Светлана Каныгина
Палач

Ночной кабак мамаши Гус шумел голосами, визгливой музыкой дурно настроенной виолы и разгульной песней. Вырываясь сквозь приоткрытые форточки запотевших окон и щели дверей, звуки и запахи пьяного веселья лились на улицу, где подхваченные майским ветром разносились далеко по округе и растворялись в тумане, что висел над обрамляющим город эспарцетовым полем.

За стенами заведения были темнота и сон, но внутри него, в свете масляных ламп, бурно играла жизнь. Окруженные застоялым духом вина пота и жареного мяса, окутанные табачным дымом гуляки неустанно пили и отплясывали, как будто за окнами не было позднего ночного часа. Среди них, спьяну неотличимо одинаковых на лицо, кутил и простой люд, и заезжие торговцы, и даже известные на весь город господа, чьи имена были связаны с зажиточными домами и местной префектурой. Но, ни в песнях, ни в колких своим словом анекдотах нельзя было разглядеть чина их поющего или рассказывающего. Кабацкие девицы и грязные чарки с вином уравнивали всех, не оставляя более никакой разницы между тем, кто беден и тем, кто богат, а только прибавляя их веселью насыщенности и жара.

Самым громким из звучащих здесь голосов был визгливый, почти пищащий голос хозяйки, пышнотелой Мари́ Гус, что заправляла этим заведением последние двадцать пять лет из своих пятидесяти и являла собой гарантир ежедневно доступного разгула для завсегдатаев. Не жалея горла, она раздавала указания двум помощникам, снующим между столов, и тем же криком разгоняла пьяные склоки посетителей, а порой могла и стукнуть того, кто в ненужный момент подворачивался ей под руку. Никто и думать не смел, чтобы возразить хозяйке, и всякое её недовольство, ругань или отпущенный подзатыльник принимались служащими и гостями кабака как должное и с удовольствием. Крики мамаши Мари были обязательной составляющей шумного кабацкого гвалта, его остротой, исключить которую означало уничтожить неповторимый самобытный дух ночного заведения. Гости гуляли, дрались и били посуду, а хозяйка не прекращала подливать им спиртного, подогревая его крепкой бранью.

Мамаша Гус была громкой. Но этой ночью в её кабаке громче всех звучал раскатистый бас Ивана Идо́, местного палача. Высокий и коренастый, с густо поросшей уже поседевшими кудрями головой он стоял, склонившись над одним из столов, то и дело стучал по нему могучим кулаком и громогласно спорил. Хозяйка и большая часть гуляк заведения держались от этого спора в стороне, и только несколько изрядно выпивших господ не позволяли диспуту утихнуть, невзирая на мрачность того, о чём препирались.

Разговор шёл о смерти, её пугающем образе и силе страха, который она внушала всякому живому. Вести беседу о подобном деле, да ещё и с палачом виделось неразумным даже тем, кто был горазд на многое после бутыли вина.

И всё же, среди посетителей нашлись смельчаки, и спор разгорелся.

– Да кому, как не мне, знать старуху в лицо?!– кричал палач,– Она приходит за каждым, у кого над головой висит мой топор. И нет в ней ничего, что могло бы испугать.

–Это всё потому, что топор висел не над твоей головой, Идо,– вытирая пивную пену с усов, отвечал ему человек в камзоле, расшитом узорчатой тесьмой.

– Но о пощаде они молили не её, а меня,– с хрипом басил палач,– Меня они просили оставить их головы на месте. Смерть же молчаливо ждала, когда я закончу своё дело.

Сидящие за столом наперебой загалдели каждый своё, а Иван, всё не унимаясь, криком доказывал то, о чем не стоило заговаривать и шёпотом.

– И с какой из сторон, скажи мне, смерть смогла бы подступиться к вору, чтобы открутить ему голову, если бы это не сделал я, а?– отвечал палач осмелевшему спорщику, что встал перед ним, подперев бока,– Или твою тётку на тот свет не гангрена отправила, а старуха с косой?– говорил Иван, тыкая ему в грудь пальцем,– Нет уж! Тело этой пустословной сплетницы собственным ядом было отравлено, а смерть только проводила её туда, где ей давно было место.

Кабак загрохотал пьяным смехом, и спорщик двинулся на палача с кулаками.

– А если не веришь, что без помощи она не приходит, так я тебе это и показать могу,– со смехом сказал Иван, схватил спорщика за шею, и в один миг, подмяв его, уложил головой на табурет.

Толпа ахнула. Тут уже мамаша Гус не стала молчать. Расталкивая посетителей, она бросилась к палачу.

– Довольно пугать людей!– выкрикнула хозяйка, хлестнув Идо по плечу полотенцем,– Не дело о смерти разговоры вести. Мы все тут живые и умирать не торопимся,– Мари повернулась к толпе,– Так ведь, ребята?

