Евгений Федорин
Перегоны. Часть 1

Эту книгу я посвящаю дорогим моему сердцу землякам-станичникам, поколению сограждан самой героической и трудной, особенно для казачества, поры – первой половины нашего уходящего в историю ХХ-го столетия.

АВТОР

Есть

высшая гордость

на свете —

Прожить без поблажек и льгот,

И в радости,

и в лихолетье

Делить твою долю,

народ.

Ю. ДРУНИНА

Слово о поэме "Перегоны"

Книга, которую держит сейчас перед собой читатель, – во многом необычна, как необычно уже то, что вступительную статью к ней пишет не профессиональный литературный критик, а самый обыкновенный читатель, отличающийся от других читателей, может быть, только тем, что по происхождению является близким автору книги человеком (происходит тоже из бывшего казачьего сословия, но не кубанских казаков, как автор, а уральских) и что удостоился прочтения поэмы раньше многих других.

Автор многим давал читать свою книгу еще в машинописном виде с условием, чтобы в ответ следовали критические замечания. Я не могу не выразить своего удовлетворения тем, что мое участие в обсуждении поэмы побудило автора предложить именно мне написать вступительную статью к этой книге, хотя, как мне известно, были намного более лестные для него отзывы о поэме, чем мой.

Когда в читаемой книге встречаешь места, вызывающие особенно сильные впечатления, возникает естественное желание поделиться ими с близкими. На сей раз близких мне, то есть будущих читателей, предполагается иметь множество, так как поэму Е. Федорина «Перегоны», конечно же, не без удовольствия смогут прочесть не только потомки всех ветвей российского казачества, но и любые граждане и особенно жители станиц, сел и деревень, судьбы которых во многом сходны с теми, которые отражены в поэме. Успеху книги во всех читательских кругах будет, несомненно, способствовать и то, что все описанное в этом, прямо скажу, прекрасном произведении, прежде чем попасть на бумагу – от лепки “пирожков” из уличной пыли и грязи, пастьбы свиней и гусей на ближнем лугу до непростой доли сельского труженика, а потом солдата Великой Отечественной – прошло непосредственно через жизнь, сердце и разум самого автора.

“Располагает к автору, – пишет в своем отзыве известный кубанский писатель Г. Ефременков, – не только стремление произнести слово признательности родным “истокам”, оставить собственное, из прочности обретений и горечи потерь и ошибок рожденное свидетельство о прошлом, но и его неравнодушие ко многим социальным и нравственным проблемам современности, сохраняющим актуальность: вопросы экологии, застоя в сельском хозяйстве, нравственного, трудового, эстетического воспитания и т. д.”

Я буду говорить в этой статье только о том, чем мне именно хочется поделиться с будущими читателями книги, не раскрывая, разумеется, подробностей ее содержания.

Прежде всего считаю, ни у кого из читателей не может не вызвать интерес весьма оригинальный изобразительный прием автора, выразившийся в том, что в качестве одного из главных действующих лиц произведения им выведен образ самого обыкновенного лежащего у забора старого дрючка (бревна), на котором и возле которого происходит множество встреч, бесед, споров самых различных наших сограждан, а в целом – выражение отношения ко всем происходящим в стране событиям самого народа.

Все-все всегда в себе он слышит,
О всем поведать может он,
Да, жаль, того не перепишет
Пока еще магнитофон…

Так объясняет чудесные возможности старого дрючка словами рассказчика автор. И сам широко пользуется этими возможностями. Байки старого Дрючка подобно множеству ветвей и листьев дерева, создающих самобытный индивидуальный вид породы, делают весьма внушительную по объему и весьма многоплановую по содержанию поэму своеобразным, но цельным, обладающим собственной индивидуальностью произведением. Г. Ефременков считает образ старого Дрючка литературной находкой автора. “Ибо старый дрючок, – пишет он, – является открытой трибуной для многих поколений терпеливых, осторожных, с виду наивных, но не очень доверчивых, “себе на уме” сельчан”.

Байки старого Дрючка – это множество самых разнообразных – и смешных, и серьезных, и трогательных – диалогов, воспринимаемых действительно как магнитофонные записи с людного места. В них нигде, кроме как в самом начале, нет никаких поясняющих и связующих авторских слов, и читателю представляется право самому решать, кому именно по возрасту, полу и социальному статусу принадлежит та или иная реплика. И это – очень даже интересно: читатель как бы становится соучастником творческого процесса.

Небезынтересно отметить, как, судя по содержанию и характеру диалогов, с течением времени весьма заметно изменяется культурный уровень сельского жителя: от его безоглядной веры в чудеса, ведьм и нечистую силу (в прошлом столетии), ложного толкования понятия «социалист-утопист» (в период гражданской войны) и неразличения созвучных сокращений «СССР» и «эсер» (в первые годы советской власти) до серьезных дискуссий о роли науки в жизни общества и о глубинных причинах войн в мире (в предперестроечный период).

В поэме немало с некоторой подозрительностью воспринимаемых сейчас упоминаний о коммунизме, о вере людей в Ленина, в партию, в коммунистические идеалы. Один из заглавных персонажей поэмы воин-патриот Лешка Гвозденко, мыслившийся его товарищами как будущий поэт, выглядит в смысле коммунистических идей особенно убежденным человеком, о чем с достаточной убедительностью говорит тетрадь его стихотворений. И все это сделано автором, безусловно, правильно: такова наша история периода государственного формирования коммунистических взглядов целых поколений, в том числе и взглядов “инженеров человеческих душ” писателей. А строительство коммунизма – это ведь и жизненная цель, и реальные усилия тех поколений наших граждан.

Стыдливое умолчание обо всем этом означало бы фальсификацию событий целой эпохи в жизни нашего народа. Известно, к тому же, что люди, относящиеся к жизни с глубоко осмысленными убеждениями, это всегда весьма активные члены общества и при достаточных фактах действительности способны весьма серьезно подкорректировать или даже изменить свои убеждения. В поэме это довольно хорошо показано на примере другого заглавного персонажа – Евгения Чепурнина, от имени которого и ведется все повествование. Сколько очень острых прямых и косвенных критических замечаний высказано рассказчиком в адрес прежней тоталитарной системы, трудно сосчитать. Хотя антикоммунистом он и не был.

В юношеской поэме двух главных персонажей – А. Гвозденко и Е. Чепурнина – есть слова о том, как вольготно чувствовал себя юмор в изображенной авторами семье. Это же следует сказать и о поэме “Перегоны” в целом.

Во всю ткань поэмы юмор входит так же органично, как подчеркнутые ниже два общеизвестные словосочетания о чёрте, вплетаются автором в это вот четверостишие:

Вы сами черта-то видали?
Не поручусь, чтоб вас узнал,
Случись и впрямь, чтоб был чёрт с вами,
Или же, если б черт вас взял.

Юмор в поэме действительно “весьма желанный и частый гость”. И это наряду с тем, что в ней отображены ведь и весьма масштабные факты драматического и даже трагического содержания.

Сплошь в юмористическом плане изображен автором путь к породнению больших казачьих семей Копытовки – Чепурининых и Ерошей, само породнение, а так же бурный рост молодой семьи Чепурниных, где шестым появился на свет и сам будущий рассказчик.

Один из официальных рецензентов советского периода, по всей видимости, начисто лишенный чувства юмора, на полном серьезе выговаривал автору: “Как же может быть, чтобы только родившийся мальчик уже знал, что рядом – его старшая сестра, и ей тринадцать лет?” Благо, что упомянутый рецензент не понял или на полном серьезе принял то место в поэме, где автор в юмористическом плане высмеивает бытовавшее в советские времена иллюзорное стремление КПСС внедрить понимание законов диалектики в широкие народные массы, закончившееся по описанию рассказчика и, стало быть, автора, тем, что широкие массы эти сделали для себя такой философский вывод: просто терпеливо подождать перехода жизни в новое, коммунистическое, качество за счет постепенного количественного увеличения числа праздников до трехсот шестидесяти пяти в году. Заметь товарищ рецензент эту шутку, и уж точно не только поэме этой никогда не быть бы изданной, но, не исключено, что и самому автору “век бы свободы не видать”.

Фактически же юмор в поэме весьма и весьма множит ее достоинства; уравновешивая грустное и тяжелое в ней, он делает произведение вполне реалистичным, правдиво отразившим саму жизнь. К сожалению, именно такое отражение действительности тогда меньше всего и приветствовалось. Отсюда – соответствующий подбор рецензентов-цензоров, а последними – всех мыслимых и немыслимых придирок в полную меру собственного их усердия и ума. И все это – ради единственной плохо маскируемой цели: идеологически не выдержанных публикаций не допустить.

