Татьяна Заостровская
Матрёшка. Перезагрузка

Ребёнок больше всего нуждается в Вашей любви

как раз тогда,

когда он меньше всего её заслуживает.

Эрма Бомбек

Матрёшка. Расписная деревянная куколка с секретом. Одна в другой – семь, или хоть сколько штук, от маленькой до большой. То ли бочонок, то ли яйцо, символ сотворения мира и жизни. Существование эфирных и энергетических тел, оболочек человека, доказано. Матрёшка в этом смысле – точная копия.

Куколки прячутся в одной, потом выскакивают, строятся в ряд. «Одинаковые с лица», нарядные, разрисованные – загляденье. Только маленькая, как заготовочка. Мазками – глазки, носик. Вот и все украшения, пожалуй. Маленькие точки наивно разглядывают сестричек. На их боках, от одной к другой ярче краски, уверенней узоры выписаны. А на самой большой расцвели, распустились невиданные цветы и загогулины. Красотища! Всё ладно, всё гармонично.

«Как так получилось? Кто разрисовал большую? А-а! Я тоже хочу! А смогу? А получится?» – Это терзания самой глубоко спрятанной малышки. Она сидит внутри, смотрит на некрашеный бок с зазубринами и думает, что это весь доступный ей мир. Отсюда её вопросики: «Что делать?» и «Кто виноват?»

А большая Матрёшка молчит, мудро улыбаясь, само совершенство и венец творения. И как узнать – была ли в маленькой уже эта красота заложена?

Видишь ли, она – первая. Большая, у-у где ещё – далеко. А эта – вот, пожалуйста, ближе всех. И ты в себе, прежде всего, её только и замечаешь. Мелкая такая, невидная. Точки, закорючки непонятные. Что из них вырастет, какие ягодки-цветочки? Маленькую трудно разукрасить. Площадь не позволяет, места нет.

Но ты можешь рассмотреть в себе узоры самой большой! Они уже есть, поверь.

I

Самая маленькая матрёшечка

Бизон нёсся по прерии. Тяжёлые копыта гулко вбивали жухлую траву в землю. Косматая грива развевалась. Рога нацелились на кучку охотников. Берегитесь, людишки, бизон растопчет ваши безволосые раскрашенные тельца. И даже стрелы и томагавки не помешают ему. Могучему королю свободных прерий.

Но исход битвы предрешён. Бизон рухнет, и пыль закроет слёзы отчаяния в его глазах: «За что?»

Так и есть. Маленькие и слабые собираются в кучи и забивают даже больших и сильных. Или непохожих. А я один – что я могу сделать против всех?

Варя

У меня нос. Ненавижу его! Он мне всё портит. Ну почему я такая страшная. Стоит только посмотреть в зеркало – и всё, полный аут. Этот противный носяра, никуда от него не деться. Хоть бы уши торчали – я бы их под волосами прятала. Я не толстая, ноги нормальные. Но этот нос всё перечёркивает.

Я сижу в ванной и рассматриваю нос. Пыталась замазать, запудрить, только натёрла, красный стал. Всё. Никуда не пойду. И в школу не пойду. Как это глупо – зависеть от куска мяса на твоём лице. Всё понимаю, но ничего не могу сделать, только спрятаться и ненавидеть себя.

Мама дёргает дверь:

– Варя! Опоздаешь! Выходи, ну что ты там засела?

Мама, когда нервничает, начинает краснеть, и морщинки собираются на щеках, некрасиво. И почему нам с ней достался дедушкин шнобель?

Плевать, пусть опоздаю. Хорошая девочка Варя, отличница, опоздает хоть раз. Подумаешь, никто и не заметит. Никто не скажет: «Где Ворона?» А как меня ещё называть, с таким дурацким именем и дурацким носом. Все, все меня ненавидят, потому что я умная. Все умные – несчастные, а глупые – счастливые, потому что не задумываются, как ужасен мир.

И никто меня не любит, потому что я страшная. Утыкаюсь лбом в зеркало. Прохладная поверхность расплющивает лоб. И нос в отражении кажется длинным, до бесконечности, как вектор, показывает вниз. На самое дно отчаяния.

Анжелика

– Анжелка, Анжелка, глянь! Зотов смайлик поставил. А? Как ты думаешь, намекает, что ли, – Маруська тянет меня к окошку ноутбука. Мешает накраситься. На экране подмигивает смеющийся кругляш.

– А что ты написала?

– «Как делы» написала.

– И он чё, – поддерживаю привычный бессмысленный трёп, надо притвориться, будто мне пофиг, что Зотый заигрывает с Маруськой. Губы получились неровные, придётся стирать

– Вот, молчит, я уже столько написала! Смайлик только.

