веток над головой лесного охотника.

Ингвар с болью подумал о костяной свистульке, которой пользовалась Тульпа.

– И тебе гэлхэф! – Нинсон ещё дружелюбнее поприветствовал лучника во второй раз. – Идём скорее к огню.

На поле ещё держались сумерки. Под плотным пологом ветвей уже настала ночь. Фиолетовые треугольники неба там и сям, да красный треугольник костра невдалеке. Ингвар уже не беспокоился о ветках, всё равно в темноте их не отвести. Только прикрывал глаза от хлещущих теней и старался не сбиться с пути.

Уголёк мерцал янтарными люмфайрами глаз, которые ничего не освещали.

Ингвар слышал, как Кин возится с медвежьей шкурой, а потом идёт за ним. Но вскоре лёгкие шаги привычного к лесным тропам часового исчезли. Ингвар чувствовал, что Кин неподалёку, и ожидал, что парень подаст второй условный знак – подудит в свисток, как полагается, подходя к лагерю. Но лесника было не видно и не слышно. Тогда Нинсон сам обозначил своё присутствие, ещё до того, как вышел на поляну.

– Добрый вечер! – громко сказал он. – Гэлхэф, парни!

Смолтолки стихли. Песня оборвалась.

Люди поднимались с чурбаков, расставленных вокруг нодьи. Рослые бородачи, похожие, как братья. Пивная одутловатость сытого безделья. Отметины засохшего пота и костровой копоти.

«Одни мужики», – подумал Ингвар. Это всё равно как не взять женщину на корабль. Ни один капитан не вышел бы в открытую воду с таким экипажем. Тогда вряд ли это его люди. Челядь колдуна наверняка должна трепетно относиться к удаче и фортуне. Должна их лелеять. Пусть не по благочестию, пусть по службе. Но на этих простых лицах было написано только скотское равнодушие.

Все оружные – при боевых топорах и ножах. Но без мечей. Стало быть, не служба поддержки. Рядом с каждым на бревне лежал тяжёлый стальной шлем. Мощные наплечники отсвечивали антрацитом, как панцири жуков. Воронёные кольчуги выставлены напоказ, не прикрыты кожухами от лесной сырости.

Ингвара не привечали, но и не гнали. Сложив руки на пупке, Великан медленно брёл к людям. Кем бы они ни были, нельзя ни словом, ни делом спровоцировать их на необдуманные действия.

На бросок топора, например.

Но никакой угрозы от собравшихся у костра мужчин не чувствовалось. Они с неохотой отрывали осоловевшие взгляды от ксонов. Распихивали чёрные зеркала по поясным карманам. Вынимали из ушей белые косточки наушников и бросали, оставляя болтаться на плетёных или кожаных тесёмках. Купеческий взгляд Нинсона мгновенно выцепил важное в торговом деле: ни камешков, ни заклёпок, ни резьбы. Обычные деревяшки да косточки. Значит, народ небогатый. Чего, конечно, при таких доспехах быть не могло. Что же тут случилось, если небогатые парни надели чью-то дорогую броню?

Вот за это Ингвар любил старомодные наушники с петельками для тесёмок. Глядь – и сразу всё понятно. А новомодные виднелись только гладкими хвостиками вложенных в ухо затычек. Наушных ремешков у них вовсе не было. Конечно, такие и вытащить было сложнее, и потерять куда легче, чем болтающийся на шее наушник.

Ингвар подозревал, что несподручность этих вещиц была отнюдь не побочным эффектом, а ещё одним способом проявления новой моды. Всё делать мешкая, с ленцой, как бы нехотя. Старые наушники можно было бросить к амулетам, болтавшимся на шее, и забыть до поры. Новые надо либо сразу выкидывать при переполохе, либо искать, куда убрать. Оба варианта отзывались у нынешней молодёжи.

Ингвар видел, что поколение, годившееся ему в дети, было другим.

Они были важны, неторопливы, знали себе цену. Хотя и не понимали, что знают неверную, беззастенчиво заломленную цену, которую им сулили родители – никто больше не желал раскошеливаться так щедро. Они снисходительно отрывались от ксонов. Они делали одолжение всем Лоа Лалангамены, раскрывая свои тощие Мактубы.

Оттого наушники и перестали покрывать резьбой и украшать металлом. Только лаком выглаживали, и всё. Это, кроме чисто утилитарного смысла, было очередной гранью новой моды.

Не держись за вещи, не держись за старое. Потерял – плюнь. Это ж наушник – камешек или косточка. Не более. Не наделяй вещи большим смыслом, чем у них есть.

Не музыка ж из них играет, в конце-то концов.

Мода вести себя с миром как ленивая, избалованная любовница всегда нравилась Нинсону, хоть сам он и не следовал ей. Он понимал, что среди рыхлых и квёлых модников всегда больше шансов обратить на себя внимание. Заслужить уважение тех, кто читает Мактуб.

Не говоря уже о своём собственном.

Нинсон глянул вверх.

На ночном небе было не разобрать строк.

Лес скрывал и луну, и пронзительные очи Матери Драконов.

Ингвар привычно понадеялся, что его читают, и под это испросил себе удачи: «Двадцать-двадцать-двадцать!»

Музыкант положил лиару. Четверо воинов, игравших в Башню Фирболга, постарались отодвинуть поле так, чтобы не сшибить расставленные фигуры. Игроки в Улей отложили нерастраченных кузнечиков и пожали руки, соглашаясь на ничью.

Хозяина лагеря было не видать. Он жил в алом шатре с зашнурованным пологом. Штандарт стоял недалеко от нодьи. Рыжие всполохи то и дело выдёргивали из темноты герб.

В красном поле три золотые саламандры головами друг к другу. Рядом маленький шалаш на одного человека, крытый шкурами. Кто там? Любовница? Телохранитель? Персональный алтарь?

Воины жили в большой палатке человек на двадцать. Из-под закинутого наверх полога струился дымок. До сигнала к отбою палатка окуривалась от насекомых. Воинский штандарт стоял ближе к огню.

Чёрный жук в красном поле. Тот же символ был и на щитах, пирамидой сложенных перед входом в палатку.

Ингвар призвал на помощь лучника:

– Кин, наверное, ты меня представь парням. А то как-то у нас туговато идёт.

Оглянувшись, Нинсон понял, что за его спиной остался только призрак фамильяра. Уголёк едва набрался сил, чтобы обернуться хромоногим котом. Кин исчез.

К Ингвару подошёл пожилой господин. Даже старый. В тысячу диэмов, что называется. Щётка седых волос над высоким лбом. Заплетённая серебряной косичкой бородка. Взгляд спокойной власти, без желания её утверждать или хотя бы показывать. Пояс без оружия. Руки без перчаток. Короткий хвост чёрной лисицы на плече.

– Гэлхэф, милорд Тайрэн! Это я, Рутерсвард! – Вояка учтиво поклонился. Каждый боец в лагере сделал то же самое.

– Гэлхэф! – повторил Ингвар, отвечая на поклон.

Он прикрывал постыдно выставленный на всеобщее обозрение пупок. Надо было прикинуть, как бы ловчее разыграть удачный жребий. Они приняли его за кого-то другого? Благодаря темноте или врождённой глупости? Или Тайрэном звали того легендарного колдуна, которого знала Тульпа?

Замёрзшие мысли медленно елозили в голове большими шершавыми ледышками.

Стражи, уже убравшие руки от оружия, настороженно переглядывались. Они не знали, что делать дальше. Великану явно требовалась помощь лекаря – благо все кровоточащие раны были хорошо видны. Но при этом командир не давал никаких распоряжений. Казалось, что-то выбило старика Рутерсварда из колеи.

Из шалаша, крытого шкурами, появился другой старик.

– Милорд, милорд! Гэлхэф! Гэлхэф! – Он сражался с тяжёлым пологом.

Отвоевав у занавеси чёрную шапочку, отряхнул её, водрузил на голову и бодро зашагал к Нинсону. Ингвар понял, что это никакой не старик, а крепкий пожилой мужчина с острыми чертами аскета. Серый облик и бородка будто маскировали его, добавляли лет двадцать. Но движения выдавали кипучую бодрость.

Ингвар присматривался, силясь вспомнить, где же он видел этого человека. Волосы благопристойно убраны под смешную высокую шапочку. Седая бородка аккуратно пострижена. Халат из серого шёлка, покрытый множеством плохо различимых в темноте узоров, застёгивался шестью парами чёрных шнурков. Каждая пара держалась каменным брелоком, выполненным в виде веве – персонального знака Лоа. Широкий чёрный пояс, чёрная сумка через плечо, чёрные сапоги. Старик был сама аккуратность и опрятность. Он поторапливал себя посохом с навершием в виде трёх обнимающихся ящериц.

Ни одной металлической детали не было в его наряде.

Похоже, колдун.

Ингвар понял, где видел мужчину. В гримуаре дознавателя, которым пришлось тайком воспользоваться для связи. Только там Нинсон был лишён возможности оценить пружинистую походку и принял этого человека за дряхлого старца.

Так, стало быть, никакой путаницы. Всё, как и говорила Тульпа.

Он подал сигнал. Чёрное зеркало ответило ему.

Старик обещал ждать. И вот ждёт.

И что же это выходит, тут расквартированы его люди?

– Милорд. Мой дорогой! – Старик чуть было не ринулся обниматься. Остановился только в последний момент. Со стороны должно было показаться, что его сдержали приличия. Дядька он ему, доверенный секретарь или верный помощник, но кто бы ни был, а всё же не ровня, чтобы обнимать легендарного колдуна.

Ингвар же чувствовал, что здесь скрывалась обычная брезгливость. Он посмотрел на замершие в нерешительности руки старца. Серые перчатки из паучьего шёлка ткались полгода, а стоили, наверное, десятки золотых талантов. Дорогой наряд неминуемо пострадал бы при встрече с подтёками крови и горячечного пота. За этой брезгливостью было невозможно что-то прочесть.

Стало ясно только то, что старик себе на уме и тревожится за господина куда меньше, чем показывает. Нинсон напомнил себе, что было бы странно, выбери он себе в помощники какого-нибудь мягкосердечного лаптя.

Но скребущее ощущение не ушло.

– Моё имя Эшер, милорд! Я сенешаль вашей временной резиденции и ваш помощник. Помогу вспомнить, что тут и как. Но первым делом нужно вас почистить. Во всех смыслах. Следуйте за мной.

Эшер повёл его за лагерь, на ходу распорядившись:

– Ставьте воду. Грейте камни. Готовьте всё.

Уголёк, прихрамывая, трусил за хозяином. Янтарные глаза кота казались мутными от усталости, а хвост походил на облезшую ёлку. Питавшийся оргоном хозяина, он был едва жив.

Люди работали слаженно. Прикатили к костру чурбаны, так как никакие сошки не выдержали бы веса больших медных котлов. Залили приготовленную в вёдрах воду, раздули пламя, убрали обувь подальше от вздымающихся облаков пепла.

Ингвар послушно ковылял за сенешалем, хотя уходить от огня не хотелось.

– Что случилось с вашими провожатыми? – спросил Эшер.

– С Кином? Да он вроде бы тут был. Отстал, наверное. Он же ещё шкуру тащит.

– Хм… Значит, вас встретил… хм… Кин?

– Ну да. Парень с луком. – Чувствуя недоумение собеседника, Ингвар добавил: – Чумазый, с папоротником на башке. Со свистулькой. Не слышали?

– Хм… Понятно. Да. Это наш… хм… как вам сказать… дозорный… да. А на горе? На вершине? Вас встретили наши люди? Бьярнхедин и Яла.

– Нет, там был только труп здоровяка. – Отмечая высокий рост найденного мертвеца, Ингвар показал, что мужчина доходил ему аж до подбородка.

– И больше никого?

– Может, это и был Бьярхендил? Его закололи. И обобрали. Оставили великолепную шкуру белого медведя. Сейчас Кин принесёт.

– Хм… Кин принесёт. Да. Это наши встречающие. Кажется, что-то пошло не так.

– Не так? Для бывшего носителя шкуры уж точно. Кто это был?

– Это ваш телохранитель. Они должны были вам помочь. И привести к нам. С той скоростью, с которой вам комфортно. У них и мази, и еда, и одежда. Как раз, чтобы вам не пришлось появиться в лагере в таком виде…

– То есть их убил кто-то, кто разминулся со мной? А Яла – это кто?

– Яла – это служанка. Красивая женщина. Её, наверное, похитили.

– Наверное, – согласился Ингвар.

Но подумал, что служанка сама себя украла.

По лицу Эшера легко читалось, что и он думал точно так же.

Его следующая фраза звучала двусмысленно и могла обещать как спасательную, так и карательную операцию:

– Можете не волноваться. Я пошлю людей.

Глава 10
Темница – Легендарное Колдовство

Ингвар принял из рук Тульпы крупный бараний рог.

– На вот, выпей, – сказала она. – Сейчас станет легче.

Рог был залит сургучом и воском, но Тульпа уже распечатала его. Внутри бултыхалось тёплое молоко. Действие зелья было мгновенным. Боль и тревога ушли. Приятная слабость дремоты наполнила тело и мысли. Странные ощущения заинтересовали Ингвара.

Но сама способность интересоваться чем-либо тоже покинула его, смытая тёплым молоком.

С отсутствующим видом он смотрел, как Тульпа вынула бархатную секцию с трубкой и кисетом. У шкатулки обнаружилось двойное дно.

«Тут, похоже, у всего есть двойное дно», – с грустью подумал Ингвар.

– Что это значит, что тебя здесь нет? – спросил он.

– А то и значит, мой прекрасный колдун, что я – это ты. И не плоть от плоти. О нет, папочка. Я – это ты. Слепок твоих мыслей, твоего духа. Я твоя тульпа. Снаряд, который ты пустил сквозь сотню лет, чтобы я пришла сюда, сейчас, открыть тебе, кто ты есть, помочь в кромешной тьме и одиночестве.

В её глазах стояли злые слёзы.

– И так как я твой слепок, то и слепилась по образу и подобию. Вся моя вторая сигнальная система – это такой вот словесный вихрь, густо пересыпанный ругательствами и присказками. Ты знаешь, где я видала твоё вычурное эпистолярное колдовство? Я тебе скажу где! В твоём долбаном сундуке синонимов того места, где я вижу тебя и твою клятскую любовь к пышным словесам. Тебя, твои древние свитки, твои медовые речи, твой серебряный язык, твоё золотое перо, твою изумрудную скрижаль, твою алмазную пудру!

Она заставила себя успокоиться. Вытерла щёки.

– Теперь по поводу искалеченной руки. Я – твоя мысль. Галлюцинация, фактически. Я ничего не смогу вылечить. А вот ты сможешь. Но для колдовства тебе нужен оргон. У тебя его мало. Поэтому я буду использовать свой. Проблема в том, что тогда я быстро сгорю.

– Я не колдун, – твёрдо сказал сказочник. – Я – сказочник.

Уголёк неслышно мяукнул из угла камеры.

Она, словно бы не услышав его, продолжала:

– Особенно непросто это будет из-за моей манеры речи. Знаешь, на что это похоже? Я тебе скажу, на что это похоже! Это как если бы я находилась на корабле и должна была подать знак другому кораблю. Там ведь ветер, не докричишься особо. И я бы могла это сделать с помощью небольших флажков, которые крепятся к верёвке между мачтами. Некоторые флажки – это целое слово или понятие. Вроде как «на борту все заболели». Или «нужна вода». Ну, чтобы не ковыряться по букве, надевая на верёвку «Т» – «О» – «Н» – «Е» – «М», когда корабль тонет, а сразу вздёрнуть нужный флажок «тонем». Удобно, да? Только в распоряжении матросов маленькие флажки, вот такие. – Тульпа показала жестами, какими, по её мнению, флажками орудуют матросы. – Вот как обычные люди общаются. Их флажки легко снимать и надевать на верёвку, которую вздёргиваешь на мачту. А в моём распоряжении нет маленьких флажков. Нет… О нет, клять… В моём распоряжении огромные сложные и хитро сформулированные конструкции. Это не флажки! Это знамёна из тяжеленного бархата с рюшками, оборками, вышивкой, гербами, бубенчиками…

Она отодвинулась, чтобы посмотреть в глаза пленнику.

– Пахтать их в жопу! Да это, клять, просто гобелены, а не словесные конструкции. Ну почему ты не можешь как люди разговаривать, а? Просто, нормально, как все…

– Я постараюсь быть… проще. Тульпа, послушай меня. Не знаю, кто ты. Но я совершенно точно не колдун, – твёрдо сказал колдун. – Думаю, тут какая-то ошибка.

– Ты реально отбитый? – изменилась в лице Тульпа.

– Я не…

– Просто подумай: как я могла явиться кому-то другому? Меня, кроме тебя, вообще никто не видит! Я же твоя Тульпа. Это всё равно что глитчу сказать, что он ошибся адресом. Или сну. Мол, ты чего мне снишься, вон снись жене, на соседней подушке.

– Допустим, ты явилась по адресу. Но ты же видишь, что я никакой не колдун.

– Вижу. Вижу, что колдуна тут сейчас нет. Это может означать только одно.

– Именно!

– Нет, не это! А то, что тот колдун так хорошо спрятался, что его и не видно. Я же тебе всё объяснила уже! Поскольку я точно знаю, что ты колдун, и само моё существование объясняется только тем, что ты колдун, было б странно, если бы ты от меня – мысли колдуна – добился признания, что подумавшего эту мысль колдуна не существует.

– Нет, Тульпа, послушай…

– Я сейчас тебе коротенько изложу основы. Поэтому ты уж постарайся расчехлить свои знаменитые на весь мир мозги и всё-таки понять меня. Ты, когда хочешь, прямо на лету схватываешь. Ладно?

– Ладно.

– Видишь ли, наш мир – это большая книга. И Лоа пишут туда историю, а люди пишут свои маленькие истории. И оргон – это вроде чернил. Вот представь, что ты пишешь книжку! Если у тебя много чернил, то не факт, что ты много напишешь. И не факт, что напишешь интересно. Но у тебя хотя бы есть шанс. Поэтому, если хочешь писать в этой большой книге, обязательно нужно накопить оргон. Это личная сила. Значимость для мира. Интерес для духов. Они сами будут подсовывать тебе чернила и вынуждать писать. Конечно, если твоя история им интересна. И ты увидишь, как быстро заканчиваются оргон, удача, кураж и сама жизнь, когда ты никому не интересен.

– А я интересен?

– Любой, про кого есть книга, достаточно интересен.

– Замкнутый круг какой-то.

– Мактуб, брат, – в своей особенной манере согласилась Тульпа.

– Но на самом деле я помню, что такое оргон. Я многое помню. Просто всё как будто перемешалось. Как будто посмотрел дюжину интересных кино подряд. После каждого пил с комедиантами. Играл с ними, поднимался на сцену, и так двое суток, и теперь я не понимаю, в каком кино было то, а в каком сё. Кто автор и кто я. Да, кто я?

– Ну… Как по мне, так странно совершенно не это. А то, что у тебя когда-то было по-другому. – Тульпа шмыгнула носом. – Ты только что описал нормальное состояние для смертных.

