Виталий Смышляев
Страна Яблок

Москва, 21.00

На чужой мате-рик
Захлебнёт-ся мой крик,
Я тво-я, ты – не мой,
Я кричу, ты – немой… —

стонала низким голосом транс-Дейна.

Машинка повернула с Фрунзенской набережной, прибавила ходу на зелёный и поползла по длинной петле на эстакаду Третьего кольца.

«Вечер воскресенья, а дороги забиты, – подумала Алёна. – Что сложного по времени всё разнести? Так и прутся толпами – сначала в центр, потом обратно. А шоу файное получилось…»

Через весь океа-ан
Через сем-надцать стран…

Алёна откинула спинку сиденья, легла и вытянула ногу в футси «Гинза Канемацу». Правый карчик пульсанул синим. Алёна ткнула пальцем в монитор, чекнула пикапера. «Файный, – оценила она мужчину справа. – Хотя и с бородкой». Потянулась пульсануть в ответ розовым и слетела с сиденья, больно ударившись о панель.

Карчик остановился резко, как древняя автоха, без мягкого поглощения инерции. Алёна ещё помнила такие – с рулевым колесом, с ручкой безопасности. Нет: ручка – для передач, а «безопасность» – это ремень. Без него и с места не тронешься.

Свет в салоне погас, транс-Дейна замолчала. Алёна пошарила по панели, нажала всё по очереди. Ручное управление не отзывалось, да и зачем оно? «Всё равно джойстиком не умею! – разозлилась Алёна. – Что стряслось? Может, карту управления заблокировали? Нет, с блокировкой КИУ за день предупреждают. И не завёлся бы».

Алёна посмотрела в окно, в камеры. Впереди сияли башни Москвы-Сити, сзади на титановой колонне светился раскинувший руки Гагарин, а Третье кольцо, докуда доставал глаз, погасло и остановилось. Из тёмных обездвиженных машин уже вылезали люди.

Ручное открывание нашлось не сразу, пока шарила по двери – сломала ноготь. Алёна всхлипнула от обиды: «Ну почему, почему всё сразу?! Полный пробой! Только позавчера сделала!»

Алёна вытянула руку, любуясь рыбками в объёмной глубине ногтей. Море светилось бирюзой, плавники с хвостами плавно поднимались и опускались. И только на среднем пальце…

– Что встала? Другого места не нашла на ногти лукать? Шевели булками!

– Сам шевели, козёл! – огрызнулась Алёна и шагнула в сторону. Надо же! Тот самый, с бородкой. Люди стояли возле своих машин, крутили головами по сторонам, переговаривались.

«Пойдём, чего ждать?»

«Куда ты пойдёшь, дура? Пешком до Ленинградки? Сейчас включат, поедем!..»

«Если все встали – это системный баг. Смотри – Комсомольский тёмный стоит, и Хамовнический, и Метромост…»

«Интрофай тоже молчит! Полный пробой вообще!..»

«Слушай – да! У тебя тоже? Тогда это не баг – это супербаг!»

Алёна коснулась языком нёба, но привычного медового тона «ВКЛ.» не прозвучало. Алёна попробовала ещё и ещё. Чип был на месте, но не отзывался. Тишина. Слева и справа люди с отсутствующими лицами сосредоточенно пытались сделать то же самое.

Алёна почувствовала себя беззащитной, потерянной и никому не нужной. Брошенной. Интрофай молчит – нет связи, нет чатов, нет френдов. Ни ньюсов, ни эдвайсов, ни рекламы, ничего. Одна-одинёшенька в тёмном мире.

– О!.. Смотри!!.. Вон, вон!!! – загалдели вокруг, тыкая пальцами вверх на треск вертолётов.

– «Робинзон-смарт»!

– Это СтарКоптеры, правительственные!

– Не правительства, а фельдъегерей! Они парами ходят!

Алёна не разбиралась в вертолётах. «Робинзоны» это были или правительственные «СтарКоптеры», но они вдруг прекратили трещать и косо заскользили вниз, прямо на них. Лопасти по инерции вяло крутнулись в нисходящем потоке; жёлтое брюхо вертолета надвинулось на Алёну; волосы её поднялись и распушились, как под огромным феном. Задохнувшись, она схватилась за голову, закрыла глаза, и через мгновение гулко ахнул сдвоенный взрыв.

Вертолёт рухнул на забитый машинами Хамовнический вал. Жёлто-красный огненный шар вспух до третьего этажа, вышиб окна, и по фасаду заскользили играющие багровыми отсветами стеклянные ручейки. Пламя сразу же потекло по дороге в обе стороны. Некоторые машины взрывались и разбрасывали языки пламени, другие горели ровно и спокойно, потрескивая, как дрова. Карчики вспыхивали поочерёдно – пылающая лента, как цепь падающих доминошек, быстро удлинялась и ползла по заезду на Третье кольцо. Вместе с огненной гусеницей перемещались человеческие крики. Они рвали дымный воздух всё громче и громче, ближе и ближе.

«А если бы внизу остановилась? – подумала Алёна. – Но… сейчас ведь потушат?»

– Вон там, за Парком – тоже горит!

– И вон там!

– А второй вертолёт где?!

– В реку упал!

– Огонь сюда идёт! Сгорим!

Справа и слева вдруг истошно и бессмысленно закричали, срываясь на визг. Алёна вцепилась в дверь карчика, закричала тоже, не слыша себя. Снизу ударила дымная волна горящего пластика, Алёна судорожным движением рта попыталась вдохнуть воздух, которого уже не было, схватилась за горло и потеряла сознание.

Санкт-Петербург, 21.00

Свет погас, когда Женя с Денисом были в двадцати шагах от эскалатора. Друзья наткнулись на передних, им наступили на ноги задние.

– Что за чёрт?! И эскалатор встал!

– Да «Маяковская» вообще невезучая. Постоянно эскалаторы ломаются. Неделю чинят – день работают.

– А со светом что? – спросил Женя.

– Что – «что»? – почему-то рассердился Денис. – То! Закон Ома и правило буравчика! Радуйся, нам повезло ещё, выйти успели. Если электричество отрубилось – значит, все поезда встали, ворота на станцию закрыты. Прикинь – в тёмном вагоне сидеть?

Парни обернулись. Людская масса шевелилась, кое-где вспыхивали фонарики и лайты. В пятно света попала чёрно-белая маска Маяковского, на багровой смальте стены выглядела она зловеще. Толпа медленно, по шажку, двигалась вперёд, втягиваясь на замерший эскалатор. Невнятное бормотание и чертыханье сзади, тяжёлое сопение спереди. Примерно на середине подъёма остановились. Спрашивать у передних бессмысленно, каждый видит перед собой только спину. Снизу раздался один крик, другой, третий, крики перешли в вой. Слышались глухие удары по металлу.

– Наверное, в вагоне стекла разбили, теперь на станцию рвутся, – сказал Женя.

Денис будто и не слышал, наклонился поближе:

– Ты, это… Если сверху вдруг ломанутся – сразу вот сюда прыгай, на разделитель. И за основание фонаря цепляйся. Понял? Приготовься сразу, растопчут в момент. Самое страшное – толпе под ноги попасть.

Но до этого не дошло. Стоящие впереди двинулись, парни медленно поднимались вверх. Нервный человек сзади то и дело толкал от себя Женин рюкзак с винг-вилс. Женя даже не оборачивался. Психов полно, им всегда мешают рюкзаки. Особенно с ви-ви.

Шли медленно, дыхание не сбивалось. Перед вестибюлем снова остановились, и Женя схватил Дениса за руку:

– Что?.. Что опять там?!

– Да всё норм. Немножко осталось, – ответил Денис, хотя видел не больше Жени. – Слушай, помнишь Никитоса, из двести пятой группы? Он Ольке Комаровой ломанул, что вот отсюда, из стиха Маяковского, буквы оторвёт и сложит из них её имя. Прикинь? «О» и «Л» в тот же вечер оторвал, а она ему говорит: «Ты какое имя будешь складывать? Там буквы «Я» нет!» А он ей: «Я соберу не «Оля», а «Ольга»! Ступ конкретный! Там и на «Ольгу» букв нет. Помнишь? А какие здесь буквы, что у него не хватало?

– Да-да, помню, – пробормотал Женя. – Точняк, помню. Здесь вроде «Отечество славься, которое есть…», а на выходе про «Славься, молот…» что-то. Настоящий Маяковский, короче – славься да прославься. Тогда, получается, буква «Я» – есть?

– Ну, сейчас проверим, – сказал Денис нарочито безмятежным голосом.

Вроде успокоился Женька.

Но проверить не получилось – уличный свет почти не проникал в вестибюль. Тёмный зал провонял едким и кислым потом («Запах страха», – подумал Денис), у выхода толкалась молчаливая ожесточённая давка. Здесь заканчивалась выдержка, которой хватило в обрез – на темноту станции и подъём по мёртвому эскалатору. Люди рвались на улицу, толкались, пытаясь пробиться к двери. Быстрей, быстрей, быстрей. Невский проспект в обе стороны заполнили тёмные машины; многие стояли возле своих карчиков, не решаясь уйти.

– Смотри, Денис: все карчики вырубились. Залочены, видать. А вон автохи у «грибов» работают, фары горят.

– Что толку, – отмахнулся Денис. – И автохи не проедут, перегорожено всё. – И непонятно добавил: – Начали всё-таки.

Вырвавшись из давки вестибюля, люди снова останавливались, глазели на замерший Невский. Ребят пихали, толкали, плотная толпа кружила и бросала их из стороны в сторону.

С трудом пробились подальше, ещё подальше, к «Палкину». С обеих сторон Невского стояли люди. Олды с древними ладонниками растопыривали пальцы левой руки, тыкали правой.

Денис помнил такой – у отца был. На фалангах указательного – меню, на среднем, безымянном и мизинце – цифры с буквами. На мизинце и микрофон, большой палец с динамиком – к уху. Смыкаешь пальцы – на ладони экран. Забавная штуковина.

– Денис, а Интрофай молчит! Вообще молчит!

– Да? Попробуй ещё раз.

– Да я уже сто раз, как свет вырубился. Что за пробой?!

– Да ничего хорошего. Не читал, что ли? Сегодня перешивают на Интрофай-5. Видать, заглючило конкретно.

– А ты ведь так и не прошился? – спросил Женя. – В «грибы» готовишься? Как это тебя в АйФи непрошитого держат?

В следующее мгновение их швырнуло на тротуар, головы сдавило тяжёлым гулом взрыва. Земля вздрагивала, как будто по ней ударяли огромным молотом. Грохало издалека, от Московской-Товарной. Взрывы то сливались в один, то разделялись. Парни схватились за уши, и в это время стеклянный козырёк «Палкина» лопнул, посыпались осколки.

– Что это?! По тяжёлой чо-то идёт! – крикнул Женя, почти не слыша собственного голоса. – Погнали домой скорей! Реально – «славься, молот!»

– Нет! – помотал головой Денис, кривясь от боли в ушах. – Я к себе, в АйФи!

– С ума сошёл? Нет там никого в воскресенье вечером! И зачем тебе?.. Ты же стажёр.

– Надо! Сегодня перешивают, всё начальство там! Дай мне ви-ви свои, мне скорее надо!

21.00–21.17

Четверть часа повсюду происходило одно и то же: замирали карчики и автовозы, глючила и отказывала электроника, пропадала связь.

Перед тем как Интрофай полностью отключился, мелькнули последние стримы из Казани, Перми, Красноярска.

* * *

В Казани объёмное пикча-шоу собрало на многоярусных набережных тысячи людей. Наверное, даже десятки тысяч. Деревянные, металлические и стеклянные конструкции переплели протоку Булак и все три озера, от Нижнего Кабана до Среднего и Верхнего; опускались до среза воды, к рогозу, аиру и камышу, взлетали и перекручивались на двадцатиметровой высоте.

Шоу «Царица Сююмбике, московский великий князь Иоанн и сокровища на дне озера Кабан» готовили полгода и анонсировали на минувшую субботу, но из-за страшной грозы перенесли на воскресенье. Ровно в девять часов многомерный пятиметровый Иван Грозный грянул своим железным посохом, и воздух оглушительно треснул по швам. Люди схватились за уши, проклиная саундмейкеров, но звукорежиссёры и вчерашняя небывалая гроза были ни при чём.

Электрические разряды взрывались один за другим. Объёмные фигуры заискрились, распались на фрагменты и посыпались мозаичными блёстками. Воздух наполнился статическим электричеством, прожектора подсветки погасли. Толпа вокруг озера вздрогнула и зашевелилась, с разных сторон послышались крики, движение ускорилось и превратилось в панику. Люди побежали к паркингам, но машины не включались. Сотни вновь прибывающих вжимали друг друга в металл и бетон. Хрустнули кости, раздались стоны и крики.

Кристаллические структуры мостиков и подвесов над водой лишились подсветки и стали невидимыми. Лучшие обзорные места превратились в ловушки, зрители толкались и давились, спешили на берег, к твёрдой надёжной почве. Не стало видно перил и опоры под ногами, тёмные фигуры гроздьями и поодиночке летели вниз с двадцатиметровой высоты.

Жуткий вопль «Куйбышевскую плотину прорвало!» ошпарил даже тех, кто сохранял выдержку. В многоярусной толпе закружились водовороты, стоны отчаяния и боли заглушал многоголосый мутный гул. Некому было сказать, да никто бы и не услышал, что Куйбышевский гидроузел расположен ниже по течению Волги и не опасен. С небес в кричащую темноту, в чёрную воду, в которой не видна кровь, кусками осыпалась гигантская фигура Ивана Грозного с посохом в руке.

* * *

В Перми тёплый воскресный вечер тоже привлёк полгорода на берег реки, в мега-парк «Мото-Вили». После пятнадцатого или двадцатого по счёту банкротства и реорганизации Мотовилихинских оружейных заводов огромное пространство вдоль Камы превратили в территорию развлечений, шоу и релаксов. Из лабиринта тёмно-кирпичных корпусов, погасших мартеновских печей и остывших труб вырастал восьмидесятиметровый «Молот Камы». Сверкающие круги полных оборотов Молота были видны даже в Нытве.

Многоцветное освещение «Мото-Вили», в отличие от озера Кабан, не отключилось. Когда титанический «Молот Камы» вдруг резко ускорил движение и, оторвавшись в верхней точке от несущей фермы, полетел над мега-парком, многие приняли это за новый, невиданный ещё аттракцион. Аккомпанемент визгов ужаса и восторга сопровождал Молот всегда, вопли были привычны. Пучок искрящих ауритовых проводов шевелился за Молотом, как за чудовищной медузой. Слишком быстрой, чтобы успеть осознать: это не медуза и не аттракцион. Тысячи посетителей закричали, только когда Молот, описав в небе огромную синусоиду, ударил на излёте в основание «Сапфир-Ивы». Стеклянный корпус отеля пошёл трещинами, как лопнувший от кипятка стакан, и бесформенной грудой опустился на землю. А через полминуты в парке и городе погасли все фонари, прожекторы, лайты, светильники и лампы.

* * *

Красноярские стримы были не про воскресный отдых. В начале десятого отключились все фильтры, дымоуловители, адсорберы и скрубберы Вентури. На всех непрерывках – Красноярском алюминиевом, трёх угольных ТЭЦ, «Красмете», «Красмаше» и «Красцементе».

Привычная для красноярцев тёмная дымка с запахом жжёной резины и горелых спичек превратилась в маслянистый туман. Он окутал город мелкодисперсными частицами бензопирена, формальдегида, фенола и ещё нескольких десятков органических и неорганических соединений. Сети датчиков загрязнения воздуха Luftdaten и Opensense тревожно запищали на разные голоса и показали «опасный уровень 200», затем «смертельно опасный» 300 и 400.

Пищали они не переставая, но для уровней 500–600–700 пояснений не было, а после 1000 закончилась и сама шкала.

Но красноярцам показания приборов не требовались. Жуткая удушливая взвесь забивала носоглотку, гортань и бронхи, люди устремились прочь из котловины города, окружённой стенами Саянских гор. Николаевский проспект, Калинина, Коммунальный мост и все выездные дороги запрудило стадо непрерывно гудящих машин. В 21.03 заглохли карчики и автовозы, в 21.20 в домах и на улицах погас свет.

Санкт-Петербург, 21.17

Хорошо, что Женькины ви-ви старенькие, без всякой прошивки. Уже понятно, что вырубается всё прошитое и чипованное; всё, что законнектили на Интрофай. То есть в прямом смысле слова – всё. Ну, почти.

Через Восстания Денис не рискнул: чёрт его знает, что там, у вокзала. Под гул взрывов с Московской-Товарной он перебежал Невский, с Маяковского повернул направо, мимо Гранитной глыбы на Ульяны Громовой. Повезло, что у Женьки оказался рюкзак со старыми ви-ви. Здесь перескочил, там перелетел – и через три минуты уже на Лиговке.

Выскочил на Лиговский проспект и застыл. Из бело-розовых корпусов детской больницы Раухфуса хлестал волнами многоголосый крик и плач. Взрывами вынесло окна, электричество вырубилось. Наверняка внутри чёрт-те что творится.

«Нет времени, нет! Каждая минута, каждая!!.. Да и чем я им помогу?! Скорей, скорей!»

Денис наклонил голову пониже, заслоняясь от детских криков, и покатил по Лиговке налево в объезд, прочь от больницы. Залоченных машин полно, но людей нет, все попрятались. У «Октябрьского» горит автостоянка… сейчас направо, через Некрасовский садик…

У памятника Неизвестному греку Иоанису Капо… Капо… как его там, никогда не мог запомнить… Денис круто затормозил. Упёрся пальцами в позеленевшую корону на постаменте, выдохнул, выругался, плюнул и развернулся обратно к больнице.

Главный вход, конечно, закрыт, но стёкла в дверях вышибло.

– Куда лезешь?! А ну, назад! Назад, тебе говорят!!

– Всё нормально! – закричал Денис под потолок вестибюля. – Всё нормально!! Взрыв газа! Электричество отключили, чтобы не было пожара! Через час включат! Через час!

Вылез наружу и рванул по Второй Советской. «Дурак! Дурак!! Потерял время! Потерял!!»

Тротуары и мостовую до самого конца Херсонской густо засыпало осколками стёкол и всякой дрянью из вырванных взрывами окон. Черепки цветочных горшков, занавески, детские игрушки, картины и картинки, салфетки и пледы вперемешку с землёй, кактусами и книгами. Денис поразился обилию книг – надо же, сколько ещё людей читают с бумаги! И почему-то полным-полно осколков чайных чашек, блюдечек, ложек.

Денис никогда не видел мертвецов, но сразу и безошибочно узнал смерть в телах на улице. Десятки людей лежали в невозможных для живого человека позах. Крови, следов от ударов и ран не было видно.

Кардиостимуляторы, кохлеарные и глазные имплантаты, лекарственные микрочипы… – отказало всё. Три раза Денис останавливался, потом перестал. Помочь он ничем не мог, а время, по его представлениям, катастрофически истекало. Отовсюду неслись душераздирающие крики. В основном женские. «Как быстро сообразили!» – обрывочно подумал Денис, но мысль мгновенно затухла. Улицы, загромождённые телами и машинами, требовали постоянной и точной реакции. Подпрыгнуть, облететь, пройти по низкой дуге – старые ви-ви отменно справлялись с этим.

До башни «Пётр», вставшей на месте древнего отеля «Москва», Денис проскочил за четыре минуты, ещё три минуты ушло на битву с секьюрити. Охранники реагируют на любые ЧП с замедлением и стандартно: что раньше было можно – теперь нельзя! Никого не впускать, ничего не объяснять.

– Не видите, что творится?! Хотите, чтобы вас крайними сделали?! – заорал Денис. – Меня срочно вызвали!

Лифт работает, ура! – 30-й… 50-й… наконец, 81–108-й этажи! АйФи, InFi, Интрофай!

– Что это тебе в голову пришло? И в такое время?.. – изогнул шею транс-Лала. – Игорь Валерьевич очень занят и тебя не примет. Стажёра какого-то!.. Он постоянно на видеоконфах! Постоянно и непрерывно!

И, видимо для убедительности, референт-секретарка вытянул перед собой тонкие изящные пальцы. Объёмные многоцветные мандалы на Лалиных ногтях непрерывно изменяли узор. Непрерывно и постоянно.

Дверь в тамбур, негодующий крик, вторая дверь, кабинет. Вопреки утверждениям Лалы ни в какой видеоконфе Игорь Валерьевич не участвовал. Отвернувшись от стола, Гри-Ври смотрел в пятиметровое окно-стену на правительственную башню «Павел». Или она смотрела на него. Барокко-силуэт стеклянной громады на другом берегу Невы светился снизу доверху – все чиновники в такой день были на низком старте; темнел только прямоугольник Военного института, вписанный в основание «Павла».