Так с позиции бывшего упертого зубрилы Литературного Института, из всех правил художественного творчества усвоившего только чеховские слова о ружье (раз упомянуто, должно выстрелить), упоминание автором поэмы (в свадебном эпизоде) многих имен без продолжения разговора о них в последующем уже выглядело непростительным изъяном произведения. Впрочем, для такого ценителя ведь и всякое иное продолжение сюжета с тем же ружьем, но без стрельбы из него, наверняка представлялось бы таким же страшным изъяном.

А вот неискушенный в теории литературы читатель, если и не разумом, то, что называется, нутром понял, почувствовал в этом эпизоде поэмы нечто на много более важное, чем просто перечисление действующих лиц по именам, воспринял то, что в теории литературы имеет право именоваться… художественным приемом. Самой ритмикой перечисления брачных пар автор прекрасно выразил то, что хотел – динамику развития свадебных событий. И все получилось занятно, коротко, по-свадебному музыкально, весело, чем, собственно говоря, лишний раз подчеркнут неподдельно глубокий демократизм произведения.

Главным и естественным выводом из содержания поэмы напрашивается один – о необходимости в стране, в ее экономической жизни, самых серьезных изменений, дабы исключить начавшееся бурное выращивание поколения жаждущих только потреблять, или, как говорится в поэме, “поколения едоков”. Недаром же главному составляющему элементу экономики – труду, весьма и весьма нелегкому, но крайне необходимому сельскому труду в поэме отведено, можно сказать, весьма почетное место. И, что очень важно подчеркнуть при этом, ни одно место с описанием в поэме труда не требует, как это нередко бывает, особого сосредоточения усилий для его прочтения.

Известно, что в картинах настоящих мастеров живописи следы работы кистью не заметны, видны только изображения объектов, события. В поэме “Перегоны” строки о труде звучат как гимн усердию и особенно мастерству. Читаются они, как и вся поэма, с неослабевающим интересом, легко, свободно, а в душу западают глубоко и надолго.

Как ни в каком ином месте, здесь в подтверждение сказанного очень хотелось бы привести великолепные строки из самой поэмы. И все же я воздержусь и из-за ограниченных рамок статьи, а еще больше – из-за нежелания лишать читателей удовольствия быть первооткрывателями в поэме прекрасного и интересного. Но афористически звучащий главный, можно сказать, вывод автора о труде все же приведу:

Очеловечиваться вечно
Должны мы таинством труда.

“Особо удалось автору, – пишет Г. Ефременков, – “воскрешение” детского мира крестьянского сына – с постоянным, обязательным, “не понарошку”, а необходимым семье, посильным (хотя и не особенно щадящим) производительным трудом; естественное без затей и умолчаний познавание окружающего его вещественного и животного мира, мира природы, откровения себя как частицы всего сущего.

Сельский, кубанский быт 30-х годов с безостановочным круговоротом сельскохозяйственных работ; трагичное, “на крови”, крушение извечного в политике и в психологии; “перекосы” коллективизации и беды бездушного администрирования; народные суеверия и “балачки”; песни, шалости, игрища и немудреные развлечения – все пропущено через непосредственность незамутненного всезнающим опытом детского восприятия”.

Вполне равнозначное труду место в поэме отведено автором досугу, отдыху сельских тружеников. И это, видимо, вполне справедливо: люди работают не для того, чтобы работать, а чтобы лучше удовлетворять свои другие потребности и, в частности, чтобы отдыхать, веселиться. Именно ради этого, труженики и особенно молодежь Копытовки и ее хуторов отдавали всю свою энергию, действуя по формуле:

Уж коль работа – так до пота,
А отдых коль – на весь размах.

Поэма дает читателю прекрасные возможности с натурной осязательностью познакомиться с картинами ночных гуляний станичной и хуторской молодежи, с их песнями, частушками, припевками, переплясами и “провожанием” влюбленных порой аж до самого начала нового рабочего дня; наблюдать картины предобеденных и особенно праздничных массовых купаний хуторян в реке, изображенных поэтом с душевной теплотой и легким юмором, чему способствовало само расположение в близком соседстве (через жидкую стенку камыша) двух лагерей купающихся – мужского и женского; и наконец, поучаствовать в больших общехуторских игрищах, описанных автором также с особой яркостью и даже, можно сказать, лихостью.

При всем этом, особое слово хочется сказать о песенной составляющей досуга сельских тружеников. Дело в том, что пение, особенно хоровое, всегда было важнейшим элементом вековых культурных традиций казачества. Очень велико мое желание, чтобы читатели по достоинству оценили поэтическое мастерство автора в описании этой традиции. Ради этого я готов даже отказаться от взятого на себя ограничения и прибегнуть к цитированию из поэмы. И тем более, что уверен: от повторного восприятия того, что вызвало однажды в нашей душе ощущение прекрасного, положительные эмоции только усилятся.

Вот строки поэмы о станичном хоре:

А на базаре завтра рано
Итоги все подведены:
– Всех лучше пели у Демьяна.
Вот пели сукины сыны!
– Там хор гремел девятым валом,
Дрожало каждое окно
И, кажется, Земля дрожала
От славного “Бородино”.
“Ведь были ж схватки боевые?” —
Взмывал в простор альтовый лад.
“Да еще, говорят, какие!” —
Басов прибой спешил в накат.
И разом в дали голубые
Взмывала мощная волна:
“Недаром помнит вся Россия
Про день Бородина-а-а”.
Но чем трудней в делах, в натуге,
Тем веселее на досуге,
И, настроенья ключ сменив,
Хор шуточный плескал мотив…
Потом взрывалися частушки…
А вот о начале вечерних и ночных гуляний на Кавалерском хуторе:
Все начиналося с заката,
С запевки первой чьей-нибудь.
И вот уже спешат девчата,
И вот уже идут ребята
На хуторской на главный путь,
Чтоб влиться в хоры, в хороводы
От крайних хат до крайних хат,
Как будто вовсе не с работы
Они пришли лишь час назад…
И о самом хуторском хоре:
Стекутся песни ручейками
И здесь под чей-нибудь фасад,
И зазвучит такой же самый
Хор, обратив свой чудный лад
То в легкий лет орла в просторах,
Где – ни дороги, ни межи,
То в ветерок, плывет который
По мягким волнам тучной ржи,
То в образ девушки счастливой,
То во взорвавшийся снаряд,
То в ширь весеннего разлива,
То в мощный горный водопад…
Хор – все сильнее, все мощнее,
Объемней вторы и басы…
Я слушал то, благоговея
Пред всем в те чудные часы:
Пред тем, что есть на белом свете
Земля, и песни, ночь, покой,
Поля, сады и хатки эти,
Над скромной тихою рекой…

Не правда ли, размышления рассказчика, навеянные хоровым пением, заставляют и читателя отвлечься от всего, что существует, что совершается вокруг, и философски задуматься над чудом человеческого бытия? А вернувшись к поэме, снова оказаться в вихре игр, переплясов, припевок, частушек и т. д. и т. п.

Мной приведена всего крохотная толика из описаний того буйства молодежной самодеятельности, которое выплескивалось в местах станичных и хуторских гуляний, но и по ней с достаточной определенностью можно судить о высоком мастерстве автора в деле изображения этого буйства.

Красной нитью через всю поэму проходит тема истинно мужской дружбы двух сначала подростков, затем юношей и, наконец, воинов-защитников Родины Лешки Гвозденко и Женьки Чепурнина, а также тема их первой самой глубокой и чистой любви к одной и той же девушке Даше Ярковой. Способам разрешения их любовных проблем, как и общих молодежных проблем, получивших отражение в поэме, не грех было бы поучиться и нашей теперешней молодежи.

Немало строк посвящено автором и любви людей весьма не молодого возраста. Коротким счастьем в пожилом возрасте была озарена любовь между обнищавшей казачкой депутаткой первого станичного совета вдовой Меланьей Голан и прежде мастеровым человеком из иногородних (“гордовиков”), а после партизаном и коммунистом высокой моральной чистоты Архиповым. Счастливой с самого начала и до глубокой старости изображена любовь главных героев юношеской романтической поэмы Гвозденко и Чепурнина – Екатерины и Самсона, обретших по воле авторов от сокращения взаимных обращений – несколько странно звучащие для русского уха имена Вохт и Втея. Изображены любовные истории пожилых людей с большой теплотой и тактом.