– Ох уж это высокомерие бессмертных.

– Я не бессмертная. Меня просто нет. Это тоже ощущение так себе. Не фонтан.

– Правда? – встрепенулся Ингвар. Он вдруг понял, что до этого как должное воспринимал помощь этой женщины, её советы, её злую бодрость.

– Дурачок, что ли? Нет, конечно. Мне глубоко до задницы. Это так. – Тульпа покрутила в воздухе рукой, подбирая формулировку. – Предусмотренный эмоциональный контакт. Типа, мы на одной волне, бро. Я понимаю, как тебе тяжко, бро. Можешь мне доверять, бро. Вот эта вся лабудистика.

– Нда, ясненько, – смутился Ингвар. – Прямо почувствовал сейчас эту общую волну. Прямо окатило. А как меня зовут, кстати? Я – Великан Ингвар Нинсон. Но помню…

И тут Тульпа прыгнула на него. Так быстро, что врезалась ему в живот. Испуганный Уголёк зашипел. Женщина зажала Великану рот. Одной рукой его рот, а другой свой собственный. Потом приблизила лицо близко-близко, так, что тыльные стороны её ладоней соприкоснулись. Зашептала.

Ингвар почувствовал на лице её дыхание.

Вкус и запах чужого воздуха. И тела.

Под цветочным запахом или чаем наподобие каркаде, которым было сбрызнуто платье, ощущалось ещё много других запахов. Прелая листва. Дорожная пыль. Конская грива. Выделанная кожа. Весенний снег.

Нинсон различал духи. Но Тульпа не душилась. Так пахла сама её кожа, оттого что она долгое время пользовалась каким-то одним ароматом. Запах был необычным, неброским, узнаваемым. Дорогим. Определённо очень дорогим. Напоминавшим… напоминавшим…

…нет, ускользнуло.

Тем более что сильнее всего пахло платьем как таковым. Тканью. Приятным, но старым запахом долго неношенной вещи. И ещё какими-то травками, он не помнил названия, но точно знал, что их кладут в сундуки с одеждой, от моли и крыс.

А ещё она пахла потом молодой женщины. Этот аромат был скрыт, завёрнут в пыльный запах ткани, заретуширован запахом духов. Но Ингвар хорошо чувствовал его. При иных обстоятельствах он будоражил бы.

Она убрала руку.

– Извини, я прослушал.

Тульпа всё ещё стояла к нему вплотную, их лица почти соприкасались, поэтому для вопроса ей было достаточно поднять брови.

– Я… уплыл немного. Повтори, пожалуйста.

Тульпа помотала головой, то ли сокрушенно, то ли восхищенно:

– Ты реально всё прослушал? Я просила, чтобы ты не говорил никому своего колдовского имени. А особенно секретного имени, полученного при переходе. Ты – Ингвар Нинсон. И довольно этого. Запомни! Запомнил?

– Запомнил.

Он и был Ингвар Нинсон.

Так что сложностей тут не предвиделось.

Тульпа отскочила от смутившегося колдуна. Закатила глаза.

– Извини. Но ты мне нравишься, – ухмыльнулся Нинсон.

– Серьёзно? То, что я тебе выдала, должно было притупить боль. И остановить кровь. А не разогнать её. Больно хорошо ты себя чувствуешь.

Тульпа отёрла тряпкой следы желчи и крови, в которых выпачкалась после прикосновения к бороде Великана.

– Больно мужественно, – ещё раз прокомментировала Тульпа.

– Ключевое слово «больно», – проворчал он, плотнее запахиваясь в попону. – Ты мой глитч. Но при этом материальный. Я могу тебя потрогать, а твои зелья на меня действуют. Может быть, штаны мне сотворишь?

– Для почитателя Девятого Лоа ты посредственно формулируешь мысли, скажу я тебе. Даже для бывшего. Надеюсь, это просто действие побоев, и оно пройдёт. Но пока ты жалок с этими просьбами. То тебя полечить, то тебе объяснить, то найти тебе штанишки. Ингвар, если дело так и дальше пойдёт, то тебе не будут сопереживать читатели. Соберись уже!

– Читатели? Ты имеешь в виду Лоа? Тех, кто читает мою книгу? Мактуб?

– Мактуб, брат! – обрадовалась Тульпа. – Кто же ещё! Похоже, не все мозги тебе там отколотили.

– Нет, серьёзно. По поводу того, что ты, ну… ненастоящая. Я могу тебе всё что угодно приказать? Всё-всё?

– Ну… До какой-то степени.

– Поясни.

– Наверное, можно это объяснить в двух словах. Но я уже говорила, откуда у меня эта патологическая тяга к многословным и образным примерам. Так что потерпи. Если положить на землю доску шириной в две твоих стопы, то ты по ней пройдёшь без каких-либо проблем. Так?

– Так, – подтвердил Ингвар.

– А если мы ту же доску поднимем на высоту десяти метров?

– Тоже пройду. Но будет сложнее.

– Правильно. Хотя вся разница, пока ты не упал, будет в голове.

– Ну, на самом деле, там же всякая вибрация добавится, ветер…

– Хватит умничать.

– Просто приведи пример получше.

– Когда в тебя целится из лука стрелок. Больше шансов уклониться от стрелы, если у тебя будет холодная голова. Но разве ты можешь приказать себе не бояться? Не дрожать, не потеть?

– Я понял. Мы управляем своими мыслями не полностью. Понял.

– Или, учитывая контекст, ты спрашивал меня о том, можешь ли приказать мне отсосать у тебя?

Ингвар спрятал эмоции за одной из масок, коих предостаточно в наборе профессионального рассказчика. Хотя сейчас, после всех этих микстур, не очень хорошо владел собой.

– Нет, ну нет, ну что ты, нет, ну…

– Вообще удивительно, что ты не принялся пробовать, как только я за собой дверь в камеру закрыла. Похоже, всё-таки сказочника ты из себя сделал посдержаннее, чем был колдуном.

– А как на меня тогда действуют твои снадобья? – Ингвар поспешил перейти к другому вопросу.

– Ну, смотря какое… Тебе про каждое, что ли, рассказать?

– Нет, я имею в виду, как они могут на меня влиять? Если они не настоящие, а придуманные. Это же мои глитчи, получается.

– А, в этом смысле. Ну, точно так же, как всю твою придуманную ненастоящую жизнь на тебя влияло что-то другое придуманное и ненастоящее. Ночной кошмар, например. Тебе снится, что ты сорвался с обрыва. Просыпаешься. Вскакиваешь. Подушка в поту. Обрыв – ненастоящий, просто мысль, так? А страх – настоящий. Пот – настоящий. Тут так же. Колбы выдуманные. Реакции – реальные.

– А тебе снятся сны?

– Ты ещё спроси про овец.

– Ладно, а кроме страха у тебя есть какие-нибудь примеры?

– Кроме страха есть только любовь, Ингвар. Ты же знаешь…Хочешь пример с любовью?

– Нет, – решительно остановил её Нинсон, но про себя подумал, что хочет.

– Ладно, ладно. Не буду бередить твои душевные раны. Вот тебе пример без страха и с любовью, но понятный такому жирдяю. Ты почувствовал запах жареного мяса, шипящего жирка, резкий сочный хруст разрезаемой луковицы, чмоканье разламываемого солёного огурца, стук проломленной о краешек сковородки яичной скорлупы.

Ингвар сглотнул.

– И захотел есть, – улыбнулась Тульпа, видя эффект, произведённый её словами.

– Ну… Тут совсем другое. Запах-то на меня повлиял настоящий.

– Какой ещё запах? Ты что, сумасшедший? Ты же только что в книжке об этом прочёл! Чёрные буквы на светлом фоне. Откуда слюни? Ну, или точнее, услышал голос. В голосе, который тебе рассказал про аромат свежезаваренного чая, про тонкий молочный запах ломтика сыра поверх пышного ломтя хлеба, какой в этом голосе был запах?

– Ну… Я просто так живо представил. Ты хорошо описала.

– Дело не в том, как живо я описала. А в том, как живо ты представил. Твоего представления хватило на то, чтобы у тебя во рту появилась самая настоящая слюна.

Ингвар кивнул.

– Вот, считай, что мои зелья – это такое же представление. Я как бы даю тебе знак. Представь, что у тебя кровь по жилам бежит быстрее. И она бежит. Или представь, что зелье унимает боль. И боль унимается. Хотя тут не было свежезаваренного чая. Только слова о нём. А запах ты почувствовал. Колдовство?

– Мактуб, сестра.

Она улыбнулась. Похоже, ей нравилось, когда её передразнивают, ничуть не меньше, чем нравилось передразнивать самой.

– Хочешь ещё пример?

Ингвар кивнул.

– Писательство. Человек пишет слова на бумаге. Через сто лет их читает другой человек. Другого возраста. Другого пола. И плачет. Потому что тот, первый, передал ему не буквы, а грусть. Или улыбается. Потому что он ему не шутку передал сквозь время и расстояние. А радость.

– Колдовство так же работает?

– Молодец! Ты всё правильно понял, Великан!

Сейд, руны – грамота.

Оргон, колдовская сила – чернила.

Танджоны, где он содержится – разноцветные чернильницы.

Колдовские техники – навыки письма, скоропись, чистописание.

Гальдр – наука и искусство, правописание и словообразование.

Необходимые пассы и ритуалы – выведение букв на чистом листе Мактуба…

Глава 11
Лалангамена – Паучья Перчатка

Ингвар шёл за Эшером.

– Я хотел бы поговорить о своём имуществе. Для начала… Например, о штанах.

Эшер ничего не ответил.

– Я хочу пить. Я хотел бы попросить… Можно мне хотя бы воды?

Никакого ответа. Может, он тугоухий, этот старичок-сенешаль?

– Я хочу…

Ингвар разозлился. Предполагалось же, что он тут главный.

– Можно мне воды?! Или немного эля? Сенешаль? Эшер!

Старик показал, что услышал, но только махнул рукой, мол, поторапливайся.

– Стоп, – Ингвар упрямо остановился. – Эшер! Мне нужна большая кружка приличного эля. Самого лучшего. «Мохнатого шмеля»! И штаны!

Это возымело действие. Сенешаль остановился. Медленно повернулся на месте. Внимательно и долго посмотрел на Великана и прошипел:

– Кружку «Мохнатого шмеля»? Может быть, сразу две? А знаете что, может быть, сразу «Трёхгорного пряного эля»? М? С корицей, имбирём и мускатным орехом? Нет? Может быть, ещё льда? Может быть, ещё что-нибудь? А то моя пивоварня тут, в сраной глуши, уже застоялась без дела-то!

Ингвар решил сразу же поставить наглеца на место:

– Так, сбавь-ка обороты, любезный…

Сенешаль вскинул руку и сжал переносицу, скривившись, будто от сильной боли.

– Ах, простите меня, милорд. Я не хотел. Мы все слишком тут переволновались за вас. Ещё минуту терпения, милорд.

Эшер легко коснулся руки Нинсона и повторил:

– Ещё всего одну минутку терпения, милорд. Идёмте.

Ингвар посмотрел на красные отметины, оставшиеся на переносице старика. На его утомленное лицо и трогательно приглаженные волосы, на дрожащие от усталости руки.

– Ладно. Забыли.

– Идёмте.

На полянке, куда они вышли, было почти темно. Большой круг белел кольцом просыпанной соли. Внутри круг поменьше, из дюжины воткнутых в землю факелов. В центре совсем маленький круг из растущих грибов.

Ингвар не сомневался, что ему во внутренний.

«Жопу в мишень!» – как говорила Тульпа. Где-то она теперь?

Спутница воспоминаний.

Менее реальная, чем призрак фамильяра.

– Стойте, милорд, – тихо, но беспрекословно остановил Эшер. – Вход не здесь.

Он показал, что в одном месте соляная линия разомкнута.

Зайдя за Нинсоном, досыпал соли, запечатывая круг.

Великан исходил потом, будто сидел в парной.

– Мне нужно попить.

– Да, милорд, вижу, вас немного лихорадит. Мы найдём воду и лекарство после очистительного обряда. У меня с собой только забродивший морс, пока выпейте его. Конечно, это вам не «Мохнатый шмель». И не «Трёхгорный эль». Вот, держите!

Ингвар откупорил заткнутую кукурузным початком тыкву-горлянку на добрых два литра и стал пить маленькими глотками.

Несмотря на то, что Эшер назвал это пахнущее болотом пойло морсом, вкус его ничуть не напоминал ягодный. Скорее, травяной декокт, отдающий то ли полынью, то ли спорыньёй.

– Спасибо. Странный какой-то морс. Как будто из травы выжат, а не из ягод.

– Это вы просто устали, милорд. Теперь факелы, милорд. Нужно зажечь их, милорд. Вы помните руну? Кано. Двадцать первая руна Одиннадцатого Лоа.

Ингвар протянул руку. Ничего не произошло.

К горлу подкатил тянущий комок. У Нинсона появилось желание рассказать этому понимающему мудрому дядьке об ужасной путанице. Но на этот раз такое желание вызвало лютое отторжение.

– Ну-ну, милорд. Эмоции – это нормально. Я понимаю. Соберите разум, тело и дух под своим началом и давайте уже. Определите себя действием.

Ингвар отчеканил:

– Кано. Двадцать первая руна. Одиннадцатый Лоа.

– И как же она выглядит?

– Так! – Ингвар рассёк воздух косым зигзагом.

– И что же она делает?

– Нагревает. Чем сильнее колдун, тем сильнее нагреется предмет. Сильный колдун может так нагреть, что предмет загорится. Чем легче ему загореться в природе, тем легче пройдёт колдовство. Металл невозможно нагреть, это ясно. А воду можно сделать тёплой. А если у колдуна достанет оргона долго её нагревать, то можно и вскипятить. А сухая берёзовая стружка может даже загореться, коли оргона будет много.

– Ну-ну. Мы же не на занятии, – остановил зазубренный ответ Эшер, но по его голосу было слышно, что он рад аккуратности, с которой Нинсон усвоил знания.

– Но это же только теория. Эшер, ты в жизни, в самом деле, видывал кого-нибудь, кто сможет вскипятить кружку воды? Это же какие танджоны нужны.

– Несколько таких колдунов я смогу назвать. И один из них вы.

Теперь придётся пробовать.

Ингвар снова стоял на перепутье.

Путь профана был ясен – жаловаться.

Или на необходимость заняться ранами.

Или на невозможность сосредоточиться из-за холода.

Или из-за жара – последствия босоногой прогулки с горы.

Или из-за искорёженного плеча, сбитых ног, любых других царапин.

Путь мастера был столь же ясен, но совершенно непривычен…

Протянуть руки, бросить руну, зажечь огонь.

Отсюда, из ведьмовского круга, Ингвар ясно увидел, как часто выбирал путь профана. Путём мастера он тоже хаживал. И нередко. Но не выбирал его самостоятельно. Всегда его туда вовлекали обстоятельства. Последнее время туда едва не силой заталкивала Тульпа.

– Я попробую.

Эшер скривился при этих словах, но ничего не сказал.

Ингвар вспомнил, как во время занятий в убежище Тульпа так же – причём прямо вот точно так же – кривилась при этих словах. Терпеливо и настойчиво объясняла, что одно дело попробовать, а другое – сделать.

Тот, кто хочет сделать – делает.

Тот, кто хочет попробовать – пробует.

Это разные действия. С разными результатами.

А жизнь колдуна – это слова, написанные в Мактубе.

И нужно с умом подбирать выражения и строить фразы.

Слова слабы. Как говорится, что вырублено топором, того не перечеркнёшь пером. Но кроме них и вовсе ничего нет. Вот и приходится опираться на их чернильную эфемерность. Вначале надеяться, что слова будут верными. Потом уповать, что их прочтут.

– Я не буду пробовать, – поправил себя Ингвар. – Я сделаю.

– Проговаривайте вслух, пожалуйста, – попросил Эшер.

– Встать удобно. Ток оргона не пережат. Ноги с корнями. Колени твёрдые. Бёдра свободные. Поясница скруглена. Позвоночник расправлен. Грудь открыта. Плечи пустые. Локти тяжёлые. Шея… с шеей сложности всё время были. Забыл. Голова – чаша.

– Пропустили сердце. Сердце?

– Сердце – сияющий амулет! Шея – жезл! Шея – жезл, вспомнил.

– И энергия собирается…

– Да-да, продолжаю. И энергия собирается ножом из оргона. Тонкий луч направляется на фокус заклинания. Я представляю веве. Руна Кано – пламя. Лоа Одиннадцатый. Сурт. Его веве – две параллельные черты.

– Да. Руки вытягивайте вперёд. Ладони параллельно. Между ними внутренним взором рисуйте Кано. И теперь осторожно в этот тоннель давайте оргон. Осторожно, но напористо. Как паучок прядёт ниточку.

Степень концентрации требовала от Ингвара перестать метаться мыслью и отдать всего себя руне. Но даже того крохотного кусочка внимания, что оставался для внешнего мира, было достаточно, чтобы заметить вспышку чёрного дыма в руках Эшера.

Уголька сдуло порывом колдовского ветра. Факел вспыхнул.

Сразу же занялась сухая стружка, обёрнутая в пропитанную горючей мазью тряпицу. Колдовство любит основательную подготовку.

Ингвар вкладывался по-настоящему, черпал тот оргон, что был, но кроме пустого стремления, кроме искреннего желания, ничего не смог выдать. И отлично это знал. Колдун он или нет, но кое-что видел. Ошибиться было невозможно.

Эшер, однако, делал вид, что ни при чём. Он вытер мокрый лоб и заложил за спину трясущиеся руки. Ещё бы. Колдовство, без пассов, без галдежа, такое скрытное и быстрое – это должно быть на грани возможностей даже очень и очень хорошего колдуна. Галдят и шевелят руками даже мастера колдовства. Даже гранд-Мастера, чего уж там.

Подмастерья часто представляют, как пройдут все испытания, создадут свой выпускной шедевр и примутся расхаживать в шапочке, где на чёрном бархате будет на весь мир лучиться вышитая золотом буква «М». Буква в цвете Третьего Лоа, золотого Мастера Луга, покровителя каменщиков и изобретателей, особенно ярко сияла на фоне чёрного забвения Шахор, на фоне мимолётности прогоревшего костра жизни.

Настоящее мастерство могло побороть бессмысленность чёрных зеркал и не сгореть от собственного жара. По крайней мере официально этот символ трактовался именно так.

Но на деле мастера редко носят свои шапочки.

Эшер был не просто скромен, не просто не носил никаких знаков и отличий – он скрывал инсигнии. Наверняка там, на тыльной стороне ладони, спрятанный под паучьей перчаткой, застыл колдовской стигм. Ингвар понимал, что нужно подыграть. Знал, что это важно.

Буквально жизненно важно.

Он кивнул сам себе и испросил удачи для притворства.

«Двадцать-двадцать-двадцать!»

Уголёк уже собрался воедино из разорванных дымных клочьев и теперь обиженным котом намывался недалеко от Нинсона.

– Вот. Готово. Поджёг.

– Поздравляю, милорд! Проходите в следующий круг.