– Так и знал, что прискачешь, – повернулся Игорь Валерьевич и махнул Лале уйти. – Ну, доволен? Ты умник, я дурак. И все остальные, соответственно, тоже дураки. «Петр» и «Павел», Москва, Лондон, Нью-Йорк, далее везде.

– ИгрьВлрич, ндохтьвтрй этап остнвить! – пискнул Денис пересохшим горлом, сглотнул и подумал не в первый уже раз: «Что ждать от человека с таким именем-отчеством: «грь-лрь»? Безнадёга, анриал». – Позвоните, не поздно ещё! Нельзя одновременно! Одна ошибка в алгоритме Гровера даёт миллиарды багов! И каждый из них – ещё миллиард!..

– Да помню я твою записку. – Гри-Ври поднял взгляд на Дениса. Бледно-зелёное лицо, тёмные мешки под красными глазами. – И как бы я объяснил шефу?! А он – своему? И так далее, по вертикали? Проект обсчитывали два года – и не у нас! – а сраный непрошитый стажёр считает, что Интрофай с элементной базой полностью крякнет? Департамент науки на смех меня поднял с запиской твоей!

– Да какая разница, на смех или ещё куда! – крикнул Денис. – Фазовый переход вообще рассчитать невозможно! Какая разница?!

– Да на кой чёрт ты вообще появился?! – закудахтал Гри-Ври. – Я, чтобы это место занять, двенадцать лет бумажки носил!.. А ты вылез с запиской своей!.. А сейчас – вообще! Если её Генеральный увидит… Знали – и смолчали! Всё на меня повесят!

– Так вы – что? Не отправили мою записку?!.. Но пока всё можно восстановить! Главное – мегакубиты не запускать полностью. Ладно, я к Генеральному! Перегрев будет такой, что…

Денис замолк на полуслове. Охта и Заневская сторона за спиной у Гри-Ври погружались во тьму. Погас сияющий шпиль «Павла», следом вся башня. В её стеклянных обводах отражался дальний, где-то на Ржевке, пожар.

Свет в кабинете потух, и Денис не стал продолжать. Повернулся, нащупал дверь и по стенке на выход.

– Что там? – пискнул Лала. В темноте переливались мандалы на его ногтях. Что ему скажешь? Ничего не ответил, нажал дверную ручку и вышел.

Из лифтовой шахты доносились крики и удары кулаков, со стены светил указатель аварийного выхода.

Денис постоял перед широкой стеклянной лестницей в пентхауз Генерального, посмотрел на охранника – тот сидел на полу, ухватив себя за горло. Шагнул вправо, нащупал перила и поспешил вниз.

«К полуночи дойду, – машинально вычислил он. – Если раньше пожар не начнётся. И если останется куда идти. Зачем, зачем я в больницу попёрся?!»

Москва, 21.30

Алёна не помнила, как оказалась у Москвы-реки.

Да и не пыталась вспомнить.

Сначала она бежала, потом шла, теперь силы кончились совсем. Ухватившись за парапет набережной, Алёна с усилием переставляла стёртые до крови босые ноги. Одну за другой, одну за другой. На каждый шаг снизу отзывался неприятный сухой хруст, как будто ступала по майским жукам. Вся набережная, все улицы, площади и крыши были усеяны сгоревшими в небесах видеоглазками.

Как она вырвалась из горящей ловушки Третьего кольца, когда исчезли с ног футси и куда она с трудом ползёт вдоль парапета, – не имело для неё никакого значения. Огненной дугой пылали у неё за спиной забитое машинами Третье кольцо и Метромост, впереди горела высотка Университета, пламя металось и на Кутузе, сполохами освещая тёмный город и чёрную тяжёлую воду Москвы-реки.

Неподалёку кто-то хрипло и радостно орал одно и то же:

Через весь океа-ан
Через сем-надцать стран!

Сорванный голос был совершенно безумным.

«Подальше от огня, прочь из города, – стучало в голове. – Всё горит, все сгорели. Одни «грибы» остались… Алик – «гриб». Давно из Москвы уехал. Значит, жив. А Павлик? Что с Павликом? Хорошо, что мама такая упёртая… не дала его прошить. Но Алик на Клязьме, а Павлик… Павлик далеко…»

Алёна попыталась вспомнить название дачного посёлка и не смогла. Горело горло, жгло грудь, невыносимый жар сжимал сердце. Остановилась и перевесилась через парапет, ближе к реке, к холодной тёмной воде.

Федеральная трасса «Волга», 21.00

Под колёсами прогудел мост, из-за поворота вспыхнули фары встречной автохи. Редкая птица, их не осталось почти. Оранжевая габаритная кайма на грузовых автовозах, длинных дальнобоях, овальных легковых карчиках. Водителей нет, свет фар не нужен.

А он, Латыш, нужен. И «грибам» нужен, и начальству. Без топлива никуда, а натуральные продукты все любят. Латыш облизнулся, представив кусок свежего солоноватого окорока, истекающий мутной слезой. Что там позавчера «грибы» с ментами не поделили? Неважно; жить хотят – разберутся.

Латыш погонял во рту невесомые разноцветные пузырьки Spicy-Nicy и кончиком языка переключил Интрофай.

Сегодня Интрофай-5 выходит. Там вообще обещают полный пробой. Всё под тебя: мимо какого трейда или сетки по дороге проезжаешь – приват-реклама идёт по твоему реестру. Не всё подряд, а там, где у тебя макси-скидка на банке. Но сейчас интрофай-треды уже такие, что и заезжать никуда не нужно, фулл-деливери. Вообще файно. Всегда твой кредит сечёт, и музилу крутит только личный зе-бест. И никаких пикчей не надо. Все каналы у тебя, глаза закрыл и погнал, окей-привет.

Интрофай замолк. Латыш, попеременно выдыхая ароматы лимона, мяты, арбуза и яблока, повозил языком по нёбу. Тишина.

Видать, из-за перехода на Интрофай-5 заглючило чего-то. Сложная штука вообще-то. Объясняют, что чип в гортани как-то там изменяет нервные сигналы мышц горла и языка в речь. Типа, гортань у каждого своя, как отпечатки пальцев. Когда собираешься что-то сказать – собираешь мысли в кучку, потом слова складываешь, и мускулы горла напрягаются. Нервно-мышечные импульсы чего-то… Цифровая модель. А по модели голос человеческий лепят.

Может, и так. Но, скорей, просто мысли читают. А то, что нужно, из Центра на расстояние передают.

Откуда они знают, какой тебе домолюкс или кэрри нравится? Мимо треда едешь, а тебе уже шепчет про модель какую хочешь. Внутри, где-то около барабанной перепонки. И, главное, меняются голоса. То бархатный, то транс с хрипотцой. И разные у всех.

И звонки так же. Только подумал: «Приезжай завтра», и уже твой голос зашептал ей в ухо про завтрашнюю встречу.

Чипы эти вшитые сначала по-разному называли: «пимками», «пайками», ещё как-то. Осталась «личка». Без лички теперь никуда: на ней и счёт с кредитами в банке, и страховки, и связь, и пикчи – вообще всё.

Топливный автовоз дёрнулся и встал. Дорога погасла. Минут десять Латыш посидел в кабине. Надоело. Вылез на дорогу, прошёлся вперёд-назад – тишина и темнота. Горло запершило, зачесалось, потом запылало так, будто уголёк проглотил. «И голова горит. Температура у меня, что ли?» Выпил бутылку воды, но не помогло. Латыш рванул воротник и побежал по насыпи к журчащему внизу ручью.

Глава первая
За два дня до

Александр

За Клязьмой дурным голосом заорал дергач. От неожиданности я вздрогнул, руки прыгнули на руле. Поэтому, наверное, птицу так и зовут – каждый раз дёргаешься от её крика.

Дергач скрипел часто и отчаянно, словно вдесятером. Несмазанные петли, зверёк в капкане.

Как его по-правильному, по-московски?.. Коростель вроде.

Да, коростель.

Поймал себя на мысли, что уже считаю себя местным.

Местным владимирским «грибом».

Выехали из тёмного леса, и в лунном свете на столбах, на деревьях заблестели сине-зелёным отливом видеоглазки. Как навозные мухи.

Мост через Пекшу, бетонка на Костерёво. Покрышки ритмично зашлёпали по стыкам плит. Я открыл окно, и кабину заполнил аромат отцветающих лип. Впереди поблёскивал защитный купол над бело-синей Воздвиженской церковью.

– Они будут? – спросил Борис.

– Куда ж без них?

– Зачем навсегда знают?

– Работа у них такая, Борис.

Так и есть – не доезжая до поворота, увидели бело-синий «Форд».

Возле него стоял Кубатов. Прочно стоял, как дуб, вырастая толстенными ножищами из неведомых нам земных глубин, помахивал электронным жезлом с переливчатыми бегающими огоньками.

Нарядный жезл, праздничный. Как новогодняя ёлка.

– Только у вас такая чесотка осталась, – начал Кубатов и положил мои документы в рыжую папку с подколотыми по верху разноцветными скрепками. – Куда вы на такой автохе, без КИУ? Солярой за километр воняете…. А?

Я молчал. Смотрел в видеоглазок на кубатовской фуражке и молчал. До ломоты в зубах не хотелось поддерживать тошнотворный ритуальный разговор.

Как с Алёной:

– Если бы ты тогда меня послушал, то не пришлось бы всё продавать.

– Кто же мог знать, что так получится? Ты же настаивала.

– Надо было знать, ты же мужчина. Что ты молчишь? Что всё отмалчиваешься?

– А что говорить?

– Правильно, сейчас-то что говорить? А вот если бы тогда меня послушал…

Действительно, что сейчас говорить. Как получилось – так получилось. Алёна по шоу задвигает, а я вот – «гриб».

– В автомобиле отсутствует чип-карта КИУ… – повторил Кубатов, растягивая «чи-иип-ка-аарта…», как строгая, но доброжелательная учительница, голосом, дающая ученику интонационную подсказку.

Чего я добиваюсь? Сейчас загонит на штрафстоянку до следующей смены, потеряю утро, и жди Латыша ещё месяц. А соляры в цистерне – на дне.

Аркадий весной с ним сцепился – чего мы добились?

– Пока ведь не обязательно, – подал я свою реп лику.

– Не обязательно, но желательно! «Определяется существующей дорожно-транспортной обстановкой» – циркулярное письмо от пятого февраля сего года. Предлагаю проехать в райотдел, ознакомиться с нормативным документом.

И в дирижёрском упоении крутанул блистающим жезлом.

– Нет, не надо. Я верю. Я знаю.

– Тогда почему же не выполняем? – Кубатов уверенно вёл свою партию всё выше и выше, как Лучано Паваротти в «Памяти Карузо».

– Виноват.

– А с первого сентября подключение чип-карты КИУ обязательно для всех транспортных средств. Без КИУ передвижение по дорогам любого значения будет запрещено. Даже по вашим козьим тропам. Думаешь, не знаю, как вы по старым просекам в Ундол добираетесь? Знаю. До смешного ведь доходит – жезлом щёлкаю, а о вашей машине информации ноль, и прекратить движение не могу, – доверил он мне, как заветному дружку-товарищу, свою сердечную боль, тугу-кручину. – Захотел водитель – остановил машину, не захотел – дальше поехал. Бардак. Но с первого сентября – всё, порядок. Один для всех. Как клопов вас передавим. На телегах будете ездить, гыгыгы! – Его красивое лицо разошлось в улыбке. – Хочешь кататься, так ставь чип на машинку. А если у самого не вшит, то и в машинку не поставят. Вот и выходит, что трындец вам.

– Так ведь тогда и вы будете не нужны, – сказал я в видеоглазок фуражки. – На каждом столбике сканер: либо штрафы начисляет, либо машину блокирует. Останутся одни карчики и автовозы, они ничего не нарушают, сами себе полиция. Вы-то, дорожная служба, тогда зачем?

– Да, блин. Куда идём, о чём там они думают? – Он стал задумчив и скорбен. Так сказать, поделился тревогой со мной, с близким человеком. – Но мы всегда будем нужны. Всегда! Без нас рассыплется всё на хер. Они, – его лицо зло перекосилось, – они там, в золотых офисах на сотых этажах, думают, что всё на их программах держится? Хер там. На нас всё стоит.

Я поразился. Кубатова не смущал видеоглазок на фуражке, не пугал неотключаемый микрофон. Видимо, это не раз обсуждалось на их ментовских полянах. Или это опять провокация, как весной? Лучше молчать.

– Слушай, я что сказать-то хотел… Я электрику знаю и на тракторе работал. На любой технике могу, профессионально. Полезным буду человеком у вас. Не то что ваш Аркадий, голубятник психованный. Поговори с Серёгой. – Я удивлённо смотрел на Кубатова, переводя взор с видеоглазка на его лицо и обратно. – Да не бери в голову, пускай слушают. Меня всё равно попрут на осенней аттестации, я ж так и не прошился.

Я почувствовал, как мои брови прыгнули вверх.

– Как это? Разве у вас можно?

– Нельзя. В рот я имел эту прошивку. Скоро будут проверять, сколько ты насрал и какого цвета. Откручивался с наручной времянкой сколько можно, потому и патрулирую по ночам в звании подполковника. А теперь всё, докрутился. Ну так что – возьмёте, а? Жить-то нужно.

Голос его звучал вполне искренне – видимо, действительно дохаживал последние дни, если вёл такие беседы под глазок и микрофон. Тем не менее ввязываться в откровенный разговор я не собирался, хотя он меня поразил, конечно. Но и злить его не хотел.

Я пожал плечами.

– У нас собрание решает. Как коллектив скажет, – сказал я сожалеюще-виновато. Словно расторговавшийся в ноль рыночный продавец позднему покупателю.

– «Собрание реша-ает»! Что ты гонишь? Я с тобой как с человеком, а ты мне про собрание? Кубатов для тебя говно в фуражке? Да для вас все прошитые – говны, пыжитесь как опарыши. Хотя у меня вообще на руке времянка, такая, как и у тебя была. – Кубатов помолчал, ожидая ответа. – Я понимающе кивал. – А то я не знаю – как Серёга ваш скажет, так и будет. До хера берёт на себя, на понтах, как на колёсах. Монахам лижет, к казакам подкатывается. Не обломится ему ни с монахами, ни с «овощами», ни с казаками.

Кубатов замолчал, вставил палец в ухо и сосредоточенно повертел. Тщательно, под разными углами.

Я ждал.

Кубатов прошёлся по всем ушным закоулкам, вытащил палец наружу и скептически его осмотрел. Взглянул на меня, как бы ожидая сочувствия по поводу незаслуженно скудного результата – так сказать, дополнительной от меня неприятности.

– Забились, как улитки, по своим раковинам! Всех подчистим. А вашу шоблу в первую очередь – незаконное предпринимательство, нарушение закона о потребительских стандартах. Я ему рога хоть так, хоть так обломаю. Падла, мля. Ваши тоже им недовольны. Доберёмся. Ладно. Проезжайте.

Через силу протянул мне документы, положил руку на пояс, отогнул три пальца. И пошевелил.

Через триста метров направо уходила тупиковая дорожка к бывшему детскому лагерю, там и стояла машина кубатовского брата, Ивана.

Наглая рожа. Рот, как у акулы, постоянно криво полуоткрыт, словно собирается плюнуть или выругаться. Из тех, что сдают задом, въезжают в твой стоящий автомобиль и начинают орать: «Какого хера ты здесь растопырился? Слепой, сука? Слепой?!»

– Ещё два, – сказал Иван, когда мы с Борисом уложили ему в багажник три окорока.

– Он показал – «три», – возразил я.

– А я говорю – ещё два.

– Не понял. Что за дела?

– Не можешь ещё два, – поддержал меня Борис.

– Ты-то ещё куда лезешь, дерево? Тащи, пока я добрый.

К хромой речи Бориса все привыкли и почти не переспрашивали. Только Валера Спиридонцев веселился и делал вид, что не понимает, заставлял Бориса повторять по несколько раз. Тот краснел и мучился, топтался на месте как цирковой медведь, слова комкались ещё больше. Валеру обрывали, останавливали, но делать замечания и пререкаться надоедает. Спирьке же веселиться не надоедало.

А Борису что остаётся? Кто он такой, по сути?

Работник за еду. Терпи.

«Такой наглости ещё не было, – подумал я. – Видать, на самом деле Миша из полиции уходит».

– С какой стати?

– Чего-о?.. Считаешь, я должен бесплатно ночь не спать, в кустах сидеть? Три Мишке с начальством, два – нам за хлопоты. Можешь поменьше принести, из передней лопатки.

– Можно подумать, ты ночью не спишь, чтобы мне машину помыть. Не могу. Рад бы, но у меня всё по счёту.

– По счёту? Теперь я считаю. Считаю до трёх, уже два. Сейчас позвоню, стопанут Латыша у Лакинска, и досвидос вашей сделке.

– Если так, эти забираю обратно и возвращаюсь, Мишке сам скажешь.

– Давай вали. Я в Лакинск звоню.

Иван отнял левую руку от багажника, активировал ладонник и постукал подушечкой большого пальца по цифрам на фалангах, набирая номер.

Поднёс большой палец с динамиком к уху, мизинец с микрофоном у рта, остальные подогнул. Излишне озабоченное лицо с поджатыми уголками губ напомнило мне давно забытую Москву. В метро так смотрели перед собой мужчины, не желающие уступать место бабульке или беременной. Сосредоточенно.

Послушал, сбросил, снова забегал большим пальцем по цифрам.

Что он набирает? Если знакомому звонит, вошёл бы в Контакты. Что за тыканье в цифры по памяти? Что он запомнить-то способен, упырь? Время тянет, нагнетает.

Я потянул руку к багажнику:

– Открой, я эти заберу. Если Латышу недодать, он на цистерну позвонит и заблокирует. Так что и смысла ехать нет.

– Нет смысла – так и не езжай. – Иван отбросил мою руку. – Из тебя, сука, этот окорок вырежу. Ходи теперь на Вилке да оборачивайся. Глазков-то у вас там нет. Озеро «Кричи-не-кричи». За вас, говнюков, и искать не будут. Ещё спасибо скажут. Попишу тебя, падлу, как…

Запрыгнул в машину и резко подал вперёд, перегородив дорогу нашему грузовику.

В глазах потемнело. Дёрнулся уже к кабине – давануть на стёртую широкую педаль, смять и сплющить бампером нашего могучего «Урала» Ванькину легковушку и…

Пока вернулся за Кубатовым-старшим, объяснялся с ним, а потом с перекошенным от злобы Ванькой, время вышло.

– Всё, уезжаю, маршрутник пищит, – позвонил Латыш. – Ты меня подвёл, а с меня тоже спрашивают. Больше не звони. Окей-привет.

– Окей-привет, – повторил я сдавленным голосом. Сердце пропустило удар. Передушить бы уродов.

– Разворачиваемся, Борис.

Чтобы проветрить голову после Кубатовых, я включил радио.

Не тво-ей, а тво-им
Нам каза-лось дво-им… —

заныла транс-Дейна, словно из другой жизни. Алёне она нравилась.

Почему он сказал – «на Вилке»? Следит? Или браконь ерничает на Бобровом ручье? Или просто случайно видел, как я вытаскиваю лодку?

Мне стало не по себе; знает, на что давить.

Человек так устроен. Услышишь: «Вчера ты в семь часов был в кафе «Шоколадница» – и то неприятно. За тобой наблюдали, а ты об этом не знал – и настроение испорчено. А уж когда узнаёшь, что за тобой следили на озере Вилка, то по спине ползёт липкая тревога.

Глухое место. Чтобы проехать туда, минуя нас, надо часа три плутать по заросшим просекам и тропинкам. Там даже на вездеходе не проехать – заросло всё. И мотоцикл увязнет. А через нас он не проезжал.

Большая Медведица теперь висела прямо перед нами, её семь звёзд складывались в контур окорока. Из передней лопатки.

…Что же Ванька имел в виду, когда говорил про Вилку? И что значит «ваши недовольны»?

Егор

Захар – ступ реальный. Каждый раз старается к нашей общаге анлук подойти. На цырлах идёт и хоп! – резко дверь на себя. А смокает табак с херью какой-то. То ли вишнёвый лист, то ли волчьи ягоды. Несёт за версту. Тем более общага на опушке и ветер всегда от посёлка. Хоть бы не смокал, когда крадётся. Нет, ему нужно по обязу с трубкой в зубах вломиться. Он её «люлькой» называет.

По-казацки, типа. Конкретный ступак. Но ломит тоже конкретно. Первую неделю, как дядьТолич умер, он меня не трогал, потом включил по тяжёлой.

С дядьТоличем не шути. Он и Захара, и остальных хорунжих с есаулами сквошил, только в путь. Да что Захар – сам атаман к дяхану был со всем уважением. И даже Кубатов.

– Парни, Захар идёт! – махнул от окна Кузя. А все уже и так готовы, в окна дымок наносит.