Великая Отечественная война явилась самым большим судьбоносным событием в жизни граждан страны, родившихся в первой половине нашего ХХ столетия и ранее, и в поэме этот факт получил впечатляющее отражение. Именно этому поколению своих земляков автор и посвятил свою поэму.

Особенно трогательно описан в поэме уход молодых ребят станичного оркестра 8 мая 1941 года в Армию, а по сути дела – на войну, которая стала фактом всего через сорок три дня. Словами рассказчика-ветерана автор вспоминает об этом так:

Как странно это и тревожно
Теперь, из поздних наших лет,
Себя и всех увидеть в прошлом,
Зная про все, что будет впредь.

В заключение той прощальной ночи оркестр исполнял танго “Не уходи”. Но случилось так, что очень скоро, вопреки настоятельно звучавшему тогда призыву ушли из жизни очень многие и из числа оркестрантов, и из числа танцевавших прощальное танго. А еще ушло очень и очень многое из жизни и тех, кому суждено было все-таки дожить до победного конца войны. Последние строки из воспоминаний о деталях того далекого прощального события в устах седого ветерана войны звучат так:

…Потом то страшное случится,
Что ждало всех нас впереди.
А мне с тех пор доныне снится
В рассветном небе над станицей:
“Не уходи! Не уходи! Не уходи!!!..

Из баек Старого Дрючка читатель узнает, как о боевых делах станичников на фронтах войны, так и о героических событиях военной поры в самой Копытовке, причастными к которым оказались и самые юные ее жители. А все это – и копытовские фронтовики, и десантники, сброшенные на Копытовку, и местные истребительные противодесантные отряды, и местные партизаны, и по-своему боровшиеся с фашистами подростки – все это люди, общую характеристику которым поэт выразил словами: те, “в ком сильнее страха совесть, могущественнее смерти долг”.

Отмечая художественные достоинства поэмы, хотелось бы, кроме отмеченных уже ранее впечатляющих общего плана зарисовок труда и отдыха станичников и хуторян, сказать о целом ряде других фактов и эпизодов из их жизни, изображенных автором порой как бы мимоходом, но изображенных так, что след от встречи с ними в памяти читателя остается основательный и надолго, благодаря их особой, почти осязаемой образности.

Так при одном только упоминании о поэме “Перегоны” у автора этих строк без всякого напряжения памяти, самопроизвольно, подобно бегущим кадрам телеклипа, перед глазами возникают: то поединок казака Голана с необъезженным жеребцом, то девушки в обществе леших, то схватка красноармейского разъезда с мифическим чудовищем жовтобрюхой, то над тихой жизнью хуторков проплывающий аэроплан и убегающие от него в укрытие куры, то пик знойного полудня в хуторском дворике, когда возникает такая тишина, что “за сотню метров услышишь, как жужжит пчела”, то “эскадрон” мальчишек-истребителей “пустоцвета” на огородных грядках, то семейный “джаз” Чепурниных и история с “бунтом” балалаечника, то закопанный в землю девками матершинщик Филя, то перевозка на хутор молотильных агрегатов, то попытка арестовать коммуниста Архипова, то “богатырским сном мертвецким” спящие воины-победители на улицах поверженного Берлина, то эксперимент мальчишек Лешки Гвозденко и Женьки Чепурнина с вызовом на свидание настоящего живого черта, то встреча в степи пастушка Самсона с городскими девушками, то идущие на “волшебную” свечу кладоискатели… Иными словами, смена в памяти читателя созданных автором поэмы зарисовок из самых разных областей жизни казачьей станицы и ее хуторов имеет тенденцию быть бесконечной, вернее, продолжаться до полного исчерпания всего содержания поэмы, произведения воистину энциклопедического плана. Как видно, именно здесь мы имеем случай, когда, говоря о качестве изображения фактов действительности, без всяких оговорок употребимы выражения: “Один другого лучше”, “Все – лучше”. А это значит, что автор может быть доволен: неоднократное обращение читателей к тексту поэмы, к ее образам (я – из числа таких именно читателей и уверен, что таких будет множество) может свидетельствовать только об одном – о незаурядном поэтическом таланте автора “Перегонов” и о самых высоких художественных достоинствах созданного им произведения.

Один из читателей в своем отзыве обратил свое внимание на то, как удачно заключительные строки стихотворения “Ласточка” (из тетради стихотворений А. Гвозденко, приложение к главе 21) передает концовку щебета именно этой птички:

Як булы мы в осиныци,
Людно так було в станыци,
Тэпэр-р-р – нигдэ никого.

Внимание читателя именно к этим строкам стихотворения для нас важны еще и тем, что, кроме действительно замечательного примера звукоподражательной образности, упомянутым стихотворением отражена еще и та жуткая трагическая правда, что ведь многие многолюдные кубанские станицы были буквально опустошены страшным голодом зимы 1932–1933 гг.

После ознакомления с упомянутым замечанием читателя я стал строже относиться к себе в смысле оценки пусть еще не вполне совершенных, но, как оказалось, о многом говорящих стихов из тетради А. Гвозденко.

А приведенный пример звукоподражательной образности вызвал в моей памяти и другой, не менее изящный, которым мне тоже хотелось бы поделиться с будущими читателями. Он использован автором в том месте поэмы, где речь ведется о “дрите” – желтой, зависающей в одной точке над цветком или над животным мушке с длинным хоботком-“жалом”, обладающей раздражающим (особенно для коров) жужжанием высокого звенящего тона. Подражая именно этой мушке, или, как говорит автор “занудным звоном в зной дразня” стадо, хуторские пастушки действительно могли иногда заставить взбрыкивать и разбегаться из стада по своим дворам всех животных.

О незаурядном таланте автора, создавшего большую лирическую казачью поэму, говорит, по моему мнению, еще и насыщенность ее текста афористически звучащими строками. Некоторые фразы поэмы, как, например, “шось по-ученому бурдять” и “шукай, шукай”, уже стали привычными шутливыми поговорками в общении первого круга читателей поэмы, познакомившихся с произведением еще в машинописном виде и в газетных публикациях. Можно надеяться, что многие подобные строки поэмы войдут в широкий речевой оборот наших граждан, когда поэму смогут прочитать все желающие. Приведу лишь некоторые:

Именем народа править
Почетней всех чинов, наград.

Не все пастушили поэты,
Но пастухи – поэты, все!

Отзывчив род людской
На сладенький обман.

Гож редкий в пастухи философ,
Пастух в философы – любой.

Стихии шествуют без виз.

Заслуг в избытке, дела нет.

Чем дольше с родиной в разлуке,
Тем больше нам она мила.

Одна любовь любви на страже,
Любовь любовью и храни.

Честь девичью хранят мужчины,
А жены честь мужей хранят.

Есть и многие другие подобные выражения, рассеянные по всему тексту поэмы, а часть их представлена даже целым разделом “Тетради стихотворений Гвозденко”, именуемым “Короткие истины”.

Даже не весьма тщательный анализ использованных автором поэмы изобразительных средств убеждает нас в том, что поэма “Перегоны” обладает энциклопедичностью не только по широте охвата отраженной в ней действительности, но и по количественному использованию автором средств художественного ее отображения. А все это вместе делает произведение Е. Федорина весьма и весьма реалистичным и рельефным памятником нашей с вами совсем недавно ушедшей в историю эпохи; хорошей, плохой ли, но нашей с вами, правдиво отображенной. И в этом несомненная большая заслуга автора.

В заключительной части статьи хочется отметить еще и то достоинство поэмы, что адресована она именно массовому читателю. Это убедительно подтверждается тем, что автор ее не стал придерживаться многократно уже дискредитировавшей себя моды некоторых по существу лжепоэтов – писать стихи не из правды самой жизни, а вымучивать их из собственного “я” при пустопорожнем содержании личного жизненного опыта, но с тупой верой в лживую формулу “чем менее понятно, тем солиднее”.

Автор “Перегонов”, как он и сам говорит об этом, действительно не стал “словоблудия строками читательский портить слух”, а, ценя “вечное живое, чего нельзя ломать, нельзя терять”, написал поэму в стиле прекрасного классического легко читаемого русского стиха, понятного всем и каждому. Это, безусловно, не может быть не оценено читателями, давно не встречавшимися с такими простыми, понятными и глубокими по смысловому содержанию стихами.

Значительную часть объема поэмы “Перегоны”, как и отмечалось уже, составляют диалоги непринужденно беседующих или спорящих между собой наших сограждан, когда разговор идет, что называется, по воле случая, но зато всегда отличается удивительно незаметными плавными переходами от одной темы к другой. Именно так читается вся поэма – в полном соответствии с пожеланием автора, высказанным в обращении к читателям:

Так будет пусть хоть чтенье книги
Вам этой плавным, без помех —
Как пенье нот под знаком лиги,
Как у колес по рельсам бег.