Глава 12
Темница – Трубочный Табак

Ингвар встрепенулся, услышав:

– Ты что, уснул?

Тульпа протянула ему очередное зелье.

Великан помотал головой и сонно пробормотал:

– Улыбаюсь – значит, не сломали. Не сломали.

Он отпил. Самое настоящее пиво по вкусу. Густое и мутное. Не «Мохнатый шмель», конечно, но тоже вполне приличное.

– Это не пиво, – ответила Тульпа на вопросительный взгляд Ингвара. – Это пот Луга.

Нинсон усмехнулся про себя.

«Пот Луга? Даже так? Значит, первое, это, небось, кровь Хорна? А второе тогда молоко Дэи, поданное в бараньем роге? Пиво – это не пиво, а пот самого Луга. Ну да».

И тут, посреди насмешки, он понял, что пятнадцать минут назад, когда стоял вплотную к Тульпе, мог нарисовать целую карту запахов. Вот до чего обострилось обоняние. Да и сил тогда было изрядно.

Всю эту чудовищную бредятину про пытки, про колдуна, про то, что он не он, а его гостья вообще никто, тоже воспринял на удивление спокойно, и при том вся информация для него была лёгкой, естественной, он даже перешучивался. Чем это ещё можно объяснить, как не молочком Дэи? Что же дальше?

Мёд Навван? Жир Кинка? Слюна Доли? Соль Ноя? Слёзы Макоши? Семя Инка? Соки Ишты? Желчь Сурта? Пепел Шахор?

На самом деле, на каждой церемонии полнолуния в любой деревенской общине тоже использовались зелья с такими названиями. Их сдабривали хитрыми добавками и заговаривали. Но одно дело просто вино со специями, разгоняющее кровь, и совсем другое – эта медно-терпко-солёная жидкость, так обострившая нюх.

Так же, как и нет никакого сравнения усыпляющего молока Дэи, которое употребляется на праздниках, с тем, что получил он. Это было молоко успокоившее, но не притупившее разум. Молоко, словно налитое из большой и нежной груди Дэи.

– Допил?

Тульпа достала каменную ступку и кристалл, похожий на соляной камень. Легко перетёрла его в мелкую пыль. Прочитала наговор, звучавший, как колыбельная. Пересыпала искрящуюся пыль в ярко-жёлтую лакированную коробочку с табаком. Приготовленной смесью набила трубку. Утрамбовала ключом-стилетом, с которым не расставалась ни на секунду. Наконец капнула что-то сверху из крохотного пузырька размером с ноготь и быстро убрала склянку в рукав.

Церемонно поклонилась и двумя руками протянула трубку колдуну.

Ингвар так же поклонился, принимая вырезанную из чёрной кости трубку с чашечкой в форме цветка о двенадцати лепестках. Множество стеклянных бус и резных брелоков украшали её, клацая при каждом движении, как погремушка.

– Я думал, чёрные кости только у драконов.

– Чёрные кости только у драконов, – усмехнулась Тульпа.

Она повернула ключ-стилет другой стороной. Оказалось, что рукоятка – это полая трубка, куда вставлен мелок. Тульпа принялась чертить на полу узор.

Ингвар не знал, как объяснить себе происходящее.

И был близок к тому, чтобы перестать его объяснять.

Позволить ему происходить.

Тульпа вела сложные расчеты. Ничего не произносила, но шевелила губами. Продолжала рисовать знаки. Кружила по камере, подобрав рукой юбку и полы своего странного распашного платья. Добавляя тот или иной символ на стену или на пол. Ингвар любовался её грацией, стройными ногами в узких штанах, плавными движениями бёдер и округлым задом.

Голова работала до странности чётко.

Но долгих мысленных цепочек не получалось.

Вода была прозрачна – но ёмкость неглубока.

Приятно наблюдать за женщиной, за быстрыми и ладными движениями.

– Ты можешь уже зажечь трубку, – напомнила Тульпа.

– У тебя есть огниво?

– Трубку надо разжечь руной огня. Кано. Запусти её в табак.

– Хочешь, чтобы я раскурил трубку без лучины?

– Тебе придётся. Огня здесь неоткуда взять.

Ингвар тоскливо посмотрел на светящийся шарик люмфайра.

Что он мог сказать?

Что когда-то, как и многие, надеялся, что у него есть дар?

Что тысячи раз пробовал зажечь свечу усилием воли?

Но никогда, ни единого раза не добился успеха.

Даже в том, чтобы затушить свечу.

Не говоря уже о том, чтобы зажечь.

Его оргон был таким же вялым, как и у всех остальных пустышек.

Уголька, которого не видел и не чувствовал ни один колдун, можно было считать исключением. Исключением, чьё наличие лишь подтверждает правило. То был лишь глитч – рябь на яви, клякса в Мактубе.

– Доверься мне и просто попробуй. По-про-буй. Сможешь?

Ингвар ничего не ответил.

Испепеляющим взглядом уставился на плохо различимые листики табака в раскрытом цветке о двенадцати костяных лепестках. Они ждали вложенной руны. Тульпа спокойным голосом на одной ноте произнесла, как заклинание:

– Обстановка соответствует. Тебе не надо поджигать воду. Тебе не надо поджигать воздух. Тебе не надо поджигать песок. Тебе не надо поджигать то, что не должно гореть. Обстановка соответствует. Тебе надо поджечь то, что создано для того, чтобы гореть. Создано. Для этого. Для горения. Для огня. Обстановка соответствует. Тебе не надо делать ничего такого, чего ты уже ни делал бы тысячу раз.

Она набрала побольше воздуха, потеряв дыхание:

– Тебе надо просто позволить энергии быть. Трубка. Она для курения. Она для огня. И твоё тело, и твой разум прекрасно знают, что трубка – это хорошее место для огня. Естественное место, понимаешь? Смотри.

Тульпа взяла обе руки Ингвара в свои ладони.

– Теперь руна. У руны Кано есть ключ – это факел. Представь себе факел. У руны Кано есть смысл – это желание. Почувствуй, насколько ты алчешь огня. Почувствуй, насколько ты алчешь жизни. Почувствуй, насколько ты алчешь вернуть себе силу. Свою. Силу. У руны Кано есть своё значение – это огонь. Позволь этому желанию пройти сквозь тебя. Вылиться из тебя. Придай ему форму руны Кано.

Ингвар изо всех сил представлял себе уголок руны Кано, который напаивал чёрным сиянием и раз за разом прижимал к сухим листикам. Но ничего, проклятье, совершенно ничего не происходило.

Пока тонкая прямая струйка дыма не поднялась из чашечки.

Ингвар мгновенно потерял концентрацию и уставился на Тульпу. Она перехватила его взгляд и взглядом же показала, что нужно немедленно вернуться к прерванному занятию.

– Давай, дружок, давай. Повторяй. Кано. Кано. Кано. Давай!

– Кано, Кано, Кано…

С каждым словом Ингвар учился не просто повторять название руны, а бросать её, проводить сквозь танджон, напаивать оргоном.

На двадцать первой Кано, на двадцать первом броске, на двадцать первом настоящем применении Сейда табак в трубке озарился ровным красным светом.

Пыхнуло облачко дыма.

Ингвар посмотрел на женщину, сидевшую перед ним.

Лоб покрылся крупными каплями. Под глазами запали тени. Губы дрожали. Она произнесла осипшим, словно от крика, голосом:

– Видишь, не так уж и сложно.

Глава 13
Лалангамена – Ведьмовской Круг

Ингвар видел, что ему предстоит войти в круг фей.

Теперь, когда стало светло, он понял, что крупные лисички растут ровным кругом. Такой круг мог быть любого размера и образоваться из любых грибов: волнушек, груздей, моховиков. Говорили, что вблизи установленных Лоа порталов из орихалка бывают и стометровые круги белых грибов.

Нинсон видел подобное и раньше, но всегда из мухоморов. Он знал, что грибной круг называется ведьмовским кольцом и не сулит ничего хорошего вошедшему. Колдовское место обязано своим появлением концу радуги, который когда-то сюда упирался. Или вырастает над местом захоронения колдуна, праведника или невинной девушки. Тут уж кому какие сказки больше нравятся.

Но ни один крестьянин не пустил бы скотину пастись в окрестностях таких кругов. Именно в окрестностях, потому что внутри кругов травы либо не было вовсе, либо она казалась едва живой, жухлой, жёлтой. А вот колдуны любили такие места. В них сходились оргоновые линии. Танджоны Лалангамены.

Ингвар видел, что свет над кругом имеет чуть-чуть другую окраску. Но уже не мог отличить того, что видит, от того, что должен видеть.

«Двадцаточку бы!» – взмолился Ингвар об удаче и вошёл в круг. Сел в центр, поджав ноги, и замер в позе, которая стала привычной за время занятий с Тульпой.

– Отлично, милорд. Теперь смотрите на меня. Что это? – Эшер показывал листок, на котором была нарисована руна.

– Это что, экзамен какой-то? Может быть, завтра?

– Что это?! – Эшер так рявкнул, что пламя встрепенулось, чуть не слетев с факелов.

Ингвар знал, что известный колдун никогда не стал бы терпеть подобного обращения. Как и знал теперь, что он не был этим колдуном, как бы ни хотелось того Тульпе. Да и ему самому.

Но надо было отвечать.

– Это знак, руна, которая… Которая…

– Имя?

– Это Феху. Накопление оргона.

– Почему ты ей не воспользовался? Почему ты пришёл слабым? Почему ты не собрал силу? Почему ты слаб? Почему ты решил быть пустым?

– Я не знаю. Я не смог. Я не подумал. Я забыл, – баррикадировался словами Ингвар.

– Это руна оборотничества! Она могла спасти тебе жизнь! Это Вторая Лоа! Дэя!

– Я не подумал.

– Это что? – Листок сменился другим.

Ингвар понял, где видел такие маленькие твёрдые пергаментные квадратики. У суфлёров, что стояли за кулисами во время кино. Квадратики были похожи на подсказки для актёров, забывших текст. На карточки колдуньи Зеннар, что использовались для проверки колдовских способностей.

– Это Урус.

– Что означает?

– Мощь.

– Какой у неё ключ?

– Бык.

– Действие?

– Сила, выносливость, энергия. Это Первый Лоа! Это Хорн!

– Почему ты ей не воспользовался? Почему ты не придал себе сил? Почему дорога чуть не убила тебя? Как ты можешь позволить себе лихорадку? Почему ты слаб?

– Я не знаю. Я не смог. Я не подумал. Я забыл, – тараторил Ингвар.

Эшер показал следующую карточку.

– Трор. Гром. Преграда. Замок. Это Пленный Лоа. Пятый Лоа. Перекрученный Кинк!

– Почему ты не огородился? Почему позволил убить Бьярнхедина и Ялу?

– Я не… Я не… Я не… – всхлипывал Ингвар.

– Дальше! – жёстко рыкнул старик, и пламя факелов опять заметалось, пришибленное вибрацией голоса Эшера.

– Ансс. Дыхание. Письмо. Мысленные послания. Четвёртая Лоа. Навван. Актриса.

– Почему не пытался позвать у лагеря? Почему не отвечал на наши запросы? Почему ты оглох? Зачем ты оглох? Дальше!

Ингвар мог поклясться, что Эшер задал эти вопросы молча, не открывая рта.

– Райд. Путь. Дорога. Ниточка тропы. Ной. Седьмой Лоа.

– Чертил её наверху? Почему ты забыл? Почему ты предал себя? Почему ты предал Тульпу? Зачем ты хотел потеряться? Зачем ты хотел найти ложный путь? Дальше!

Ингвар пользовался Райд, бросал её на вершине и именно с её помощью и определил тропку. Но он не рискнул перечить Эшеру. Нинсон увидел, как серебряным светом высветились все следы шагов на поляне.

И с оторопью понял, что все показанные Эшером руны начинают действовать. Заметки на полях, которые стали вплетаться в текст Мактуба.

– Эта?

– Кано. Огонь. Факел. Одиннадцатый. Поджигатель! Злой Сурт!

– Сосредоточился на ней? Пытался её нагреть? Вкладывал ли оргон? Нужно было легко зажечь факел теплом лихорадки! Дальше! – Голос Эшера гремел над поляной, прогоняя летучих мышей с окрестных деревьев.

И Ингвар почувствовал, как горячая краска разливается по горлу, по щекам, как пылают уши, как горят лёгкие от каждого вдоха. Как воздух вокруг клубится маревом.

– Гебо. Союз. Подарок. Очаровать, расположить, облегчить разговор. Шестая. Доля.

– Дальше!

– Винж! Радость. Звезда. Сны. Иллюзии. Четвёртая. Навван.

– Сны?! – Эшер неистовствовал. – Почему ты спишь? Ты хоть раз пробовал эту руну? – Голос старика вибрировал, а огонь жался к факелу, как уши перепуганного зверька. – Дальше!

– Хага. Удар. Град. Воздушный удар. Сурт! Разрушитель Сурт!

– Давай! Давай!! Давай!!! – грохотал голос Эшера.

Великан оказался на ногах без обычного кряхтения толстяка.

Вспрыгнул, как вздёрнутая за макушку кукла.

Ноги сами впились в землю. Корни ушли на глубину.

Оргон ведьмовского круга хлынул по венам.

Закипел под пупком!

Забурлил в танджонах!

Заполнил котелок жизни!

Запульсировал в сердце-амулете!

Забился яростной змеёй в шее-жезле!

Затопил разум всемогущим белым пламенем!

– Хага, – выдохнул Ингвар и выпрямил руки.

Резко, будто стряхнул капли с мокрых ладоней.

Эшер, веер карточек в руках, прочно вкопанные столбики факелов – всё это разлетелось, как сухие листья. Старик кубарем укатился в темноту, долетев до соляного круга. Потухшие факелы, выдранные из земли, раскатились в стороны. На окрестных деревьях желтели мокрые кляксы впечатанных лисичек.

Великан стоял в центре развороченного ведьмовского кольца.

Пот струился по спине, оставляя полоски в засохшей пыли.

Его плечи были пусты, его локти были тяжелы.

Сердце было амулет, оргон был нож.

Голова была чаша, шея была жезл.

Он тяжело и глубоко дышал.

Хотелось есть.

Часть III
Прекрасные Дни

Если хочешь понять жизнь, то перестань верить тому, что говорят и пишут, а наблюдай и чувствуй.

Антон Чехов

Глава 14
Темница – Нарисованная Дверь

Ингвар пыхтел трубкой.

Тульпа обессиленно прислонилась к стене.

– А сейчас мне нужно, чтобы ты подумал вот о чём. Тебе приходилось представлять, что ты находишься в другом месте? Не там, где на самом деле. Иногда это можно назвать мечтательностью. Иногда это можно назвать спасением. Ох, Лоа. Женщине это было бы всё гораздо проще объяснять. Мы чаще так спасаемся. Например, когда…

«Мы», – подумал Ингвар. Тульпа не сказала про женщин: «Они».

Из этого можно было бы сделать какой-то вывод… Если бы не дым, можно было бы. Чем больше Ингвар курил, тем больше утрачивал способность к пониманию отдельных слов.

– Эй? Ты меня слушаешь?

– Слушаю, – ответил Ингвар с мягким спокойствием спящего.

– Короче, когда тебя пытают, можешь представить, что находишься в спокойном месте? В лесу, например. И тогда будет не так больно. Ну, в теории.

– Могу.

– Убежище построено по такому же принципу. Хорошо себе представляешь такое место, вне мира. И туда, если что, можно сбежать, как бы ото всех спрятаться. Успокоиться, взять передышку. Выспаться, когда на самом деле тело проспит всего час. А внутри этого домика для тебя как бы пройдёт много времени. Или, наоборот, переждать что-то. Внутри пройдёт всего пара минут, а снаружи, где тебя пытают, целый день.

Заметив, что Ингвар не слушает или не понимает сказанного, Тульпа не стала повторять или упорствовать в объяснениях. Замерла на минуту, кивнула сама себе и вернулась к рисованию.

Она начертила на стене круглую дверь, вписанную в полукруг рунного портала. Осмотрела творение и задумалась, где бы логичнее расположить ручку.

В итоге примеривалась несколько раз и нарисовала её прямо в центре двери.

Пришло время для маленького зелёного ларчика. Оттуда появились пирамидки благовоний и тонкая свечка в подсвечнике с колечком, которую она подожгла от угольков из трубки Нинсона. Камера наполнялась сизым табачным дымом и сандаловым ароматом.

– Мне. Плохо, – сказал Нинсон.

«Знал бы ты, как мне плохо», – подумала Тульпа.

Но только ободряюще улыбнулась своему подопечному колдуну.

«Ладно, он-то ни в чём не виноват. Хорошо хоть дозрел».

Великану показалось, что он слышит странные мысли женщины.

Но дым оставил ему лишь воспоминание о том, какая она красивая. Как чувственно и трепетно блестит пот над нежной верхней губой.

– Тульпа. Что это?

– Колдовские печати, Ингвар. Ты же меня им и обучил. И это было сложно. Я знаю только одну. И на это ушла вся жизнь. Не проси объяснить в двух словах, ладно?

– Не понимаю.

Тульпа потёрла пальцами переносицу.

– Та-ак… Если бы я технически могла ошибиться адресом и явиться к какому-то другому умственно неполноценному узнику, то прямо сейчас начала бы нервничать: а не промахнулась ли я? Но раз ты меня видишь, то ты – это ты. Тот, кто меня создал и научил каждому слову, которое я знаю, и каждой мысли, которую я думаю. То есть, технически, это ты научил меня постоянно подкалывать тебя. Неудивительно, что друзей у тебя нет.

– Можно сказать, ты моё воспоминание?

– Да, типа того. Начинаешь соображать. Когда-то ты обучил сам себя великолепной технике внутреннего убежища. Строить его очень тяжело, очень долго и очень сложно. В своё время ты уже сделал это.

– Не понимаю.

Тульпа закончила вычерчивать колдовские узоры. Несколько кругов, один в другом. В центре мишени оставалось место для того, чтобы туда мог сесть человек.

Женщина указала на круглую дверь с ручкой посредине.

– С помощью неё мы войдём в Убежище. Чем раньше мы туда попадём, тем лучше. Сначала расскажу тебе, что это такое.

Тульпа подошла к ведру. Заглянула. Убедилась, что оно ещё пустое. Ловко ударила шнурованным сапожком по краю. Ведро перевернулось вверх дном. Подтянув юбку, уселась. Закинула ногу на ногу.

– Для того чтобы создать Убежище, нужно обязательно обладать каким-то запасом личной силы. Оргона. Ты сейчас пуст. Поэтому я буду помогать. Это значит, что рядом со мной ты сможешь это делать. А когда меня рядом не будет – не сможешь. Но восполнишь запасы оргона и будешь справляться сам. Меня к этому времени рядом уже не будет. Ты понял?

– Да. Но. Я хочу. Чтобы. Ты была. Рядом.

– Хорошо, – резко сказала Тульпа, которую раздражали все эти дымные сантименты изменённого сознания. – Теперь я постараюсь как можно проще объяснить, как это работает. Мы сами придумываем тот мир, в котором живём.