Сейчас вломится, заорёт: «Подъём!» Надо быстро с койки соскочить и встать «смирно». Я дядьТоличу не говорил про эти ночные ломы. И мне стукачом западло, и он не хотел, чтобы я от парней отделялся. Поэтому он меня и определил в общагу, а не с ним вместе. Дяхан сам однажды заметил, что Захар к нам после отбоя зашёл. Тихо дверь за ним открыл и стоял, слушал.

Потом Захара вывел, засквошил его так, что тот по колено в землю врос. Полный пробой! Нам всё было слышно.

– Взвод, подъём! – заорал Захар, все готовы уже. Подскочили, построились.

– Вольно. Сегодня неплохо поработали. Неплохо, всё файно. Кузовлев на погрузке младших организовал, молодцом. Но почему Ракитин с Сахно за складами курили? В тринадцать лет – не рано ли смокать? И не в первый раз. Кузовлеву за недогляд – пять плетей, Сахно – три. Кузовлёв – я не понял!.. Вот так-то лучше. Теперь про Ракитина. У тебя, Ракитин, это не первое нарушение. Думал – я не вижу, не знаю? «Анлук-анон» – так вы говорите? Совокупно положено тебе пятнадцать плетей. Но можешь заменить наказание, постираешь мне маленько. Не слышу?.. Вот и ладненько!..

И пошло-поехало. Дяхан говорил, что он спецом после отбоя нас ломит. Мы стоим в одних трусах, а человек раздетый одетому сразу проигрывает. «Дешёвка он, – говорил. – Комплексы из него прут». Дядька понимал в этих вещах, отставной полковник. Настоящий, боевой.

Захар месяца два как начал таскать к себе «постирать» одного за другим. А там – постирать или ещё что, не говорит никто, анон. Молчат, глаза прячут. Ну, молчите и молчите, дело ваше. Мне тоже пох. Хотя что уж там – все всё знают, и я тоже. Меня не касается – и ладно.

– Кузовлев! Приведешь Ракитина после отбоя. Завтра – Сахно. Вопросы есть? Зато у меня есть. Распустились полностью последнее время – полный пробой. Порядок в хер не ставите. Не хотите казаками стать? Не надо, никто силком не тянет. Желающих – туча, а дурную траву – с поля вон. Давно дагестанцы, соседушки наши дорогие, у нас сотрудников просят в помощь, вот двоих и отправлю на следующей неделе.

Все замерли. Ни фига это не ломы, реально может продать. Через Кубатова. Кубатов все время рабов дагам возит. Невшитых кто будет искать? Два раза, когда доски дагам возили, я их видел. Несколько «вырезов», и обычные тоже есть. Жутко смотреть. Глаза в землю у всех, некоторые в женских платьях, накрашенные.

Говорят, что личку и глазок удалить нельзя, но я вырезов сам видел. Значит, можно. Как только находят? – таких хирургов не погуглишь. Вырез, конечно, не человек уже. Ступ на полную.

Даже раньше, когда чип в ладонник вшивали, многих ломало. Цифровые деньги всегда с тобой, треды без продавцов, скан на выходе. Денег не хватает – кредит за секунду заказал и бери что хочешь. А за пять лет кредит не отдал – всё, приехали. Дом отнимают, конура три на три и СРП – социальный реестр потребления. Двенадцать часов в день на общественных работах, один выходной. Запрет на детей, на жениться, на всё. И глазок контроля в лоб.

Где-то находят подпольных хирургов, чтобы глазки вырезать с личками. Дураками становятся, а что лучше – хэзэ. Может, и подпольные хирурги – на самом деле не подпольные. Рабов готовят. Много чего потихоньку болтают.

Дяхан говорил: «Вполуха слушай. И помалкивай. Половина слухов – чушь собачья, вторую половину спецом распускают. Один процент, может, и похож на правду». А как этот процент…

– …заснул, Егорушка? Понятное дело, намаялся ты сегодня. На конюшне убирал, чистил, только шуба заворачивалась. Молодцом! Всё вычистил, любо-дорого глянуть. Так файно и у Марьяны не получится. Чистюля ты наша, радивица пригожая!

Некоторые захихикали. Юрец и Кузя с Пашкой. Юрец, падла, не ожидал от него. Отмазывал его по тяжелой два раза, дядьТолич атамана просил.

– Вот и ладненько! Казак должен быть опрятным и чистоту уметь блюсти. Послезавтра, Егорушка, придёшь ко мне, постираешь.

Ох ты! Никогда при дядьТоличе он даже близко меня не сквошил. Не то что – «постирать».

– Нет, – сказал я тихо, глядя поверх Захара.

– «Нет»? Надо же – «нет»! Не хочет чистюля наша постирать! Ну и ладненько, ну и хорошохонько. Вот Юрик пойдёт, значит, вместо тебя. Ты – белые ручки, нежная спинка, придётся Юрику идти. А потом ещё кому-то. Значит, вот как ты себя ставишь. Ну, коллектив тебя поправит. У нас же, у казаков, как?.. – «один за всех и все за одного». Ну, поздно уже, отнимаю сон у вас растабарами своими. Извиняйте. Отбой всем.

– Любо!!! – выкрикнули мы. Громко, чтобы десять раз не дрючил.

– Вот и славненько, ребятушки. – И приложил палец к губам: «Ш-ш-ш…Спим-спим-спим». И тихо притворил дверь.

– Ну ты чо ломишь?! – сразу же подкинулся Юрец. – Лучше всех, типа? Не до хера ли берёшь на себя? Скажи, Кузя!..

– Завтра поговорим, – ответил я, приподнялся на локте и уставился Юрцу прямо в глаза. ДядьТолич говорил: «Хочешь продавить человека – смотри ему в глаза, как будто у него в переносье острый нож. Чётко на лезвие смотри. Только знай с кем».

Юрец что-то буркнул и перевернулся на другой бок. Ночью не полезут, им сначала сговориться надо, чтобы впятером-вшестером.

Как быть? Нагибаться нельзя, бежать некуда. Кубатов быстро поймает, видеоглазки повсюду. И вот тогда уже точно к дагам отвезёт. Посёлки есть в округе, да не добраться до них. С Клязьмы двое приезжали, нормальные мужики, не то что наши упыри в лампасах. С дядь-Толичем хохотали чего-то, потом дядька с нашими ругался.

И куда бежать? Анон. Не в Москву же бежать непрошитому. Придётся прошиться, без вариантов.

А что вшитые?.. вон, по десять человек на одно место за работой стоят.

А без работы получать квоту двадцать тысяч, жить в минималке на семидесятом этаже и геймиться целыми днями?

Как быть-то? Захар не отстанет, будет ломить каждый день. Атаману пожаловаться? Не вариант. Завалить Захара? Смогу, наверное. А потом куда? Попробую всё же на Клязьму, лесами. Что же делать-то, что же делать?!

Я вцепился зубами в руку, закусил. Рот наполнился кровью, на вкус она была как вишнёвый табак Захара. Меня чуть не вырвало в подушку, перевернулся на бок, потом на спину. Часа полтора крутился, уснуть не мог. Пока Ракитин не вернулся. Прошаркал к своей кровати, лёг лицом вниз и заплакал. И я сразу уснул.

Александр

Борис захватил бороду в кулак и по-собачьи наклонил голову. Длинная чёлка лезла ему на глаза, он провёл рукой по бровям, поморгал. Отвёл взгляд, помялся.

Он почти ни с кем не заговаривает первым, стесняется. А меня полудетская перекошенная речь Бориса не смущает. Как будто с Павликом болтаю.

С прежним Павликом.

Через месяц с небольшим ему в школу, а там отформуют по шаблонам Интрофая. Да, наверно, уже и сейчас нету прежнего Павлика, за два года Алёна его обстругала.

Борис, конечно, чувствовал мою симпатию.

Никто, даже Сергей, не разговаривал с ним на равных, у всех сквозила снисходительность. Великан трогательно обо мне заботился, помогая в тяжёлых и грязных работах, а уж в ночные выезды сопровождал всегда. Наверно, и чтоб поговорить тоже.

– Ты заверяешь Сергею? – спросил Борис. – Он очень ездит, всех вокруг ездит. Не получается у Сергея. Как будет?

– Не знаю, Борис. Я тоже вижу, что не получается. Всех давят, но объединяться не хотят. У попов своё, у «овощей» своё. Все упёртые, как бараны. А одним тяжело. Совсем тяжело.

– Да, так вижу. Не получается. Спиридонцев очень гад, очень. Всем говорит плохо, все слушают. Плохо.

– А что он говорит плохо?

– Я с Сергеем навсегда буду. Я не слушаю.

– Что он говорит?

Борис замолчал. Если не хочет говорить, спрашивать бессмысленно. Внимательно смотрит сквозь тебя, как будто вслушивается в далёкую музыку. Может быть, действительно что-то звучит в его перекрученных мозгах.

Когда прошлой осенью Сергей нашёл его в землянке за Клязьмой и привёл к нам, Борис вообще молчал. Месяца три не говорил ни слова, даже не мычал, и мы решили, что он немой. Безобразный шрам-клякса на лбу от вырезанного видеоглазка, лички в гортани нет. Натуральный вырез.

Жил на брошенных торфоразработках – картофельные грядки, огородик, три курицы с петухом. Так, вместе с курами, Сергей и привёз его к нам.

Весной одна из тех кур перестала нестись, Армен хотел её зарезать. Борис обхватил себя огромными руками, замычал и затрясся – Армен первым бросился его успокаивать, кур оставили в покое, даже Спиридонцев промолчал. Серёга мне сказал потом задумчиво:

– Драл он их там, что ли?

Меня вот точно отодрали Миша с Ваней. Оставил посёлок без топлива.

Правильно Кубатов говорит: «Как клопов передавим».

Все правильно говорят.

Зря я не сдержался. Дело не сделал и Ваньку разозлил. Как-нибудь договорился бы с Латышом без двух окороков. Но сколько можно угождать и прогибаться?! Сил уже нет.

– Что нехорошо? – спросил Борис. – Что злой?

«Всё нехорошо, – подумал я. – Как это они говорят?.. Не-файно. Совсем не-файно. Соляры нет, электричество отключают».

– Я с Сергеем навсегда буду, – снова сказал Борис. Не упрямо совсем. Безмятежно, как о погоде на завтра.

«Да я тоже, – подумал я, – но солярку с электричеством мы не заменим».

– А ты? – спросил Борис. – Ты будешь?

– Да, – сказал я, – буду.

Ехали молча, разговаривать не хотелось. Мысли толклись в голове бессвязным комариным зудом.

Электричества нет, газа нет, ещё и солярки нет. Конец.

И с Павликом уж точно придётся проститься, с будущего года ювенильные суды вводят запрет на общение невшитого родителя с ребёнком.

Плюнуть и возвратиться в Москву? Вшиться?

Терпеть и надеяться? На что?

Докатимся до землянок, как Борис.

Бред. Тупик, безысходность. Как два года назад, после разорения и банкротства.

Тогда выручил Сергей, предложил переехать на Клязьму.

И сейчас на него вся надежда.

– Что хмурые такие? – встретил нас Сергей у ворот. – Не грустите. Солдатам на войне бомбами головы отрывало, они и то не плакали. Подумаешь, проблема, говна-пирога. Вот дубы из реки вытащить – это проблема. Срочная причём. Загородили Клязьму как плотиной, совсем берег размыло.

Ванька небось в дурь попёр? Как бешеный кошак: сколько раз мимо пройдёшь – столько зашипит. Может в глаза прыгнуть, может лапой ударить. А ты молодец, Алик. Окорока вырвал из пасти у них, ни пяди ветчины врагу не отдал.

Серёга потрепал меня по плечу:

– Не бери в голову, найдём солярку. В воинской части с новым прапором я почти договорился. А ещё на Оке земснаряды работают, там терминалов нет, я узнавал. Расход топлива там контролю не поддаётся, всё на дне морском. То есть речном. Совсем ты мне зубы заговорил, Борис.

Борис широко улыбнулся.

– С ними договорюсь, я уже подбивал клинья, – сказал Сергей. – Рыба им не нужна, конечно, а на свинину они губу раскатали. И газ с электричеством восстановим. Вадим проект мини-ГЭС закончил, ещё ЛЭП отсюда потянем, автовозы будем заряжать. Давайте разгрузим всё взад, и спать идите. Утро вечера мудренее.

Потащили из кузова сыр, окорока и сало в армейских ЗИП-ящиках на карабинах. Иначе нельзя: крысы.

Я пошёл к погребу, из конуры вылез Казбек. Зевнул, припал на передние лапы и длинно потянулся. Провёл ему рукой по затылку, и он, хитрый чёрт, сразу вывернул свою огромную голову влево. Прочеши, мол, за ухом хорошенько.

Прочесал, угостил сушёным окунем.

Обожает Казбек рыбу. Откуда такие вкусы у алабая?

Хотя они и арбузы едят, и горячие лепёшки, и лягушек. Древняя порода, ко всему привыкли.

Подошла Зёма, осуждающе наклонила голову. Высококультурная дама. Сразу угощение с земли не берёт, сначала испытующе посмотрит – всё ли ты обдумал, я твёрдо могу рассчитывать на этот кусок? – и только потом аккуратно прихватывает зубами. Но в неурочный час никогда не кормим, уже пытались неизвестные приваживать.

Борис откатил по направляющим бетонную плиту, отвалил тяжёлую, обитую железом дверь погреба, я включил фонарик, и мы потащили ящики вниз.

Погреб, собственно, был не погребом, а хранилищем. Бункером.

Дикая жара позапрошлого года показала ненадёжность наших подвалов, и мы решили сделать общий ледник.

Благо Клязьма рядом.

Сашка в своё время перекроил брошенный котлован совхозного навозохранилища под грандиозный фундамент тридцать на тридцать, его мы и заглубили ещё на несколько метров. Наткнулись на бешено бьющий ключ – и не забей мы его сразу же в трубу, он размыл бы всю губернию за пару часов. Трубу вывели в Клязьму через двухметровые кольца, подведённые к фундаменту «для канализации». Как метротуннель.

Сашкина любовь к нечеловеческим масштабам нас всегда поражала, он и Ларису нашёл по своему вкусу – метр восемьдесят с весом под девяносто. Не толстая, не жирная – могучая.

Как «Боинг», как скала. Как Александрийский столп. И вечно хохочет. Хохотала, вернее. До Сашкиного инсульта.

За тамбурной дверью плавал холод. Ледяные плиты уже заметно подтаяли, следы от пилы затянулись и сгладились, как детские шрамики на коленках. Июль всё-таки.

Густой рыбный запах хоть ножом режь. Бочки с солёной рыбой по левой стене, вязки сушёной щуки и окуня, копчёный лещ висит на металлических трубах.

Мы с Серегой пыхтели вдвоём над одним ящиком, Борис брал сразу по два. Сам полтора центнера, и ящики килограмм на сорок каждый.

– Борь, не понимаю, зачем мы за топливом мотаемся? Для чего нам вообще грузовик нужен? Всё на тебе можно.

Он смущённо, по-детски улыбнулся и повёл плечами. Когда восхищаются его дикой силой, скромничает и отмахивается, но от похвал тает.

– Ну, всё, – сказал, отдуваясь, Серёга. – Поспите, и снова всё будет голубым и зелёным.

Проснулись мы около часу дня, но ничего голубого и зелёного не было.

– Спирька, сука, участок продал, – сообщил мне Сергей. – Грохнуть бы его.

Сергей рассказал, что рано утром к Спирькиному дому подъехала машина, начали грузить вещи. В шесть утра все на ферме, один Аркадий на голубятню сорвался, покормить.

Оттуда и увидел грузовик.

Подошёл, завёл разговор с водителем. Спирька от большого ума и жадности подписал на перевозку своего родственника, тот всё и выложил. Дом, мол, с участком продан, хозяин вещи вывозит.

– Некисло, а? Как ещё Аркадий удержался, в табло Спирьке не поднёс. У него ж не заржавеет. Машина ушла, Спиря здесь. Сейчас срочно собрание проведём, если ломанётся на выезд, тормозните его.

– Так и пусть валит, он же всем опротивел. Зачем собрание?

Сергей посмотрел на меня, и я испугался. Губы и веки у него опустились, глаза на меня не смотрят.

– Алик, подстанция же у него на участке. Мы без света останемся.

– А?..

Зёма неслышно подошла сзади и толкнула меня своей лобастой башкой под коленки. Серёга едва успел принять меня в подставленные руки. Я обернулся – она стояла, наклонив голову и улыбалась. Впрочем, у алабаев такой прикус – кажется, что они всегда улыбаются.

Ксения

Я бежала по топкому берегу озера Вилка и проваливалась по колено. Надо было быстро-быстро выдергивать ноги из грязи, я не успевала, начала задыхаться и проснулась.

В окно светил пятнистый шар луны, почти полный. В ночной тишине затихал рёв «пищемобиля».

Мясо-рыбу повезли, на бензин менять. Я слышала, как Сергей Саныч с Александром говорили: газ нам отрезают, электричество тоже. Наличные больше не принимают, полностью перешли на электронный расчёт. Если тёмной ночью ездят продукты на бензин менять, значит, здесь тоже плохо.

А как же мы будем без газа, без электричества? Значит, всё руками, руками. Руки и так болят, мама вон аж плачет по вечерам. Отнимаются у неё руки. И что – всю жизнь вот так? Не хочу!

У меня уже руки в крюки превращаются. Мажу-мажу, всё без толку. В июне Франни приезжала за сыром-маслом, так посмотрела на мои руки… Как на уродку.

Выходит, папа показывал, как лучину щепить и жечь – не просто так? Он нас учил заранее?

Лучины жечь, вручную доить, на лошадях пахать?

Да и нет у нас лошадей.

Не хочу, не хочу, не хочу!..

А если заболеет кто? Где лечиться? Сергей Саныч что-нибудь придумает… а что он придумает? Плотину на реке хотят ставить. Папа говорил, они с Вадимом прикидывают…

Да кто ж нам разрешит? Зачем обманывать самих себя? Если даже электричество и газ отключают.

Хотят нас сжить со свету. Ну и правильно, что здесь делать? Так и ходить за коровами всю жизнь? Всю жизнь мучиться! А сестренки мои? Они уже сейчас полдня на огороде, а дальше хуже будет.

Мне уже шестнадцать скоро… И за кого замуж выходить? Все такие старые… Александр хороший, всегда мне улыбается, но он ведь тоже старый! И никого, никого вокруг нет!

Как тогда Александр на нас смотрел!.. когда мы купались. Он на меня одну смотрел. Ни на маму, ни на Ларису. Всю ночь уснуть не могла.

А как же свиньи теперь? Коровы-то перезимуют в холодном коровнике, а свиньи помёрзнут. А коров вручную доить? Много не надоишь.

Если и надоишь, девать некуда. Закон какой-то приняли – чтобы никто ничего не выращивал и не разводил, даже для себя. Всё только через треды и сетки.

Тогда ради чего эти два года? Только-только ферму отстроили.

У папы спрашиваю, он говорит: «На Господа надо уповать…»

«Уповайте на Господа вовеки, ибо Господь Бог есть твердыня вечная… Я же беден и нищ, но Господь печется о мне… Уповай на Бога; ибо я буду ещё славить Его, Спасителя моего и Бога моего…»

Вот же привязалось, и не остановишься!.. Прости, Господи, моё святотатство!

А по-моему, папа просто врёт сам себе и нам тоже. За словами прячется, как улитка в раковину. «Молись да молись» – вот и весь ответ.

Откуда Господу здесь взяться? Никакой ангел небесный не спустит ни бензина, ни электричества. Вон Франни как фыркнула, когда папа стал ей про Господа говорить! Никакого Господа у неё нет, и никому она не молится, а такая красивая. Неужели они правда втроем живут и естество своё меняют постоянно? Ужас какой! Это, вот… я раз такая – и мужчина!.. парень! И у меня вместо… и я смогу… ох, прости меня, Господи!

«Господи, Ты видишь мою слабость, даждь ми исправление и сподоби мя любити Тя от всея души моея и помышления, и подаждь мне благодать Свою!»

А какое платье у неё!

Платье-брюки! И всё почти насквозь видно, все мужчины так и шмурыгали на неё глазами, и даже папа!.. и подходили к нам всё время. То спросят, то попросят. Александр только совсем на Франни не смотрел, только на меня.

Я выдумываю, конечно, он старый. Вот если бы такой, как Александр, но моего возраста! Ну, можно постарше немножко.

Чепуха это всё! Откуда здесь кто возьмётся? Одни леса вокруг да торфяники за Клязьмой. И всюду те же тяготы.

Папа рассказывал, что раньше от тягот в Сибирь бежали. На молочные реки, сказочное Беловодье. Ни налогов, ни воинской повинности, ни крапивного семени – чиновников и полиции с податными инспекторами. А сейчас повсюду одно и то же, от Африки до Северного полюса.