– Не, не намекает, – успокаиваюсь.

– Бли-и-ин! – Маруська от огорчения пихает меня в бок. Бесит, из-за неё карандаш выскочил за линию.

Я готова сорваться. Зачем я к ней хожу? Это разгадывание смайликов и тупых словечек – изо дня в день Маруськино занятие. Её конопатая мордаха одинаково улыбается в «Вконтакте», на «Фейсбуке», и где только не улыбается.

Карандаш исковеркал губы, а мне их приходится так тщательно рисовать. Это моё слабое место. Никто не должен заметить, никто и никогда.

А у Маруськи нет заморочек. Она почти не красится, не укладывает рыжие кудри. И всё равно у неё много друзей. Да какие там друзья! Салаги, толкущиеся в сети. Но она хотя бы не одна.

– Анжелка, Анжелка! – Маруська уже вышла из огорчения. Кто-то с тупой аватаркой написал ей: «Ты клевая!» – Класс!

Почему-то хочется зареветь. Я стираю губы, не глядя в зеркало.

Терпеть не могу эту рыжую дурочку, как она примазывается к тем, кто богаче, популярнее. Со мной она потому, что парни пристают, когда мы ходим по улицам. Но она спит и видит, как втереться в компанию к Низовой. У той и денег куча, они могут сидеть в кафешках, она скинет подружкам поношенных тряпочек. И как не противно так унижаться.

Маруська странно затихла. Как специально, уставилась на мою фотку в сети, рассматривает.

– Нафига на мою страницу зашла?

– Блии-ин, Анжелка, какая ты красивая!

Мне стыдно? Маруська–Маруська. Кстати, если ей поменять причёску и глаза поярче сделать, она будет ничего.

Саша

Саша сидел за столом, бабушка подставляла тарелки.

– Чё за суп? – Саша оторвался от смешного сериала и глянул в тарелку. – Чё это плавает, морковка? Не, не буду.

Бабушка вздохнула, выловила морковку и попавшиеся кольца лука.

Саша взял ложку.

– Чё ещё есть? – отодвинул пустую тарелку. Бабушка поставила большое блюдо с золотистым рисом и котлетами.

– О, котлетки! А рис-то нафига сделала? Я его не ем, да ещё опять с морквой! – Саша пробурчал, ковыряясь в тарелке. Тут же бабушка, как иллюзионист, открыла какую-то маленькую сковородочку, выудила спагетти, заботливо выложила сбоку аккуратные кружочки огурцов и помидоров, вздохнула, приговаривая:

– Опять макароны, сколько же можно. Вот, хоть овощей каких поешь. Ты же растёшь, тебе витамины нужны

Саша довольно крякнул:

– Во, другое дело! – и, не глядя в тарелку, отправил в рот и котлеты, и спагетти, и овощи. Засмотрелся на рекламу, и тут же исчезла грязная тарелка, а перед носом появилась кружка чая и блюдце со стопкой дымящихся оладушек. Саша пошарил взглядом по столу, цапнул пару оладий и снова пробурчал:

– А к чаю, чё, опять ничего?

– Ох, точно! Конфетки же где-то были! Мама тебе передала, твои любимые. – Бабушка засуетилась, полезла в шкафчик.

Саша встал и молча вышел из кухни

– Подожди, а конфетки?

– Не надо мне её конфет.

Бабушка обречённо вздохнула.

Антон

Их много, как всегда. И почему они ходят кучами? По отдельности дохлые, как я, только Зотый здоровяк. Но он хоть не издевается попусту.

В прошлой школе было легче. Я всех парней знал с садика и также кучкой мы тусовались, чморили слабаков. А теперь попал. В этом районе никого не знаю, и в классе какие-то уроды собрались. Не все, конечно, но пока я ни с кем не скорешился, поэтому и тяжко. Это закон природы: всегда есть крутые и чмори. И те, кого не трогают, середнячки. Я пока на низшей ступени.

Как бы мне их обойти. Переждать, что ли, в подъезде? Нет. Встали, курить сейчас будут. Их много, я один. Сумка с костюмом оттягивает руку. Обещал Гале не опаздывать. Если меня сейчас поймают, запозорят по полной. Им не объяснишь, что тётке помогаю, за деньги, конечно. Что там мамка в садике зарабатывает – одни слёзы. Деньги нужны. В качалку ходить, чтобы с такими жлобами драться. А пока стою в подъезде, трясусь. Противно. Самому противно, и всем, наверно, тоже – на такого смотреть. Ну, всё, пошёл.

– Эй! Суслик! Закурить есть?