– Ну. До определённой степени.

– Да. До определённой степени. И вот эта степень находится не там, где думает большинство людей. Она несколько дальше, так сказать. Это несложные вещи, но их сложно понять. Такой вот парадокс.

– Пара. Докс. Пара. Док-с.

– И пока твоё сознание расширено, надо эти штуки туда утрамбовать. В обычное узенькое сознание они не поместятся. Вижу, что тебе нехорошо, но надо потерпеть и постараться вникнуть в то, что говорю. Ладно?

– Вникнуть. В тебя.

– Клять. – Тульпа устало закрыла лицо руками.

– Хочу вникнуть.

– Итак, мы представляем наш мир, опираясь на то, какой он. Сунули палец в огонь. Ай, больно. Так мы получили представление о мире. Теперь всякий новый огонь будем представлять таким же горячим, как тот, в который мы уже совали палец. На примере одного огня узнали сразу про все. Но то, какой он, зависит от наших представлений!

– То есть огонь не будет жечься?

– Даже огонь не будет жечься так сильно, если ты будешь абсолютно уверен в том, что защищён от него особой мазью или заклятием.

– На настоящий мир нельзя повлиять!

– Да. Но на себя можно. А повлияв на себя, можно и на мир. Нельзя повлиять на воду. Но можно научиться плавать. Вода будет мокрой, огонь горячим, хоть обвоображайся, что это не так. Но, помимо этого, есть ещё мир природы, мир случайностей, зверей, духов и людей.

– И что же мир людей?

– Мир людей населяют воображалы. Каждый из них живёт в своём мире. Каждый из них пишет в Мактуб.

– Туманно. Туман. Но.

– Ты в это пока не особо веришь. Я знаю. Не переживай. Тебе и не нужно верить. И доказывать тоже ничего не нужно. Надо сделать. Не пытаясь понять, будет оно работать или нет. Ты сможешь это? Как с разжиганием огня.

Ингвару понравилось быть немногословным:

– Да.

Нинсон решил, что всегда будет честен с Тульпой, кем бы она там ни была на самом деле.

– Да.

В награду он получил улыбку.

– Замечательно. Я должна на пальцах объяснить то, на что люди тратят годы. И редко приходят к желаемому результату, даже если всё сделали правильно. А ты должен поверить. Как думаешь, это возможно?

Ингвар решил, что одного болтуна на двоих достаточно:

– Да.

Она сразу же спросила:

– Почему?

– Я же крутой колдун, Тульпа. А ты крутая… мысль и форма.

– Твоя издевательская улыбка и твоя ободряющая улыбка – это одно и то же. Так что я не могу отличить, ты насмехаешься или, типа, вдохновляешь. Мне важно, чтобы ты понимал, о чём я тут распинаюсь.

Ингвар подумал, что, видимо, и сам не мог отличить, раз не обзавёлся отдельными улыбками для каждого из таких случаев.

Но утопающий в дыму разум не мог выразить таких сложных вещей.

– Устройся поудобнее. Чтобы ничего не затекало, не отвлекало, не мешало. Не надо торопиться. Можно поёрзать. Решить, что ты неправильно выбрал место. Найти какую-то другую точку в пространстве. Переменить место. Устроиться удобнее.

Тульпа вымученно улыбалась и ждала, пока Великан выбирал, как ему усесться.

– Клять! Ты ёрзать закончишь когда-нибудь?

– Погоди. Я ещё не определился.

Тульпа делано закатила глаза.

– Как ты задрал меня со своей сложной натурой. В нашем случае ты определился. Я за тебя всё выбрала. Видишь центр круга? Туда и садись. Это место наиболее удачно. И мы сделали его ещё удачнее с помощью рисунка, знаков и дыма. Обычно ты сам должен этим заниматься. Тут уже всё готово. Короче, не выпендривайся. Сел, устроился.

– Я в процессе…

– Просто посади жопу в мишень!

– Всё должно было закончиться именно этим, Тульпа, – посетовал Ингвар, устраиваясь на указанном ему месте.

– Так. Дальше. Не отвлекайся. Выбрал какое-то место в пространстве, куда будешь смотреть взглядом. Там может быть красота, какая-нибудь гора медитативная. Или рисунок. Ты предпочитал ловец снов, специально для этого случая созданный. Это может быть просто ковёр на стене или голая стена. Колдуны называют это четвёртой стеной. И вот нужно будет сквозь неё пройти.

Нинсон посмотрел на узоры. На колдовские печати. И увидел твёрдую стену, сложенную из больших, плохо пригнанных камней.

– Значит, выбрал стену. На ней рисуешь портал. Мысленно, Ингвар, мысленно. Это я сейчас нарисовала для примера.

– Надо в точности всё запомнить? – подивился Ингвар. – Рисунок же громадный…

– Нет. Запоминать ничего не надо. Потом сделаешь свой. Он разный у каждого колдуна. Кому-то проще представлять обычную дверь. Чтобы не отвлекаться на вычурности. Чаще всего какую-то определённую. Значимую для конкретно этого колдуна. Он знает этот образ, любит его, носит с собой. Хранит в сердце. Дверь в школу, в кабинет, в храм. Есть разные подходы. Один – максимальная простота. Обычная прямоугольная дверь либо арка, проход. Но обязательно заполненный чем-то. Занавеской, плетёнкой, светом, дымом.

– Дымом.

– Кто-то использует противоположный подход. Это должна быть такая дверь – всем дверям дверь. Чтобы сразу настраиваться – ну всё, мол, надо собраться, сейчас будет проход сквозь четвёртую стену и привет автору, написанный между строк.

– Пишем на полях Мактуба… – задумчиво произнёс Ингвар забытую когда-то фразу.

– Хорошо сказано. Так или иначе, кто-то предпочитает использовать крышку люка от подземелья. Или лестницу наверх. Или двустворчатые двери, покрытые резными драконами.

– А я?

– Не знаю, говорю же.

– Но не вот эта вот геометрия? – Нинсон презрительно скривился, указав на стену, густо усеянную письменами, с нефункциональной круглой дверью.

– Ты хочешь, чтобы я предположила, исходя из того недолгого периода ученичества у легендарного колдуна, которым ты всегда себя считал? Что ж, изволь. Думаю, это должна быть огромная волосатая инь, в которую колдун протискивается, аккуратно сложив вещи у входа и натеревшись массажным маслом.

– С красным фонариком над двумя створками? Кругленьким таким? Да, я тоже так и увидел этот вход в иной мир. Или там… во внутренний мир. Как правильно?

Тульпа хихикнула, совсем как обычная девочка.

Глава 15
Лалангамена – Дерево Сейда

Ингвара посещали видения.

Он барахтался и выплывал из потоков прохладного эля, который затопил всю округу. Спорил с Эшером о том, что лучше: забродивший морс или «Мохнатый шмель»? Мутные воспоминания вчерашней ночи венчались довольным лицом Эшера, настойчиво уговаривающего испить целебного зелья. Ингвар пил.

Зелье оказывалось то киселём с запахом сырых грибов.

То тепловатой болотной водицей с привкусом влажного мха.

То горячей и перчёной кровью, похожей на человеческую.

Ингвар решил, что Эшер остался им недоволен и собирается похоронить. Недалеко от лагеря воины выкопали неглубокую, но широкую могилу. Великан уполз в лес. А когда воины Рутерсварда попробовали вернуть его, распугал наёмников, выкрикивая руны.

Жуки опасливо поглядывали на Эшера.

Тот успокаивающе кивал – не бойтесь, блефует. И Нинсона снова аккуратно перенесли к свежей могиле. Что-то объясняли. Но это было бесполезно. Человеческую речь Нинсон больше не понимал.

Укоризненно мотал головой Уголёк. Последний раз Ингвар видел его на полянке. Призрак фамильяра сдуло ветром, который размазал лисички по стволам деревьев, расшвырял факелы по поляне, а Эшера макнул в соль, как варёное яичко.

Уголёк раздался и, оставаясь в обличье кота, размерами уже больше походил на рысь. Фамильяр едва шевелился. Огромная мохнатая лапа словно сама по себе медленно намывала острые иголки усов. Чёрная шерсть, клубящаяся как облако сажи, почти не отражала солнечный свет. Уголёк посматривал на Нинсона горящими янтарными глазами. Не то с презрением, не то с осоловевшей ленцой сытого кота.

Ингвара не похоронили. Для него приготовили ванну. Дно ямы застелили шкурой громадного морского гада. Налили холодную воду из вёдер и горячую из котлов. Эшер разбил яйцо, исписанное рунами. Плеснул пахнущего щёлоком отвара из серебряного кувшина. Насыпал сушёного сильфума, который плавал зелёной ряской.

Ингвара опустили в воду.

Великан блаженно улыбался, потому что испытания остались позади.

К тому же, Эшер сказал, что с ранами можно не осторожничать. У него в избытке отваров и мазей, которые быстро исцелят тело. Запретил трогать запечатанное плечо. Сказал, что позже проведёт операцию, вычистит рану и покажет Ингвару, что там с рукой. Он не особенно волновался и говорил о том, что хороший колдун сможет себя излечить даже слабыми рунами.

Сами руны, конечно, не могли быть ни сильными, ни слабыми.

Просто колдун был предрасположен к какой-то руне. Её броски выходили самыми чёткими, а эффекты самыми впечатляющими. Такая руна называлась коренной. Изредка у тех, чьи имена в Мактубе начинались с заглавной буквы, могло быть и несколько коренных рун, но обычно только одна.

Руны, которые колдун мог наполнить оргоном и метнуть так, чтобы они отпечатались в Мактубе, назывались по-разному: рабочими, доступными, поддавшимися, взятыми, основными, стволовыми и так далее. Колдуны обожали выдумывать новые слова. Раз в сто лет рождался новый легендарный колдун-исследователь, который собирался переиначить понимание устройства Лалангамены.

Часто этот подвиг ограничивался перетряхиванием терминологии. Каждое из прижившихся названий было по-своему метким.

Ингвар, мыслящий образами, представлял себе Сейд как дерево. И потому ему казалось логичным, что после «корневой» руны шли «стволовые».

Большинство колдунов могли пользоваться лишь третью Сейда. Часть рун была им недоступна или доступна символически. Например, раз в год, предпринимая ежедневные попытки, тратя на это все силы и весь оргон, практически занимаясь только этим – удавалось сдвинуть колдовским усилием руны Тива гусиное пёрышко.

Колдовство? Бесспорно!

Но если раз в год – то это слабая руна.

Ингвар называл их «листовые». В его воображении слабые руны были кроной, обрамлявшей Сейд.

У колдуна имелась одна корневая, несколько стволовых, а остальные были листиками, обрамлением, которое почти не удавалось наполнить оргоном. Это не имело отношения к тому, что записывалось в Мактуб. Только к личной силе. Значения не были абсолютными. Стволовая руна сильного колдуна могла быть сильнее корневой руны слабого. Листик легендарного колдуна мог начисто перешибить ствол ученического Сейда.

Гальдра всё это не касалось – он не поддавался классификации.

Во-первых, изучать его могли только те, кто хоть немного способен галдеть.

Во-вторых, колдуны, которым был подвластен Гальдр, не особенно стремились что-либо объяснять. Разве что ученикам. И даже тогда редко прибегали к наукообразным выкладкам и таблицам.

В-третьих, это было попросту вредно. Рациональный подход был столь же опасен для Гальдра, сколь и для романтической любви. Отсутствие объяснений было его сильной, а не слабой стороной.

Когда мир станет слишком объяснён и понятен, оргон Лалангамены обмелеет. Вместо колдовства останутся смыслы.

А кому они будут нужны без колдовства?

И потому объяснить мир старались лишь дураки да умные.

Мудрецы и колдуны старались понять его, не растеряв главного.

Устройство разрезанной зверушки куда как нагляднее, спору нет.

Да только штука в том, что играть с ней не очень-то весело.

По словам Эшера, слабыми рунами Таро Тайрэна были руны Макоши. Это означало, что, несмотря на то, что солёные руны Седьмого Лоа позволили Ингвару задержать дыхание на добрых шесть минут и разобраться с поиском тропки, пресноводные руны Восьмой Лоа будут даваться гораздо сложнее. У Таро всегда возникали сложности с тем, чтобы закрыть рану с помощью Берк или применить прозрачную Лагу.

Неудивительно.

Он не мог жить по заветам Великого Восьмеричного Пути, по которому нужно было жить, чтобы владеть рунами Макоши. Во всяком случае, сама Макош неоднократно повторяла такое.

Эшер предупредил, что не нужно обращать внимания на записи легендарного колдуна. Таро Тайрэн много и вдохновенно врал, даже тогда, когда это не было нужно. Что уж говорить о тех случаях, когда это имело практическую пользу.

Хитрый колдун не хотел, чтобы кто-то знал о его возможностях. И вполне мог специально распускать слухи о собственной слабости в рунах Макоши. Тогда от него бы меньше ожидали, что он сможет отвести от себя внимательный взгляд или исцелиться.

С той же целью Таро Тайрэн распускал слухи о том, что у него чуть ли не дюжина корневых рун. О своём всемогуществе.

Эшер рассказывал, что много раз слышал, как Таро Тайрэн объяснял почитателям, что Урус и Соул он использовал так часто, что теперь просто всегда силён и удачлив, не прикладывая к тому никаких дополнительных усилий.

Женщины падают в его объятия, умоляя сразу же заделать им детей. И никакие амулеты, ни эти смешные металлические кругляшки на лбу, ни многочисленные бусы от сглаза, ничто не уберегает их – лапушек – от его метко брошенной Алгс. Таро говаривал, что против его Алгс не сработают и металлические трусы.

Феху легендарного колдуна была столь могущественна, что фамильяры, призванные Тайрэном, не рассыпались в прах через минуту, не истаивали облаком. А долго и счастливо жили в лесу, как обычные звери. Только смышлёные и наделённые своеобразным чувством юмора.

Тайрэн практически не пользовался руками – вещи сами летали по его взгляду, подброшенные руной Тива. Ни их вес, ни их размер не имели никакого значения. Его Тива была столь сильна, что не искажалась металлом. Он мог управлять живыми доспехами, быть пилотом любой, даже самой тяжёлой, машины первых людей.

Таро умело пользовался всяким инструментом или оружием, даже если первый раз его видел. А любое движение, даже которое он делал впервые, выглядело благодаря его руне Иваз как отточенное многократными тренировками.

Тайрэн был столь превосходен в использовании руны Винж, что не то что сам не мог отличить созданную иллюзию от чего-то материального, но даже и его иллюзии не отличали иллюзии от реальности.

Чтобы приказывать, ему был не нужен голос – он говорил сразу в уши, так кидая руну Ансс, что мысленное послание летело далеко и притом не просило много оргона. Даже жрицы Навван, всю жизнь упражнявшиеся в бросках мысленных посланий, не могли сравниться с ним в этом искусстве разговора разумов.

Тайрэн пользовался руной Науд так виртуозно, что мог начисто отключить не то что боль, но и всё остальное восприятие, затвердеть чуть не до полной самадхи, и однажды, экспериментируя с руной Пятого Лоа, он переборщил и потерял год жизни, проведя его за обеденным столом. С тех пор у него и болит поясница.

Тайрэн редко использовал руну Трор для того, чтобы запирать что-то. Но уж если что-то запечатано его рукой, то это больше не то, что не открыть и не взломать, а сама мысль об этом не сможет прийти в голову медвежатнику.

Один известный преступник на спор вскрыл-таки сейф, зачарованный Таро, и получил столько золота, сколько смог поднять. Но после этого в течение недели раздал его нищим и ушёл в монастырь. «Во мне просто что-то сломалось», – сообщил он подельникам.

Обычно же Тайрэн использовал Трор для того, чтобы мягкое становилось твёрдым, ящерка превращалась в дракона, а красноголовый воин восставал после того как был смят и повержен. Надо ли говорить, что даже на фоне других легенд слухи о неутомимости Таро Тайрэна на любовном поприще были и вовсе фантастичны.

Легендарный колдун был столь искусен в бросках Гебо, что деньги в торговых операциях любого масштаба он платил только из уважения к Шестой Лоа. А на самом деле он мог просто звякнуть платёжной карточкой, бросить руну и брать, что хочет.

Дагз была столь хороша в его руках, что он видел в темноте на многие километры, мог всё рассказать о человеке, просто посмотрев ему в глаза, и даже мог диагностировать любую болезнь задолго до того, как она находила свою жертву. Таро не занимался этим только потому, что не хотел очереди страждущих, болезни которых он сможет увидеть, но не сможет исцелить.

Райд использовалась Таро постоянно – он всегда знал куда идти, и сколь бы ни была далека цель, светящаяся синяя ниточка вела к ней.

Исса в руках Тайрэна была столь сильна, что он мог ходить сквозь ревущее пламя и даже не вспотеть. Дыхание задерживал на гораздо больший срок, чем дельфины. За что его не любили многие морские млекопитающие, а рыбы и вовсе тихо ненавидели.

Руны Восьмой Лоа были практически недоступны легендарному колдуну. Он совсем не мог лечить с помощью Берк. Даже растения, которым нужно было только чуть разогнать оргон, чтобы они затягивали повреждения прямо на глазах, не поправлялись от прикосновений Тайрэна. Домашние цветы могли завянуть всего за несколько дней в обществе Таро. Аптекарский огород вымирал за неделю. Крупные деревья могли выдержать соседство какое-то время, но только если Таро не практиковал слишком много.

Лагу тоже не подчинялась Тайрэну, несмотря на всё его легендарное мастерство. Он просто не мог стать невидимым. Не мог стереть свой образ из мыслей других людей. Восприятие пустышек проявляло тут удивительную стойкость.

Даже сам Таро Тайрэн не мог затмить собственное сияние.

Это тоже всегда подавалось им с особым апломбом. Как очередное свидетельство его силы, а не слабости. Как показатель размера строчек, что он оставлял в Мактубе. Мол, такое и не скроешь даже.

Руны сказочника Инка были родными для Тайрэна. Он так сжился с Эйвс, что звери слушали его уже безо всякого колдовства. Ему не нужна была ни узда для лошади, ни поводок для собаки, ни записка для почтовой птицы.

Таро так хорошо орудовал Мадр, что его нельзя было обмануть. А любой, о ком он напряженно думал, сам спешил к нему навстречу. Речь шла не об обычном радиусе такого зова, сравнимого с броском камня – расстояние исчислялось десятками километров.

Легендарный колдун не пользовался ключами. Все замки, даже и металлические, он открывал руной Инги. Ею же отмыкал уста и иные входы-выходы. Инги открывала и пути между мирами. Так что если кто и путешествовал сквозь порталы, то это легендарный Таро Тайрэн.

У Десятой Лоа Ишты была и ещё одна руна – Ярра. Эта руна позволяла замедлить внутреннее время. Иными словами, ускорить собственное восприятие.

Таро был столь искусен в управлении этой руной, что перед любым ответом имел целый час на размышление. Он мог проводить во внутренних практиках целые дни, пока во внешнем мире – записанном в Мактуб – проходили считанные часы.