А особенно, папа говорил, на Алтай стремились. Он туда ездил, и вода там в самом деле белая, как молоко. Несётся с ледников, кипит. Чудеса, говорил, целый день идёшь, а вечером попил и есть не хочется. Можно долго не есть, вода с ледников бежит, в ней всё есть, что человеку нужно, растворенное. А названия не наши, тоже во рту кипят: Чуя – Мажой – Каракабак.

А если в Москву убежать с Франни? Папа с мамой поплачут, конечно, но у них ещё две дочки есть, а у меня здесь что впереди?

Как от Франни пахнет… аж голова кружится! Но я в Москве никого не знаю. А где жить? Значит, придётся с Франни… и её этими… Когда она мне руку на плечо положила и в глаза посмотрела…

Ох, наваждение какое! В жар бросило, дышать нечем.

Встала, спустилась на цыпочках на первый этаж, тихонько открыла дверь и вышла на крыльцо глотнуть ночной прохлады. На фоне светлых сосновых стволов виднелась неподвижная фигура. Стоит и на наш дом смотрит. Слева выскочили Зёма с Казбеком, огромными тёмными клубами понеслись к человеку. Незнакомец быстро отступил в заросли, хлопнула дверца машины, завелся мотор.

Кто это?! Это не наш! Ужас какой! А мы спим спокойненько! Разбудить папу скорей и сказать ему!

Глава вторая
За один день до

Ксения

Всё равно. Всё равно, всё равно, всё равно! Пускай я с Франни уеду, а всё равно про Ночного Человека надо сказать.

Но папе нельзя. Он будет полчаса меня убеждать, что мне показалось, привиделось, померещилось. Ещё он любит говорить: «помстилось» или «морок». Таких и слов-то никто не знает, он из книг своих церковных вычитывает. Задумчиво вверх посмотрит, бороду покрутит и скажет: «Помстилось тебе, Санечка. Морок это. Ступай, вознеси молитву Великомученице Варваре для успокоения мятущейся души».

Ой, гадко это – над папой смеяться.

А я ведь его любила, когда маленькая была. Вот Даша с Василисой не так его любят, совсем не так. Да он раньше и не был таким. Сейчас ему главное, чтобы не нарушалось то, что он себе в голове построил. Начинает сразу злиться. Сам: «вознесём молитву», а внутри злится. Мы с мамой и не спорим уже.

А маме рассказать – она сразу перебьёт и спросит: «А зачем ты ночью из дома вышла? Ты с кем-то договорилась? Встречу назначила? Ты что-то недоговариваешь. Не скрывай от меня ничего, доча». Ну и всё такое прочее.

А Ночной Человек ведь не первый раз приезжал, точно-точно. Было похоже, что он время по секундам рассчитывает. Когда Зёма с Казбеком выскочили, он даже не вздрогнул. Подождал ещё немного, а потом в машину спокойно сел и уехал. И фары не включал, значит, дорогу хорошо знает. А с нашей стороны и дороги-то никакой нет – кривая колея через лес.

Надо Сергей Санычу сказать, вот что! Точно!!!

Я вздрогнула, и Зойка беспокойно переступила задними ногами. Доильные стаканы наползли по вымени вверх.

– Стой, Зоенька, стой! – погладила я корову, поправила стаканы.

Но как же я к нему пойду?

Папа увидит, накажет. Опять все платья уберёт, заставит одно носить – длинное, серое. «Невместно отроковице с мужчиной разговаривать или препроводить время». В тот раз папа заметил, как Армен со мной разговаривал – столько шуму было! Два часа, наверное, наставлял меня. Хотя он просто про Армению мне рассказывал, как там у них коров да коз пасут.

Да и вообще, он старый. И все старые: Закирзяновы старые и Аркадий старый, Армен вообще старый, фу-фу-фу!.. Спирька старый, а ещё и противный, глазами всегда шарит.

Но как же Сергею Санычу рассказать?

О! Я Дашу с собой возьму! Скажу ей: это продолжение вчерашней игры. И мой разговор с Сергей Санычем – это тоже часть игры. Тогда дома она и не проговорится. Папа с мамой про нашу игру никогда не слушают: «Да-да, хорошо… иди-ка, руки помой», Даша и не рассказывает.

Ага, кончается молоко. Я потянула клапан, воздух вошёл в стакан, и я сняла доильник. Всё, Зойка последняя. Вот уже и живопырка Аркадьева тарахтит, бидоны громыхают.

Вымыла-высушила Зойке соски, втёрла мазь, промыла доильник.

– Санечка – ты всё?

– Да, мам!

– Ну, пойдём завтракать.

Завтрак, посуда, уборка, огород – вот уже и полдень.

– Даша, пойдём следы Глупого Медведя искать!

– А какие? А где?

– Когда он вчера Толстяка пугал – вставал на задние лапы и когтями стены царапал. Пойдём поищем.

– Пойдём-пойдём!

Царапины мы нашли. И на столбах голубятни, и на сарае. А вот и Сергей Саныч. С Александром разговаривает. И Зёма как раз рядом. «Как раз рядом…» Глупо! Как будто Зёма мои слова подтвердит про Ночного Человека.

– Сергей Саныч, здравствуйте… Я хочу вам сказать… может быть, это ерунда, но мне точно не показалось…

Конечно, я всё скомкала и перепутала. Зачем ему слушать такую околесицу!

– Ксения, я понял. Это очень серьёзно. Спасибо тебе, что рассказала. Это очень важно! Но мне надо бежать, времени совсем нет. А это что за волк такой стоит?!

– Я не волк такой, я – Даша.

– Какая же ты Даша? Ты настоящий волк в Дашиной одежде! Я тебя узнал! Всё, побежал! Алик, давайте с Ксенией ещё раз, подробно!

И убежал. Александр ожидающе смотрел на меня, а я стеснялась. Начинать с «я проснулась…» – будто шторку отдёрнуть в свою комнату, и я такая – в ночной сорочке, простоволосая. С нечищенными зубами! Но как тогда объяснить, что я делала ночью на улице? Ещё подумает, что я лунатик. Стояла и молчала как дура. И чувствовала, что краснею.

– Ну, в общем, вышла ты на улицу в тихом обмороке сонном… – начал за меня Александр.

– А я знаю этот стих! – неожиданно выпалила я.

– Какой стих? – удивился Александр. – Сомневаюсь. Его никто не знает. Кроме меня и забытого поэта.

Я подняла глаза и увидела, что он улыбается. Совсем не насмешливо и не издевательски. А как будто удивляется и радуется, что я ему про стих сказала. Папа бы сказал: «Ликом просветлел».

– Я точно его знаю! Вот:

Есть у каждого бродяги
Сундучок воспоминаний.
Пусть не верует бродяга
И ни в птичий грай, ни в чох…[1]

И замолчала. Что я, маленькая – стихи наизусть рассказывать?

– Ух ты! Надо же! – улыбнулся Александр. Хотел сказать что-то, но передумал и начал расспрашивать про Ночного Человека: какого роста, куда смотрел, какая машина была – легковая, грузовая?..

– Спасибо, Ксения! Это очень-очень важно. Мы обязательно проверим! Не откладывая! – быстро попрощался и ушёл.

Конечно, что ему со мной стоять! Похвалил за стишок, как ребёнка, и пошёл. Я некрасивая, на носу веснушки. И держать себя совсем не умею. Правильно папа говорит: нескладная, толстая, колода колодой! Зачем-то ещё Дашу с собой притащила.

– Санечка, а стих говорили – это как пароль у Бобров, да?

– Да, Дашенька, да. Пойдём домой, пора уже.

Александр

Убежать Спиридонцев не пытался, от своего дома сразу пошёл на собрание. Ворота из его окон прекрасно видно; понял всё, наверное. Шёл вихляющей походкой, которая должна была изображать непринуждённость, в нашу сторону не смотрел – точно, понял.

Осенью и зимой мы собирались в холле недостроенного Ларискиного дома, там человек тридцать поместится, летом заседали перед сенным сараем. Вылет крыши защищал от солнца и дождя, ветерок с реки и навозный дух с фермы остужали кипящие страсти.

Вообще на травке, под синим небом, собрания всегда проходили спокойнее, даже Вадим меньше нудел. И Аркадий смягчался, и братья Закирзяновы. Только на Спиридонцева ничего не действовало.

Он понёс с места в карьер:

– А что – теперь собрание собираем, когда у председателя левая нога захочет? Вчера-позавчера нельзя было сказать? Других дел у нас нет? Электричество отрубают, газ отрубают – это никого не волнует, главная чесотка – это собрание провести?

«“Чесотка” – кубатовское слово», – отметил я.

Выскочил Аркадий, подошла Лариса. Обмахнула скамейку платком, расправила юбку, села. Показала мне глазами на место рядом с собой и подарила свою особенную улыбку.

Её горячее бедро излучало тепло, как свежевыпеченная сдоба. Сквозь её юбку и мои штаны. Неужели у неё температура тела выше, чем у меня?

Мне стало неловко – на длинной скамейке полно места, а мы жмёмся друг к другу. Я отодвинулся, Лариса пошевелилась, снова прижалась вплотную. И ещё раз улыбнулась, совсем особенно.

Вытащила блестящий карандашик, вытянула его вдвое, нажала кнопочку сверху, и из ай-стика прямоугольным веером разложился невесомый, как крыло стрекозы, монитор. Вывела на рабочее поле шаблон протокола собрания, настроила на текст с диктофона, поправила причёску.

И снова улыбнулась мне контрольной улыбкой.

Сергей вытащил из кармана конверт.

При виде письма все утихли, от внешнего мира хорошего мы не ждали. Сергей помахал конвертом и взглядом довёл Спиридонцева до скамейки – он сел не на своё обычное место, рядом с Закирзяновыми, а около, на траву.

«Знает, что мы знаем, – подумал я. – Демонстративно отделил себя, все на лавках, а он на травке сбоку».

Сергей отогнал ладонью нахальную осу и внимательно осмотрел собрание.

В незамкнутом квадрате скамеек садились всегда одинаково, что зимой, что летом.

Сергей на стуле, по правую руку от него – Лариса, я и Аркадий, слева братья Закирзяновы с Вадимом, напротив – Армен и семейство Богомоловых.

Фамилия супругам подходила в точности – скромные и тихие, красный угол завешан иконами, на церковные праздники ходили к попам в костерёвскую церковь.

Сергей этих походов не одобрял, но машину выделял всегда – до Костерёва неблизко, пешком часа два идти. Игорь Николаевич, отец семейства, кротко отводил все ехидные вопросы насчёт национальности бога и половой принадлежности ангелов, улыбался в бороду, ни с кем не ссорился.

Троих дочерей они в школу не возили, учили сами. Чему учат, для чего и как детям быть без дипломов – Богомоловых-родителей мы не спрашивали. Да они и не знали. И никто не знал. Мы и о себе ничего не знали.

Борис на всех собраниях стоял сбоку, в квадрат скамеек не заходил.

– Дубы, что в реку позавчера от дождей свалились, – проблема номер раз. Мы надеялись, что растащит течением, но нет – сцепились ветвями, воду перегородили. Надо срочно вытаскивать, берег размывает со страшной силой, – сказал Сергей. – Вода к цистерне с соляркой подбирается. Думал кран пригнать, но берег совсем размыло, не подъехать.

Молодец, Сергей! Истеричные крики Спиридонцева накалили людей, все напряглись в ожидании очередной свары. А запруженная река – это насущная проблема. Серьёзная, но без конфликта интересов и разделения на фракции.

А фракции сложились намертво.

Братья Закирзяновы почти всегда, хотя и без радости, поддерживали Спиридонцева, своего земляка из Набережных Челнов. Я несколько раз пытался заговорить с ними об этом, ведь их землячество никак и ни в чём не проявлялось – в гости они друг к другу не ходили, даже не рыбачили вместе.

Братья вообще держались замкнуто, даже между собой мало разговаривали. Но ни от чего не отказывались, как жернова, перемалывали любую работу.

Младший, Равиль, щуплый и нервный, как такса, накинулся однажды на огромного казака, пославшего его по матери. Казак высился над Равилем как бы не на полметра, Равиль подпрыгивал и бил, подпрыгивал и бил.

Растащили их, слава богу, иначе убил бы его казак, как только отошёл от несказанного удивления. Сломал бы его в кулаке, как кузнечика.

И хорошо, что Ильяса не было, а то пошло бы месилово. Жилистый Ильяс не ходил, а скользил – подошвы чертили над землёй точный узор невидимого лекала.

Как в танце. Или как из стойки в стойку. Застарелых мозолей на кулаках у него не было – айкидо, вернее всего.

Что у них общего со Спиридонцевым?

Из расспросов ничего у меня не вышло – по-татарски запросто, без церемоний прекращали разговор. Серёга тоже пытался это у них выяснить и также бесполезно.

– Может, что-то он про них знает? – рассуждал вслух Сергей. – Может, они педики? Или должны ему?

– Ты всё к одной мерке подгоняешь, – смеялся я.

– А что мудрить? Любовь и деньги правят миром.

– «Любовь и голод».

– Одно и то же. Есть деньги – нет голода, нет денег – голодай.

Ментовская Серёгина логика всегда перешибала мои доводы.

С Арменом-то было понятно – Спирька всегда поддерживал любую его сбивчивую взволнованную чепуху, кивал головой, обсуждал и развивал. «Психологическая зависимость», – пригвоздил Серёга.

Если Армен, впечатлившись Спирькиными воплями, голосовал с ними, то получалось четыре на четыре – Сергей, Аркадий, Лариса и я против Закирзяновых, Спирьки и Армена.

Богомольцы всегда воздерживались, хотя Ксения толкала отца и мать, что-то шептала, но её дёргали за руку, заставляли замолчать. У детей и Бориса права голоса не было.

«Всё в Божьей власти, нельзя вмешиваться в Его пути. И с вами спорить не будем. Как вы решите, мы так и будем делать», – отвечал Николаич и улыбался.

И решающим становился голос Вадима-инженера – как он проголосует, так и будет. Вадиму этот расклад явно нравился, обстановка на собраниях искрила.

Интересно, Аркадий ещё кому-то сказал о продаже участка?

– Э-э… Кран, возможно, не справится. Необходимо посчитать необходимое усилие… постольку, поскольку… – затянул свою обычную нудьгу Вадим. Назойливую осу он отстранил жестом, каким прерывают подчиненного, чтобы ответить на телефонный звонок.

Обсудили возможности длинных и коленчатых стрел, рассмотрели и отвергли вариант обрезать рухнувшие дубы у корней, чтобы их утащило рекой. Если стволы повредят опоры моста ниже по течению, нас штрафами задушат.

– И так задушат! – выкрикнул Армен. – Электричество отключают, газ отключают, продавать надо всё и уезжать!

Сергей подвёл итоги. Ветви резать, площадку для крана укрепить. Щебень есть, бетонные плиты временно взять с недостроя Ларисы, Вадим – старший. Ильяс и Равиль на разборке запруды, Аркадий – при крановщике.

– Алик, сможешь из Лакинска кран подогнать? Лучше тебя никто не договорится. Ты ночь не спал, но это срочно надо. После собрания сгоняй сразу, ладно? Чтоб нам сегодня площадку отсыпать и завтра с ранья начать.

Я кивнул.

– Теперь второй вопрос. Нам отключают газ и электроэнергию. Кто ещё не знал – счастливчик. Надо заниматься. Чтобы заниматься, нужны правильно оформленные документы.

– Я просил Ларису и Спиридонцева принести кадастровые планы, – продолжал Сергей, – у нас разговор об этом был. Куски земли, на которых стоят ШРП у Ларисы и подстанция у Спиридонцева, надо отрезать, перевести в собственность кооператива, чтобы юридически всё было безупречно, и решить с компенсацией за отрезанные куски. В решение это мы вносили, если помните.

– Да не нужно мне ничего, это же для всех, – отмахнулась Лариса. – Пусть землемер приезжает, план переделаем и оформим.

Сергей смотрел на Спиридонцева, тот крутил травинку и улыбался. Сергей молчал.

– Ты что улыбаешься как сраный Будда? – рявкнул Аркадий. – К тебе вопрос!

– Это вы мне? – Спиридонцев поднял брови.

– Тебе, тебе! А кому? Что ты сбочку сел, коленочки, как девочка, сложил, с травкой дроч… играешь?! Подстанция у тебя на участке – когда Саня умер, Лариса с таким условием тебе и продавала. Что ты сидишь, из себя целку строишь?

– Я бы попросил председателя поставить участников в рамки. Если меня будут оскорблять, я покину собрание.

– Аркадий! – сказал Сергей. – Здесь дети сидят. Выбирай выражения.

Ксении пятнадцать лет, в категорию «детей» она никак не попадает; я восхитился, как ловко извернулся Сергей. И на Спирькино возмущение отреагировал, и Аркадия не задел.

– Всё это организовано председателем, – повысил голос Спиридонцев. – Его дружкам всё разрешается: можно оскорблять, угрожать, издеваться!.. Довёл всё до краха, а теперь виноватых ищешь?

Я слышал и не слушал Спирькины обвинения и причитания. Отрезают энергосети, блокируют счета, закрывают кооператив. Конец. Какой смысл бороться за подстанцию и душить Спирьку? И о чём с ним можно разговаривать? Мне Спирька сразу не понравился, да и Серёге тоже.

«У него на морде наклеено: «Ну и чо?», – сказал тогда Сергей. – Лариса, зачем нам этот пассажир?»

Но с Ларисой после смерти мужа разговаривать было невозможно. «Продаю участок» – и точка».

– …и на колючую проволоку сколько денег потратили! – крикнул Армен. – Зачем как в лагере жить, а?! Слушай, мне лично отвратительно за колючей проволокой жить! И ещё лошадей хотел купить! Лошади – это хорошо, я люблю лошадь, но зачем нам лошади?! Скачки устраивать? Или нас уже в казаки записали? – Он обвёл собрание выпуклыми карими глазами.

– Заткнись, придурь! – крикнул Аркадий и вскочил с места. Лариса повисла на нём и потянула его обратно. У неё одна корма весит больше двух Аркадиев.

– В общем, так. – Спокойствие Сергея тревожило и давило, как воздух перед грозой. – Мы вместе обсуждали наши планы, вместе их принимали. Если они оказались неправильными, я готов отвечать за то, на чём настаивал.

– Что толку ответы отвечать, если денег нет, газа нет, а света тоже нет?! – крикнул Армен.

Сергей сообщил, что счёт в банке блокируется до перерегистрации кооператива. А перерегистрация возможна только при подтверждении всеми участниками наличия НЭК, «Неотъемлемой Электронной Карты». Кооперативы и общества с непрошитыми участниками прикрываются автоматом. «Как клопов передавим», – вспомнил я слова Кубатова.

Счёта нет, перерегистрацию не пройдёшь.

– Как? – ахнула Лариса.

– И что же делать будем?

– Как же без счёта?

Ильяс кивнул и резко выбросил вперёд руку – поймал осу, раздавил, отряхнул ладонь, потёр укушенное место. Если она вообще успела укусить этого шустрого татарина.

Сергей стоял и смотрел на Спиридонцева, тот молчал. И тоже не садился.

– Ещё что придумаешь? – зло спросил у Спирьки Аркадий. – Давай колись.

– Валера, а что ты не хочешь, а? – спросил Армен. – Это ведь надо, мы так и договаривались. Тебе же выделят взамен землю.

– Хватит цирка! Что вы театр устраиваете? – Спиридонцев не выдержал, левый угол рта задёргался и пополз вниз. – Я выхожу из вашего кооператива, а участок мой. Я за него свои деньги платил. Как купил, так и… – Спиридонцев осёкся.

– «Так и…» – что? Так и продал? – крикнул Аркадий. – Договаривай, гнида!

– Я последний раз говорю – если меня не перестанут оскорблять, я ухожу, – сказал Спиридонцев.

Сергей ничего не ответил, он стоял и смотрел ему в глаза. Замолчали и все остальные. Молчали и смотрели на Спиридонцева.

– Что вы на меня уставились? Я продал этот сраный участок, и я выхожу из вашего сраного кооператива! И только попробуйте мне что-нибудь сделать или помешать! Сообщу и в полицию, и в прокуратуру обо всех преступлениях, что здесь творились! И о незаконных сделках, и об украденном топливе, и про лов рыбы без лицензии, про всё! Это моя собственность, как хочу, так ею и распоряжаюсь!

– Серёжа, это я виновата! – Лариса закрыла лицо руками. – Ты же мне говорил! Это я во всём виновата!

– У тебя, гниды, сегодня дом сгорит, будет тебе продажа участка! – крикнул Аркадий.

– Вы слышали, вы все слышали! Это угроза! Я всё записываю на диктофон!

Спиридонцев отцепил от кармана блестящую пуговку и помахал ею перед Сергеем.

– Это неправильно. Ты… э-э… поступаешь неправильно, – сказал Спиридонцеву Вадим.

– Ты кошек своих учи, – огрызнулся Спиридонцев.