Завершив чтение довольно емкого произведения, мы не испытаем, однако, как это бывает в иных случаях, своеобразного удовольствия от того, что все – позади, книга прочтена, и не поспешим отложить ее в сторону, а, наоборот, какое-то время испытаем даже некоторый душевный дискомфорт от сознания, что вот все уже и закончилось. Потом нас успокоит сознание того, что книга-то ведь вот она, рядом, и в любой момент можно вернуться к ней, перепрочесть что-то, а что-то и “допрочувствовать”.

А еще после прочтения “Перегонов” нам предстоит почувствовать, сразу или потом, что мы, говоря словами автора, хотя и “те же, но и не те уже”, что что-то в нас все же изменилось. Пусть даже всего чуть-чуть, но все равно изменилось и, безусловно, к лучшему: прибавилось добрых чувств к людям, к их труду, к нашему прошлому, ко всему, что нас окружает.

В заключительном слове поэмы автор высказал свою надежду в том смысле, что сочтет высокой оценкой своего труда, если читатель “хоть раз прервет поэмы чтенье, чтоб в жизни свой осмыслить путь”. Полагаю, имеется достаточно оснований, чтобы такое случилось с каждым читателем поэмы и притом неоднократно.

Новинку в литературе (а что поэма Е. Федорина “Перегоны” является серьезной новинкой в нашей литературе, как по форме, так и по содержанию, это – факт бесспорный) нам оценить теперь в полной мере, может быть, и не удастся. Но пройдут годы, и обо всем, что представлялось для современников самым обыденным, останутся только косвенные свидетельства официальных архивных документов. Только ни в каких официальных документах не сможет сохраниться одно – дыхание жизни, живые общения и чувства ушедших современников, самим фактом существования которых создавалась история и вошли в жизнь отраженные в поэме события. Вот тогда только произведение Е. Федорина, несущее в себе живое дыхание и чувства ушедших поколений, будет оценено сполна. Смею утверждать, что оценка эта будет очень высокой – как талантливого, реалистического, объективно отразившего свою эпоху художественного произведения.

Да, такую вот книгу, уважаемый читатель, вы держите сейчас перед собой. Берите ее, читайте! Вас ждет приятное во всех отношениях чтение. А еще – высокое духовное удовлетворение от прочитанного. А вместе они наверняка повелят вам иметь у себя такую книгу всегда.

Г. М. Легошин, член-корр. РЭА, профессор АВН, КТН.

Слово автора к читателям

Чем вас прельстила книга эта
И стоит ли ее прочесть,
Решайте без моих советов:
Я – пересказчик только здесь.
Рассказчик кто? Жил добрый, честный,
Известный всем казак один,
С фамилией в станице веской,
С моей созвучной – Чепурнин.
Противник шутки, глупой, плоской,
Знаток историй, весельчак,
А сверх того – мой друг и тезка,
Что, в общем-то, – хороший знак.

Твердил он: “Память человека,
Хранящая, что тот постиг,
Есть в сущности библиотека
Пока что не рожденных книг:
Прекрасных повестей, романов,
Стихотворений и поэм…,
Хотя судьбы такой желанной
Не обрести конечно ж всем”.

Мгновенье жизни сделав веком,
Раскрывшись, как читальный зал,
Он всю свою “библиотеку”
Друзьям в рассказах передал.
Вниманье влёк он каждой фразой,
Наглядно тем являя знак
Умельца устного рассказа.
О, мне б про всё теперь вот так!
Его ведь нет, а я решаюсь
В знак доброй памяти о нем
Оставить людям ту хоть малость
Из слышанного, что осталось
Пока в багажнике моем.

Переписав запас свой в главы
И место глав определив,
Сперва я в качестве забавы
Всё прочитал друзьям моим.
Поддержка близких, их вниманье
Мой расковали дух совсем,
И понял я, в моем собранье
Ни для кого нет чуждых тем.

А их-то вышло, между прочим,
Воз, да тележка, да сума!
Смешных и грустных (чуть и очень),
И тех, что – пища для ума.
Простор большой. И я старался,
Чтоб край, где сам я жил и рос,
Таким же близким вам остался,
Как мне в дни радостей и гроз.

Я не из спорщиков о ритме:
Не повод то сходить с ума.
Была б потребность говорить мне,
Она подскажет все сама.
К тому ж, есть вечное живое,
Чего нельзя ломать, терять.
Я взял ритм тот, что сам собою
Пришел и лег в мою тетрадь.

А вышло что – анапест, дактиль,
Ямб, амфибрахий ли, хорей? —
Не этим жил я, друг читатель,
А тем, чтоб мысль была верней.
Мчат поезда по перегонам,
В них – люди, книги, хлеб, мазут,
И важен нам не стук вагонов,
А что, куда, зачем везут.

Что встретит вас в моем “составе”,
Прочтя, узнаете о том —
Что пережили все мы с вами
На жизненном пути крутом.
Так будет пусть хоть чтенье книги
Вам этой плавным, без помех,
Как пенье нот под знаком лиги,
Как у колес по рельсам бег.
И светятся пусть ваши лица
В ответ на искренность мою,
А я отселе все страницы
Рассказчику передаю:
Вообразите, что в станицу
Сам Чепурнин смог возвратиться
Исполнить миссию свою.

Без зла смотри на мирозданье,
А взглядом разума, добра, любви.
Жизнь – море. Из благих желаний
Построй корабль и по волнам плыви.

Рудаки

Пролог

“Есть у всего свои начала”, —
Отец мой часто отмечал.
Мне то наказом прозвучало
Искать начала всех начал.
И, многие пути изведав,
Я их нашел. Увы, не раз
То были старые ответы,
Сто крат открытые до нас.

Но я и в ту был счастлив пору,
Сам находил, а то – не зря:
Родней мне стали степи, горы,
Небес просторы и заря.
О, это здорово, поверьте,
И силы множит во сто крат —
Увидеть все родным на свете,
Знать камень – твой далекий брат.

Догадка есть: всему начало —
Те скоростных нейтронов два,
Что Бесконечность раскачала,
Лоб в лоб нацелив их сперва.
От них пошли миры созвездий
И обитаемых планет…

Потом, Вселенную изъездив,
Узнают люди, краше нет
Планеты нашей (зелень – в сини!),
Как знают русские сыны,
Нет ничего милей России,
Её восторженной весны.
Как мы, казацкие потомки,
К тому же, знаем, лучше нет
Родимой нашей Копытовки,
Что, где б ни вился путь наш долгий,
На ней сойдется клином свет.
В нас к ней огонь любви закован,
Она зовет нас, как причал,
Для сердца чувственных законов
Она – начало всех начал.

И то – не моды крик капризной,
А правды высшей смысл и суть:
Чтоб сыном верным стать Отчизне,
Родной станице нужным будь.

Глава первая
Наши начала

Мила нам добра весть

о нашей стороне.

Г. Р. Державин

Со стороны юго-востока
В край этот прибыла река,
Где, повернув на север строго,
Про глубину забыв пока,
Текла прямой, широкой лентой.
С версту прямой. А там опять
К востоку шла дугой заметной
В степях раздольных погулять.

На встречу с голубой подковой
Упрямо с западных степей
Спешил веселый родниковый
В шаг шириной всего ручей.
За вкус воды и нрав игривый,
Пусть той воды в нём сам пустяк,
Его назвали здесь красиво —
Добренька, попросту – Ревчак.
Ревел ли он и впрямь когда-то
Иль Ревчаком шутник нарёк,
Но каждый был не прочь близ хаты
Иметь подобный ручеёк.

Ревчак в ранг речек не годится,
Но, как и Ея, нес в себе
Немалое в судьбе станицы,
В судьбе всех нас, в моей судьбе.

Руки художника достоин
Сюжет тех лет: с кнутом в руке,
Мальчишка в шляпе из соломин
Пасет гусей на Ревчаке.
Для детворы Ревчак был грядкой,
Где, как рогоз, и мы росли,
А наши корни – пальцы, пятки —
Не вылезали из земли;
Где дружба “вечная” и драки;
Где мы гуртом то лепим гать,
То ползаем в грязи, как раки,
Чтоб раков в норах добывать…
Теперь случись увидеть глазу
Там затвердевший детский след,
И сердце вздрогнет как-то сразу:
Не мой ли с тех далеких лет?