Таро так мастерски управлялся с рунами Сурта, Одиннадцатого Лоа, что не носил при себе огнива. Светильники он зажигал руной Кано, а тушил пламя меткими бросками Хага.

Рунами Шахор Тайрэн владел с таким совершенством, что мог защититься от пущенной в него стрелы, выставив щит Одал. Мог даже не мокнуть под дождём, используя Одал в качестве зонта. Поставленные им межевые знаки будут различимы колдунами ещё триста лет.

Мог призывать духов бросками Перт.

Мог убивать пустышек, только начертав на них эту руну.

Мог, мог, мог… Из бесконечных легенд, которыми Таро Тайрэн окружал сам себя, следовало, что он был всесилен.

– И вы знаете, милорд, книги забиты подобной галиматьёй о величии легендарного Таро Тайрэна. Половина написана на заказ. Половину, милорд, вы самолично написали. Судя по многочисленным свидетельствам, и металл не становился преградой для вашего Сейда. Многие заклинания, и это я сам лично наблюдал, вы творили в перстнях.

Нинсон уже слышал про металл от Тульпы.

Это, похоже, было правдой. Хотя и верилось в такое с трудом. Но Таро Тайрэн действительно был одним из нескольких колдунов, что ладили с металлом.

Это же объясняло и благосклонность к нему Лоа.

Тех колдунов, которые хоть как-то могли взаимодействовать с металлом, привечали на самом высоком уровне. Так как только они могли быть пилотами. Только их глаза принимали в уплату за мудрость железной плоти. Только на их прикосновения отзывались живые доспехи.

Глава 16
Темница – Собственный Прародитель

Ингвар был на грани.

Тульпа прекрасно это видела.

Раны оказались несерьёзными. Но выглядели страшно.

А он был не воин, не был привычен к боли. Учитывая обстоятельства, неплохо держался. Тульпе было даже жаль, что она не может его за это похвалить, но она понимала, что Великана расслабится и начнёт расклеиваться.

Ей было жаль, что всё так получается с подобными ребятами.

В задумчивости Тульпа положила свободную руку на голову своему подопечному и принялась гладить. Густые длинные волосы спутались колтуном и склеились от крови. Справиться без щётки и мыла невозможно. Так что она скорее не расчесывала, а трепала спутанную звериную гриву.

– Вот так. Вот так. Вот так.

Лево – вот, право – так, лево – вот, право – так. Женщина покачивала огромную голову великана, как люльку. Как колыбель для спутанных мыслей под пологом спутанных волос.

Размеренной бессмыслицей – вот – так – вот – так она баюкала и усыпляла его. Простыми, но действенными женскими чарами, спокойным принятием, голосом, полным заботы.

В незатейливом сердечном ритме – тук-тук, тук-тук – он находил передышку от мыслей и сомнений. Он просто был.

– Тульпа?

– А?

– Зачем ты всё это делаешь?

Рука замерла. Женщина сглотнула горький комок. Промолчала.

Ингвар спросил ещё раз:

– Зачем ты всё исписала бессмысленными наборами рун?

Поняв вопрос, она с облегчением выдохнула:

– Расскажу, когда немного придёшь в себя. Наше сегодняшнее занятие самое трудное. Сейчас надо будет принять немножко лекарства. Хорошо?

– Хорошо, – вяло согласился Ингвар.

– На. Жирок Кинка.

Тульпа достала крынку с салатовым варевом, в котором плавали кусочки мелко покрошенной зелени. По камере разлился густой запах укропа. Ингвар с сомнением посмотрел на жидкость. Потом на Тульпу.

– Это барсучий жир со всякими хитрыми травками. Его нужно выпить, ну, или съесть. Он густой, как кисель. С хлебом было бы лучше. Но хлеба я что-то не вижу. Это странно, у тебя же в камере должна быть краюха. Ты достаточно долго не ел, чтобы твоё тело не отторгло эту штуку. Просто поверь, что это нужно и…

Нинсон быстро влил в себя содержимое. Он снова обрёл способность выражать мысли не только односложными предложениями. Несколько минут назад его трубка потухла, и он перестал играться с дымом.

Уголёк большой чёрной жабой сидел у самых ног.

– Про дверь понял?

– Да. Представить какой-нибудь портал и попасть в воображаемое Убежище.

– Верно!

Женщина выдала себя. Слишком обрадовалась тому, что он усвоил эту простую мысль. По загривку Ингвара пробежали мурашки от той ясности, с которой он увидел, насколько наиграна её уверенность в том, что он вспомнит сокрытые знания и заново научится колдовать.

– А почему эта дверь такая – круглая? Она же тяжеленная должна быть, а висит на одной петле. Я бы такую и не смог выдумать даже. Меня бы постоянно дёргал этот момент. Петля же вырвется.

– Придумывай какую хочешь дверь и какой хочешь момент для дёрганья.

Тульпа так решительно подошла к нарисованной створке, будто и в самом деле собиралась её открыть. Но только лихо выбросила стилет-жезл и прочертила три линии. Руна Феху появилась в правой нижней части двери. Не будучи вполне удовлетворена своей работой, Тульпа ещё раз кольнула Сейд. И рядом с руной возникла точка.

– Ладно, – сказал Ингвар. – Займусь потом. Я тут вот что подумал: а как же это?

Он показал женщине правую ладонь. А потом с торжествующим видом повернул кисть тыльной стороной, чтобы предъявить ей татуированные пальцы. Тульпа даже подалась вперёд. Будто никогда прежде не видела инсигний. Пальцы были черны от грязи и покрыты коркой засохшей крови, так что женщина всё равно не могла разобрать знаки.

Начал Нинсон, как и положено, с тыльной стороны ладони. Будь он колдуном, там стоял бы стигм, его личная колдовская печать.

– Пусто.

Фаланги большого пальца тоже чисты – Ингвар не имел сигнума.

– Пусто.

Инсигнию для указательного пальца он тоже не заслужил.

– Пусто.

А вот две фаланги среднего пальца были отмечены.

– Вальнут. Я сдал общий экзамен. Как все. А вот трикветр. Закончил университет. Такое уж не каждому, знаешь ли, дано.

– Уж не каждому, да, – продолжала соглашаться Тульпа.

На первой, основной фаланге безымянного пальца были выведены три одинаковых колечка.

– Видишь? – Нинсон поочерёдно потыкал в каждое. – Это я был помолвлен, потом женат, потом разведён. А вот вторая пока чистенькая. Ещё раз женюсь попозже. Кому-то повезёт.

– Ага, знатно подфартит, – скептически согласилась Тульпа.

Ингвар показал мизинец.

– А сюда я ещё что-нибудь набью. Не знаю пока, что именно. Наверное, милосердное всевидящее око Ишты, Десятой Лоа.

– Ну да, ну да. И скажи, что ты выбрал его не потому, что оно похоже на инь.

Знаки на мизинце каждый выбирал сам. Поэтому у Нинсона там пока было пусто. Он полагал, что когда-нибудь поставит туда недостающий символ. Глиф, что запечатает оргоновую пустоту. Ту, что всегда ощущалась неизбывной печалью.

От которой особенно тоскливо было осенью. Которая отравляла раннюю весну и так терпко чувствовалась летними вечерами. От которой, как говорят, могла излечить настоящая любовь, или настоящее призвание, или что угодно, главное – настоящее, корневое.

Но настоящего не было. Не было даже знака.

Лонека казалась чем-то настоящим…

Ингвар усмехнулся. Надо же. Уже и не вспомнить толком те ощущения. Лишь какие-то эпизоды. Фрагменты мозаики, стёклышки витража. Как стаскивал с неё жреческое лиловое платье.

Как хохотали. Как по красной от закатного солнца коже струилось красное вино, как они залили всё что можно в его тесной комнатке. И не единожды. И не только вином.

Как хохотали. Как он усадил её голой задницей на какие-то жертвенные подношения. Как они опрокинули десяток кубков, которые ещё долго грохотали по каменному полу.

Как хохотали. Какой поднялся грохот. Как они потом отмывали храм. Как дико, неистово хохотали и любили друг друга.

Ещё чреда интересных увлечений. Красивых лиц. Обложек книг, которым Великан запускал пальцы между страниц, слюнявил уголки, листал, листал, перелистывал.

Но ничего, что хотелось бы навсегда сохранить в коже и Мактубе.

Ингвар надеялся, что ещё поставит в ряд инсигний какой-то свой глиф, символ целостности. Символ того, что будет по-настоящему созвучно оргоновой мелодии его танджонов.

Нинсон в задумчивости тёр ладонь, счищая кровь и грязь.

Пока под стёртым слоем не обнаружился знак.

– Что это?

– Глиф, – спокойно сказала Тульпа.

На мизинец можно было поставить любой символ, в том числе и такой, который вовсе не использовался на Лалангамене. Определённая философия была и в том, чтобы ничего не наносить на мизинец. Кто-то считал это принятием – готовностью к любым поворотам, свободой манёвра для духа и сознания. А кто-то просто пережитком детства, неспособностью определиться, неготовностью взять судьбу в собственные руки.

И Нинсон как раз был из тех, кто к тридцати с лишним годам так и не знал ещё, кем хочет стать, когда вырастет. Мизинец его оставался чист. Кожа ждала. Странный значок. Похожий одновременно и на «Т», и на «Ь».

– Его не было.

– А теперь есть. Видел такой знак прежде?

– Нет. Наверное, нет. Может быть, в книге… или в храме Инка…

Храмы Инка, любителя и собирателя знаков, пестрели всевозможными значками, покрытые сверху донизу резьбой пиктограмм и символов.

Тульпа сказала:

– По виду инсигния довольно старая. Не такая старая, как остальные, но, во всяком случае, несколько месяцев ей уже определённо есть. Может быть, и несколько лет.

Женщина потерла ладонь Великана, счищая грязь с остальных инсигний, оттирая засохшую кровь, обнажая ссадины. Она делала это сильными движениями, без нежности и без жалости, с профессиональной аккуратностью, как делают массаж любви жрицы Ишты.

– Инсигнии, – сказала Тульпа. – Ну и что?

– А то, что ведь ясно, что я – это я. Моя прошлая жизнь не придумана. Откуда взялся этот глиф, я понятия не имею. Но остальные-то отметки мои. О жене, об учёбе. Я это не придумал. Это всё было!

– Просто маскировка. Выпачканные пальцы. Подумаешь, п-ф-ф. Да ты себе целое тело сумел раздобыть. И теперь думаешь впечатлить меня поддельными татуировками?

Мысль о подделке инсигний была такой кощунственной, что даже Нинсон, в бытность дельцом часто нарушавший законы, не сразу переварил её.

– Но книги лиц священны. Их же не подделать.

– С уровнем влияния великого колдуна, каким ты был в то время, ты мог хоть мемуары написать в книгу лиц. Тем более, если твоя булла только там. Если бы ты был дворянином, то пришлось бы лезть в бархатную книгу. Это уже сложнее. Разные ведомства. Если бы ты был ещё и колдун, то понадобилось бы лезть в книгу теней. А с тобой, простолюдином без герба и без колдовских способностей, всего-то делов.

– А сигнум?

– А что сигнум?

– У меня был сигнум? Я был сигнифером?

– Ты был легендарным колдуном. У тебя было всё, что нужно. Всё. И книга, и посох, и фамильяр, и скакун. Я не могу рассказать подробности обо всём этом. Сама знаю немного. А тебе и вовсе не надо, а то сболтнёшь лишнего, когда пятки прижгут.

Ингвар молча кивнул.

– Ты был сигнифером. Когда мы с тобой виделись, у тебя было несколько сигнумов. Что само по себе делало тебя легендой. Но это в другом теле, я же говорю. Про те сигнумы я ничего не скажу. А у этого тела нет никаких сигнумов. И не может быть. Это же тело сказочника. Откуда бы у тебя взялся сигнум? Как бы ты его получил?

– Я… не знаю… На всякий случай спросил… – смутился Ингвар.

– Ты выиграл в лотерею Кинка на играх? Один из дюжины ежегодных счастливчиков? Или выиграл аукцион Доли? Или ты принадлежишь к одной из богатейших семей этого мира? Или стал лучшим автором года? Чтобы стать лучшим автором, надо хотя бы одну книжку написать сначала, Ингвар. Так откуда у тебя может быть сигнум?

У него была книжка. Но он не стал говорить об этом Тульпе.

Или не было?

Получается, он только придумал, что у него была книжка?

Или, точнее, ему это внушил его… прародитель?

Кем ему приходится тот легендарный колдун?

Кем он приходится сам себе?

– Когда мы с тобой общались последний раз, ты ещё не знал точно, под какой личиной будет удобнее скрываться. Сигнум выдал бы тебя любому видящему. А так атраментовый рисунок не помешал бы, конечно. И заживало бы всё как на собаке, и оргон бы резвее тёк…

– Ты можешь рассказать мне про оргон? Почему его мало?

– Это хороший вопрос, честное слово. Но он немного не по адресу. Надо спросить тебя. Почему ты смог так мало накопить? Из тех причин, которые я могу навскидку назвать. Семь личных гигеров, как ты их называл. Ты гордый, лживый, сластолюбивый, похотливый, жирный, завистливый, клятский лентяй. Можешь быть каким угодно легендарным, каким угодно смелым, каким угодно талантливым колдуном.

Ничего нового Ингвар Нинсон про себя не услышал.

– Но ничто из этих твоих достоинств не даёт оргона, понимаешь? Нужно было вовремя ложиться спать, меньше тискать девок, хоть раз выдержать до конца положенный пост. Хоть раз, Ингвар!

– Сластолюбивый и похотливый – это не про одно и то же?

– Если стоит хорошо и часто, то, может, и про одно и то же. А если речь про обжиралово по ночам – то разные вещи.

– Понятно, – сник Ингвар.

Нинсон знал Сейд. Что такое оргон, знал отлично.

Знал, что колдуны им колдуют. Знал, что так не говорят.

Как и про писателя не скажут, что он пишет вдохновением.

Знал, что эту энергию можно набрать, если вести правильный образ жизни. Быть дисциплинированным и регулярными практиками возгонять оргон.

Не только колдуны обладают оргоном.

Оптимисты даже делают из этого вывод, что, значит, все люди чуточку колдуны. Но это не так.

Граница между колдунами и пустышками чёткая. Именно оттого, что нельзя научиться быть колдуном или перестать быть колдуном.

Впрочем, так Ингвар считал ранее. Учитывая, что он прямо сейчас учится быть колдуном, знания о мире придётся пересмотреть. Но если опираться на общие представления, дело обстояло именно так.

Художник может мазюкать что угодно и на чём угодно. Некоторые умудряются продавать вкривь и вкось нарисованные каракули за баснословные деньги. Когда мазюкала становится художником? Когда его признали другие художники? Когда полотна стали продаваться? Когда они нравятся хотя бы одному человеку на свете?

Грань можно провести там, где можно увидеть, потрогать, услышать результат. О качестве результата можно не говорить. О способах определения этого качества – тоже. Важно наличие результата. Существование в мире. Запись в Мактуб.

Так одна точка – может быть картиной, а стало быть, её автор – художником.

Извлеченная нота – может быть мелодией, а стало быть, её автор – музыкантом.

Самый посредственный текст – книгой, а стало быть, его автор – писателем.

С колдовством так не получится.

Колдун – тот, кто может нагреть кружку воды в руке. Отгадать загаданное число. Взглядом подвинуть лучину.

Те, кто смогут – обладают зерном колдовства.

Они могут с возрастом и тренировками стать могущественнее, а могут никогда не продвинуться в колдовском ремесле. Но они колдуны и колдуньи.

Те, кто не могут – пустышки. Навсегда.

Поэтому грань между неграмотным и писателем, нищим и богачом, преступником и героем – всегда тоньше, чем между колдуном и пустышкой.

Любой неграмотный может выучиться писать.

Мал шанс на то, что он потом станет писателем. Но он есть.

Нищий может стать богачом. Что случается редко.

А вот любой богач имеет реальный шанс стать нищим.

Любой герой может стать преступником.

А любой преступник – хоть и сложнее подобрать для этого необходимые обстоятельства – может стать героем.

Один на сто, один на тысячу, один на десять тысяч или на сто тысяч. Найдутся примеры перехода из одной категории в другую. Дело лишь в частоте этих примеров, в знаменателе.

Пустышка же никогда не сможет стать колдуном.

Ни любовь самого благородного принца, ни поцелуй лягушки, ни укус паука, ни находка заколдованного зелёного перстня, ни что-либо иное не сможет наполнить танджоны пустышки нужным количеством оргона. Потому и пустышка.

Однако оргон – это энергия жизни.

Не какая-то особенная, присущая только колдунам. Уместнее сказать, что колдуны расходуют и на жизнь, и на колдовство то, что пустышки используют лишь на жизнь и малое колдовство – творчество.

– Хотя какая эта жизнь, без колдовства, – произнесла Тульпа эхом его мыслей. – Каждый человек с рождения обладает каким-то количеством оргона. Если он потеряет весь, то жизнь уйдёт. Каждый человек – это в каком-то смысле ёмкость для оргона.

– Танджон?

– Именно. Их три. И каждый…

– Уж про танджоны-то я знаю, не надо мне рассказывать…

– Знаешь? А не завалить ли тебе пахтало? Не послушать ли ещё разок, чтоб понять, как этими знаниями пользоваться?! – Тульпу всерьёз раздражало, когда Нинсон перебивал. – Нижний танджон расположен в животе, за пупком, в районе матки. Там физическая мощь. Сила. У женщин там особый запас. Из него-то и лепится ребёнок. Говорят, потому среди мужчин так мало колдунов. Средний в груди, на уровне сердца. Это принятие решений. Воля. А верхний там, где у Ишты рисуют третий глаз, посередине лба. Там восприятие: мысли, зрение, слух.

«Ясно, конечно», – подумал Ингвар.

– Пустышка смотрит на предмет. Верхний танджон вспух от оргона. Пошла работа мысли. Пустышка поняла: вещь! И тогда средний танджон подсветился. Сердечко решилось. Хочу это! Нижний танджон выплеснул оргон. Началось движение. Берём!

«А когда люди стареют…» – вспомнил Нинсон продолжение этого урока.

– А когда люди стареют, то оргоновый баланс нарушается. Верхний танджон видит предмет. Но долго не может уразуметь, что же видит. Средний всё никак не раздухарится. Наконец решается. Хочу! Но уже остыл нижний танджон. Нет сил, чтобы осуществить задуманное.

Руки Тульпы ползали вверх-вниз по телу, наглядно объясняя Ингвару ток невидимой энергии.

– Мы им дышим. Нужно больше оргона – дыши правильно! Когда нижний танджон наполнится, будут силы жить. Тогда оргон идёт выше. Как фонтан. Вверх, по спине, протекает в позвоночнике и растекается в груди. Появляются силы хотеть. Не впустую хотеть, а по-настоящему, с намерением. А потом, когда грудь заполнилась оргоном, когда есть силы не только делать, но и чувствовать, то оргон вскипает, подступает к горлу, и вот заполняет голову. Танджон полон – можно колдовать.

– Тульпа, как увеличить танджон?