Я скосил глаза на рабочее поле Ларисиного ай-стика – буквы, чуть ли не опережая выступающих, вылетали из диктофона и строились в текст протокола. Наши бурные речи сразу исправлялись и шлифовались. Наверное, нет человека, который не восхищался бы этим завораживающим графическим решением – буквы мельтешат, сталкиваются, подлетают новые, и из этого роя непрерывно выползает ровная строчка.

– Давайте голосовать, – предложил Ильяс. Он упёрся в лавку сжатыми кулаками, руки его дрожали.

Сергей помолчал, обвёл собрание глазами и сказал:

– Кто за то, чтобы исключить Спиридонцева из кооператива?

«Против» проголосовали братья Закирзяновы и сам Спиридонцев. «За» подняли руки шестеро: Сергей, Аркадий, Лариса, Вадим, я и неожиданно Армен.

– Да мне совершенно насрать на ваше голосование! – кричал Спирька. – Вы никто для меня! Никто! Да вас вообще нет, вы юридически не люди! Никто! Участок продан, можете в своей песочнице за что угодно голосовать! Собрание, голосование, председатель! Детский сад! Он давно вас попам продал, только никак документы не оформит! Потому и хочет выделить все техпостройки!

Глаза Сергея потухли, лицо залила глухая усталость. Залила и пропала.

– Мы тоже «за», – неожиданно раздался глухой голос Богомолова. Он всегда как из-под кровати бухтел. – Мы тоже «за».

И они с женой подняли руки.

– Три «против», восемь «за», воздержавшихся нет, – подытожил Сергей. – Постановили: исключить Спиридонцева из членов кооператива… и всё остальное по форме: про прекращение взаимных обязательств и так далее. Лариса, распечатай сразу, пожалуйста, сейчас подпишем и оформим.

Богомолов стоял, оглаживая бороду. Ждал.

– Христос учил: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твоё было ввержено в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки её и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твоё было ввержено в геенну».

Мы уставились на Богомолова. На собраниях он почти всегда молчал.

– Святой Феофилакт пояснял это место в Нагорной проповеди так, что нужно пожертвовать больной частью ради сохранения целого. А человек этот, – Богомолов указал на Спиридонцева обличающим перстом, – есть больная часть, есть глаз, соблазняющий нас, и рука, соблазняющая нас. И наш долг – отторгнуть его. Наша семья пожертвует сколько необходимо, чтобы так скоро, насколько возможно, выстроить новую подстанцию и быстро подключить её к силовому кабелю. Тогда уже новый владелец участка будет зависеть от нас, ибо… – Богомолов замялся, ощущая нелепость церковного «ибо» в разговоре об электричестве. – Ибо…

– Блаженны владеющие электроэнергией, ибо их есть царствие небесное, – вставил я.

Лицо Ксении осветилось улыбкой.

«Не особо она богомольна», – подумал я. Почему-то эта догадка меня обрадовала.

Богомолов не обиделся на общий смех, а помял бороду и деловито закончил:

– Я бы предложил безвозмездно использовать наш надел, чтобы сделать там новую подстанцию, но это слишком далеко от кабеля. Наш участок – крайний, около самого леса.

– Игорь Николаевич, вы говорите редко, но вы – истинный Иоанн Златоуст. Каждое слово – в точку. Вадим, сможем?

– Объективных, так сказать, сложностей… э-э… я не вижу. Фидеров бы побольше, поскольку…

– Спасибо, Вадим. Отлично. Алик, сможешь подстанцию быстро найти?

– Конечно.

Сергей расписался, протянул протокол Спиридонцеву.

– Теперь прошу покинуть собрание и территорию посёлка. Вы – не член кооператива, участок продан. Полчаса на сборы.

– Мент и есть мент! «Полчаса на сборы»! Участок мой, сколько захочу, столько и буду! Ты Лариске своей толстожопой указывай!

– Лариса, про анатомические особенности в протоколе не нужно, – сказал Сергей. – Спиридонцев, предъявите документы, подтверждающие право собственности на участок.

– Да кто ты есть?! Ты охренел вообще! Документы ему предъявить! С какого перепуга?

– Участок на территории кооператива, или предъявите документы на право собственности, или выдворим насильно.

– Попробуй! Попробуй! Завтра же в полиции окажешься, там тебе и чип сразу вошьют, успокоят! Ну что?! Давай выдворяй! Всё, сдулся?! Бараны! Счастливо оставаться, бараны, в своём навозе. Гнийте… гнойте…

– Загнивайте. Правильная глагольная форма – «загнивайте», – сказала Лариса.

Спиридонцев обвёл собрание глазами, скривил рот и, помахивая протоколом, пошёл к своему дому. Бывшему дому.

Спирька ушёл, но собрание продолжалось.

– И последнее, – сказал Сергей. – Относительно моих переговоров с другими посёлками. Да, ничего я не добился. Как в Писании сказано, – Сергей посмотрел на Богомоловых, – «всякий город или храм, разделившийся сам в себе, не устоит».

– Дом. «Дом», а не храм, – поправил Богомолов.

– Тем более.

Восхищало меня это Серёгино «тем более», оно разрушало любые возражения собеседника. «Тем более» – и нет никаких контраргументов.

А переговоры… Несколько раз я ездил вместе с Сергеем, договориться было невозможно. Ни с кем. Православные общины требовали монастырской жизни, а язычники плевались на попов, проклиная их за осквернение славянской природы. «Овощи»-вегетарианцы произвели на нас впечатление тихопомешанных. Наши фермы для них – типа концлагеря. А с казаками разговора не получилось вообще.

– Никаких тайных переговоров я ни с кем не вёл, – сказал Сергей, – да и какие тайны. Участки у каждого в собственности, всё решается на собрании. Могу поклясться.

Сергей походя вырвал из земли пучок травы, обстучал в ладонь землю и, как крошки со стола, высыпал в рот.

Прожевал, проглотил.

Все замерли – поразил контраст лёгкости и быстроты его движений с торжественным смыслом слов «могу поклясться».

Сергей продолжал как ни в чём не бывало:

– О чём мы можем договориться, если у нас на собраниях две группы? Вы с меня как с председателя спрашиваете – и правильно спрашиваете. Но мы разделились сами в себе и устоять не сможем. Поэтому из председателей я ухожу, кооператив всё равно не перерегистрируют, он перестаёт существовать. Кто-то захочет вшиваться, кто-то нет. С газом и электричеством я до конца доведу, конечно. А дальше будет ещё труднее, так что будем выплывать отдельно.

До меня не сразу дошел смысл слов Сергея. Как это: «ухожу из председателей»? А как же посёлок? Как же мы?

– Четыре первых участка рядом – мой, Алика, Аркадия, Ларисы – голосовали мы всегда вместе; если они меня поддержат, будем отдельным коллективом. С общими фермами и кормовым цехом разберёмся, распишем как следует. У меня всё.

Оглушённое собрание молчало.

– Правильно, Сергей, – Аркадий очнулся первым. – Сколько можно уговоры уговаривать! Я с тобой.

– И я, – сказали мы одновременно с Ларисой.

– Хорошо, – Сергей улыбнулся нам. – Борису от своего участка я кусок отрежу, будет нормально жить.

– Почему от своего? – сказал я. – От всех четырёх отрежем с дальнего конца.

– Сергей, не горячись, – сказал Вадим. – Так нельзя. Были высказаны… как бы это выразиться… амбивалентные мнения, но это нормально. Это является…

– Зачем так делать? – крикнул Армен. – Что за чепуха?!

– Мы пойдём с вами, хотя наш надел на отшибе, – сказал Богомолов, жена кивнула. Я бросил взгляд на Ксению, она быстро опустила глаза.

– Надо голосовать! – вскочил Ильяс. – Как это – «ухожу»? Давайте проголосуем. Кто против?

Братья, Армен и Вадим подняли руки.

– Нет. Голосовать мы не будем, – отмахнулся Сергей. – В председателях насильно никто удержать не может. Во-вторых, даже если бы Спиридонцева не отпускали, разве он бы остался? Колхоз – дело добровольное. Хватит постоянно спорить и тянуть в разные стороны.

– И так тяжело, а разделимся – совсем пропадём, – сказал Ильяс. – Зачем себя с Валерой сравнивать? Совсем разное. Сейчас все устали, давайте завтра поговорим. После запруды. А то весь берег размоет, цистерну перевернёт. До завтра давай. Мы с Равилем тебе объясним, это наша вина. Прошу тебя, мы все просим.

Собрание молчало.

– Хорошо, – сказал Сергей. – Все устали, до завтра. Да и дел полно.

Собрание закончилось. Богомоловы шли к себе через поле как по театральной сцене, мягкий закатный свет падал на них из-за облаков точным направленным лучом. У Ксении из-под платка выбивалась золотистая прядь, волосы вспыхивали и гасли на вечернем солнце, вся сила которого, казалось, была направлена на её тоненькую фигурку.

Сергей хлопнул меня по плечу.

– Пойдём. И рот закрой.

Я хотел было возразить, но осёкся. По-детски бы получилось. Огрызание какое-то. «Не огрызайся!» – постоянно одёргивали нас в школе. Мы шли на свой край посёлка, и мне до ломоты в шее хотелось обернуться на Ксению.

– Может, объяснишь? – спросил я Сергея, когда мы сидели в тени у него за домом. Из поленницы сладко пахло свежепоколотыми дровами, сверху жаловался жаворонок. – Не про выход, здесь я с тобой согласен, задолбали эти споры и претензии на пустом месте.

– Вот ты пристал… Ты, кстати, Ларису-то не томи. Обнадёжил девушку и в тину. Она ведь продолжения ждёт – и так, и так к тебе. Бабе тридцать четыре года, тает, как пломбир на жаре. На неё Ильяс посматривает, да и Вадим тоже. Уведут одномоментно.

– Что значит «не томи»? С ней же ты сам… – Я осёкся. – Уведут – и ради бога. Женщина хорошая, но мне она никак. Я вообще крупных не люблю.

– Да уж заметил, каких ты любишь.

– В смысле?!

Сергей поднял руки – «сдаюсь!».

– Да ни в каком не в смысле. Не бери в голову. Тебе за краном пора. Крановщик в «самарке» переночует, я Вике скажу.

– Мост у Липны сделали наконец, быстро обернусь.

– А то, что Ксения рассказала, – это очень серьёзно. Кто-то к нам присматривается. Полиция или секьюры днём бы приехали. Всю ночь караулить не нужно, а вот на рассвете, в час Тигра… Ксения же сказала – в полпятого? Вот к четырём и пойдём, проверим. Опоздаем – не страшно, следы свежие увидим. На росе хорошо видно.

Егор

Юрец с Кузей начали сразу, на зарядке. Пока бежали до пруда и обратно, они по очереди подклеились ко всем старшакам, побазарили на ходу. Захар всегда сквошит по тяжёлой за базар на пробежке, а сегодня – типа, анлук. Ну, понятно.

Выдачу на завтраке опять уменьшили. Вместо двух субботних яиц дали по одному. И мяса в каше почти не было.

– Если яйца уменьшили, предлагаю теперь кричать «Лю!..» вместо «Любо!» – заорал Юрец на всю столовую. Все ржут, Юрец всегда в тему хохмит.

Скорлупа, как всегда, не очищается, это уж по обязу. Лень им яйца под холодную воду поставить. Сижу такой, по капельке отскорлупываю, а Юрец с Кузей с боков встали:

– Короче, слушай…

– Подумаю, не гони коней, – кинул я, не поворачиваясь.

Ломить не стали, отошли. Вроде всё по-ихнему пока. Они и рады, что не надо сразу всю тучу собирать меня буцкать. Знают, что им-то я успею врубить.

А я ещё во сне всё решил: Захару вломить, но не насмерть. Оглоушить. Как получится – анон, но постараюсь не по тяжёлой. И бежать на Клязьму, будь что будет. За ночь километров десять пройду, днём в лесу спрячусь.

А днём забили в рельсу, атаман сход собрал. Надели форму, стали в круг.

– Именем Господа и Спаса нашего Иисуса Христа! – выкрикнул дежурный есаулец.

Стариков в посёлке не было, почётные места занимать некому. Но стулья всегда ставят. Цирк!

– Приветствие атаману! – скомандовал есаулец.

Прослушали молитву, по команде «Кройсь!» надели фуражки.

Атаман начал с раздачи чинов. Значит, что-то по тяжёлой задвинет. Всегда умасливает сначала. Рядовых казаков – в вахмистры, вахмистров – в хорунжие, двух хорунжих – в подъесаулы. И пяток медалей раздал.

А потом объявил про тяжёлые времена, про новый закон. Денег в обороте не будет, только электронные, а нам, невшитым, не положено.

– А у попов в Марково льготы. Им можно, не вшиваясь, электронные счета иметь. Нам бы хорошо с ними совместно, под их льготы… Но игумен упёртый, отказывает. У вас, говорит, своё, мирское, у нас – своё, божеское. Хорошо «божеское»!.. – банковские льготы. Говорит, можем вам человека выделить, воскресные службы отправлять. Только всего и добились. А наличку обрежут – пропадём. И так, наверно, видите – не слепые – всё хуже и хуже. Давайте совет держать.

Казаки загомонили, забухтели.

– Да что их там слушать, попов этих! Под нами должны быть! – узнал я голос Захара.

– Правильно!!!

– Прямо сейчас и поехали!!!

– Верно! Надерём по тяжёлой!

– Зачем нам их службы на пустой карман?! Мы и сами им службу отправим! Едем в Марково!

– Почуньте! – рявкнул атаман. – Ишь, разгалделись! Что вы мелете?! Куда вы поедете? Через полчаса секьюр примчится, упакуют всех и распихают по камерам. Прямо с утра и вошьют всех, а потом, вшитыми, на суд. По десятке выпишут, глазок в лоб вставят, и пошёл на общественные работы. Штаны с лампасами понадевали, а как дети малые! Ну, кто ещё что скажет?

А что здесь скажешь? Анон полный, глушняк. Постояли, помолчали, потом атаман рявкнул:

– Ехать они собрались! С утра на конюшню зашёл – почему кони через одного не чищены, шелудивы стоят?! А, Захар?! Ты на лесопильне не горбишься, раствор не месишь – тебе всего делов: молодь воспитуй да работу с них спрашивай. А конюшня – ваше хозяйство. А, Захарушка?

– Так конюшни чистые, сам вчера проверял… – возразил Захар.

– Конюшни чистые, да кони грязные. Ты, Захар, как та лахудра – накрасится, намажется, а под юбкой – баребухи! Ты сейчас не молодь свою отмазываешь, а себя отмазываешь! А, Захар?! Так ли, честно е казачество?

Казаки ржали и галдели. Захара мне видно не было, но представить его я мог легко. Злобой через край небось надулся. Как индюк. Засквошит он меня вечером. А, семь бед – один ответ.

– Ладно, закончили. Идите. Думайте, как нам с монахами быть. Кто чего надумает, пусть сразу ко мне бегит.

И, помолчав, спросил для порядка:

– Так ли, честно е казачество?

Честно е казачество с облегчением задвигалось, начало расходиться. Думать, наверное. А что здесь надумаешь?

– А кто вчера конюшни чистил? Ко мне его немедленно! Всё, кончен сход.

– Разойдись! – скомандовал есаулец.

– Иди! – толкнул меня Захар в спину. – Давай бегом, сучонок!

– Отстань, – огрызнулся я. – Без тебя пойду.

Не поймёшь, чего больше у Захара в голосе – злости или испуга. Ещё бы – как его атаман при всех приложил! А ведь кони-то не грязные, нормальные кони. Зло срывает атаман, попал я под замес. Я глубоко вдохнул, открыл дверь, сделал уставные три шага и встал смирно.

– Садись, – сказал атаман.

Чего это он?

– Значит так, Егор. Дам команду коней на пруду мыть-чистить, ты оттуда сбежишь к попам, в Марково. Мальца этого, Ракитина, с собой возьми. Тяжело ему сейчас, знаю.

Я оторопел. Лицо у меня, наверно, стало как у реального ступа, потому что атаман улыбнулся:

– Слушай дальше, вопросы потом. Попы вас, конечно, отведут к игумену. Расскажешь ему, что сбежали от плохой жизни, от нехваток и голодухи. Молоди, скажи, хуже всех. Ты и сам в столовой каждый день видишь. Ничего не просите, ничего не сочиняй. Просто пожалостливей расскажи, чернухи напусти погуще. Сердце у отца игумена размягчится, если я его понимаю правильно. Через пару дней приедем вас обратно забирать, я с игуменом и поговорю. Авось и вытрясу из него кой-чего насчёт льгот.

– А… Леонид Палыч, почему я?

– А кто ещё, Егор? Я и при Толиче покойном к тебе присматривался, а сейчас особенно. Жалиться ко мне не бегаешь, хоть и тяжело; себя держишь. Голова светлая, глаз ясный. Тебе и врать-то у попов не придётся, рассказывай как есть. Только черпай со дна погуще, на жалость дави. Про Захарку знаю. Небось завалить его задумал и бежать? Ладно-ладно…

«Ну, про Ракиту ему стуканули, ясный хрен. Но откуда он про меня узнал?! Вообще пробой!»

– Как ускачете, с Захаром буду решать. Побег – дело серьёзное. Один удар – кладка на две лузы, – непонятно сказал атаман будто сам себе. – А кем заменить – не знаю. Кого ни возьми – ещё хуже. Одно дубьё. Да ты и сам на сходе слышал. А молодь кто-то ставить должен. До Захара Витька был, ты его не застал – вообще мудило конченый. Что поделать – дуреют мужики без баб. Считай, полхутора к Марьяне ходят, а она не железная. Тьфу! Хорошо, что мне уже по возрасту не припекает, а так – тоже голову сносило.

«На Марьяну с начальником лесопилки я однажды нарвался на шорном складе. Пристроились на сёдлах, уже отдыхали. Лесопильщик вышел, меня оттолкнув, будто не видит, а Марьяна такая с задранной юбкой: иди ко мне, мол. А я как окаменел. Ночью вручную Марьяну эту и так, и так представляешь, как только её не… А дела коснулось – и отрезало. Потом, конечно, жалел, но…»

– Что задумался? Не переживай, справишься. Ракитину объяснять ничего не надо. Наш с тобой разговор – только наш разговор. Ракитин пусть думает, что как есть – так и есть, в побег ударились. Вам и есть с чего. Ну что – всё понял? Может, что у нас и получится с монахами…

Я кивнул.

– Ну, давай, Егор, – махнул атаман на дверь и потёр лицо рукой. Я на секунду увидел перед собой не грозного атамана в центнер весом, а смертельно уставшего человека, у которого ни сил ни на что нет, ни желания.

– Да когда побегите, коням осталым не забудьте ноги спутать! – покачал пальцем атаман.

– Конечно, Леонид Палыч! – ответил я. И вышел, пошатываясь. Нога за ногу, сам как конь в путах. Даже «Любо!» забыл гаркнуть как положено.

Глава третья
День первый

Александр

Ночные разъезды с Борисом и дневная дремота сделали своё дело. В три часа подкинулся, и сна ни в одном глазу. Сам виноват – как из Лакинска крановщика привёз, так и завалился. Кстати, Вадим отсыпал площадку для установки крана, бетонные плиты уложим, и можно начинать.

В Ночной дозор договорились с Серёгой на четыре; чем валяться, пойду пока площадку проверю.

Подъём, подъём! Я провёл левой рукой по стене и нажал на выключатель.

Света не было. Накаркали.

Вышел наружу – дежурное освещение у ворот и фонарь у фермы не горели.

Ночь пахла детством: переспелой земляникой, сосновой хвоей и грибами, печальной сладостью флоксов из Ларискиного двора. Утренняя линейка в летнем лагере, бабушкин сад на каникулах. Школьные свидания до утра, когда всё вокруг для тебя, а жизнь бесконечна.

«Ночи августа звездой набиты нагусто», – вспомнил я. Давным-давно повыходили замуж мои девочки, которым я читал на свиданиях стихи.

Повыходили замуж, развелись и снова вышли. Обзавелись детьми, расплылись, затянулись тиной и всё забыли, как гусеница забывает бабочку.

А строчки как новенькие.

И звёзды как новенькие, хотя ещё не август.

Новенькие, как на двадцатилетней давности ночных свиданиях.

Я задрал голову – звёзды, белые и жёлтые, низко висели связками и россыпями от Клязьмы до далёкой, невидимой отсюда Горьковской трассы. Слева от Большой Медведицы мутно светился Сатурн, около него Арктур. А южнее над Шатурским лесом холодно сиял летний треугольник – Вега, Денеб, Альтаир.

Ладно, это всё лирика.

А вот странные Зёма и Казбек – это не лирика. Коротко взлаивают и переходят на тихое подвывание. Встревожены чем-то. Алабаи вообще молчаливые собаки, Казбек ещё может поругаться, а Зёма и не помню чтобы пасть раскрывала. Только улыбается, если пузо ей чешешь. Или когда толкнёт сзади.