Там, где Ревчак впускала Ея,
На побережьях левых двух,
Спал в травах, щедро зеленея,
Нетронутый широкий луг.
Как раз у этой Еи части
В один известный миру час
На счастье нам и на несчастье
Станица наша началась.
Здесь первые и встали хаты,
Ну и, конечно ж, неспроста:
И огород – всегда богатый,
И рядом – выпас для скота.

Меня к дворам тем, первым, ныне
Влечёт особенно один —
Где жил, почти посередине,
Мой дед Никита Чепурнин.
В числе переселенцев первых
Его был прадед или дед.
Но двор… ведь он донес, наверно,
От тех начал какой-то след?

Второй и третий хат порядок
Обосновались выше чуть,
И уж вдоль тех и хат, и грядок
Пролег станичный главный путь.
Первоначально до Добреньки
Дорога шла, до Ревчака,
Хоть, впрочем, бравым казаченькам
Что на пути большом река?
А тут – ручей одношаговый.
Вброд ехали, мостили гать,
Но берег правый ревчаковый
Стремились тоже заселять.
И там влеклись все тоже к Ее,
К ее пустынным берегам,
Чтоб жить свободнее, вольнее,
Имея скот и выпас там.

Но заселялся все ж охотней
Левобережий угол – Кут.
Дворы, сараи, хаты плотно
В ряды выстраивались тут.
У главной улицы станицы,
На самой площади большой
В свой час надежно разместиться
Успела церковь – Храм святой.

На каждого взгляд мудрый, строгий
Глядеть стал из-под куполов,
Повелевая верить в бога,
Молясь, креститься вновь и вновь:
Под звон к заутрене, к обедне,
К вечерне, по усопшим звон…
Роль веры, в общем, не последней
Была в казаках испокон.

То общею легло печатью
На быт станичников и труд:
Боязнь греха, боязнь проклятья
Смиряли верующий люд.
Хоть, впрочем-то, не в полной мере:
Ведь жив, твердят, и сатана;
А в ком искус сильней, в ком вера,
Потом увидится сполна.

В двухстах саженьях от впаденья
Добреньки в Ею, где река,
Омыв станичные владенья,
К востоку сдвинулась слегка,
Открыв пути к целинным землям,
Века дремавшим а рекой,
Лег мост, по-тутошнему – гребля,
Всему свидетель первый мой.
Любой въезжающий в станицу,
С моста поднявшись на бугор,
Знал риск немедленно вломиться
В высокий и глухой забор.
Отселе – влево или вправо,
Дороги прямо дальше нет.
Тут жил и знал за это славу
Ерош Самсон, второй мой дед.
Сейчас про деда – это к слову,
А главной мыслью было тут —
Сказать про мост, про ту основу,
Что всех влекла селиться в Кут,
Ибо дотоле за рекою
Одна таинственность жила.
Казалось: вот, подать рукою,
Но коротка рука была.

Красна весна – лиха дорога,
И доберись ты в те места,
Где есть земля и даже много,
Но к ней – ни брода, ни моста.
Туда мостили, правда, кладки,
Но то – чтоб двигаться пешком.
А много ли притащишь с грядки
На собственном горбу мешком?
Порой и вброд переходили,
Так то ж с подводою пустой.
А нагрузи – застрянешь в иле
И уж тогда хоть вечность стой.
Да, это точно, про телушку
Тут первый кто-то произнес,
Что стоит за морем полушку,
Да нужен рубль за перевоз.

И вот встал мост. Он – как дыханье,
Что врач больному возвратил,
Чтоб тот, забыв свои страданья,
Жить стал бы полной мерой сил.

За площадь с церковью и выше,
За атаманский скотный двор,
Тянулся с видом ветхой крыши
Зеленый сглаженный бугор.
Он – место высшее в станице,
Заметен здесь в округе всей,
И здесь резонно разместиться
Встречать непрошеных гостей.
Здесь, говорили, сам Суворов,
Объездив Еи берега,
Военным всматривался взором
В отроги этого бугра.

Пока придет пора лихая,
Здесь два стояли ветряка,
Друг другу крыльями махая
Всю жизнь свою издалека.
Хоть зов их был взаимным, частым,
Им не случилось быть вдвоем,
Ведь каждый с каменным упрямством
Стоял на месте на своем.

Вот так бывает, люди в гости
Всю жизнь свою друзей зовут,
А встретятся лишь на погосте,
Который, кстати, тоже тут,
Сейчас же вслед за ветряками,
Наш вечный дом и вечный двор,
Что звался здесь всегда гробками
И кладбищем с недавних пор,
Незаживающая рана Живущих всех – твоя, моя —
И боль за всех, ушедших рано
В холодный мир небытия.

Гробками Кут и завершался,
Начало взяв от Еи вод,
И между граней тех свершался
Всех здешних дел круговорот.
Все, в чем с рожденья до могилы
Нуждался смертный, было тут,
По мненью дедов. Тем и жили.
И тем был горд станичный Кут.

Ну, а всех тех, кто сразу стали
Искать удач за Ревчаком,
Жабинцами именовали,
Хоть жабы тут и ни при чем.

Намек был явный на лягушек,
Что и нехоженых тех мест
Терзали страшным гвалтом уши
Всем жившим рядом и окрест.

Различий же, хоть то и странно,
Искать никто не думал в том,
Как между сотским, атаманом,
Меж казаком и казаком,
Меж неимущим и богатым.
Коня ли, десять пар имей,
Мораль одна – тяни до хаты,
Умей вертеться, жить умей.

А жить по-разному умели,
Все люди разные не зря,
А по достатку – от Емели
До близкой челяди царя.
На скакуна, чекмень, папахи
Иной всю жизнь рубли копил,
Другой серебряные бляхи
И на чепрак еще лепил.
Но все считали, так и надо:
Есть рядовой, есть командир…
Туманил все церковный ладан,
И всех равнял загробный мир.

Другой резон: раз ты кутивец,
А он жабинец – бей его!
Тут чуть не всякий в драку ринется
Так просто, из-за ничего,
В том видя подвиг настоящий.
Понять же, что всему виной,
Никто не брался, хоть все чаще
Кут на Жабинку шел войной.
Или Жабинка объявляла
Крестовый свой поход на Кут.
И, к сожалению, немало
Кровавых схваток было тут.

Вот такова она Добренька,
И наперед поди открой,
Что предстоит ей помаленьку
Стать пограничною рекой.
Вставал вопрос о примиреньи,
Но оказался так непрост,
Что не помог его решенью
И вставший на Добреньке мост.

Открыв тот мост, “Ура!” кричали,
Горилки скопом напились,
А дня грядущего в начале
За мост мальчишки подрались.
Вопрос масштабный, интересный
Предстал пред ними в полный рост:
Да, мост построили совместно,
Но чей же все-таки он, мост?

Всем-всем, на что ни падал взгляд их,
Обычно кто-нибудь владел:
Мой конь, ваш двор, их палисадник,
Её телега, твой надел.
И небосвод – не исключенье.
Любой малец сказать бы мог:
Где синева, где туч паренье,
Где звезд несметные скопленья,
Известно всем, хозяин – Бог.

Считалась некогда ничьею
Земля за Еей на восток.
Когда ж в изгибе нижнем Ею
Мост долгожданный пересек,
Враз, прихватив саженьи мерки,
Станица вышла в степь сполна,
И вплоть до речки Кавалерки
Земля была поделена…

Эх, Кавалерка, Кавалерка!
Рассказ особый о тебе.
Вовек свеченье не померкнет
Твоих зарниц в моей судьбе…

Теперь вот – мост. А кто хозяин?
Сошлася дюжина ребят
И, взгляд друг в друга злой вонзая,
Острят, куражатся, грозят:
– Мост наш! Нэ трогайтэ пэрыла.
– Дывысь, яки воны швыдки!
Так мост мы вам и подарылы…
– Нэ улыбайтэсь, як цвиткы.
– Вы ж захватылы нашу зэмлю!
– А шо, вы ставылы там пост?
– И йе у вас за Ею грэбля,
На шо ж другый кутивцям мост?
– А цэ уже нэ ваше дило,
Нэхай йих будэ даже тры!
– Тэля вовка ковтнуть хотило…
– А ты получше нис утры.
– Тоби? Утру! Ну шо, злякався?
– Шукав конфэтку. Хочешь? На!
Тут взвизгнул прут, и началася,
Верней, продолжилась война.
Потом вступили в бой постарше,
А к вечеру того же дня
Дошло до сабель, конных маршей
И до картечного огня.