– Увеличить хранилище оргона сложно. Запас оргона – это то, что определяет силу колдуна. Если бы все эти книжки «Как увеличить танджон за три недели» работали – то колдуны только этим увеличением с утра до вечера и занимались бы. Это как мудрость.

– Мудрость?

– Ну да. Вот как увеличить мудрость? Тут и книги, и общение, и путешествия, и… жизнь. Ты конкретно всю жизнь шёл ко дворцу мудрости дорогой крайностей. Вычурно оправдывал свои чудачества. Однако колдовал ты тоже лихо.

– Нда. Вот и пришёл.

Ингвар печальным взглядом обвёл темницу, шарик люмфайра, дымную трубку, большой дряблый живот, выпачканный кровью, вонючую попону на соломе. Потом выразительно посмотрел на Тульпу.

Она продолжила:

– Глубочайшая мудрость обречена казаться безумием всем, кто ею не обладает. Конкретного пути тут нет. Множество яйцеголовых сидит в своих башнях из слоновой кости и пытается выскрести мудрость из-под обложек. Множество отринутых жизнью скитальцев ищет себя по дорогам Лалангамены. Множество страшащихся одиночества колдуний прибилось к шумным компаниям. Или собрали вокруг себя собственные.

– Следовало ожидать…

– А вот увеличить приток оргона несложно. Есть упражнения.

– Так их потом ещё нужно делать, – усмехнулся Ингвар.

– Да, обычно срезаются как раз на этом этапе. Но ещё важно сократить отток. Это как дырявое ведро. Ты можешь выливать туда всё больше и больше воды, а оно всё равно будет пустым, если ты сначала не залатаешь прорехи.

– Что ещё за прорехи?

– У кого как. Есть люди, которые отъедают энергию. Незаконченные дела. Невыполненные обещания. Обиды – это прямо здоровенные пробоины. Болезни – тоже. Может утечь сколько угодно оргона. Да мало ли можно в себе дырок понаделать.

– А мне как быть?

– Практики практиковать, а не просто знать о них. Вспоминать Сейд. Учиться пользоваться каждой руной. Стараться всё меньше энергии тратить на каждое применение. Так, чтобы каждый бросок был лёгким, естественным. И результат возвращал часть оргона.

– А в Убежище можно будет накопить оргон?

– Хороший вопрос. Да. Можно. Там не будет ванны с оргоном или чего-то такого. Так же придётся делать те же упражнения. Совершать те же практики.

– А какие конкретно, ты можешь сказать? Научить?

– Могу. Хотя лучше тебя этому обучат Лоа.

– Лоа? Настоящие?

– Нет, не настоящие, а те, которых ты себе вместо них представляешь. Ты с ними сможешь встретиться в Убежище.

– То есть у меня в Убежище есть свои Лоа, что ли?

– Типа того.

– Может, сходим к ним?

– Хорошо. Но не в первый день. Думаю, все двери будут закрыты. А ещё придётся отыскать ключи. Нам бы для начала в само Убежище попасть. Уже хорошо.

– А зачем нам туда, если там пусто?

– Убежище даёт тебе три важные вещи. Возможность отдохнуть. Возможность вспомнить. Возможность посоветоваться. Сегодня будет первый урок. Пока просто посмотрим, что внутри. И дадим тебе поспать.

– Как поспать?

– Как поспать? – повысила голос Тульпа. – Ты что, совсем дебил? Совсем своей башкой думать разучился? Ляжешь, глазки закроешь и поспишь. Мы попадём в комнату. Там лежанка. Как это будет выглядеть, я догадываюсь, но точно не знаю. Твой разум что-то нам сотворит. В следующие разы, если выберешься из подземелья, будешь всё делать по-своему. Пока ничего менять не надо. Пользуйся тем, что уже нарисовано.

– Нарисовано?

– Да. Ну думай же: Мактуб – книга. Оргон – чернила. Намерения – идеи. Мысли и поступки – слова. Ты ещё не уловил всю эту общую канву навязчивых литературных аллегорий?

– А-а-а… Тут прямо как иллюстрация. В книжке. Нарисовано. Да, теперь понял.

Тульпа хлопнула в ладоши, и яркая улыбка озарила её лицо и мир Великана.

– Готов к путешествию?

Тульпа снова набила трубку и передала её Ингвару. Сама она села напротив, оказавшись между нарисованной дверью и колдуном.

– Да. Вот так. Так и смотри. Стремись ко мне, колдун. В меня. Через меня. Хватит ёрничать. Это заклинание. Там текст такой.

– Ладно.

– И дыши, как я показываю. Я буду дышать с тобой, только без трубки.

Затяжки следовали одна за другой, пятисекундным каскадом. Чтобы он не сбивался с ритма, Тульпе приходилось ассистировать. Она считала вместе с ним, громко, вслух, вытягивая пальцы из сжатого кулачка.

Нужно было сделать долгий вдох, оставить дым в лёгких, потом плавно выдыхать, потом вовсе не дышать. Каждое действие по пять секунд. Затем перерыв для пяти глубоких вдохов без дыма. И снова цикл пятисекундного дыхания. Нинсон довольно быстро утратил способность считать, а затем и способность цепляться мыслью за какой-то предмет или понятие.

Он кашлял, курил, давился, снова курил, а мысли его бегали вокруг. Робкие и любопытные лисята.

Уголёк тоже превратился в лисицу, чёрно-бурую, с подпалинами. Принюхивался к подолу Тульпы, ходил кругами, щурил янтарные глаза, скрёбся в дверь в стене.

Внимание Великана распадалось, расслаивалось, суетилось, как выбежавшая на лёд лиса, которая не может совладать с оскальзывающимися лапками.

Ещё секунда – и он оказался на заснеженном островке, а с большого берега к нему бежала улыбающаяся лиса и что-то пыталась сказать. Но она так смеялась, что не могла произнести ни слова.

За лисой гнался на коньках бородач грозного вида. Он мчался быстрее, чем пробиралась к Ингвару оскальзывающаяся на каждом шагу лиса.

А вдалеке, за человеком, маячил огромный трёхголовый пёс. Ингвар чутьём спящего знал: мускулистый бородач уверен, что преследуют его.

Бородач был собран и спокоен, воинственно поблёскивал железной бородой. Лиса была в панике от того, что чудовище гналось за ней, девять хвостов трепетали. Ингвар с полной достоверностью знал, что монстр охотится за ним. Для того у пса и было три головы – чтобы страха хватило на каждого.

– Да. Вот так. Так ты и смотри. Стремись ко мне, колдун. В меня. Через меня. Стремись ко мне, колдун. В меня. Через меня. Стремись ко мне, колдун. В меня. Через меня. В меня. Через меня. В меня. Через меня. В меня. Через меня. Через меня. В меня. Через меня. Через меня. Через меня.

Глава 17
Лалангамена – Неограниченные Возможности

Ингвару наконец-то дали поесть.

Третьего дня на лагерь наткнулся медведь. И по весеннему голоду не убежал, а задрал встреченного воина. Но и сам далеко не ушёл. Жуки Рутерсварда нагнали по кровавым следам. Останки наёмника вынесли в лес, выдав Хорну, сообща решив, что смерть в бою один на один с медведем – это хорошая смерть.

Большую часть зверя Жуки употребили в жареном виде, ещё до прибытия Ингвара. Но лучшие куски оставили своему господину Таро Тайрэну.

Мякоть медвежьего окорока разделили по слоям на крупные куски и положили в маринад с чесноком. Там выдерживали в течение всех этих дней. Затем бросили в котелок нашинкованную морковь, репку и сельдерей. Из мясных костей сварили бульон и щедро плеснули туда того же маринада, в котором выдерживалось мясо. Залили медвежатину и всю ночь тушили в горшке, прикопанном в угли. Готовое мясо нарезали ломтями и обжарили на сковороде с медвежьим жиром и солёной капустой.

Запивать мясо приходилось водой. На выбор был ещё болотный морс Эшера или дрянное пиво, только крепостью отличающееся от водянистого шлорга.

– Эшер, за палаткой несколько возков с вещами. Всё моё?

– Нет, одна повозка моя, одна наёмников. Остальные – ваши.

– Мне показалось или я где-то видел амфоры и кувшины?

– Всё верно. Вы торговали всяким разным. В том числе и благовониями, и маслами, и винами. Сейчас, я полагаю, всё это уже испортилось, за столько-то лет.

– А чего ж ты тогда это всё в лес притащил?

– Согласно нашим бессрочным договорённостям, милорд. Но прошу вас прислушаться ко мне. Я не советую употреблять спиртное. Это серьёзно осложняет работу с оргоном, сушит танджоны. Настоятельно не советую! В запасах наёмников есть «Пьяный мельник». Будете?

– Нет, старина. Спасибо за заботу. Но «Пьяного мельника» оставь пьяным мельникам. Лучше вода.

– Соглашусь. Я ещё раз скажу, что очень не рекомендую вам употреблять спиртное. Это не полезно ни для ума, ни для духа, ни для тела. Разрешите, я заварю вам травяного чаю?

– Чай – тоже дело. Только ты можешь сыпануть туда побольше листьев. В несколько раз больше, чем обычно. Буквально. А то ты завариваешь какую-то водичку.

– Милорд, я… – Видно было, что сенешаль смущён. – Я постараюсь учитывать ваши новые… вкусовые пристрастия… и, извините, пропорции… Господин Таро Тайрэн был не таким крупным человеком и, к тому же, весьма умеренным. Умеренность помогала ему накапливать оргон. А самодисциплина…

– Только большую чашку. А знаешь, лучше сразу две. А то эти твои маленькие колбочки… Даже вкус не успеваю почувствовать.

– Для тонко чувствующего человека тот отвар, который вы назвали водичкой, весьма богат вкусовыми оттенками и…

– И мёда туда жахни побольше. Мёд для меня всегда был лакомством. Не из дешёвых, ты понимаешь? Надо пользоваться, раз его у нас завались. Прямо мёда туда от души плюхни.

Эшер сдержанно кивнул, вспоминая, что действительно, перед тем как выдвигаться на стоянку, приобрёл бочонок мёда в аптечный сундучок.

– Я должен предупредить, что вкусовой букет сбора…

– О. И мяты. У повара спроси. Должно ж у него быть хоть что-то, кроме чеснока, в качестве приправ, как думаешь? Не найдёшь, так ветку кинь еловую. Для отдушки.

– Я так понимаю, вам больше нравится красный чай?

Эшер, различавший на вкус пятьдесят сортов чая, с ужасом слушал эти указания. Он представил, как в крутую заварку «жахнет» мёда, «плюхнет» мяты, «накидает» хвойных иголок для «отдушки».

– Красный, это который чёрный, или который совсем красный, типа каркаде?

Эшер остался невозмутимым, хотя уже были заметны признаки внутренних усилий, которыми давалась эта невозмутимость.

– Который чёрный, милорд. Розеллы Сабддарифской в наших запасах, к сожалению, нет.

– Ну, тогда да, пусть этот будет красный. Вообще, запомни. Чай должен быть как поцелуй – крепким, горячим и сладким.

– Как поцелуй. Будет исполнено. По крайней мере я вижу, что к вам возвращается бодрость духа. Что ж, я рад, что вы пришли в себя. И что вы мужественно выдержали первую часть испытаний.

– Только первую часть? – охнул Ингвар.

– Да, два дня назад вы пришли в лагерь в плохом состоянии.

– Два дня?

Эшер сухо прокашлялся:

– Кхм. Будет проще, если вы дадите мне договорить, милорд.

Нинсон примирительно поднял руки. Молчу, молчу.

– Нужно будет познакомиться с вашим отрядом. Это дорогие наёмники, которых называют Жуки. Их командир Рутерсвард. Он отличный боец и стратег. С ним вы будете в полной безопасности. И также у меня для вас письмо. Но со строгой инструкцией выдать его после того, как вы придёте в себя. Остались ли у вас вопросы?

– Тысяча, примерно.

– Я так и думал. Поэтому сначала выпейте вот эту штучку, пожалуйста.

Ингвар послушно взял знакомую ему по подземелью колбу и, не задумываясь, опрокинул в себя, уже не различая ни вкуса, ни цвета снадобий, которыми его пичкали. Эшер заметил эту перемену.

– Хорошо, да? Тогда ещё вот эту.

Новая колба оказалась в три раза толще и походила на дорогой стеклянный стакан.

– Это довольно крепкая штука, не слабее муншайна, так что можно потихо… а, уже управились, милорд. Что ж. Рад, что аппетит возвращается к вам.

– И чем трезвее я соображаю, тем больше не понимаю, почему не слышал легенд о таком легендарном колдуне по имени Таро Тайрэн.

– Переодевание всегда было вашей страстью. И вся нынешняя ситуация с Великаном, с искорёженным плечом, с подложной памятью – что это, как не ещё одно наглядное подтверждение неуёмности этой страсти. Я полагаю, что Таро Тайрэн, переодеваясь в Ингвара Нинсона, сознательно не брал с собой в это, с позволения сказать, экзотическое путешествие, никакого обременительного багажа в виде легенд о себе самом.

– Но я не чувствую себя колдуном, ты понимаешь?

– Вы, как и подобает великому мыслителю, сомневаетесь в реальности происходящего. Во мне. В себе самом. И никакими когитами да эргосумами вас не проведёшь. – Эшер отмёл возможные возражения решительным взмахом. – Милорд, вы смогли хитрейшим образом избегнуть преследователей и сохранить ценнейшие секреты. Изрядная часть навыков при этом пострадала. Также вы лишились сигнумов. То, что вы перестали быть сигнифером, особенно прискорбно. Но посмотрите, сколь многое удалось сохранить. – Эшер обвёл руками это многое. – Вы выжили в подземельях, о которых нет даже страшных сказок. О них никто не знает. А это самое лучшее доказательство того, что оттуда никто не выходил. Такие подземелья куда страшнее тех, что овеяны мрачными легендами. Так как мрачные легенды появились потому, что кто-то всё же выбрался. Вы не просто сумели выжить. Вы сумели покинуть их.

Эшер выжидательно посмотрел на Нинсона. Великан кивнул, признавая собственные заслуги.

– Вы смогли общаться с Тульпой. Это значит, какая-то часть сознания верит, милорд. Вы смогли использовать гримуар. Вспомните. Иначе бы меня здесь не было. Я просто не знал бы, где вас встречать.

Эшер говорил чистую правду. Каждый ребёнок знал, что ксон для пустышек, а гримуар для полнокровных.

Ингвар расслышал мурлыканье Уголька в образе кота, устроившегося где-то рядом. Вот он, старый друг, призрак фамильяра – лучшее доказательство того, как сложно ему, Нинсону, отличать выдуманное от реального.

– Вы смогли подобрать момент появления, чтобы потерять телохранителя, а не жизнь. Вы опознали нужную из двенадцати дорог. Вы выдержали непростое лечение. Какие ещё вам нужны доказательства?

– Да… По поводу доказательств. У меня была пирамидка.

– Какая пирамидка? Откуда?

– С вершины горы. Камешек. Она светилась, когда я использовал Сейд. Я хотел её исследовать. Но потерял. Там, где встретился с Кином. Он найдёт. Надо его отправить.

– Хм… Я решу этот вопрос, и мы найдём пирамидку.

Растерянность Эшера не ускользнула от внимания Ингвара.

– Где Кин?

– Хм… Давайте по порядку. Пирамидку мы найдём. И исследуйте её сколько хотите. Вы убедитесь в том, что это совершенно обычный камень. Светился не он. Светилось ваше восприятие мира. Это как если бы смотреть на этот камешек сквозь цветную стекляшку. Он был бы цветным. Но не потому, что поменял цвет. Дело в вашем восприятии, когда вы пользуетесь Сейдом. Можно использовать руны на себя или бросать их куда-то. Райд, которую вы использовали, могла спровоцировать и какое-то внешнее явление. Ну, например, со стороны нужной дороги мог бы появиться орёл. Или облако необычной формы. Или это было бы облако обычной формы. Но в момент использования руны оно показалось бы вам чем-то примечательным. Или там вообще не было бы никакого облака. Понимаете?

Ингвар понимал.

– Милорд, тут уже тонкая грань, где влияние Сейда на мир, где влияние мира на вас, где влияние человека с Сейдом на мир. Этот бешеный треугольник и есть колдовство, в конечном счете.

– Бешеный треугольник, – пробормотал Нинсон.

Он посмотрел на свой мизинец. Сначала на непонятный глиф, открытый вместе с Тульпой. Потом на вторую фалангу, на то место, куда можно было ещё поставить инсигнию. А не сделать ли своим глифом треугольник? Три саламандры не случайно появились на гербе.

– Всё в порядке, милорд?

– А где человек, что встретил меня по дороге к лагерю? Где шкура Бьярхендила?

– Бьярнхедин. Не Бьярхендил, а Бьярнхедин. Позволю себе заметить, что вы опять неправильно произносите его имя. Их надо уважать. Имена пишут на обложке Мактуба. Этот человек умер за вас. Извольте отзываться о нём уважительно. Бьярн-хед-ин. А не Бьяр-хенд-ил. Мы забрали его с горы и погребли так, как он того желал.

Потом добавил, уже гораздо спокойнее:

– Шкура и остальные его вещи в повозке. Кин на разведке.

– Так какой сейчас день, Эшер?

– Сейчас ночь, милорд.

– Что ты несёшь? Я всё вижу прекрасно. Сейчас же светло.

– Да? – с подначкой спросил Эшер. – А где, в таком случае, солнце?

Ингвар посмотрел на небо. Действительно, несмотря на то, что света казалось предостаточно, источника у него не было. Ни солнца, ни луны, ни звёзд. Одно большое серое небо в лёгких разводах расплывшейся акварели облаков.

– Эшер! Солнца нет!

– Да, вы пока не владеете оргоном и без толку тратите его на что ни попадя. Ну и зелья имеют некоторые специфические эффекты, иногда. Позволяют видеть в глубочайшей тьме, и всё в таком духе…

– Тогда ещё вопрос. Посмотри-ка на мой затылок.

Ингвар кое-как сел, убрал длинные и всё ещё жирные на ощупь волосы с затылка. Другой рукой провёл по шее, там, где давно, чуть ли ещё не в начале обучения с Тульпой, нащупал несколько громадных волдырей.

Сперва он подумал, что это шрамы. Узловатые уплотнения были похожи на застарелые рубцы. Но это какой же удар топором надо было получить по шее, чтобы остались такие шрамы.

И как можно было этого не запомнить?

И сколько бы времени такая рана заживала?

Потом предположил, что это просто чирьи, которыми немудрено было обзавестись, поселившись в пыточных застенках. Каждую ночь он мог принимать придуманный душ в Убежище. Влажные фантазии, как называл это сам Ингвар. Но всё же реальную часть жизни он жил в грязи и поту. Выдерживал чудовищные пытки и долгие допросы.

Тело стало белым, синяки расплывались легко и надолго, кожа покрывалась скверным маслянистым потом, лицо опухло, глаза слезились густым сливовым клеем. Словом, узник был похож на узника. Под действием Сейда раны заживали быстро, а с этими волдырями на затылке ничего не происходило. Ингвар несколько раз просил Тульпу посмотреть, что там. Но, кроме издёвок, так ничего и не добился.