Босиком пошёл через луг к дубовой запруде, собаки тихо бежали за мной. За Клязьмой, над тёмным Шатурским лесом догорала таинственная белая звезда Денеб, неслась на невидимом уже кресте Лебедя.

Я обернулся на тихий звук. По лугу, свинцово-тусклому, как балтийская волна, тянулась тёмная полоса моих следов и две собачьи сбоку. Над травой мелькнула сова. Полёт у совы мягкий, как у планера. Упала на крыло, исчезла в траве и сразу поднялась с добычей – по силуэту заметно, что лапы не пустые.

Со стороны реки доносились непонятные звуки – резкое трескучее «кьярр» сизых чаек и непрерывное мягкое похлопывание-пошлёпывание. Словно вялые недружные аплодисменты.

Площадку для крана не только отсыпали, но уже и плиты уложили.

Когда успели? В десять часов ещё не было. И как перетащили? Поднимали лебёдкой, а потом на живопырке?

Под ногами хлюпала вода, хотя до реки ещё метров пятнадцать. Размоет берег, прав Сергей. После дозора крановщика будить, завтракать и срочно разбирать запруду. Пока поедим, солнце взойдёт.

По берегу водой натащило то ли коряги, то ли мусор. Там и сям виднелись какие-то белесые кучки, похожие на растрёпанные связки «вилатерма» – мягкого трубчатого утеплителя. Я сделал несколько шагов вперёд, собаки заворчали.

Погладил Казбека, повернулся к Зёме и увидел голую женщину.

Молодая, светловолосая, в одних трусах, она лежала на спине, повернув голову в мою сторону. «Трусы» – некрасивое слово для милых женских лоскутков, и «трусики» нехорошо – слишком кокетливо. А ночью на речном берегу и не особо уместно.

Я подошёл вплотную и присел, она не шевельнулась. Спала так тихо, что как бы и не дышала, вздёрнутый носик, резкие скулы.

«Овощанка». Как у всех у них, в светлые волосы вплетена зелёная ленточка. В висках застучало, мне стало жарко.

Красивая грудь. Как у Алёны.

Невыносимо захотелось потрогать, и я потрогал.

Пока тянулась рука, я придумал глупую отмазку на случай возмущения и оскорблённого крика – «хотел разбудить».

Девушка была холодной, и она была мертва. Я в первый раз увидел мёртвую голую женщину, но понял это полностью и сразу. Неживая, как кукла, как кожаное автомобильное сиденье.

Мёртвый, словно пуговица, сосок.

Пугающе твёрдая неподвижная грудь.

Взял за руку и с отвращением выпустил – локоть не гнулся, плечо не пускало. Пальцы и кисть будто сделаны из гипса, обтянутого резиной. Резиной гипсового цвета. «Вот он какой – «мертвенно-бледный цвет», – подумал я.

Потянулся к зеленой ленточке – мёртвой не к лицу это весёлое украшение, вздрогнул, отдёрнул пальцы от липкой водоросли и вытер их об штаны. Водоросль показалась мне червём, трупным зелёным червём.

Я встал и огляделся. Белёсые связки – это не коряги и не утеплитель «вилатерм», а мёртвые обнажённые тела. Шлёпая по разлившейся воде, подошёл к самому берегу – три, пять, десять, тридцать…

Мужчины, женщины, дети. В трусах, в пижамах, голые, в ночных сорочках.

Все с белой как мел кожей.

На запруде из подмытых и рухнувших в реку дубов громоздились обнажённые человеческие тела, образуя плотину, перед ней колыхалась сплошная белая масса. Масса шлёпала и поплёскивала руками, плечами, лицами. До бугра, за которым в Клязьму впадала маленькая Пекша, и дальше, вверх по течению, докуда достигал глаз, всё колыхалось и белело.

Чайки деловито работали клювами. Резко дёргали головами, перебрасывались криками. Как на одесском пляже Ланжерон.

Только в детских книжках люди не могут разобраться, сон перед ними или явь – начинают себя щипать или выдёргивать волосы.

Сон с явью спутать легко, явь со сном – никому не удавалось. Я не щипал себя и не дёргал волосы, а только опустил и поднял веки. Голова не принимала в себя то, что сообщали ей глаза: плотина не пускает вниз по Клязьме сотни мёртвых тел.

Я развернулся и побежал будить Серёгу. Так маленький ребёнок несётся к родителям, чтобы развеять ночные страхи.

Прикосновение влажной травы к босым ногам стало отвратительным. Мне казалось, что с каждым шагом пропитываюсь трупным ядом, хотелось зажать уши, чтобы не слышать гнусного птичьего крика.

Мысли скакали и сталкивались, как лотерейные шары в барабане.

Разбился пароход?.. – какие пароходы на узенькой Клязьме?

У «овощанки» грудь как у Алёны.

Отравление у отдыхающих? Почему столько? Здесь сотни тел! Почему в воде?

Собрание, огромные глаза Ксении, меняющие цвет, как речная волна, лёгкая улыбка, золотистая прядь, пылающая на солнце.

Эпидемия? Почему голые? И почему, почему в воде?

Ногам от росы холодно. «Утренней росой умывайтесь, вечерней обертывайтесь – до ста лет жить». Эдуард Васильевич так учит, отставной военврач за семьдесят, из райцентра Петушки. Невшитый, а к нам не идёт. Много раз звали, нам врач нужен. Врач им не поможет. Все мертвы.

Террористы? Массовые убийства? Тела неповреждённые, ни крови, ни ран. Бред, бред.

Собаки трусили впереди, останавливались, поджидая.

– Ты куда ломишься как лось?! – схватил меня Серёга. – Вообще офонарел уже? А чего босиком? Кровь охлаждаешь? Трусы тогда сними. Иди обувайся, и пойдём на богомоловский край.

Мы пошли обуваться, по дороге я рассказал про мертвецов, стараясь не подскуливать, как Зёма с Казбеком. Сергей слушал молча, покусывал верхнюю губу.

Трупы никуда не исчезли, как я втайне надеялся.

Когда мы подошли к «овощанке», за Шатурским лесом уже вставала рваная красно-оранжевая полоса восхода. Сергей присел около тела на корточки, заглянул в рот, поднял-опустил мёртвую руку, посмотрел на ладони и сильно, навалившись, надавил на грудную клетку.

Я вздрогнул.

– Ты с голодухи в трусы-то к ней не полез, надеюсь? По верхам только пожамкал?

– Ты… ты что?!

– Да следы на росе около тела всё показывают. Как шёл, как присел, как руки потянул. Да и трупные пятна показывают, где помацал.

– Я… только грудь. И то – я думал, что она спит. Пьяная и спит.

– Ладно. Это я так, на фу-фу. Ничего роса и пятна не показывают. Кто бы удержался? У меня тоже руки чешутся, но я уже при исполнении, типа.

– Слушай, ты со своими ментовскими прихватками…

– Ладно, не шуми. Горбатого могила исправит. Я ж без злобы, так – разговор поддержать. Короче, часов шесть назад смерть наступила. Точнее не скажешь, градусник нужен, да и в воде пробыла долго, но где-то так. Явных следов насильственных действий, удушения, отравления нет. Но в воду попала уже мёртвой. Ну ладно, Алик, не злись. Уже и пошутить нельзя.

Колыхание рук и ног, шлепки, крики ворон и чаек. Время от времени подпор течения брал своё, тела переваливались через плотину, падали в воду.

Восходящее солнце осветило противоположный низкий берег. Разлившаяся вода шла по нему широким потоком, оставляя в прибрежных ивняке и крушине десятки мертвецов. Песчаная отмель с обнажёнными разбросанными телами выглядела как заурядный летний пляж.

Сергей потряс головой, собирая осколки мыслей. «А я похож на экскурсовода, показывающего поражённым туристам знаменитое чудо природы», – подумал я. Сергей открыл и закрыл рот.

Наверняка хотел спросить: «Что это значит?»

Я бы тоже сказал: «Что это значит?», покажи мне в четыре утра тысячу голых трупов, плывущих по реке.

– А на Пекше как? – спросил Сергей. – Давай-ка сходим.

За косогором, на узкой Пекше было то же самое – река белела до самого леса.

– Н-да… Буйство тел и половодье чувств. Пойду в рынду бить, – сказал Сергей. – Любопытно, что электричества нет и мобильный не работает. У тебя есть сигнал?

– Нет. Может, электричество отрубили уже?

– Не отрубили. Июль у нас оплачен, разве что авария на линии? Теперь по-любому запруду разбирать придётся, а? Будь другом, сгоняй сразу за крановщиком. Хотя без полиции он откажется, скорее всего…

В рынду – настоящую, корабельную – били на общий сбор или по случаю ЧП. Впрочем, при ЧП бежать всё равно полагалось на место сбора. Чистый глубокий голос рынды всем нравился, время от времени кто-нибудь слегка качал верёвку, будил спящий звук. Армен уверял нас, что хвостик каната, привязанный к языку колокола, «всё ещё пахнет морем».

– Армения – великая морская держава, – улыбался Серёга.

– А!.. что ты говоришь? Ты знаешь, что Великая Армения была царством четырёх морей? Зна-ишь? А я, между прочим, в Баку родился и вырос! – Армен набирал в грудь воздух, но Сергей стравливал пар:

– «Бакю» – хороший город. Кюфту там готовят замечательно. Эх, просрали всё…

– Да… – соглашался Армен и рассказывал про Баку.

В церковные праздники Богомоловы вызванивали рындой подобие благовеста, Николаич читал молитву. Сергей эти песнопения не поощрял, как и вообще все божественные дела, часовню строить запретил.

– Ты пойми, – объяснял он мне, – у богомольцев своё, Закирзяновы – мусульмане, пускай умеренные, но мусульмане, у Армена – другая церковь. Хоть и православная, но другая, Аркадий – еврей.

– Да какой Аркадий еврей? Он такой же еврей, как я – православный!

– До поры до времени. Как петух клюнет, у людей и не то просыпается. Нам только религиозной резни здесь не хватает. Вадим в баптисты запишется, ты – в адвентисты седьмого дня…

– Я в скопцы запишусь скоро. В евнухи.

– …я вообще полухохол, организую отделение автокефальной церкви… или униатом объявлюсь. Понастроим здесь храмов, и пойдут клочки по закоулочкам. Может, попы с казаками и правы.

– В чём?

– Коллектив должен быть однородным. Ладно, разберёмся. Пусть звонят, но вы не ходите. Не надо этого.

Мы и не ходили.

Крановщика в «самарке» не было.

Открытая дверь, раскрытая постель, вещи аккуратно, по-армейски, сложены на стуле. «В туалет пошёл?» – подумал я и под гудение рынды побежал по посёлку. Кран «Ивановец» стоял у забора, а крановщика не было нигде.

Вчера, после договоренности о работе и оплате крановщик за всю дорогу не сказал ни полсловечка. Глаза закатил и гонял в Интрофае под черепушкой бесконечный чат. С тех пор как мобильная связь за счёт приват-рекламщиков стала бесплатной, все болтают друг с другом не смыкая глаз.

Не смыкая глаз и не разжимая губ.

Интересно, а почему с нас плату за мобильную связь не берут – мы-то рекламу не слушаем? Хотя сколько нас таких осталось, с древними аппаратами? Единицы.

Даже ладонники, как у Кубатова-младшего, редко встретишь.

Наверно, платёжную программу дороже перестраивать.

Но почему нет ни связи, ни электричества?

Обежал посёлок, вернулся на реку. «Как всё-таки быстро привыкает ко всему человек», – подумал я. Для меня по третьему разу запруда и колыхание голых тел представляли собой привычную часть ландшафта.

Я думал не о сотнях мертвецов в медленной воде, а о том, куда ушёл раздетый крановщик и будем ли разбирать запруду без полиции, сможет ли Аркадий его заменить, и нет ли в кабине «Ивановца» личного чипа, и справится ли обычной, не коленчатой стрелой, и каково придётся Закирзяновым с Вадимом лазить в воде по груде тел. Наступать на них, переворачивать, подлезать со стропами под дубовые стволы, отталкивать и касаться окостеневших мраморно-бледных рук, ног и грудей.

Приближаться вплотную к безглазым расклёванным лицам, слушать деловитые переговоры чаек с их тошнотворными жёлтыми ногами и мелькающими жёлто-зелёными клювами.

Меня передёрнуло.

Всё-таки пробираться по завалу из голых мертвецов – это не совсем то, что предполагалось первоначальным ППР, планом производства работ.

Весь посёлок собрался на берегу; галдели каждый о своём. Первое потрясение уже прошло.

– Когда турки резали армянский народ, в Евфрат сбросили тридцать тысяч детей, стариков и женщин, Евфрат покраснел от крови и изменил русло! – размахивал руками Армен.

Он часто срывался на разговор о геноциде, но сейчас эти слова звучали для нас иначе.

– Крановщика нет нигде, – сообщил я. Мне показалось, что Сергей не удивился. Зато меня удивило его возбуждённое приподнятое настроение.

– Пойдёмте в посёлок, обсудим, – сказал он.

– Как же? Надо же что-то делать!

– Может быть, кого-то ещё можно спасти? – обратилась к Сергею Ксения. – Это же люди.

Я озадачился и испугался.

Озадачился потому, что мне казалось – в семье Богомоловых право голоса есть только у отца. На собраниях жена Вика и Ксения всегда молчали.

А испугался ответа Сергея. Как рявкнет сейчас… И мне придётся вмешаться. Не ко времени.

И снова удивился.

– Это бывшие люди, Ксения, – ответил Сергей. – Бывшие. Люди – это мы. Пойдёмте, обсудим. Ничего мы здесь не высмотрим и никого не спасём.

Вернулись в посёлок, зажгли в огромном холле Ларисиного дома керосиновые лампы, расселись.

– Запруду по-любому надо убирать, – сказал Сергей. – Как мы вчера планировали – Ильяс с Равилем на разборку, Аркадий на кран, Вадим – старший.

Странно он это сказал – не обычным своим командно-хозяйственным голосом, а как будто спрашивал. Ильяс уставился в землю, Вадим побледнел и спросил:

– Мы не имеем права… э-э… без уведомления полиции?

– Звони, – предложил Сергей. – Но лучше мы переиграем. Запруду будем разбирать мы с Аликом, Аркадий – на кран. И Богомолов Игорь Николаич с нами. Вчетвером, думаю, справимся. Богомоловы возьмут к себе Ларису, с ними вместе побудет Вадим. Свою «Сайгу» я оставлю, а…

– У нас тоже две «Сайги» есть, – сказал Ильяс, – незарегистрированные только.

Равиль кинул на брата быстрый недовольный взгляд. Злой взгляд.

Никто его не заметил, и я бы не заметил, если бы не косился в ту сторону, на Ксению.

– Кто бы сомневался, – пробурчал Сергей. – Тогда Ильяс с…

– Я стрелять ни в кого не буду и в своём доме этой скверны никому не позволю, – сказал Николаич. – Не позволю.

«Скверны». Долбануться можно от этих богомольцев.

«Скверны». Ну надо же.

Я вдруг понял, почему вчера меня так порадовала и обнадёжила улыбка Ксении. Конечно, мы всегда выделяем женщину, которая смеётся нашим шуткам, но здесь не то, не то. Я возликовал, что нет в Ксении этой тоскливой пресной богомольности. Набожность и поднятые вверх постные глаза всегда казались мне уродством худшим, чем родимое пятно или заячья губа. Худшим, чем остывшая мёртвая грудь и гипсовые руки.

А значит – всё возможно.

Она живая. Она – живая!

Сергей легко согласился с Богомоловым, отправил Закирзяновых с Арменом и Борисом в охранение.

– Мы вместе пойдём, – сказали одновременно Закирзяновы.

– Ильяс, вы вместе троих стоите, а каждый по отдельности – двоих. Вот и посчитайте. Давайте, как я сказал.

Эта противоречивая математическая конструкция произвела на братьев неожиданно сильное впечатление – Ильяс с Равилем подобрались, переглянулись и кивнули.

– Одна пара идёт по главной дороге, другая – по просеке. Идите сбоку, между деревьями, чтобы вас видно не было. В Напутново не входите, до конца леса дойдёте, там скрытно наблюдайте. Действуйте по ситуации. Если услышите выстрел второй пары – идите к ней на помощь, но тоже скрытно, не ломитесь как лоси. На выстрел отсюда – возвращайтесь. Борис, если Равиля на подвиги потянет, сдерживай его. Карабин узлом завяжешь, если что. Договорились?

Равиль дёрнул ноздрями, а Борис широко улыбнулся.

– Нельзя завязывать, потом регистрировать не смогут.

– О, Борис пошутил!

– Сергей, а что может быть? – спросил Ильяс. – Что значит – «по ситуации»? Ты думаешь – война? Теракт?

– Не знаю. Разберёмся. «По ситуации»: если увидите троих-четверых с оружием – стреляйте из засады, сначала в воздух, потом по ногам. С толпой не связывайтесь, машины к нам не пропускайте. Да, вот что. Пилы возьмите с собой, дорогу завалите парой деревьев. В одной паре старший – Ильяс, в другой – Равиль. Давайте, время дорого.

– Сергей, что ты панику поднимаешь? Что ты – на войну собрался?! – крикнул Армен. – Сейчас спасатели приедут, полиция, «Скорая», а мы здесь в партизанский отряд будем играть! Я не боюсь, я стрелять умею получше некоторых, но ты чепуху городишь! То есть именно ерунду!

– «Спасатели»… Всё это часов шесть назад случилось.

– Почему шесть? – наседал Армен. – Откуда ты можешь знать, а? Если знаешь, так скажи, зачем туман напускаешь, а?! По принципу «кто владеет информацией – владеет ситуацией»?!

– Хорош, Армен, хватит базарить, – дёрнул его за руку Равиль. – Надоели прогоны твои.

– Шесть часов, – продолжал Сергей, – потому что на ладонях, – он махнул рукой в сторону запруды, – уже началась мацерация кожи. Расслоение. «Руки прачки» называется. Ну и пятна Лярше. Света нет, мобильного сигнала нет. У кого телефон работает?

Все опять схватились за телефоны, хотя тыкали уже в них десяток раз.

– За шесть часов уже бы вся округа разрывалась. Где машины, где вертолёты?

– Так что же это, Сергей?

– Ничего хорошего. Давайте по командам. Аркадий, Алик, Николаич – встали, пошли. Перчатки по две пары возьмите с собой. Трупный яд, конечно, ещё не образовался, но бережёного бог бережёт – правда, Николаич?.. а стережёного конвой стережёт. Лариса, с девочками общий обед сообразите где-то к двум и дозорным что-нибудь соберите. Война войной, а обед по расписанию. Погнали.

Труднее всего было сделать первый шаг. Мертвецы упруго пружинили под ногами, как толстый мох.

Как кукушкин лён на Чмаровском болоте.

Казалось невозможным брать недавно живых людей за окоченевшие руки и ноги, стягивать, сбрасывать их с запруды, чтобы добраться до сцепленных сучьев и стволов.

Первые полчаса я всматривался в лица, как будто искал знакомых, да и на самом деле искал, потом перестал.

Сначала заставлял себя забыть про то, что ходишь по человеческим телам, стараясь только не наступить на лицо, женскую грудь или ребёнка. Спустя полчаса уже не думал про недавно ещё живых мужчин и женщин. Разум окаменел, какие-то участки сознания выключились, работали только руки и тело.

Сергей сказал, что женщины всплывают грудью вверх, а мужчины – спиной, но я такой закономерности не заметил. Хотя как они могли всплыть через несколько часов? А про светловолосую он сказал, что она уже мёртвая в воду попала – значит, и все остальные тоже?

Богомолов работал спокойно. Я ожидал от него шептания молитв и крестных знамений, но он деловито растаскивал тела, обрезал сучья, хитро зачаливал стропы.

– Узел «двойной удав», – объяснил он, подводя трос под ствол. – Кора мокрая, скользкая, чтоб не соскочил.

Первый дуб вытащили на удивление быстро. Аркадий махнул рукой, и огромный ствол вздрогнул, хрустнул и поплыл в воздухе, медленно поворачиваясь и роняя с сучьев мертвецов.

Тела шлёпались на землю, как тюки мокрого белья.

– Теперь сложнее будет, – сказал Николаич. – Запруда ниже стала, вода переливает. Как бы нырять не пришлось.

– Да.

– Раков будет много, – сказал Серёга, – а кому их продавать? Да и хер продашь таких раков. Николаич, ничего, что я тебя сюда вытащил? Ты ж видел – Ильяс весь бледный на берегу стоял, чуть не блеванул, не хотел я давить. Да и Вадим тоже за сердце схватился, вырвало его на обратной дороге.

– Да что ж? Мёртвые – они мёртвые и есть, каждому – свой срок. Отец Наш – виноградарь. Всякую отрасль, что не приносит плод, Он отрезает, и всякую, что приносит плод, очищает, чтобы больше принесла плоду.