Потом задиры к пострадавшим
Шли ублажать тех чем-нибудь:
Прими, мол, с извиненьем нашим
И все обиды позабудь.
А если те не забывали,
И попадало дело в суд,
Тогда ответчики искали
“Магический, волшебный” прут,
Которым кто-нибудь когда-то
Спасал лягушку от змеи,
И так пытались от расплаты
В суде прикрыть грехи свои.
А кончилось ничьей хотя бы,
Вновь были стороны круты:
Одни другим кричали: “Жабы!”
И слышали в ответ: “Куты!”

Горяч народ, да вот, горенье
Куда девать, не находил.
А мост Добреньковский значенье
Свое, однако ж, проявил.

Шла в рост другая часть станицы.
А не кичился чтобы Кут,
Здесь всем своим обзаводиться
Да вровень с модою начнут.
Вот площадь – первая обновка.
Тут, право ж, есть где погулять,
Блеснуть рубакам джигитовкой
И мастерством барьеры брать.

Потом на площади на Новой
И церковь встала, словно гриб,
Чтобы внушать не только словом,
Что-де без Бога не смогли б.
За школой в качестве обновки
Пошли больница… и погост,
За ними – мельница-вальцовка
И через Ею Новый мост.

Боюсь, с рассказа бы такого
Не оказался б кто-то слеп:
Гляди, мол, делалось как много —
Не шибче ль нынешнего темп?
Вот почему для оговорки
Я выбираю здесь момент:
Враз сказки сказывают только,
Срок дел тех был сто с лишним лет.
Порой казалось, время стало
И сам богами проклят труд,
Так много лет Жабинка ждала,
Чтоб школа появилась тут.

Зато считалось всё здесь новым,
Как старым всё, что Кут имел.
И даже по делам церковным
Такой же шел водораздел:
Вы старой-де, мы новой веры.
Тот спор сам Бог бы не решил,
Ведь каждый, вслух молясь без меры,
Втихую столько же грешил.

Меж тем, в станице все теснее
Вставали хаты. До поры
Вдоль той широкой части Еи,
Где встали первые дворы.
С годами ж люди все смелее
Шли жить на новые места,
Особенно, когда на Ее
Две гребли встали – два моста.

Вдоль выходов дорог-проселков
Цепочки потянулись хат,
И едущих станица долго
Могла встречать и провожать.
Шли на Кущевку, Кавалерку,
На Шкуринскую, вдоль реки,
На Уманскую, по Добреньке
Разрозненные хуторки.

Верстах на двух, где плавно Ея
Свой завершала поворот,
Дворы к ней жались всё плотнее,
Как бы намеренье имея
Шагнуть за речку прямо вброд.
Порядок улиц, их основа
Здесь нарушалися сполна,
Как будто след речной подковы
Был от удара скакуна.
Коня здесь явно надлежало
В огромнейший представить рост,
Но что станицы в том начало,
Детишки верили всерьез.
И про соседей – в том же роде:
Доступней детям мыслить так,
Что шкуринцы все в шкурах ходят,
В кустах кущевцы хороводят,
Все кисляковцы пьют кисляк.

Одной лишь улицы центральной
Бег был воистину прямой.
Здесь, говорят, первоначально
С Кущевки и до Крыловской
Вести железную дорогу
Намеревались. Только вот
Станица подняла тревогу:
Детей порежет, птицу, скот…

Строители, увы, молчали
И дело делали свое:
Все дальше трассу размечали
И стали отсыпать её.
Но коль уж доводы иссякли,
Ответ строителям был прост:
Все казаки – в ружье, за сабли
И их прогнали… за семь верст.

Туда, на станцию, теперь мы
И поспешаем к поездам,
Порою сетуя наверно:
У предков подкачали нервы,
А путь неблизкий мерить нам.

Но не осудим предков чести:
Здесь город встанет в некий час,
И уж тогда как раз на месте
Вокзал окажется у нас.
Пускай не в прежнем смысле город,
А агро-город, город-сад,
Но будет он и даже скоро
На свой красивый новый лад.

Еще о том я думать смею.
Здесь будет и речной вокзал.
И совместит названье Ея
В себе фарватер и канал.
Ил вековой на удобренье
Возьмут поля с речного дна,
А родниковых струй теченье
Вернет глубины все сполна.

В пору жестоких суховеев,
Придя в поля издалека,
Их влагой доброю своею
Напоит досыта река.
По глади водной, словно птицы,
Помчат моторы тут и там —
Или в соседние станицы,
Или к азовским берегам…

Да, будет так. Клянусь веками
Судьбы всех нас, своей судьбой!
А ошибусь… что ж, бросьте камень
Тогда в могильный холмик мой.

Глава вторая
Сидели, говорили…
(Из баек старого Дрючка за век прошедший, XIX-й)

Там чудеса,

там леший бродит…

А. С. Пушкин

С каких времен, никто не помнил,
К забору нашему прилег
Увесистый дубовый комель,
Или, по-местному, дрючок.
Такой не привезти в телеге,
Тем более не приволочь.
Но век второй в привычной неге
Он дремлет здесь и день и ночь.

Сомнений нет, еще задолго
До прибывших сюда людей
Здесь дуб, красавец преогромный,
Стоял одни в округе всей.
Пусть не один, но видно, редки
Деревья эти были тут:
С посадок первой пятилетки
Всего лишь два еще живут.

Под дуб и дернул, видно, вожжи
Мой предок, прибыв в этот край,
Чтоб рядом с дубом встали позже
И двор, и хата, и сарай.
Пусть древу гордому соседство
Такое было не под стать,
Да у деревьев нету средства,
Чтобы о том протестовать.

Лет пять ли, десять дуб крепился,
Потом увял, зачах, засох,
Чтобы с годами превратиться
В бескорый этот вот дрючок.
Принявший от сидячих вальсов
И от дождей шлифовок тьму,
Он костью чудища казался,
Неведомого никому.

По сути ж годы все и числа
Для всех сограждан ближних хат
Дрючок и день и ночь трудился
Как клуб, эстрада и театр.
Все-все людские интересы
На этом лоскутке Земли
Собраньем споров, слухов, песен
Незримо в суть дрючка вошли.

Всё-всё всегда в себе он слышит,
О всём поведать может он,
Да, жаль, того не перепишет
Пока еще магнитофон.
По счастью, в нас века вложили
Шифр генный, чтобы представлять,
Как здесь сидели, говорили
И сто и больше лет назад.

А потому присядем рядом,
Представив тот вечерний час,
Когда уже вернулось стадо
И пыль за стадом улеглась…
Когда окрашенные ало
Почти погасли облака
И монотонно зазвучала
Песнь бесконечная сверчка…

Когда, по счастью, спят лягушки
И попритих собачий лай,
Когда всем детям все подушки
Про сказочный вещают край…
Когда и ветру сладко спится
В уюте тополевых крон —
Так мы проникнем в небылицы
И были дедовских времен.
А их – не счесть: несметны числа!
И было б тысячи ночей
Нам мало, чтобы перечислить
Лишь байки все без мелочей.

У баек же обыкновенно
Непроторим к истокам путь,
К тому ж, рассказчик непременно
Вас силится с него столкнуть:
– Да, точно знаю, это было,
Хотя, конечно, не со мной.
Так тёща куму говорила,
А слышал то брательник мой…

Или: “То слышал деверь свата,
А рассказал покойный тесть,
Узнавший от золовки брата.
Что именно всё так и есть”…
И – никогда: “Со мною лично”…
И – никогда: “Я видел сам”…
Или: “Не верите – отлично!
Айда со мной по тем местам!”

На правду быть во всем похожей —
Вот байки главная печать,
Но чтоб, коль ложь раскрыться может,
Рассказчику не отвечать.

Так вот и я, себя упрятав
За многократный псевдоним,
Надеюсь, этою преградой
Буду от бед от всех храним.
К тому ж, за всё, что здесь не точно,
Вина моя невелика:
Случайно, значит, не нарочно,
От скрытых ветхостей дрючка.