– Видишь эти кругляши? Что это?

Эшер ответил сразу:

– Это не шрамы. Но это и не фурункулы. Так что никаких мер предпринимать не надо. Они не должны болеть.

Он аккуратно надавил на уплотнение.

– Ведь не болят? Это просто образования. Может быть, сами пройдут. Может быть, никогда не пройдут. Вам нужно начать правильно питаться, милорд. Вы простите меня, но ваши размеры говорят сами за себя. А это вы ещё похудели в плену.

– Я сам разберусь! Что с этими штуками? Их можно удалить?

– Можно, милорд. Я бы, однако, не рекомендовал. Уверен, что любой лекарь подтвердит мои слова. Удаление оставит болезненные следы, которые будут долго заживать. И на которые нельзя наложить повязки. Это же затылок. С другой стороны горло. Его толком не забинтуешь. А практической пользы никакой не будет. Вероятно, рядом будут появляться новые. Если вы не нормализуете питание.

– Я тебя услышал. Прекрати мне говорить, чтобы я меньше жрал. Это уже невежливо, в конце концов! Захочу и похудею. В любой момент. В любой. Понял?

– Да, милорд. Понял.

– Так. Теперь эти штуки. Что если я захочу их убрать? Операция сложная?

– Не очень. Самым сложным будет уговорить вас выбрить часть волос на затылке.

– Состричь волосы? Мне? Свободному человеку? Практикующему колдуну? Волос короткий – значит ум короткий! Не слыхал?!

– Слыхал. Но это просто дурацкая поговорка пустышек. На самом деле, некоторые колдуны стригутся и уверяют, что это никак не повлияло на их способности.

– Чушь! Прекрати! Я тоже уверяю, что янем гвозди могу заколачивать. Уверяют они… Облысею – тоже буду уверять, что так нырять удобнее. А пока что никто не тронет моих волос. Понял?!

– Понял, – привычно согласился Эшер.

– А без этого можно?

– Боюсь, нет, милорд. Под волосами рана будет потеть. И в любом случае, хоть это и простая операция сама по себе, она всё же на шее. Это не шутки. Мне нужно будет много света. Подобающие инструменты. Всё это простерилизовать. В лесу я не стану этого делать, как бы вам ни хотелось избавиться от этих жировиков. А вам будет нужен покой после операции. И довольно долго.

– А в нашем замке можем сделать?

– Хм… Каком замке?

– Ну, каком-нибудь! Мы же не в лесу живём? Надеюсь. Потом, ты же вроде сказал, что ты сенешаль. Нельзя быть просто сенешалем. Можно быть сенешалем чего-то. Какого-то замка или поместья. Ты ж не сенешаль походного лагеря?

– Нет, мы живём не в лесу. И из леса нам нужно убираться поскорее, кстати говоря. Но у нас нет как такового места, в которое можно уйти. Вам уже сто лет как не принадлежит никакое недвижимое имущество. У вас был довольно болезненный развод. Давно, ещё до моего рождения. Так что я только в общих чертах представляю себе картину.

– А с кем развод?

– С колдуньей. Это долгая история. Сейчас важнее, чтобы вы поняли, что нам некуда ехать. Вы не обзаводились каким-то крупным имуществом. Предпочитали золото и драгоценности, редкие вещи, колдовские штуковины. Даже торговали, заодно путешествуя. Или путешествовали, заодно торгуя.

– Эшер. Вот я тебя спрашиваю – с кем развод? Ты мне отвечаешь: с колдуньей. Это нормальный ответ, как ты сам считаешь? Ясно, что не с кобылой и не с конюхом. Как её зовут? Или звали. Она жива? Сколько лет прошло? Что произошло? Я любил её?

Эшер с трудом выговорил злым и напряжённым голосом:

– Мой ответ таков, потому что вы – в бытность настоящим Таро Тайрэном, а не его увечными останками – строго-настрого запретили мне беседы на эту тему. Я поклялся в разговоре с вами избегать этой болезненной темы. В отличие от вас, я нисколько не сомневаюсь, что вы – это вы. Так что все клятвы, данные вам, я намерен сдержать.

Сенешаль подумал ещё секунду и продолжил:

– Я прекрасно вижу, что вы не уверены в том, что я вам рассказываю правду. Не думайте, что не вижу этого. Я не намерен вас ни в чём убеждать. Любыми доводами я сделаю только хуже. Любую оговорку вы истолкуете превратно. Как вам будет угодно. Можете не верить в то, что вы легендарный колдун. Можете даже не читать письмо, которое себе написали. Я хранил его много лет. Но можете не читать. Ваше право.

– Эшер-Эшер, не кипятись, старый друг. Меня тоже можно понять. День – не день. Я – не я. Колдун – не колдун. Богач – без собственности. Легенда – но ни одной легенды я не припомню. Пытаюсь хоть за что-то зацепиться – и каждый раз какой-то запрет. Ну вот ты бы что делал? Жена – это хоть какая-то зацепка. Живое, как говорится, свидетельство.

– Я бы что делал? Я бы прекратил обжираться! Я бы не пил спиртного! Я бы изучил свои собственные записи. Особенно, если бы имел их такое великое множество. Записывать и сочинять было вашей страстью.

– Ещё одной страстью?

– Да. Чего-чего, а страстей у вас было во множестве. Так что вы всё сможете выяснить, когда просмотрите бумаги. Меня, пожалуйста, не мучайте расспросами. Мне же запрещено говорить с вами на эту тему. И вообще упоминать эту инь.

– Инь? Даже так?

– Вы сами просили отзываться о ней в таком ключе.

– Ладно, пусть инь. Бумаги о браке, о разводе, они у нас есть?

– Да. Уверяю вас. У вас целый книжный шкаф записей. Где-то там можно будет отыскать. Просто не самое разумное делать это в лесу.

– Из леса надо уходить. Не спорю. Вот и стал расспрашивать про резиденцию. Оказалось, что у нас нет резиденции. Но у нас полно золота, так, что ли?

– Да, милорд. Вы разменяли много золота в своё время, для того чтобы можно было содержать челядь в ваше отсутствие.

– У меня и челядь есть?

– А как же! Была. Отсутствие ваше несколько затянулось. Но вы были щедры с пенсиями. Ваша челядь умерла, в основном, от старости. Кроме нас с Рутерсвардом. Мы всё ещё живы благодаря сигнумам. Да, самым настоящим сигнумам, полученным в своё время при вашем содействии. Так-то его получить невозможно, коли ты не могучий колдун или именитый учёный. И вот благодаря вам мы живы и полны сил. И готовы вам служить. Отработать сигнум невозможно. Так что мы будем служить вам до конца, до смерти.

– А сколько у нас золота? Примерно.

– Примерно сколько угодно, милорд. Золотых талантов? Сундук! Серебряных марок? Сундук! Медных унций и железных лепт тоже в избытке. Но…

– Я почему-то был уверен, что будет «но»…

– Но основные ценности не в монетах. У вас есть одна уникальная вещица. Рубиновый Шип. Я завтра вам всё покажу. Нужно будет подумать, где его можно обменять на деньги. Что вам необходимо? Замок? Корабль?

– Мне необходимо поесть. Медвежатина ещё осталась? Мы угостили людей? А то у них с собой только солонина, как я понял.

– Да, они всего медведя уже обглодали. За людей не волнуйтесь.

– А что насчет штанов? Как я буду с охраной знакомиться? Я бы увереннее себя чувствовал в одежде.

– Завтра, милорд. Сегодня надо вас почистить.

– Завтра – лишь ещё одно имя для «никогда», – прочувствовано сказал Ингвар, принимая трубку.

– Глупости какие. Завтра – это просто завтра. Просто чуть позже, чем сегодня. Завтра придадим вам подобающий вид.

Глава 18
Убежище – Ловец Снов

Ингвар зажмурился от хлынувшего света. Белого и яркого.

– Глаза! Закрой глаза! Дай руку!

Великана штормило. Сквозь веки пекло белым пламенем. Нинсон держался за мокрую ладонь женщины и не хотел её отпускать, куда бы они ни шли.

– Открывай. Думаю, получилось.

Ингвар открыл глаза. Света стало ещё меньше, чем в тускло освещённой темнице. Вместо люмфайра теперь была толстая жировая свеча в дешёвом оловянном подсвечнике. Тульпа улыбалась ему.

Искренне. Как тогда казалось.

– Постой пока. Я посмотрю, что ты тут наворотил. Мы как бы в твоей голове, в твоём сне, в твоём романе. Не знаю, какой из вариантов кажется более интересным или более достоверным.

Говоря это, она обходила зал, плавным мановением пальцев зажигая свечи, которых здесь оказалось великое множество.

– Обычно ты предпочитаешь дубовые брёвна. Твоё убежище обычно больше похоже на пристанище друида. Ну, с некоторыми оговорками. На пристанище очень любящего комфорт, очень избалованного и очень богатого друида.

– Может, просто мудрого друида, – с улыбкой заметил Ингвар.

Он осмотрелся. Это, скорее, был кусочек кабинета учёного, перенесённый в пещеру. Везде: и под ногами, и над головой – тот же чёрный влажный камень, в котором вырублена темница. Во главе угла огромный письменный стол с оплавленными башнями свечей. Шкаф – на половине полок книги, на половине безделицы. На стене большая пробковая доска с дюжиной пришпиленных листков.

– Видимо, эту пару недель проведём в такой обстановке, – сказала Тульпа.

Нинсон хорошо соображал. Чётко всё видел. Но совершенно утратил способность изъясняться из-за этого дурацкого дыма. Поэтому молча ходил за Тульпой.

– Главное ты не забыл! – Тульпа указала на три двери, выкрашенные белой краской.

Двери… Нинсон резко обернулся. За спиной не было никакого прохода. Только тяжёлая ткань занавеса. Вся эта стена выглядела, как…

– Полог? Как мы сюда попали? Мы оттуда пришли?

– Стой! Не ходи туда. Это пелена. Грань реальности нельзя вообразить адекватно. Нужен символ. Театральная кулиса. Зелёная дверь. Портал города. Подойдёт даже шкаф. Женщины предпочитают зеркала.

Ингвар отвернулся от пелены и пошёл к центру мира, к большому захламлённому письменному столу. Но Тульпа остановила его и подвела к большому ловцу снов – алтарю Пятого Лоа.

Все ловцы снов были разными.

Но делались по одной схеме: сердце, малый круг, большой круг, инерфы. Сердцем служил важнейший личный амулет, помещённый в центре.

Вокруг строился малый круг. В нити малого круга вплеталось от одной до двенадцати бусин. Определяя, какому Лоа посвящался алтарь. Количество бусин во внешнем круге указывало на возраст того, для кого изготовлялся ловец, или на дату события.

Памятные вещицы, штуки, о которых иначе и не сказать, назывались – инерф. Подвешивались они так же, как и перья. Снизу, на специальных шнурах. Благодаря прихотливым жизненным сюжетам, что угодно могло превратиться в инерф.

Нож, спасший жизнь владельцу.

Молочный зуб выросшего ребёнка.

Лента из свадебного наряда бабушки.

Обручальный венок ушедшего супруга.

Ракушка с берега моря, где было так хорошо.

Первый самостоятельно выкованный гвоздик.

Бирка с ошейника недолго прожившего любимца.

Неизменной популярностью пользовались монетки.

Они были лёгкими, некоторые уже имели в середине дырочку.

Да и у любого найдётся событие в жизни, которое можно обозначить монеткой.

Ингвар подошёл к огромному чёрному ловцу снов. Прошёлся пальцами по основе большого круга, сплетенного из ветвей, перевитых пенькой. Потрогал каждую из тридцати трёх бусин. Тридцать три года.

Потом провёл рукой по кольцу малого круга, из совсем тоненьких веточек. Бусин у этого круга было пять.

Пять красных бусин, как пять повисших на нитях паутины капелек крови. Значит, алтарь посвящен Кинку, Пятому Лоа, покровителю безвольных пленников. Хотя, по традиции, его бусинам надлежало быть зелёными.

В самом сердце алтаря был подвешен сломанный серебряный перстень в форме черепа ворона. Ещё один знак Кинка. Ещё одна отсылка к прошлому учителя и прошлому учителю. Ещё один абзац в Мактубе для него.

Двенадцать вороных перьев.

Огромных, чуть ли не по полметра.

Набор смутно знакомых странных колец.

Золотое колечко с сердечком – на мизинец.

Серебряное витое кольцо – на безымянный палец.

Стальное, прочное, с когтем отточенного резака – на средний.

Костяной перстень с мутным лунным камнем – для указательного.

Ингвар удивился:

– Тут перья ворона и череп ворона. И сломанный перстень в сердце. То есть уже не перстень. Так, память о перстне. Перстень, который нельзя надеть на перст. Перст. Тень.

Ингвар подумал о своём вымышленном питомце, об Угольке.

И как заворожённый прошептал последние слова:

– Перст. Тень.

Тульпа видела, что ему тяжело. Взяла за руку. Стало легче.

И даже логично, что пленный Лоа не получил ничего своего цвета. Здесь не было ни единой зелёной ниточки. Единственное, что выбивалось из чёрного поля – это пять бусин.

– Почему они красные? Почему не зелёные?

– Да янь его знает. Ты же это наворотил. Может, переоценил свои способности к созданию ловцов смерти?

От этой странной оговорки Ингвара пробрала дрожь.

Но Тульпа не заметила. И он ничего не сказал. Повёл Тульпу дальше. Выпускать вспотевшую женскую руку не хотелось.

Двери ничем не отличались.

Ингвар выбрал наугад. И усмехнулся.

– Ты чего? – спросила Тульпа, невольно улыбаясь в ответ.

– Я понял, какой могла бы быть моя эпитафия.

– И?

– «Здесь лежит Великан Ингвар Нинсон. Двери и книги он выбирал наугад».

Глава 19
Лалангамена – Подобающий Вид

Ингвар наконец-то прикрыл срам.

Приличным людям следовало обезопасить от взглядов самое сакральное отверстие человеческого тела – пупок. Даже те, кто не носил штанов или юбок, придерживались этого правила. Так что минимумом ткани на теле становился пояс с узлом или ремень с пряжкой. В большинстве мест Лалангамены этого было достаточно.

Самой обычной нижней одеждой оставалась туника или обмотанное вокруг бёдер парео. Всадникам любого пола было удобнее в штанах, что закрывают внутреннюю поверхность бёдер. Матросам с янь было удобнее скакать по вантам в коротких полотняных штанах, чтобы янь не колотились обо что ни попадя. Матросам с инь ничего не мешало прыгать по канатам и без штанов, а вот грудь они перевязывали тугим ремнём.

Амы, ныряльщицы за жемчугом, голые большую часть жизни, всё равно носили верёвочные пояса, где крепились их плоские ломики для раковин и сумки, в которые они прятали то, что отобрали у океана.

Городские озорницы вставляли в пупок брелок или монетку. Любой не специально предназначенный для того предмет был игрой. И с людьми, и с приличиями. Как бы указывал – я тут не на своём месте, меня тут и вовсе быть не должно.

Даже бродячие артисты строго соблюдали это стародавнее правило, когда давали представление – показывали на сцене кино. Актёры наносили крем телесного цвета, прикрывая пупок. Чтобы имитировать полную наготу, ставили тёмную точку.

Главные герои зачастую ходили с видной красной отметиной.

Одарённые и талантливые были помечены жёлтой краской.

Те, кто играл лесных фей или купцов, применяли зелёный.

Морские жители и мудрецы использовали синий цвет.

Колдуны – фиолетовый, чтобы показать, что сам центр жизни у колдуна иной, лучится оргоном.

А обычным людям доставался простой чёрный.

На детских кино использовались разноцветные пряжки.

Танцовщицы закрывали пупок с помощью украшений. Формально прячущих срамное место, а на самом деле лишь притягивающих взгляд блеском побрякушки, вставленной в запретную дырочку.

В присутственных местах одежда была обязательна для любого возраста и любого пола. Желающие эпатажа особы могли одеться, но заголить пупок. Обычно такими выходками грешила молодёжь, закрывавшая при этом лицо так, что оставались видны только глаза. Чтобы нельзя было опознать того, кто забавлялся с приличиями.

Но существовали исключения. Те общины, чьим гейсом было какое-то условие в одежде. Оно могло касаться и украшений, и пупка, и чего угодно. Разнообразие гейсов не всегда поддавалось простому человеческому пониманию. Как и те помыслы, которые руководили Лоа при выдаче гейсов городам, сёлам, а иногда и конкретным людям.

Ингвар чувствовал бы себя увереннее в привычной одежде. Технически он выбирал именно из привычной одежды. То есть из гардероба Таро Тайрэна. Но для Ингвара Нинсона эти вещи были слишком коротки и тесны.

Великан мечтал о прочных сапогах. О толстенных кожаных штанах. О плотной рубашке с застёжками-брелоками. О тяжёлой кожаной куртке с карманами. В идеале – о моряцкой косухе, какие предпочитают те, кому выпала вахта на ветру. Словом, о дорожной одежде любящего верховую езду толстосума. Вот был бы идеальный образчик того, что Нинсон желал увидеть в платяном сундуке.

Вместо сапог пришлось довольствоваться сандалиями. Парусиновыми штанами из красных и белых полос. Карминным табардом с вышитым золотом гербом: тремя ящерицами, плотно прижавшимися друг к другу головами в центре. Удалось найти только одну рубаху, в которую Ингвар влез. И то лишь когда Эшер разрезал её на спине. Благо под табардом не видно. Рукава пришлось распороть и закатать. Во всём лагере не было ни одного слуги, чтобы подогнать одежду по размеру.

Кин. Проводник из местных. Он так и не вернулся из разведки.

Жуки. Отряд Рутерсварда. Они воины, а не швеи.

Эшер. Сенешаль и секретарь. Вот и всё.

Могло показаться странным, что колдун, оргон которого чувствителен к металлу, имел целый ларец серебряных, золотых и рирдановых украшений. Но это вполне укладывалось в тот образ Таро Тайрэна, который нарисовала ему Тульпа. Образ беспечного человека, ставящего во главу угла свои желания, а не необходимость.

Да и со словами Эшера это тоже хорошо согласовывалось. Он говорил, что Таро Тайрэн часто торговал. Больше из любви к искусству, чем по необходимости. А среди торговцев считалось неуместным обходиться без большого количества украшений.

Традиция возникла не на пустом месте.

С одной стороны, закрывая лоб золотым обручем, а шею ожерельем, торговец сразу демонстрировал достаток и уровень навыков. С другой стороны, он не случайно прятал танджоны, на которые воздействовали бы колдуны, желая повлиять на его решения в сделках.

Пупок же, важнейший оргоновый канал, закрывали все приличные люди. Просто состоятельные торговцы делали это основательнее – крупной металлической пряжкой, желательно, тяжеленной. Из хорошей стали или золота. Ещё и с заговорённым камнем. Чтобы сразу оградить танджон ото всех посягательств.

Кольца на руках позволяли купцам нивелировать значения инсигний. Пряча знаки, они наглядно показывали, что вне зависимости от статуса, образования или выбора покровителя среди Лоа, торговец всегда останется торговцем и предпочтёт выставить на публичное обозрение лишь золото.