Сергей помолчал и внимательно посмотрел на Богомолова.

– «Отрасль отрезает», говоришь? Ты так потихоньку-потихоньку истинно верующим меня сделаешь.

Николаич улыбнулся и промолчал.

Со вторым дубом мы действительно намучились. Он был больше всех – два ствола срослись вместе – и рухнул наискосок. Кусок корневого гнезда остался на берегу, крепко удерживая дерево в земле.

Вода, как и сказал Николаич, стала переливать через уменьшившуюся запруду; поспешающие по течению мертвецы толкали нас в руки, в ноги, в пояс. Сергей несколько раз нырял, чтобы продёрнуть трос понизу, пришлось даже звать на помощь Аркадия.

– Конечно, татары нежные, а армяне чувствительные. Их жалеешь, давай опять на евреях выезжать, – ворчал Аркадий на втором перекуре. – Правильно говорят: «Где татарин прошёл – еврей плачет».

– Не плачьте, сердце раня, – травил его Сергей. – В следующий раз, когда живые голые девки приплывут – вдвоём пойдём, никого не возьмём с собой.

– Дождёшься от тебя. Ты тогда меня в лес с дробовиком отправишь, знаю я тебя. Я всё думаю – где крановщик-то?

– В этом-то всё и дело, – непонятно сказал Сергей. – Ну что – погнали последнее? Последний дуб – он трудный самый.

– Погнали. Слушай, а снаряд в корнях – откуда? Здесь же войны не было, не с гражданской же?

Мы все перепугались, когда второй дуб закачался на тросах и из земляной гущи корней выскочил тускло-жёлтый, как жёлудь, снаряд. «Ложись!» – крикнул Сергей, мы бросились на землю, но всё обошлось.

– Так вы меня слушаете, – усмехнулся Сергей. – «Знай и люби родной край». Рассказывал же: здесь танковый полигон был во время войны. Танковые части сколачивали – и на станцию Костерёво, в эшелон. Колонна «Московский колхозник» здесь формировалась. Снаряд остался, в землю ушёл, а в земле даже камни туда-сюда ходят. Корнями вытащило.

– Да, вспомнил. Но снаряд надо взорвать сразу, не дай бог что.

– Закирзяновым отдадим, они оружие любят. Я ведь знал, что у них карабины есть. Они думают – далеко в лесу охотятся, их не слышно, потом оружие спрячут и всё чисто. А порохом-то пахнет от них. Но молодцы, что сами сказали.

Мне тоже нравились братья. Отдельно за то, что никогда при нас не переходили на татарский. Скверная нацпривычка – выключиться вдруг из разговора и бормотать на своём, Кавказ так любит.

А ты как баран стоишь, глазами лупаешь; о чём бы там они ни горготали, всегда кажется, что тебя парафинят.

– Как хочешь, Серёг, но стрёмные они, – сказал Аркадий. – И самое главное, со Спирькой заодно – вот что непонятно. Особенно младший. Хорёк. Мы с Борисом свиней кололи, Равилька подвалил, глаза аж горят: «Давайте я с вами». Херасе, доброволец – свиней разделывать! Живодёр. Я ему в шутку говорю, татарам не положено, мол, а он уставился, глаза как бритвы. Чуть в торец ему не выписал для профилактики.

Я вспомнил нехороший косой взгляд Равиля на брата. Но уж очень нагнетает Аркадий.

– Аркаш, а тебе ж тоже свиней резать нельзя. Ни есть, ни резать. Некошерно, – напомнил я.

Дразнить с Серёгой Аркадия мы привыкли со школы. Он, вспыльчивый до безумия, почему-то охотно нам подыгрывал. В память о детстве, наверное.

– Некошерно – это если ветчину со свиным молоком, – отбил Аркадий. – Не жарь поросёнка в молоке матери его.

Ксения

Загудела рында, мы стали быстро одеваться, и папа сказал:

– Ну вот и исполнилось. Пропал мир греха.

И я почему-то сразу ему поверила. Сколько лет слушали от папы Откровение апостола Иоанна, вдоль и поперёк.

«И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет… И сказал Сидящий на престоле: се, творю всё новое. Побеждающий наследует всё, и буду ему Богом, и он будет Мне сыном. Боязливых же и неверных, и псов, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь – в озере, горящем огнём и серою».

Потом папа долго и подробно описывал и обличал всех скверных. Наверное, чтобы при встрече мы с мамой сразу опознали и различали псов, боязливых, любодеев и чародеев. А где мы их увидим? Они в городах все. Мы это не слушали, научились отключаться, но виду не показывать.

А то папа пуще прежнего расходится и нас начинает заодно обличать.

Я и мёртвых на реке не испугалась. Как будто папа давно уже всех городских похоронил. А как же я к Франни хотела уехать? Получается – Бог отвёл? Значит, Он всё-таки есть? Не знаю, ничего не знаю.

Мама с нами на берег не пошла, осталась с Василисой. У неё температура поднялась, горло распухло. Да если бы и пришла мама – что она сделает. Она медсестра всего лишь. Мама переживает очень из-за того, что у нас врача нет. А в город не поедешь. Нет у тебя чипа идентификации – и тебя для доктора нет.

Эдуард Васильевич из Петушков пока выручает, но он старенький уже. А если его не станет? Мама говорит, что его Сергей Саныч к нам сто раз звал переехать, не хочет. Вы, мол, там меня и ветеринаром заставите быть, и зоотехником, и болеть начнёте в пять раз больше, когда врач рядом. У вас там роса целебная, от всех болезней. И баня.

А здесь, на берегу, и бригада врачей не поможет. Или, может, кто-то есть живой?

Все взрослые, кроме Сергея и Александра, галдели об эпидемии, отравлении, радиации, нажимали на кнопки мобильных. Неужели они не понимают, что случилось? Клязьма хоть и не горела огнём и серой, а всё исполнилось по Иоаннову Откровению. Умер старый мир. А мы – всё унаследовали.

Папа сжал мне руку, и я поняла: надо помалкивать. Испугалась, что он начнёт сейчас пророчество Исайи читать: «Слухом услышите – и не уразумеете, и глазами смотреть будете – и не увидите, ибо огрубело сердце людей сих, и ушами с трудом слышат, и глаза свои сомкнули…» – ну, и так далее. Но обошлось.

А потом вернулись в посёлок, и всё закрутилось по привычному кругу – коров подоить, накормить, аппараты промыть… да ещё молоко самой на ледник везти, мужчин-то Сергей Саныч распределил кого куда. Снова подумала: как же без электричества будем? Как молоко охлаждать? За три дня полторы тонны набирается. Вручную в бункер? А сепаратор? На ручной тяге? А сыворотку свиньям…

И засмеялась. Теперь некому нам электричество отключать.

– Ты что? – повернулась Лариса. Глаза испуганные – подумала, что я умом тронулась.

– Дашу вспомнила, – сказала я. Лариса хоть и умная, а не поймёт всё равно.

Борис и братья из леса вернулись, полегче стало. Причесалась, платье сменила, собрала мужчинам перекус и понесла им на речку. Солнце уже высоко поднялось.

Пчёлы жужжат, трясогузки друг дружку зовут: «цли-цлити-цирли», зяблик свистовые коленца пускает. Шла и шла через луг, забыла про всё на свете. Но как забудешь, ближе к реке всё мёртвыми усеяно. Распухать уже начали. И пахнет, пахнет!..

Поесть мужчины поднялись на косогор, от запаха подальше. Едят вроде спокойно, шутят даже.

– Сергей Александрович, – набралась я смелости и замолчала. И опять набралась: – …Сергей Александрович, папа… – их ведь похоронить нужно. Это же люди. Они же вчера ещё жили.

Сергей Саныч сосредоточенно жевал, смотрел в сторону.

– Санька, как же их похоронить? – Папа тоже на меня не глядит. – Это до осени могилы копать.

– Ну, хотя бы тех, кто на берегу, нельзя же их в воду бросать.

– А на том берегу? Что же их – сюда перевозить?

– Но они же люди, такие же, как мы, – смотрела на них, а все отворачивались.

Наверное, уже не ощущают мертвецов вчерашними людьми. Намаялись на такой работе.

– Ксень, что ты переживаешь? В Индии мёртвых в реку бросают, они и плывут, – сказал Аркадий. – Вода не грязнее земли.

– Степь отпоёт, – вдруг отозвался Александр сдавленным голосом, как будто каркнул. Потом прокашлялся и повторил: – Русский поэт Хлебников так сказал своему другу: «Степь отпоёт».

Надо же, про поэта! Мне! Это после вчерашних стихов, наверно. Понял, что я не только под коровами сижу.

– Два слова, а как песня, – сказала я. – А я не знаю такого поэта. Какие у него стихи? Хорошие?

– Они очень необычные.

– А можно взять почитать?

– Да нет у меня его книжки, но…

Конечно, папа сразу встрял. Это он ещё долго сдерживался при людях.

– Санька, Санька! Невместно это! – покачал осуждающе головой. – Что-то ты разговорилась. Иди.

– Пока хоронить не будем, Ксения, – сказал Сергей Саныч. – Пускай наши отзвонятся, отшумятся. Но и надолго оставлять нельзя, задохнёмся. Мы вот как сделаем: там, где песок брали, большая яма осталась, на живопырке туда отвезём, на краю сложим. Если полиция не появится, то из досок от опалубки перегородок набьём, в яму опустим и песком засыплем. Плацкартных мест, конечно, не будет, в общем вагоне поедут. Отец молитву прочитает. Ну, иди.

Сергей Саныч смотрел на меня спокойно и внимательно, и я подумала, что он всё знает. И знает, что я знаю. Не про псов, скверных, любодеев, чародеев и прочую чепуху, а про то, что прежний мир кончился и исчез, никто к нам не прилетит и не приедет, и мы остались на нашей Клязьме одни-одинёшеньки. А молчит Сергей Саныч по той же причине, что и я с папой не спорю: сейчас все взрослые обманывают сами себя, а скажешь им – раскричатся. Ну и ну!

На Александра я не решалась смотреть, только щекой чувствовала его взгляд. Но поняла, что и он знает: прежний мир кончился.

Александр

– Я вам попить принесла, – раздался у нас за спиной голос Ксении. – И бутерброды.

– Санька, напугала до смерти, – сказал ей отец. – Не стоило бы, зачем ты одна пошла. Сказали же вам – сидите в доме.

– Ильяс прислал Армена Хореновича сказать – в лесу всё спокойно, а в Напутново тихо. Чтоб мы не волновались. А радио молчит. Все каналы молчат. И мобильные не работают.

– А в Напутново в домах есть кто-нибудь? – спросил Сергей.

– Нет никого, – ответила Ксения и ойкнула. – Я нечаянно.

– Попёрлись всё-таки в деревню, – покачал головой Сергей. – Ох, Ильяс…

– Это не он, это Равиль с Бор… – Ксения снова ойкнула и покраснела.

– Спасибо, Санька. Но бутерброды не полезут. Или?.. – Николаич посмотрел на нас.

– Не обратно же их нести, – сказал Сергей. – Сядем подальше от реки и сделаем им «двойной удав». Аркадий, Алик – вы как?

– А с чем бутерброды? – хищно спросил Аркадий.

– С ветчиной.

Нормально полезли бутерброды. Тем более никто не завтракал.

– Николаич, отрежь-ка мне ещё кусок свиной отрасли, – попросил Сергей.

Аппетит у Сергея не отшибло. И ни у кого не отшибло.

Богомолов укоризненно свёл брови на это упоминание всуе, но промолчал. Привык.

Ксения спросила про похороны мертвяков и так благодарно посмотрела на Сергея, что я разозлился. На себя.

Почему сам не мог додуматься? Зачем-то с Хлебниковым к ней полез, а что ей Хлебников?

Покосился Ксении вслед, как она идёт через луг… Ладно, пора продолжать. Как в городах молодёжь говорит – говорила? – «ломить».

Нижнее дерево мы застропили заранее, вместе со вторым.

Выдернули быстро. Клязьма потащила лениво колыхающуюся белую груду вниз, мы устало и бездумно смотрели на проплывающих мимо нас бывших людей.

«Так до Владимира и пойдут, – подумал я. – То-то работы там будет. А ведь действительно – нет никого. Ни спасателей, ни полиции. Что произошло?»

Я пытался рассмотреть версии и разбудить в себе мрачные фантазии, но измученное сознание отмахивалось. О полиции всерьёз я не думал. Сначала обманывал себя сам, а потом признался. Сам себе. Не слышно обычного шума поездов с железной дороги, не пролетел ни один самолёт. А до обеда их с десяток пролетало над нами каждый день. Да и не до версий сейчас. Солнце пекло беспощадно, удушливый гнилостный запах чувствовался всё сильнее. Надо было собирать и увозить трупы с берега.

Аркадий пошёл за живопыркой – самодельным грузовичком без кабины, а мы принялись стаскивать тела к дорожке.

– Серёга, мы как эсэсовцы.

– Да, я тоже подумал. Главное, привыкаешь быстро, офигеть можно.

«Овощанка» лежала, накрытая тканью, – её края были тщательно подоткнуты под тело, чтобы не растрепал ветер.

Ксения закрыла, больше некому. Запомнила, мешковину принесла. Не побрезговала.

– Девочка у тебя золотая, Николаич, – сказал Серёга, когда привезли и разгрузили тела на краю ямы, – но тяжело с такой.

– Да, золотая. Упрямая только. И мнить стала много о себе, перед зеркалом всё крутится. Мы первого мальчика ждали, уже и имя приготовили, а родилась она. Так и называть стали Санькой, в шутку.

– Пошли снидать, – сказал Сергей. – Нет, сначала в баню. Война войной, а обед по расписанию. На том берегу после уберём. А запашок тянет уже, дай боже. Жарко.

За обедом все молчали. Армен несколько раз порывался высказаться, но сдерживался. Сергей допил молоко, поставил кружку.

– Радио с телевизором так и не работают?

– Нет. И мобильные молчат.

Молчание радиостанций холодило кровь.

Это как если бы в назначенные сроки не взошло солнце.

– Что же могло случиться, Сергей Саныч? – спросил Ильяс. – Как вы думаете? Эпидемия? Война? Надо ехать на разведку.

И, как по сигналу, все загалдели:

– Надо ехать, всё узнать! Где все? Где полиция, где спасатели? Почему радио и телефоны молчат?!

– Зачем мы тела убираем? Полиция приедет расследовать, а ничего нет!

– Что с моими? Я не могу до них дозвониться!

– Поедем, разведаем. Тот берег уберём и поедем. Иначе задохнёмся здесь, – сказал Сергей.

Никто до этого не называл Сергея по отчеству и на «вы», но обращению Ильяса никто не удивился. Я задумался – а как же мне теперь? В общем-то, меня по имени-отчеству совершенно бы не тяготило, но называть «Сергей Санычем» своего друга с пятого класса непросто. И вместе с тем в новой обстановке хлопать его по плечу «Серёгой» выглядело бы непонятной фрондой и детским садом. «Буду называть его на «ты» и «Саныч», – решил я.

– Спирька пришёл! – ворвался в двери Борис, поставленный на охране у въездных ворот.

– Голый? – спросил Серёга.

– Не голый. Одетый пришёл, сюда идёт.

– Лучше бы он приплыл, – сказал Сергей тихо, для одного меня.

Глава четвертая
Мёртвая вода

Александр

Пустит он его или выгонит? Серёга такие вещи не прощает, я его хорошо знаю. Или голосование устроит?

Как странно: сутки назад мы слушали Спирькины вопли, переживали насчёт электричества, а сейчас по реке плывут мертвецы и большой мир молчит. А природа ничуть не изменилась – тот же лес, тот же луг, небо, жужжание пчёл, взволнованное заикание чибиса. «То же небо, и та же вода», – вспомнил я Высоцкого. Лес не стал зловещим, и небо не потяжелело.

Но голосование устраивать глупо, какое сейчас голосование. Я вспомнил, как на Серёгино лицо мягким совиным крылом опускалась усталость, и поймал себя на мысли, что на привычном зрительском сиденье мне стало неуютно.

Неуютно ждать от Серёги, да ещё и с примесью злорадства – а ну, мол, как ты из этого выкрутишься? – единственно верного решения, придирчиво осуждать его циничное лавирование и недостаточную дальновидность. Представил, что ответственность за посёлок легла на меня и от меня ждут решений. Дальновидных и единственно правильных. Представил и поёжился.

Надо поддерживать, как поддерживал его за страховочный пояс, когда Сергей подмигнул: «Ну-ка, давай отрежем эту отрасль!», выгнулся назад и с искажённым от натуги лицом пилил сцепленные сучья. Одной рукой пилил, с трудом дотягиваясь до ветки, а другой отталкивал мертвецов, они тыкались и тыкались в него из медленной тяжёлой воды.

Резкий запах его пота перешибал сладковатую мертвечину и был торжествующе, восхитительно живым.

А эти его мерзкие шутки про раков, рекламную акцию Интрофая и фригидных остывших девок… Вряд ли он пытался насмешить. Скорее, наоборот – позлить, чтобы пар выпустили.

А как Ксения на него посмотрела! Во все глаза. Но про стихи Хлебникова у меня спросила. Что ей стоило в Интернете их найти, если интересно – запомнила бы фамилию и нашла.

Нет, спросила.

Вдруг я вспомнил, что Интернета у нас уже нет. Но ведь будет?!

– Ты его не впустил? – спросил Серёга.

– Он из опушки вышел. Я ворота закрывал и пришёл, чтобы сказать, – ответил Борис. – Он плохо идёт, болеет нога.

– Хромает, что ли?

– Хромает.

– А! Ну, когда дойдёт, впусти его и вместе с ним приходи, а если совсем упадёт, на живопырке съезди за ним. Только карабин с собой возьми. А нам надо подумать, как быть. На обоих берегах много работы, надо подальше вниз и вверх пройти, всё очистить, и постоянная охрана нужна. Хотя бы двое в смену, а это уже четверо.

Как работать будем? И так не справляемся.

– А, кстати. – Сергей замолчал. – Кстати. Что со скотиной?! Коровы не мычат, свиней не слышно, а дело к вечеру уже.

– Да мы всё сделали, – сказала Лариса и улыбнулась. – И подоили, и покормили. Ты не подумай, Вадим с ружьём был, с плеча не снимал.

– С карабином, – рассеянно поправил Сергей. – С карабином… И правильно сделали. Надо отдавать только те приказы, которые можно выполнить. Я что-то в горячке про коров и забыл совсем. Старый стал. «Харт олдын, бох олдын» – да, Ильяс? Но как же доили? Неужели вручную? А навоз? А холодильник? Хотя что я спрашиваю, мы же в бане мылись. Генератор запустили? – Вадим кивнул. – Сколько генератор соляры съел?

– Около трети бака, литров пятнадцать.

– Сотка в неделю, пятьсот в месяц. Где-то на год хватит, если без всего остального.

– А холодильники? А…

– А по полной – на три месяца. Нормально. Топливо найдём, вручную откачаем, цистерну подгоним. Курочка по зёрнышку клюёт, а весь двор обсерёт, – улыбнулся Сергей. – Что вы так пригорюнились-то? Можно подумать, для нас что-то изменилось – как жили, так и будем жить. В чём-то даже легче будет. Только мало нас.

– Вернее всего, сложился Интрофай, – сказал Вадим. – У меня двоюродный брат стажёром в питерском головном офисе. Физик от бога. Он там предупреждал, в колокола бил, но кто стажёра будет слушать. Они одновременно запустили расширение системы и переход на мегакубиты. Так сказать, суперхард и суперсофт. Возникшая мегасверхпроводимость потребовала такого же суперохлаждения… ну и всё. Я упрощаю, конечно… да и не понимаю особо. Денис мне подробно это рассказывал всё, душу изливал.

Мне показалось, что Сергей вздохнул с облегчением.

Неужели подводил к тому, чтобы кто-то другой сказал вслух то жуткое, что давно все поняли?

Наверное.

Скажи это Сергей, посыпались бы возражения, рассуждения и доводы, базар на два часа. А с Вадимом что спорить? Вроде автоответчика.

– Американцы спасут, – заявил Армен. – Не может быть, чтобы у американцев всё рухнуло. Это только у наших.

– Вы, армяне, всегда на американцев надеетесь, – сказал Сергей. – Помогли они вам хоть раз? Они вам даже в Турции не помогли. Никто за вас не впрягся, кроме русских.

– Они прилетят на наше поле на большом белом самолёте с эмблемой «Макдоналдс», – сказал я. – Команду девчонок-барабанщиц надо готовить. Мажореток в мини-юбках. Или маржореток.

– Можно одних барабанщиц привезти, без самолёта, – буркнул Аркадий вполголоса.

– Без барабанов, – поддержал Серёга, – и без юбок.

– У Аркадия древняя радиола была. Ламповая, без электроники. Там все города, по-моему. Может, она ловит что-нибудь? Если работает, конечно, – сказал я и вспомнил бабушку.