I

Но… помолчим. Послушать надо.
И, кажется, да, в добрый час
Притихли мы: в дрючке сверхвнятный
Стал слышен разговор как раз:
– Кто мы? Господские. Помещик
Нас ищет до сих пор кругом.
Взяв нужные лишь очень вещи,
Бежали мы сюда. Тайком.
Благо, скажу, что мужа взяли
В казаки сразу. Так что я
Казачка тоже. Землю дали,
Избушка тоже есть своя.
Боимся лишь: вдруг кто-то встретит
Нас из деревни прежней той…
А вас в глухие степи эти
Толкнула жизнь нуждой какой?
Вы жили ж где-то в Запорожье?
– Бэрить подальши: Буг и Днестр.
– А в Копытовке, тут, давно же?
– Як и вона – вси двадцять лет.
Як замист Сичи возродылось
Там вийско верных козаков,
Наши мужчины враз явылысь,
Шоб в козакы включиться знов.
Та жалко потирялы Грыцю
Протемкина, а вин же був
И гэтман наш. И на гряныцях
То ж вин нам зэмлю там добув.
Жаль грамоту вин схлопотаты
Шось нэ успив на зэмлю ту.
Може, с того-то испытаты
Нам и прыйшлось всю маяту.
Прыйшов указ импэратрыци,
На Черноморье, на Кубань
Шоб нам усим пэрэсэлыться.
Ой, довго нам прыйшолсь крутыться,
Покы сказалы: тут вон стань!
З тых пир куринь наш Копытовскый
И встав над Еею – рикой.
Рядом – Кущёвскый, Кисляковскый…
И Уманскый – подать рукой.
Тилько устроилысь тут славно
За два годочка – жить бы, жить… —
А тут як раз указ дэржавный —
Грузын от пэрсив защитыть.
Пишов и мий в поход пэрсыдскый,
Дарыв нам вични слёзы, грусть.
Сынок тоди ще був при сыськи,
Тэпэр з Европы вон вэрнувсь.
Добылы там Наполиона.
Благо, хоть сыну повэзло:
Живым прыйшов. Лышь ночью стогнэ:
Кровавэ сныться ремесло…

Ну вот, дрючку уже спасибо
Хотя б за то, что был рассказ,
И с веком прошлым хоть что-либо
Живым теплом связало нас;
Что в час любой вольны теперь мы
Своей истории в глаза
Взглянуть и слышать самых первых
Переселенцев голоса,
На чьём веку – война с французом,
А до и после – не одна
С Ираном, с Турцией война;
Кому Суворов и Кутузов —
Живых сограждан имена;
Кому пришлось, чтоб смог остаться
И впредь в казачестве их род,
Переселенцами скитаться;
Чьим здешним сыновьям – за двадцать,
И их Кавказский ждет поход.

В пылу торжеств столицы обе,
И бал за балом у господ
В честь воинства, что, в глубь Европы
Победный завершив поход,
Закрыло Бонапарта повесть,
Вернуло европейцам мир.
И – свежая благая новость:
Там юный в свет шагнул кумир,
Поэт-бунтарь. Он смело лиру
Взять мастера рукою смог,
Чтобы воспеть свободу миру,
На тронах поразить порок.
Грядущий Пушкин, чудной силой
Притянет наших он ребят,
Когда его Руслан с Людмилой
Все сказки прежние затмят.
Пока же люди – им не ново —
Ткут баек ткань из дум своих
[К словцу-словцо, к словечку-слово],
И Пушкин учится у них.
A мы за воскрешенье теней
Былого недрами дрючка
Упоминать везде с почтеньем
Впредь будем имя Старичка.

II

Вновь помолчим и будем слушать…
Теперь в дрючке идёт рассказ,
Когда-то всем ласкавший уши,
О том, что было-де не раз,
Как при погоде, непогоде,
Смущая видом люд простой,
По полю, саду, огороду
Сам клад блуждает золотой.
Иной раз – в образе коровы,
Коня, козла или быка,
Иной раз – в образе немого,
Без глаз, без носа мужика.

И ежели удар обрушить
На истукана, то в момент
Со звоном он предстанет тут же
Копною золотых монет.
Тогда спеши собрать монеты,
И, если в жизни честен ты,
Тебе помогут деньги эти
В осуществлении мечты.

Нечестного пусты старанья:
Клад не разбить его рукам.
А дробный станет, чем был ранее,
Хоть прячь по разным сундукам.
– Ударить зверя-то не жалко,
А человека все ж хитро:
Огрел я раз бродягу палкой,
А то был пьяный кум Петро.

Тут слышен смех, что к нам донесся
Из далей чуть не в двести лет,
И встрявший в разговор осекся,
Но подключился враз сосед:
– Я расскажу, как рассказала
Про случай дьяконши кума.
Там дьяконша заикой стала,
А дьякон, тот сошел с ума.

Как было? Дьяконша на Пасху,
Встав по нужде в сверхранний час,
Шмыгнула в сенцы – и, будь ласка,
Баран там “кладовый” как раз.
Перепугалася, понятно
(Ведь неспроста ж в сенях баран!),
с испуга бросилась обратно,
А тот с разбега – на таран.

Боднул на славу “богомолку”.
Проснулись: дьякон, сыновья…
Чем ни лупили зверя только,
А тот, копытцами звеня,
Спокойно шел и шел куда-то,
Неся в дом явную беду,
И кизяком свежайшим хату
Украсил прямо на ходу.

Дошел, где падчерица спала,
Воткнул в ее подушку лоб,
А та во сне забормотала,
Ну и рукой барана – хлоп!
И – чудо: с блеском и со звоном
Кругом посыпались в момент
Монет, казалось, миллионы,
И будто вспыхнул молний свет.

Враз все богатство в диком раже
Семья снесла по сундукам,
А девочка не знала даже,
Что к ней-то клад являлся сам.
Когда ж владельцам пожелалось
Свой золотой проверить клад,
То в сундуках их оказалось:
Где голова, где бок, где зад.

И – чудо вновь: через мгновенье,
Что там и сям лежало врозь,
Какой-то силой единенья
Друг к другу разом понеслось.
И вот уже опять по хате
Сверхстранный топает баран —
Такой же, как тогда, рогатый
И вновь готовый на таран.
Одно в нем было странно крайне:
Деталь отсутствовала та,
Что у любого есть барана
Под задней частью живота.

Спустя мгновение, однако,
Все были тем поражены,
Что, как увидел сам же дьякон,
Деталь та – в лифчике жены.
Вперед-назад деталь шныряла,
Ища на волю, видно, ход,
С чего хозяйку для начала
Бросало в холод, в жар и в пот…

Смущений срок был, впрочем, краток,
Всем стала истина ясна:
Туда, под грудь, монет с десяток
Тайком припрятала она.
Одно лишь тайною осталось
И разрешимою едва ль:
Как вышло так, что ей досталась
Ещё в монетах та деталь?

III

– Взбрело ж такое человеку,
чтоб православным ехать в Мекку!
У нас в роду случилось так,
Так, что я – турок, не казак.
Да-да, хоть верьте, хоть не верьте,
Решили – нам не отменить —
Прабабка с прадедом пред смертью
Места святые посетить.
Возможно, нагрешили много,
А слышать слышали – твердят:
Тем, кто пройдет святой дорогой,
Грехи все снимутся подряд.

Пошли. А грешных-то на свете,
Как оказалось, тьма и тьма:
Те в те края идут, те – в эти,
От толп одних сойдешь с ума.
Им надо б – к Иерусалиму.
А ежели к другим примкнуть?..
Вот так-то и увёл их мимо
Чужой паломнический путь.

Язык чужой не понимая,
Общались только меж собой,
Ну а соседям подражая,
Свершали ритуал любой,
Молитвенные позы, жесты.
Потом и дома по пять раз
Перед иконой рядом вместе
Они свершали свой намаз.

И как нередко то случалось
В делах запутанных встречать,
Одни им дома удивлялись,
Другие стали подражать.
Мол, как же? Люди были в Мекке,
Там оставляли свой садак,
Теперь любому человеку
Молиться, значит, нужно так…
Новинки, как приманки, липки.
Но кто знать в мире всё бы мог?
И да простит им их ошибки
Один для всех нас в мире Бог.

Iv

– Вот есть ли Бог, не знаю, право,
Но что есть черти, слово дам.
Хотите, про четей забавы
Я расскажу сегодня вам?
Известно, черт, он – безобразник.
Вот моей бабушки рассказ.
Ещё девчонкой в ночь под праздник
Она пошла на угол раз.
Конечно же, без позволенья,
Без спросу двор оставив свой.

Идет и слышит, что веселье —
Не впереди, а за спиной.
Значит, решила, почему-то
Сегодня будут там гулять.
Пошла туда. Но что за чудо:
Веселье – за спиной опять.
Тогда решила: видно лучше
Все же идти на угол свой.
А тут под стать ей и попутчик,
На редкость парень боевой.
– Вы на гулянье, Чёрни очи? —
Спросил он. – Что ж, и я – туда.
И ей приятно стало очень,
Исчезли страхи без следа.