–Да!– нестройным хором прокричали в ответ гуляки.

Гус опустила тяжёлую ладонь на чарку палача и тихо сказала, глядя ему в глаза:

– Пожалуй, хватит на сегодня. Ром и так слишком много лишних слов из тебя вытянул. Ступай домой, Иван. А если останешься, даю слово: сдобрю твою выпивку такой травой, что ты и двух минут на месте усидеть не сможешь, не испортив штаны.

Разразившись громким хохотом, Идо выхватил из под руки хозяйки чарку и, в один заход осушив её, снова стукнул кулаком по столу. В ответ на дерзость палача Мари ещё раз хлестнула его полотенцем.

– Хороша!– гаркнул Иван, махнув курчавой головой, и двинулся к выходу.

У самых дверей его догнал визгливый голос мамаши Гус:

– И не гневи смерть! Однажды она и за тобой придёт!

– Мне будет, о чём с ней посудачить,– шагая через порог, буркнул палач.

Дверь с хлопком закрылась за его спиной, будто обрезав собою шумный кабацкий гомон. Смех и весёлые разговоры продолжали сочиться из всех щелей заведения, но по эту сторону его стен они звучали объединённо и гулко, не позволяя разобрать ни одного произносимого слова.

Оставаясь перед дверью ещё несколько минут, Идо старательно прислушивался к звукам кабака, однако, так и не заметив в них ничего, что могло бы упомянуть минувший спор, медленно побрёл прочь.

Майская ночь дышала прохладой и ветром, что нёс с собой запах землистой сырости от проливающегося невдалеке дождя. Облака влаги были уже близко и посверкивали в темноте вспышками молний, но пока с неба не упала первая капля, насекомые мелодично выводили свою ночную песню, а цветы и травы благоухали так сладко, словно во всю силу спешили наполнить воздух своим ароматом.

Иван Идо, шатаясь, миновал площадь перед кабаком и свернул к полю, откуда пошёл по узкой, накатанной колёсами повозок колее дороги, тянущейся вдоль лиственного перелеска.

Его дом стоял впереди, в получасе ходьбы от заведения мамаши Гус, в самой глубине березняка. Ночь давно вступила в права, путь был не такой близкий, но палач не спешил. В этот час, как и в любое другое время суток, его возвращения домой никто не ждал.

Семьи у Идо не было. Он жил один, часто проводил вечера в городе и возвращался домой тогда, когда хотел. Вот и теперь ему незачем было торопиться. Неразборчиво мыча под нос нечто похожее на мелодию, Иван лениво шагал вперёд. Голова палача была опущена, подбородок прижат к груди и от этого, глядя со стороны, можно было решить, что он спит.

Вероятно, так и было, и Идо действительно дремал на ходу. Ведь за многие годы ежедневных выходов в город, он знал каждый бугорок дроги ведущей к его дому. Иван запросто мог идти по ней, не открывая глаз, и всё равно память безошибочно привела бы его к родному порогу, не дав оступиться ни на одной кочке.

Так бывало много раз. Однако в эту ночь случилось иначе.

Дождь не стал ждать, когда гуляка доберётся до дверей своего дома. Испуская молнии и грохоча громом, он застал палача на полпути, в считанные минуты превратив дорогу под его ногами в грязевое месиво.

Но и это не стало для Идо поводом, чтобы поторопиться. Последняя кружка рома, выпитая в кабаке, как раз разбежалась по его венам, и разразившаяся непогода оказалась ему нипочём.

Всё так же, не поднимая головы и напевая в нос, Иван шёл вперёд. Безразличие, с которым он отнёсся к буйству дождя, было если не глупостью, то простецкой дерзостью человека, ничем не защищенного перед могуществом стихии. И небо ответило. Словно желая указать палачу на приземлённость его фигуры, оно с треском извергло из себя огненную кривую молнии и ударило ею всего в десяти метрах от Идо.

– Чтоб тебя!– отскочив в сторону, вскрикнул он, тут же поскользнулся и упал на лежащее у обочины бревно.

Пыхтя и бранясь, Иван с трудом поднялся.

–Дура!– гаркнул он, ударив по бревну ногой.

С лёгкостью провалившись в прогнившую древесную кору, сапог Идо застрял, и палач снова упал. Ещё яростнее он осыпал бревно руганью, а затем нервно дёрнул ногу из сапога.

И тут случилось то, чего Иван совсем не мог ожидать.

Из выбитой в бревне дыры выскользнула змея. В одно короткое мгновение, совершив бросок, она ужалила Идо в ногу и, блеснув черной кожей, исчезла в траве.

– Проклятье!– шёпотом произнёс палач и повторил громче, но уже с надрывом и страхом в голосе,– Проклятье!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.