Сказочник Ингвар не имел в прежней жизни никаких украшений. Только амулет прекрасной Ишты, Лоа Милосердия, которым прикрывал средний танджон. Поэтому рьяно отказывался от украшений. С непривычки они мешали.

Но Эшер заставил его надеть толстую золотую цепь. Он знал, что не уговорит Ингвара на несколько разных цепочек, поэтому изначально настаивал на самой крупной. На ней висели три жетона в форме ящериц. Каждый содержал по слову:

«Мудрость». «Сила». «Красота».

– Что это за слова, Эшер?

– Милорд, это ваш девиз. Может быть, видели под гербами такие ленточки, в которых пишут всякую заумь или что-то абстрактное, вроде свободы, равенства, братства.

– Да, знаю, я! У Тайрэнов это «Мудрость, Сила, Красота». Да?

– Ну да. Очень подходит. Буквально про вас!

Ингвар хотел узнать больше о появлении герба и о девизе.

Но сенешаль уже подал ящик перстней и сказал, что лучше бы выбрать семь или восемь. Но, вглядевшись во вспотевшее от примерок лицо Нинсона, согласился, что хватит и пары. Главное, чтобы на каждой руке.

– Тогда уж лучше побогаче выбирайте. С камнями.

Великан взял два золотых кольца.

Печатку с гербом Таро Тайрэна. Этот перстень он уже видел в Убежище, в ящике стола. И перстень-щупальце с крохотной клепсидрой из двух сапфиров. Он напомнил Ингвару прикосновение Павеля и внимательный взгляд прямоугольных зрачков.

– Знатные кольца, – одобрил Эшер.

Охранный ромб – горло, руки, пупок – должна была закрыть подобающая пряжка. Гладкий и блестящий золотой диск с руной Гебо в центре.

Под правую руку приторочили большой, как сумка, кошель.

Эшер показал Нинсону, что убирает туда стопку талантов, для щедрости с Жуками.

Сенешаль ловко закрепил на поясе необходимую каждому уважающему себя горожанину связку ключей. Чем больше и богаче у тебя дом, тем больше там кладовых и сундуков, стало быть, и ключей надо носить много. У Нинсона имелось всего несколько, зато каждый походил на ювелирное изделие.

Эшер подцепил платёжную карточку на цепочке. Тяжёлый золотой прямоугольник, полностью покрытый гравировкой – угловатыми саламандрами с герба.

Ингвар ожидал, что платёжная карточка Таро Тайрэна будет сделана из стальбона. Но легендарный колдун благоразумно ограничился золотом. Карточка могла быть из чего угодно. Но, не желая заслужить репутацию чудака, надо было выбрать тот же металл, что шёл на изготовление монет.

Сталь для бедноты, подёнщиков и тех, кто плохо учился.

Медь для подмастерьев, средних лавочников и простых слуг.

Серебро для мастеров, наёмников и оборотистых торговцев.

Золото для богачей: землевладельцев, чинуш и торговых капитанов.

Рирдан для тех, кто лазает Доле под юбку и достаёт монеты прямиком из её инь.

Голытьба и колдуны пользовались деревянными или костяными карточками. С той только разницей, что колдуны могли позволить себе дерево орн или прочнейший стальбон.

Практической пользы от карточки при совершении покупки не было. Но был ритуал. Покупая услугу, нужно расплатиться монетами за труд. А покупая нечто материальное – нужно расплатиться монетами за труд, а ритуалом за саму вещь. Ритуал несложный – всего лишь провести амулетом по специальной колодке с прорезью. Края обивали железными полосами, и приятный клацающий звук был усладой для уха торговца.

На словах купцы сетовали на необходимость лишних телодвижений, на необходимость таскать с собой бессмысленную вещицу, да ещё и на то, что приходилось отказывать покупателям, у которых имелись при себе монеты, но не было платёжной карточки. Тем более что продажа без соблюдения ритуала не была запрещена и никак не порицалась. Но сделка, не скреплённая поглаживанием щёлки, могла отпугнуть от торговца удачу. А воины, моряки и купцы были самыми суеверными людьми на свете.

Рядом с амулетами Эшер прицепил продолговатый карман для ксона.

– Эшер, а где же сам ксон?

– В сейфе. На публику и пустой футляр сработает.

– Может быть, просто достанем из сейфа?

Нинсону было интересно, что такого может храниться в сейфе, учитывая какие драгоценности лежали в простом шкафу.

– Сейф потом откроем. Ключ запропастился. Потом найдём.

– Среди этих? – Ингвар громыхнул связкой золотых ключей.

– К сожалению, нет. Самые важные ключи вы всегда засовывали янь знает куда.

Сенешаль застегнул свотч на левом запястье Нинсона. Эти ритуальные браслеты называли «скромными украшениями». Возможно, когда-то такое название и имело смысл, но сейчас в городах можно было часто встретить весьма незатейливо одетых людей с огромными свотч. У самых мелких клерков считалось особым шиком показывать из-под разлохмаченного рукава краешек массивного свотч из дутого золота или низкопробного серебра. Дебелая внушительность здесь имела больше значения, чем реальная стоимость вещицы.

Поговаривали, первым сотворённым на Лалангамене людям Лоа надели заклятые браслеты, подобные колдовским гримуарам. Через них Мать Драконов могла слышать мысли каждого человека. Знать о нём всё, вплоть до того, часто ли бьётся сердце. В любой момент прийти на помощь. Те свотч, хоть и простые с виду, были из настоящего орихалка. Теперь-то, когда их в мире осталось считанное количество, их носили короли. И передавали по наследству как символ того, что всякая власть происходит от Лоа.

Свотч Таро Тайрэна оказался золотым браслетом. А в том месте, где у исконных свотч находилось чёрное зеркало, сиял крупный рубин.

Сенешаль критически осмотрел хозяина, бормоча под нос:

– Так, ничего вроде бы не забыли. Кошель да сумка, ксон да свотч, ключи да карточка, кольца да уголёк…

– Стой! Уголёк? Так ты сказал?

– Да, милорд! Вы так называли вот этот оберег. – Эшер показал на крупную жемчужину, чёрную аж до зелёного блеска.

Призрак фамильяра не проявил к ней никакого интереса. Ингвар специально поболтал жемчужиной у него перед носом. Обычный кот, возможно, заинтересовался бы. Но Уголёк от возмущения вспыхнул чёрным огнём и превратился в крысу. Оскалился, плеснул длинным чешуйчатым хвостом, а потом единым движением перетёк в жабу. И даже прикрыл от возмущения янтарные глаза. Шарообразная жаба походила на жемчужину куда больше, чем остальные животные, вид которых мог принимать фамильяр.

Великан убрал жемчужину.

Под левую руку подвязали меч. Здесь выбора Ингвару не предоставили. Меч у Таро Тайрэна был только один. Нинсон ожидал увидеть в орнаменте ножен колдовские знаки. Но это были кони, флаги, оружие и прочая воинская атрибутика.

Ингвар всего пару раз держал в руках такое оружие. Было интересно, что это за ощущение. Вот баронский кузнец и дал ему поиграться. Но только в пределах кузни, чтобы никто не увидел.

Если обычному человеку приходится сражаться, он использует то, что под рукой: рогатину, топор или нож. А меч нельзя просто так купить. И нельзя просто так носить. Это оружие не для охоты. Оно сделано для убийства людей.

На него нужно получать разрешение.

Разрешение на меч и разрешение на убийство – это одно и то же.

Поэтому и владели мечами те, кто мог судить на своей земле: бароны, графы и прочие землевладельцы. Или кмети из службы поддержки. Маловероятно, что Таро, обладателю шёлкового гардероба и ювелирной сокровищницы, было интересно фехтование. Скорее всего, меч ему был нужен для того же, для чего и всё остальное. Чётче обозначить границу, проходившую между ним и обыкновенными смертными.

Пустышками.

Великан несколько раз взмахнул мечом.

Клинок со свистом рассёк воздух.

Эшер сказал:

– Пора!

Глава 20
Убежище – Чистые Помыслы

Ингвар осмотрел спальню.

В неё нельзя было войти в полном смысле этого слова. Дверь вела в небольшую выдолбленную в чёрных камнях нору. Постель начиналась сразу от порога. Заменяя и перины, и простыни, и подушки, лежал ворох разноцветных одеял. Судя по всему, они были надёрганы из разных уголков памяти.

Вот это, с золотой вышивкой, явно уже попадалось на глаза в замке барона Шелли. Клетчатый плед можно было использовать как одежду. Пропахшая лошадьми и сеном попона. Точно такая же осталась в реальном мире, на соломенном тюфяке.

– Тульпа, я могу здесь завалиться спать?

– Можешь.

– А что будет там? – Ингвар указал на непроницаемую кулису реального мира.

– Там ты будешь сидеть напротив стенки с закрытыми глазами. Так же, как сидишь сейчас. Там прошла всего минута. Я уверена, что тебе нужно будет лечь и поспать. И только потом возвращаться в реальный мир. Прямо настоятельно рекомендую отдохнуть.

– Получается, я беззащитен, пока здесь.

– Ну… До какой-то степени. Как сильно задумавшийся человек. Наверное, всё же, как спящий человек. Так что ты проснёшься, если станет холодно или жарко, или услышишь громкий звук. Но, так же, как и для сна, лучше выбирать местечко поуютнее.

– Я всегда смогу так делать?

– Когда научишься. Это вид транса. Очень-очень глубокого. Сейчас ты принял много лекарств. И я потратила много сил, чтобы тебе помочь. Без меня всё это, конечно, будет выглядеть не так красочно.

– Без тебя всё будет не так красочно. А ты могла бы не исчезать, когда всё закончится?

Видно было, что она уже собиралась произнести хлёсткое односложное слово, но в последний момент увернулась от прямого ответа:

– Давай сначала доживём.

– Ладно. Ты побудешь?

– Рядом? Я останусь с тобой. Прямо за дверью. Всегда сможешь меня позвать.

– А можно сначала посмотреть другие комнаты?

– Можно, – улыбнулась Тульпа. – Здесь же ты хозяин, а я гостья.

«Гостья. Как же», – с неожиданной злостью подумал Нинсон и был рад, что женщина не видела его лица.

За другой дверью оказалась ванная комната. Самое светлое помещение, которое Нинсон видел в жизни. Во всяком случае, так казалось после темницы в чёрной скале. Пол, стены, потолок – всё было выложено плитками из шафранно-жёлтого песчаника. Свет исходил из колонны в центре. Из огромного столба, сложенного из дорогой тёмно-красной соли. Он наполнял воздух специфическим запахом и живым рыжим светом, который одновременно усиливался и смягчался благодаря цвету стен.

Ингвар положил ладонь на колонну. Тёплая.

У противоположной стены латрина – отверстие в каменной полке. Ингвар уже видел такое в столичных банях. В другом углу что-то вроде летнего душа. Пол шёл под ощутимым углом к сливу. А потолок усеивали маленькие отверстия. Ровные ряды полок вдоль стен. Большой перевитой тритонов рог служил мыльницей. Остальное пространство полок загромождали склянки с прозрачными жидкостями.

Подчиняясь наитию и поддаваясь игре Уголька, обнюхивавшего склянки, Ингвар вынул стеклянную пробку из одного пузырька. Никакого запаха. Вылил содержимое на ладонь. Дал понюхать призраку фамильяра. Тот лизнул руку. Тогда Нинсон отпил из склянки. Разочарованно сказал Тульпе:

– Это обычная вода. Дешёвые декорации.

При этих словах женщина поморщилась, но ничего не ответила. Холодная пресная вода оказалась и в других пузырьках.

В одну из полок были вмурованы две плошки. Чёрная и белая, полная раковин солнечной стелларии. Ингвар взял одну. Соляной столб тут же стал светить чуть слабее.

Ингвар обернулся к Тульпе: мол, видала? Женщина спокойно наблюдала за действиями своего подопечного повелителя.

– Это светильник, – сказала она. – Если все вытащишь, мы тут в темноте окажемся.

Великан положил раковины обратно. Столб даже загудел. Ингвар показалось, что с некоторой натугой.

– Да не гуди! Вернул, как было!

Столб перестал гудеть.

Ингвар положил раковину в плошку на другой полке, и с потолка полилась чуть тёплая вода. Нинсон задрал голову. Каждая дырочка выдавала тугую струю. Он добавил раковин, и напор увеличился. Положил ещё – и попал в горячий водопад.

Колдун – а теперь сомневаться в том, что он колдун, становилось всё сложнее – был счастлив. Как бы ни старался Ингвар Нинсон, привыкший к чистоте цивилизованный горожанин, казаться невозмутимым, но для него было сущим мучением ходить перемазанным во всех видах собственных нечистот. Особенно при каком-никаком собеседнике. Даже и придуманном.

– Тут вода горячая! – заорал Ингвар, перекрывая рёв потока и утробное гудение где-то за потолком. – Классно-то как! Смотри, какую комнату я, чтобы помыться, придумал! Я верю в колдовство!

– Нам нужно к Лоа. Идём.

Странное дело, но Тульпу, кажется, злило его поведение. Непонятно только, что именно. То ли то, что он принимает душ, то ли, что он веселится, то ли что-то иное. Во всяком случае, вид у неё был отнюдь не радостный.

– Дай мне согреться, – попросил Ингвар.

А потом, повинуясь всегдашней мужской привычке подначивать встревоженную женщину, добавил со светлой улыбкой:

– Может, лучше присоединишься?

Сложная смесь эмоций отразилась на серьёзном лице Тульпы.

– Ты… правда этого хочешь? – спросила она с сомнением.

«Да! Да! Да! Да! Да! Да! Да! Да! Да! Да! Да! Да!»

– Нет, просто так сказал. Чтобы тебя поддразнить.

– Хорошо. Жду тебя снаружи.

Белая дверь закрылась.

Глава 21
Лалангамена – Смотр Войск

Ингвар стоял перед небольшим войском Жуков.

Пышная грива чисто вымытых волос шевелилась на лёгком утреннем ветерке, отчего Великан казался ещё внушительнее. Нинсон не подпустил к себе никого с ножницами. Он считал, что неухоженная борода придаёт его виду свирепости.

Теперь Ингвар стоял перед своим войском. И думал о том, что ему делать, если кто-то из воинов улыбнётся. Толстый сказочник в расшитом табарде. Однако никто не улыбался.

Он их всех провёл!

Поверили золотым рептилиям в алом поле. Они не понимают, что он сказочник, торговец, повар, кто угодно, но не колдун. Ещё и сумасшедший. Нинсон едва заметно поприветствовал Уголька, который теперь выглядел как холёный домашний кот, как нарисованный чёрной тушью манул, с длинной наэлектризованной шерстью и загривком, как у молодого льва.

Рутерсвард сделал приглашающий жест.

Жуки стояли навытяжку перед господином.

– Все люди проверенные. Каждый имеет уникальный талант. Это вот Стрелок. Бьёт с пятидесяти шагов в игральную кость, так сказать.

Мужчина с повязкой на глазу поклонился, когда его назвали.

– Это вот Повар. Сражается чуть похуже остальных. Но готовит чуть получше.

Огромный воин, ненамного меньше Великана Нинсона, улыбнулся сразу всем веснушчатым лицом. Повар казался бесхитростным и добрым.

– Это наш Кузнец. Если нужно что-то поправить в амуниции, то мы не обращаемся к сторонним, так сказать. Только к своим.

Гладко выбритый мужчина с блестящей на солнышке головой поклонился Ингвару. На самом деле Рутерсвард снабжал подчинённых не только краткими описаниями умений, но и именами. Ингвар всё перезабыл ещё до того, как закончился разговор, так что в его Мактубе они так и остались функциями. Стрелком, Поваром, Кузнецом.

Нинсон добросовестно раздал золото всем Жукам, но запомнились ему только эти трое. Стрелком он и сам был неплохим. А лука в вещах Таро не имелось. Значит, предстояло договариваться с одноглазым. Рыжего здоровяка Нинсон выделил из всех прочих наёмников из-за размеров рубахи и сапог. Хотя и негоже одеваться в обноски своих же охранников, но надо было узнать, нет ли у него запасной одежды. У кузнеца предстояло разжиться ножом. Неудобный меч только мешал. А нож всегда был у Ингвара под рукой. Хотя и крайне редко использовался как оружие. Надо было порыться в вещах Таро Тайрэна. Если бы у него нашёлся нож, то уж верно, это была бы не поделка деревенского кузнеца. А что-нибудь великолепное. Может быть, даже работа Кутха, известного на весь свет мастера ножей.

Представив всю команду поименно, Рутерсвард разрешил людям разойтись. А сам остался с Ингваром и Эшером.

– Я давно возглавляю вашу охрану. Что ещё сказать? Я служу вам уже более ста лет. Да, всю жизнь. А жизнь у меня, благодаря вам, долгая.

Рутерсвард распустил ворот, отодвинул нагрудную пластину и показал тусклый контур сигнума в ореоле седых курчавых волос. Проступил матово поблёскивающий рисунок. Атраменто, соединяясь с кожей, застывала причудливым вензелем, узорным пятном, одновременно напоминающим шрам, татуировку и приклеенное к телу металлическое украшение.

– Вот. Благодаря вам.

Хотелось рассмотреть, что у него там за картинка нарисовалась, когда колдовская живая краска атраменто въелась в кожу. Судя по ширине обода, обширно разлилась.

– По правде сказать, я уже отошёл на покой. Всё-таки возраст. Уж несколько лет тому. Вас уж сколько не было. Господин Эшер всех и распустил. Теперь внучков тренирую. Пенсию вашу, спасибо большое, получаю. Но когда вы призвали, снова вышел. В поле, так сказать. Решил сам проконтролировать, так сказать. Ребята у нас все бравые. Но за последние несколько лет дисциплина того… накренилась.

– Я бы даже сказал, накернилась, – мягко поправил Ингвар, вспоминая визит в Жучью палатку.

– Решил сам проконтролировать, – повторил Рутерсвард. – Вы много добра сделали. Мне. Всем нам. По всему лесу у нас часовые. Всё спокойно. Вы отдохните сколько нужно. И потом будем выдвигаться. Хорошо бы как можно скорее погрузить вещи на корабль.

– Почему как можно скорее?

– Вы знаете, где мы, милорд? Потому что я не уверен. Ведь пропали-то вы не отсюда. А шибко далече, сейчас даже уж не скажу где. А сейчас-то мы не на материке. А на атолле. Тут же, на островах, не нормальные города, как там у нас, на большой земле. Тут у них города-на-карте.

– Ты поясни милорду, что за города-на-карте, – встрял Эшер.

– Ну, это как бы заготовка под город. Этот проект без вас уже начали и закончили лет двадцать назад. У них уже есть гербы, названия и отметки на карте в нужных местах. Ну, в тех местах, на которых Лоа повелели быть городам, так сказать. И есть всё, что полагается. Всё, что угодно каждому из двенадцати Лоа. Мэрия, школа, кузня, почта, таверна, банк, пристань, больница, библиотека, театр, стража, храм. Все сферы влияния. Только жителей нет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.