Когда включали бабушкину «Ригонду» – полированный комодик, затянутый по фасаду жёлтой тканью: медленно разгорался зелёный огонёк, на шкале светились волшебные названия чужих городов, далёких как звёзды.

Копенгаген, Турку, Осло, Брно, Рим, Рейкьявик.

Встречая в книжках слово «гобелены», я представлял их как узорчатую ткань на передке радиолы, а тугие клавиши казались мне сделанными из слоновой кости.

По средам бабушка бросала все дела и слушала передачу по заявкам со старыми песнями, утирая слёзы кончиком платка.

«Какой же голос у человека, какой голос! Как же душевно поёт! Как будто всё знает про тебя!»

– Что значит «если»? Что значит «что-нибудь»? За базаром следи! – Нервный Аркадий заводился мгновенно. С пол-оборота, как мотоцикл «Хонда». – У меня всё работает, магнитная антенна есть. Проверял уже. Глухо. Даже треска нет.

– Серёженька, неужели все погибли? – выдохнула Лариса. – Неужели мы одни остались? Этого же не может быть.

– Если американцы не помогут, одним не выжить, – предположил Армен.

– Закройся, а?! – крикнул Аркадий. – Что ты каркаешь? Разговор сейчас про охрану, про уборку берегов, а не про американских барабанщиц.

– Про барабанщиц – это вообще не я говорил. Я говорил, что…

Длинно и утробно промычала корова, потом ещё одна.

– Коровы тоже волнуются насчёт американцев, – сказал я.

– Насчёт быков, – уточнил Серёга. – Коровы в корень смотрят. В бычий.

– Да ну вас, дураков, – махнула рукой Лариса.

– Ну ты ещё скажи, что это я её мычать подговорил, – усмехнулся Серёга. – Вот Спиридонцев идёт, сообщит нам вести с полей.

В Спирьке я не заметил ни покаяния, ни стыда. Он вошёл с достоинством, как уставший измученный гонец, который жертвовал и рисковал собой, но принёс из внешнего мира грозные вести.

Чрезвычайные вести. Он даже сел медленно. Торжественно так сел.

Но Аркадий его быстро одёрнул:

– Ты что корячишься, как в штаны нахезал? Сдуйся, клоун!

– Здравствуйте, во-первых, – произнес Спирька подчёркнуто дружелюбно. Даже отчасти снисходительно сказал. – Устал и ногу свернул. Еле дошёл.

– Да мог бы и не стараться особо, – буркнул Аркадий. – Пережили бы.

– Ты умойся давай, Валера, – сказал Серёга, и по комнате пронёсся неслышный вздох – не один я боялся, что Спирьку попрут. – Умойся и поешь, на тебя смотреть страшно.

Спирька выглядел, конечно, диковато, никак не для обложки журнала «Ты, ты».

Не файно выглядел.

Пыльные потёки на осунувшемся лице, обмётанные губы с засохшей белой пеной в уголках, спутанные волосы, пропотевшая рубаха.

Лариса захлопотала.

Умытый и переодетый Спирька ел неторопливо. Истово ел, словно бы не замечая ожидающих взглядов; смотрел поверх голов с недоступной нам вселенской озабоченностью. «Правильно Серёга тогда сказал, – с внезапным бешенством подумал я, – грохнуть бы его».

– Ну что, – сказал Серёга, – засиделись мы. Давайте на правый берег, жмуриков на ночь оставлять нельзя. Больной поест, в «самарке» уложите его. Вадим остаётся, остальным – подъём.

– Но пусть же расскажет, Сергей Саныч, – сказал Армен. – Что там, а? Как там, а?

– Да, да! Пусть расскажет!

– Что случилось?

– Пусть расскажет. Я ж не возражаю, – согласился Сергей, – только коротко, без соплей.

«Хоть Млечный Путь упади в Клязьму, а Большая Медведица – превратись в окорок, всё равно Спирька будет корячиться и играть на публику, а Серёга будет его осаживать, – с тоской подумал я. – Стоило гибнуть миллиардам людей».

Про «миллиарды» я подумал, конечно, отвлечённо – в глубине души я был уверен, что всё ограничилось проплывшими телами и заминкой в системе. Сейчас уберём мертвецов на низком берегу, забудем о них, как о дурацком сне, телефон и радио включат, и всё вернётся на привычные круги.

Да и все так думали, по-моему.

– Нога очень болит, – скривился Спирька и отодвинул пустую тарелку. По-настоящему скривился. – Еле дошёл.

– С дуба упал? – спросил Аркадий.

– Нет, на бетонке в щель попал между плитами.

– Ну, на бетонке – это удачно, это уже рядом совсем, – сказал Армен. – А ты откуда вообще шёл, где был?

– Из Владимира. К тётке решил заехать.

– Какие тётки? Ты ж вроде говорил, что у матери сестёр не было, – хмыкнул Серёга. – Скажи уж честно: по бл… по бабам ходил, оторвался по полной.

– По себе не меряй, – огрызнулся Спирька. – Это по отцу. Отца сестра.

– Да ладно, мне-то не рассказывай! Давай колись! Знаем мы этих тёток в стрингах! Где же она живёт, эта мифическая тётка?

– Не мифическая. Марья Ивановна. На Октябрьском проспекте.

– Николаич, а где Вика? – обратился Сергей к Богомолову, уже не слушая Спирьку. – Пусть посмотрит ногу его, да пора на правый берег.

– Она с Василисой, девочка температурит сильно. Ксения посмотрит, она у матери всему научилась.

Меня передёрнуло.

Спирька с трудом нагнулся, расшнуровал ботинок, снял с распухшей ноги сопревший носок. Потянуло зловонием. Пальцы окружала рваная грязная кайма.

– Ноги помой сначала! – крикнул я неожиданно для самого себя. Все ошеломлённо умолкли.

Слишком громко крикнул. Слишком громко и слишком зло. Прав Серёга – лучше бы Спирька приплыл.

Лариса усмехнулась и вышла. Преувеличенно покачивая бёдрами, вернулась с тазом воды.

– Я и помыть могу. Если я ему ногу помою, Аличек, тебя не шокирует? А?

– Да я сам, – сказал Спирька растерянно.

Я смотрел на Серёгу, но боковое зрение не отрывалось от Ксении. Тонкими пальцами она качнула влево-вправо мерзкую Спирькину ногу – после мытья та не стала менее мерзкой – потянула стопу вниз и на себя. Лариса смотрела на меня в упор, ничуть не стесняясь, – изучающий иронический взгляд, нехорошая улыбка.

«Не покраснеть бы», – подумал я и ощутил, как запылало лицо.

– Так больно? А так? Здесь? Вот так? – сдавленно спрашивала Ксения. Совсем не своим голосом, не так, как всегда – звонко, радостно и чуть удивлённо.

Мне показалось, что она старается подражать казённому участию медсестры, и мне это было приятно.

– Надрыв связок, по-моему. Вывиха, кажется, нет, пятка внутрь не повёрнута. Рентгена-то у нас нет. – Как будто извиняется! – Теперь надо повязку наложить и лёд. У вас есть эластичный бинт или я сбегаю? – спросила она у Ларисы, не поднимая глаз.

– Есть. Всё у меня есть, и вата, и бинт есть. Да видать, мой «ибинт» растянулся уже, не такой эластичный. Поэластичней некоторым понадобился. «Некоторые любят поэластичней».

«Некоторые любят поэластичней» – это у неё от бабушки, конечно», – вспомнил я кинобеседы Ларисиной бабушки по дороге в Москву. Даже воспроизводила мне эпизоды, попеременно изображая в лицах Душечку и Джозефину.

– Если у вас бинта нет, я принесу, – предложила Ксения и посмотрела на Ларису.

– Ксения. Подходящее имя для медсестры, – кашлянул Серёга. – Первую в России медсестру ведь Ксенией звали?

– Нет, Дарья, – сказала Ксения. – Первая сестра – Даша Севастопольская. А Ксения – это «странница, странствующая».

– А Лариса… э-э… означает «приятная», «милая», – вдруг влез Вадим, не заметивший шаровых молний, летающих в воздухе. Салонный разговор о значении имён решил поддержать.

– Лариса означает «дура»! – сообщила Лариса и отвернулась к окну.

Егор

Что атаман сказал, то мы и сделали. Ну, сделал-то Ракита, конечно. Он игумену рассказывал-рассказывал, потом заплакал. По тяжёлой заревел. Я сбоку стоял и только головой кивал, подтверждал. Про уменьшенный паёк – последние месяцы живот всё время подводит – и про то, что ломим часто по двенадцать часов, иначе не прокормиться, и что стирать заставляют…

– За электричество иногда платить нечем, вот и приходится вручную, – вставил я, чтобы не касаться опасных вечерних постирушек. Хотя и у них здесь с этим нечисто, заметил я за полтора-то дня. Но это их дела. Мне до фонаря, но мэт.

Так что Леонид Палыч правильно игумена понимал, поплыл игумен. Мне неловко даже стало, хотя врать-то ничего мы не врали. От Ракитиных слёз он размяк, распорядился накормить от пуза, комнату гостевую на двоих выделил – так-то воспитанники здесь тоже в общаге живут. В оконцовке перекрестил нас, а Ракиту и по голове погладил.

Не Ракиту – Данилу. Здесь кликухи-погремухи не в ходу. Игумен с помощниками нас зовут Данилка и Егорушка – будто и не к нам обращаются. Так ласково, правда, только они называют. Остальные-то – монахи, послушники, дьяконы, рясофоры и воспитанники… много разных, поди их разбери, – тоже все по чинам, как у нас: хорунжие, подъесаулы, есаулы… короче, остальные с нами попроще. Даже засквошить слегонца пытались, но это не пролезло, куда им. Шуганул так, что аж рясы завернулись.

Потом один, Димитрием зовут, – глаза круглые, бешеные, горят, как у кота, выцепил нас под вечер и погнал по тяжёлой.

– Ты, Данила-отрок, и ты, Егор-юноша, – люди русские. Должны вы и говорить по-русски. Зазорно и срамно изрыгать на свет Божий эти ваши бесовские: «анлук», «анон», «но мэт»… – прости меня, Отец Небесный, что исторгнул скверну эту! Говорите языком, которым отчичи и дедичи наши говорили: «не вижу» либо «не зрю»; не «анон», а «не ведаю»; не «но мэт», а «безразлично» или «теплохладно». И так дальше. Через язык наш Господь узнаёт и отличает нас…

И понёс, и понёс. А нам-то что – но мэт. Теплохладно, в смысле. Сидим, киваем. Это всё ваши дела. Завтра атаман приедет, заберёт.

А назавтра электричества нет, связи нет. И атаман не едет. Игумен людей в Марково отправил – узнать, что случилось; вернулись они только к вечеру, но пошли сначала не к игумену, а к Димитрию круглоглазому. Я сразу заметил: у них здесь типа игумен – власть официальная, а Димитрий – неофициальная. Многие постоянно к нему шастают, кучкуются и шепчутся чего-то. Наш бы Леонид Палыч не потерпел такого. Дрозда бы такого вставил, присесть бы не смогли хорунжие-под хорунжие. Игумен всех собрал и объявил о большой беде и испытании, посланном Господом. Не особо понятно, но ясно, что в округе никого в живых не осталось. А может, и не только в округе. К вечеру ни связь не появилась, ни электричество – значит, плохи дела.

– Надо к своим возвращаться, Раки… Данилка, – сказал я мелкому. Тот замотал головой:

– Не хочу. Здесь лучше.

– Да не лучше, кажется только. Ты не бойся, по-старому не будет, Захара уберут от нас.

– Откуда ты знаешь? – вскинулся Ракита.

– Слышал, – буркнул я.

Не мог же атамана выдать.

А Ракита упёрся: «Не пойду, и всё». И бросить его нельзя, и оставаться мне здесь – никак.

А вечером Димитрий воспитанника за мной прислал. Тот меня привёл, а Димитрий за столом сидит, молчит. Воспитанник чуть не в пояс поклонился, задом попятился и дверь тихонько прикрыл. Ого! Они игумену так не кланяются, обозначат – и всё.

– Садись, Егор-юноша. Времена наступают жёсткие, люди в такие времена нужны сильные. Ранее узрели мы, как исполнилась первая часть Откровения Иоанна Богослова: «И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя. И всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его».

Ныне же и вторая часть исполнилась: «И пожрали птицы трупы царей, трупы сильных, трупы тысяченачальников, трупы коней и сидящих на них, трупы всех свободных и рабов, и малых и великих. Пожраны были все, кроме сих ста сорока четырёх тысяч, искупленных от земли».

– Случилось что-то со вшитыми, типа? – спросил я. В голове гудело от откровений этих. Будто по-нормальному объяснить нельзя.

Димитрий посмотрел на меня некоторое время, и я опустил взгляд. Глаза эти его…

– Да, вшитые умерли. Все посёлки пусты. В озёра, в реки бросались перед смертью, как и предсказано апостолом Иоанном: «Кусали люди языки свои от страдания». Остались праведники, чистые духом. Ты думаешь, почему я здесь?

Я пожал плечами – вот ещё забота, думать об этом. Мы-то сами почему ещё здесь? Атаман почему не едет? Хотя не до нас ему.

– Потому что здесь, около Марково, – продолжал Димитрий, – стоял храм Спас Железный Посох. В нём царь и великий князь Иоанн Васильевич, предчувствуя скорую кончину, схоронил свой посох железный, чтобы не попал недостойному в руки. В посохе сем – великая сила. Иоанну Васильевичу тот посох вручили в древнем Богоявленском монастыре, который основал старец Авраамий, а старцу Авраамию посох перешёл от самого Иоанна Богослова, чьё Откровение исполняется ныне. Чуешь, Егор-юноша?

«Какой я тебе «Егор-юноша»? – подумал я. – Ты-то сам меня старше лет на семь. Может, на десять». Но промолчал. С таким лучше помалкивать. Глаза огнём горят, бороду слюной забрызгал.

– Чую, – кивнул.

– Не чуешь ты ничего, – усмехнулся Димитрий и перешёл на человеческий язык. – Киваешь, потому что думаешь: чепуху молотит Димитрий. Послушаю, мол, пускай отвяжется, и спать пойду. Так?!

Опять я кивнул, куда деваться. Глазами так и прожигает, аж лоб зачесался. А Димитрий усмехнулся и продолжил как ни в чём не бывало:

– Этот посох искали после смерти Иоанна Богослова, да так и не нашли. Да и самих апостольских мощей не сыскали, могилу открыли, а там – пусто. Посох сей перешёл к Иоанну Богослову от царя Соломона, а к Соломону – от пророка Моисея. Моисей этим посохом заставил расступиться воды Красного моря, когда иудеи бежали от фараона прочь. И каждый раз после смерти хозяина посох таинственным образом исчезал и появлялся, когда нужда в нём возникала. И после смерти царя Иоанна Грозного искали-искали повсюду сей посох, да не нашли. Потому и была Смута два десятка лет – не признавали люди никакого царя. А потом забыли про Железный посох, у людишек память короткая, как у рыб.

Воздух загудел от колокольного звона.

– Средний колокол перебором бьёт, – встал Димитрий. – Немедленный сбор, случилось что-то. После договорим.

Александр

«Блаженствует, гнида», – подумал я, наблюдая, как Ксения ловко, снизу вверх, крутит ему повязку.

Когда мы вытаскивали последний дуб, «двойной удав» съехал, и мне больно ушибло колено.

Даже не колено, а выше. Гораздо выше.

Пальцы Ксении мелькали вокруг синюшной Спирькиной стопы, за всё время в мою сторону она не посмотрела ни разу.

«А ведь Николаич видел, как меня ударило, – глупо расстроился я. – Мог бы и сказать дочери, что, мол, перевязка нужна. Тоже мне, божий человек».

– Теперь надо лежать. Потом мама посмотрит, у неё мазь есть из окопника-травы с салом.

«Из Укупника», – хотел сказать я, но промолчал. Откуда бы Ксении знать ветхозаветного придурка Укупника? Да если и знает? Убогая игра слов. Что-то меня ещё тревожило и угнетало в этом Укупнике, но мысль ускользала.

– Лежать, а стопу выше, чтобы отёк спадал. – Казённая медсестра пропала, голос Ксении стал снова звонким и приветливым – конечно, разве может она долго изображать костяную ногу?

– Так что, Валера, как там во Владимире? – напомнил Серёга.

Спирька откашлялся. Выражение превосходства ушло с его лица; не удержал он его, потерял величественный образ обладателя тайных знаний.

«А ведь он готовился, – подумал я, – пока шёл, готовился. Как его обломал Серёга! Без всякой подготовки».

– «Как»… Да никак. Везде мёртвые. Утром вышел, чуть умом не двинулся. По всем улицам трупы. Все голые, видимо, ночью случилось. Я думаю, – Спирька начал опять входить в роль, – я полагаю… я считаю – это системный вирус. Все выскочили из домов и побежали. Как бежали, так и умерли.

– И что – никого в живых?

– Я никого не видел. Вообще никого. Дорога машинами забита вся, наглухо! Автовозы как ехали, так и встали, кто врезался, кто в кювет ушёл. Лариса, выпить ничего нет? – Спирька всё больше приободрялся. – Давайте ко мне перейдём, у меня есть, там и расскажу.

Все посмотрели на Сергея, тот зевнул.

– «К тебе» – это отдельная тема, – сказал Сергей. – Ты ж дом продал. Но не выгонять же тебя. Сейчас не до этого, иди в «самарку», отдыхай. Короче, живых никого, дороги забиты. Ещё что?

– А этого мало?! Этого мало?! Тебе что нужно – фильм ужасов с подробностями?! Собак полно, озверели. Боялся, что набросятся, с палкой шёл. Как это – «выгонять»?! Это мой дом! Да я…

– Потом обсудим, потом. Твой – так твой. Никто у тебя его не отнимает. Самолёты, вертолёты – видел, слышал? Поезда?

– Ни-че-го. Тишина, только собаки воют и вороны орут. Что я пережил!..

– Скорее – «кого», – сказал я. – Очень многих.

Теперь-то я понимал Серёгу. Спирька раздражал меня до судорог в руках, до чесотки. Я ухмыльнулся, вспомнив кубатовское словечко.

– На мосту у Липны как? – спросил Серёга.

– На мосту?.. на мосту? Так там же ремонт, я и пошёл в обход!

– Ну ладно, – сказал Серёга, – пора. Ужасы вечером дослушаем.

Потеряли время, до темноты всех убрать не успели.

Работали по парам – переворачивали палками, как рычагами, тела на брезент, волокли к реке и опускали в воду. Никого уже не тошнило, ни Ильяса, ни Вадима. Николаича Сергей оставил в посёлке, болезнь дочки заслонила ему всю мировую катастрофу. Он даже Спирьку недослушал, ушёл.

Ильяс с братом работали резко и быстро; по-моему, они вдвоём сделали больше всех нас вместе взятых, будто бы оправдываясь за утреннюю слабость.

Удивительно, но Сергей не сказал им ни слова про самовольный заход в Напутново.

Не понравилось мне, как Равиль орудовал палкой-рычагом – слишком грубо, слишком напористо, да ещё и ногой докатывал тела для скорости. Возможно, я после слов Аркадия следил за ним чересчур пристрастно, но Ильяс тоже сделал брату замечание.

Армен рычагом не пользовался, поднимал тела руками – осторожно, бережно, поддерживая на перевороте, так же и в воду опускал.

Закончили, когда совсем стемнело. Стали налетать на ветки, спотыкаться о коряги.

– Поехали, – сказал Серёга. – Глаз сучком выколешь, видюшку не вставят теперь. А, Борис?

Вышли на берег к лодкам, слева вдали полыхало зарево. И не одно. В тёмной воде металась дикая красота багровых отблесков.

Как в дешёвом кино.

Слава богу, хоть трупы не плывут.

Клязьма стала для нас нечистой, испорченной, больной; казалось, вместо воды она несла жирный протухший бульон. Мы гребли осторожно, чтобы не брызнуть веслом.

– Горит, – сказал Вадим. – И будет гореть. Сгорит всё. Кто-то курил перед смертью, кто-то свечку оставил. Замыкания, автомобили врезались, загорелись. Горючие жидкости.

– Как ты говорил, Алик: «степь отпоёт»? Хорошо сказано. Степь отпоёт, Вадим. Хорошо, что Спирька про детей не квакнул. Детей же маленьких непрошитых полно осталось. Они-то выжили, наверно. Ненадолго. Армен, ты Спирьке скажи, он к тебе прислушается, чтоб при женщинах про детей не заводил – они с ума сойдут.

– Но ведь надо попробовать спасти, – сказал неуверенно Армен.

– Попробуем. Только где, кого и сколько? В Костерёво? В Петушках? Во Владимире? Завтра ещё жмуриков подтащит из Орехова-Зуева и Щёлково.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Д. Кедрин «Бродяга».

Вернуться