Конечно, они зовут меня «Суслик», как ещё, и в той школе так звали, по фамилии – самое простое кликуху придумать. Суслов – значит, «суслик». Вот нормальная фамилия: «Зотов», к ней ничего обидного не подберёшь. Если бы я хоть повыше был, как Зотый, тоже бы спокойно ходил. Он высокий, девкам нравится. И учится нормально. Как раз, чтобы и не высовываться сильно, а то ботанов тоже чморят.

– Да он не курит, его ж капля никотина перешибёт.

– Га-а, полкапли!

Заметили, но, вроде, не пьяные, не обкуренные, может, пройду нормально.

– Да чё с него взять, он же нищий.

Легыч лениво сплёвывет:

– Подь сюды. – Не кричит, незачем, все и так затихли. Трусы. Останавливаюсь. Легыч усмехается. Он, зараза, ростом чуть выше меня. Но здоровее и старше. Девчонки во дворе говорят, что красивый. Конечно, он же на них не смотрит с такой мерзкой ухмылочкой.

– Гони сотыгу, Суслик.

Мотаю головой – денег нет.

– Потом притащишь. А в сумке чё? Может, хавка?

Нет, только не сумка, придурок. Скорей разворачиваюсь, пока он «добрый» и не навтыкал. Ускоряю шаг. Свистят вслед, но, кажется, пронесло сегодня. Надо успеть. Срываюсь и бегу.

Варя

– Варенька, сходи, погуляй, совсем зелёная стала, всё за компьютером сидишь.

Мама заглядывает в комнату. Охает, видя, что шторы задвинуты. Открывает окна, в комнату заползают запахи тающего снега и весенней свежести, чириканье, гул машин и хриплый смех.

– Посмотри, весна уже пришла, снег тает, люди гуляют. Что ты сидишь, прячешься?

Я подхожу к окну, щурюсь от яркого света. И, правда, гуляют. И ржут под моим окном. Курят, болтают всё об одном и том же: «тёлки», «бабло», «бабло», «тёлки». Зачем туда ходить? Выйду – и будут также смеяться надо мной. Кажется, я сказала это вслух, потому что мама затараторила:

– Что ты, никто не будет смеяться! Подростки всегда думают, что все на них только смотрят и смеются. А людям, честное слово, до других и дела нет. Так что давай, хоть до магазина сходи.

Ненавижу, когда меня называют «подростком», «тинейджером», «недорослем» и «гадким утёнком», обещают, что скоро я «всё пойму о жизни и расцвету». Врут, всё врут. Значит, мы «подростки», а они – «люди». Сами-то не понимают ничего. Достаточно посмотреть на мою маму – она завяла, так и не сумев «расцвести».

– Я никуда не пойду.

Мама за своё:

– Варенька, давай сходим к моему психоаналитику, он объяснит тебе, что не стоит прятаться от жизни, – жалобно заглядывает мне в глаза. Кажется, она одна в нашем городишке нашла психоаналитика и таскается к нему. Что же до сих пор он ей не объяснил то же самое? Такая же бледная, как я, сидит дома, у неё нет подруг. Так же горбится и пытается спрятать нос, занавешивается волосами.

И как папа женился на ней? Поверишь тут бабушке, что из-за денег женился. Так и есть. Ведь от любви рождаются красивые дети. Такие, как Анжелка. У неё семья небогатая, машины нет, квартира маленькая. Зато родители до сих пор везде вместе ходят. Идут по двору, смеются. Им уже лет по сорок, старые, а всё ещё смотрят друг на друга и смеются! Конечно, Анжелка получилась красивая. Хоть и глуповатая. И Низова ей завидует, потому что Анжелка всё равно парням больше нравится. Только, о чём с ней говорить – о помадах и причёсках? Фу, какая ограниченность.

А вот как раз и Низова, слышу-слышу, подгребла, «звезда» созревшая, У меня под окном. С Легычем обжимается.

Олег. Симпатичный, уверенный. Король нашего занюханного двора. У него такие ресницы, когда мимо иду, даже боюсь смотреть. Глаза кажутся чёрными-чёрными издалека. Низова недолго ломалась. Я же слышу – и всё, что болтают, и как она матерится, чтобы парням понравиться. А они потом её обсуждают: «Низова всегда сверху». Зачем я это слушаю? Противно.

Скорее закрываю окно, шторы задёргиваю. Чтобы не видеть, как им хорошо. Весело как. Чтобы не признаваться, что мне тоже хочется с сильным и надёжным идти по весенним улицам. И он будет обнимать, и не так холодно в тонкой весенней курточке, не так пронизывает ветер. Вот это и пугает – значит, я такая же, как они все? Такая же, только с огромным носом.