Но по пути вдруг видит дева,
Попутчик стал, как мачта, худ,
А руки-жерди справа, слева
Дорогу пальцами метут.
– Ой, что с тобой? – она спросила,
Упрятав где-то страх в груди.
– Ой, что со мной? “Нечиста сила”
уже подумала, поди?
– Нет, не подумала такого, —
Бодрится девушка и вдруг
Преображенье видит снова,
Ужасный испытав испуг:

Попутчик растолстел как боров,
А ниже лишь чуточек стал
И все ответы лишь с повторов
Её вопросов начинал:
– Ой, почему такой я толстый?
И страх к тебе пришел опять.
Но ты о том не думай просто,
А лишь о том, чтоб погулять.

Тут ей открылось, между прочим,
Что и одежд на нём-то нет,
А по земле заметно очень
За ним пролег копытный след.

Прошли ещё шагов с десяток,
И замечает вдруг она,
Что с головы до самых пяток
На нем шерсть длинная видна.
– Ой, Боже! Дьявольская сила, —
Она сказала, – Боже мой!
И тут же враз перекрестила
Его дрожащею рукой.
Вихрь рядом с нею завертелся,
В нем прокатилось: “Ха-ха-ха”,
И спутник враз куда-то делся.
Лишь ночь вокруг, темна, глуха…

Куда ж идти? Где двор и хата?
Не приключилась бы беда.
И слышит вдруг: “Гей-гей, девчата!
Идите к нам! Скорей, сюда!”
В ответ: “Постойте, погодите!” —
Девичьи выкрики. И вот
Она встречает в лучшем виде
Девчат знакомых хоровод:
– Куда вы?
– Хлопцы пригласили.
Идем и ты!
Пошла она.
И сразу ж о нечистой силе
Им рассказала всё сполна.
Рассказ её сверх всякой меры
Страх взбудоражил у девчат,
Но зов, что шёл от кавалеров,
Сильней был страха во сто крат.

Но вот с версту прошли девчата,
В пути не встретив ни души,
И стало как-то страшновато
И жутко им в ночной тиши.
К тому же, прямо на дороге
Пред ними вдруг забор возник —
Так что, куда б ни двинуть ноги,
Их ожидал везде тупик,

– Вот новость! Не было печали.
Так черта с два и встретим мы!
– Так точно!! – громко прокричали
Им голоса в ответ из тьмы. —
Мы здесь! Нас точно два осталось,
Чтоб проводить до места вас.
Идти же – самая тут малость,
Но не туда, где ограждалось,
А где свободно – вниз как раз.

Девчатам сразу ясно стало —
В карьер заброшенный их путь,
Но ни одна не испытала
При этом страха ни чуть-чуть.
Пошли. И вот через минуту
Им в уши хлынул мощный хор.
Потом его, проснувшись будто,
Сменил двухрядки перебор.

Блюдя пристойные манеры,
Без вольностей и без грехов
Их забавляли кавалеры
До третьих самых петухов.

Забавы так, как и заботы,
Кладут на всех свою печать,
И в хлопцах странное вдруг что-то
Девчата стали замечать:
То все исчезнут враз, как духи,
То все возникнут вдруг опять;
Шепни вопрос куму на ухо —
Все хором станут отвечать.
То вдруг похожими предстанут —
И два, и три, и все подряд —
На всем известных, ладных, статных,
Но уже умерших ребят.

А самым странным, жутким самым,
Враз вызвавшим смятенье, страх,
Стало чуть видимое пламя
В гортанях хлопцев и в зубах.

Представьте-ка на самом деле
В глухой ночи такой вот!
Но, к счастью, петухи запели,
И стал светлеть небесный свод.
Исчезла нечисть вся куда-то,
Не стало даже и… девчат.
А моя бабушка, понятно,
Нащупав душу где-то в пятках,
Пустилася домой бежать.
Раз десять хату обежала,
Чтоб внутрь ворваться поскорей,
Но в стенах словно не бывало
Нигде ни окон, ни дверей.

На случай этот сморят разно,
А я так думаю, как зять:
Нельзя, большущий грех – под праздник
Идти на улицу гулять.

V

– А я про ведьмины затеи.
Случилось то под Рождество.
Беспалый Петр (их двор у Еи)
Давно хотел свести родство
С приезжей Клавой, гордовичкой.
Мать встала против тех хлопот:
В угоду гарному, мов, лычку
Сгубыть козацкый хочешь род.
И всякий раз, когда дивчина
Ждала Петра в заветный час,
Ему случалася причина
Всё отменить. В какой уж раз!

То на пути его измажет
Из лужи выскочивший хряк,
То сквозь силки сплошные пряжи
Пройти не может он никак,
То под одёжою на теле
Оса наделает хлопот,
То у ворот, у самой цели,
Дорогу кошка перейдет.

На этот раз – того страшнее:
Уже шагнул он на крыльцо,
Как кошка прыг ему на шею
И когти длинные – в лицо.

Схватил он кошку ту, однако
(С трудом, но всё же удалось),
И обрубил в сердцах две лапы —
Такая в нем взыграла злость.
Рубить же оказалось слишком:
Он поутру увидел вдруг —
Мать две завернутых култышки
К груди прижала вместо рук.

Теперь представлю – сердце стынет.
Такие были вот дела!
Но только так случилось сыну
Узнать, мать ведьмою была.

Глава третья
Годы и судьбы

Что человек делает,

таков он и есть.

Гегель

I

Прошли года. Иные ветры
Прошелестели там и тут,
И стал уже считаться Центром
Район, что прежде звался Кут.
Названьям прежним: Кут, Жабинка —
Пришлось за греблями осесть,
И лишь случайно, по старинке,
Их вспоминали в центре, здесь,
Где стал селиться непрестанно
Какой-то новый, пришлый люд.

– Кисель они так льют в стаканы.
– Обед, хоть плох, из двух-трех блюд.
– У них и хлеб, и батько – папа,
“Ты” – даже матери своей.
Есть ничего, а есть растяпы.
– Борща не знают, просят щей.
– Зато для каждого посуда,
Свий рушнычок, своя кровать.
– Есть щёточкы, шоб чистыть зубы.
– И порошок, шоб подбелять.

– Им главное – рубли, червонци.
– Купить, продать они ловки.
– Нэ то – жулье, нэ то – торговци?
– И то, и то – гордовыкы!
– Есть на людей едва похожи,
Зимой – сандали на ноге.
– Голь несусветная, а тоже
По-городскому всё, на “ге”.
– Нельзя одной всех меркой мерять.
– Так писня ж у дитэй одна:
“Папа, мама, что мы будем делать,
Как настанут холода?..”

Ютилися, кто в кухне старой,
Кто угол сняв, кто дом купив,
Но все – поблизости к базару.
“Базарци” кличка стала им.
Кто шёл в их клан от голодухи,
А кто и, правда, неспроста…
Но множились они, как мухи,
Обсев торговые места.

Казаки, в общем, благосклонно
К пришельцам всяким относясь,
С базарцами определенно
Вступать не собирались в связь.
Но у любви свои – то цели,
А где любовь, там нету зла,
И на гулянках, в общем, пели,
Что правда жизни родила:
Во саду ли, в огороде
Выросла морковка.
Козак девицу целует,
Думает торговка.

Пришельцы открывали лавки,
Торговлю повели с лотков,
Но больше было тех, кто в давке
Купил-нашел и был таков.

Часть их сместилась к церкви Новой,
Найдя там дело и приют.
Но все тянулися к Ростову,
Верша челночный свой маршрут.
Такие есть и в наше время —
Уж так прилипчив тех пример,
Кто смычку города с деревней
Вели на собственный манер.

В станице ж – было так в начале
И много лет спустя потом —
“Челночников” не привечали:
живут неправедным трудом.
А если куры исчезали,
Кто на бахчу ли, в сад проник,
Иных виновников не знали:
– Якыйсь базарэць, гордовык!

Людьми никчемными, вне сорта,
Считали их, на что в ответ
Те утверждали смело, гордо
Нелестный свой авторитет.
И по причине той бесспорной
В их прозвище как раз проник
Намек скорее не на город,
А на их гордость – “гордовик”

Нашлись средь них и заводилы
По части новых драк и ссор,
От коих даже поостыли
Те, что велись тут с давних пор.

Хоть маленькая, но препона
Для старого большого зла
Была теперь “базарцев” зона,
Что как бы буфером легла
Между Жабинкою и Кутом.
Но раз уж буфер, в час иной
Базарцам приходилось круто:
Удар был, так сказать, двойной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.