Саша

Саша стоял с парнями, как обычно, во дворе. Под гул и смешки парней местный алкоголик неровной траекторией подбирался к их компании. Подошёл, выбрал позицию поустойчивее. Даже с каким-то достоинством в мутном взгляде утвердительно прохрипел:

– Докурить дашь.

Легыч расплылся было в улыбке, чувствуя возможность поиздеваться, но мужик спокойно выдержал его ехидный взгляд.

– На, батя, допей. – Легыч расщедрился и протянул вдобавок к сигарете бутылку, – пузырёк себе оставь.

Мужик кивнул, спокойно взял. Парни уставились, хоть какое-то развлечение.

– Как звать-то? – протянул Легыч.

– Виктор я, – мужик не спешил уходить, разминая сигарету в грязных пальцах. – «Победитель», значит.

– Ха-а! – заржал Легыч, приглашая парней к веселью, – победитель, прикинь! А я Олег, – он поколебался, протянуть или нет руку, – это тогда кто? – всё-таки протянул. Мужик с наслаждением отпил остатки пива, утёрся рукавом, игнорируя предложенное рукопожатие, ответил:

– Вещий Олег, значит.

– Парни хихикнули выжидающе, мужик подумал, удерживая равновесие, и вдруг громко, с выражением, стал декламировать: «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить, этим, как их… неразумным! Тьфу, ты память ни к чёрту. Отмстить неразумным хазарам! Точно». – Отвернулся и заковылял, напевая во всю глотку на только что придуманный мотив: «Как ныы-не-е сбира-ется ве-ещий Олег…»

Легыч перестал ухмыляться, задумчиво посмотрел вслед:

– Вот жжёт дядька, – повернулся к Саше, – Это чё за тема? Вещий Олег какой-то.

– Ну, князь такой был русский. – Саша пожал плечами.

– Князь? Прикольно, – Легыч заулыбался, – И чё он, отомстил?

– Вроде да, – Саша усмехнулся, подумав: «Вот придурок. Я ему училка, что ли? Совсем не о чем говорить, всё перетёрли, будет теперь историю Руси выспрашивать».

– Прикольно, – протянул Легыч, – А потом чё?

Саше надоело:

– Помер, чё.

–Ага, мы тоже проходили,– откликнулся кто-то из парней помладше, кивнули ещё несколько, гадая, о чём так задумался их «предводитель».

–Да ты чё… – протянул Легыч, – завалили его?

Саша напрягся, вспоминая, и выдал конечную информацию:

– Короче, змея его укусила и он вздулся, – отвернулся, ставя точку в странном разговоре.

Легыч вздохнул, думая о своём: «Хреново».

Анжелика

«Ах, какой ангелочек!» – подумали мои родители, когда я родилась. Романтики, тоже мне.

Неужели можно влюбиться в одноклассника и прожить с ним всю жизнь? И ещё радоваться, что «хорошо живут»! В маленькой квартирке, без машины. Экономя на всём. Нет, я так не хочу. Я сама что-нибудь придумаю, денег заработаю, а потом уж и влюбиться можно. Это же преступление – рожать ребёнка в нищете. Да ещё называть «Анжелика». Повезло, что я не урод, а то, как бы жила с таким именем? Нет, ничего не имею против, мне подходит. Вот только не совсем. Я не ангел. Я воровка.

Деньги лежали, как всегда, в комоде, папа вчера принёс, я видела. Так стыдно, но мне очень-очень нужно. Я открываю ящик, и рука тянется сама. Схватила, взяла, как будто отдельно от меня.

– Анжелочка! – вздрагиваю, деньги разлетаются по маленькой спальне. Это мама кричит из коридора. Я думала, она уже убежала на работу. – Ликочка! Возьми в комоде денежки, папе аванс дали. И не забудь, репетитор в шесть! Заплати сразу за месяц! – мама схватила свою потрёпанную сумку и выскочила.

Стало ещё противнее. Я на коленках собираю деньги, достаю сотни из-под кровати. Новенькие и затёртые. Две пятьсот. Да, я воровка, ещё хуже, чем воровка.

Мама не очень старая, но не следит за собой. Не делает маникюр. И духи у неё дешёвые, и косметика. Мажется одной помадой по полгода, да тенями старомодными. Это всё от бедности. И ещё откладывает, чтобы платить репетиторам.

А она ведь была очень хорошенькая в молодости. Если бы мама узнала, сколько стоит мой карандаш для губ, в обморок бы упала. Эх, скоро закончится карандашик. Низова отдала, когда мы ещё дружили. У Ленки косметики целый ящик, валяются помады и карандаши, тени, вперемешку. Просроченные и новенькие, наборами и по отдельности. Зачем ей так много? Что, у неё, морда особо широкая?

А мама и представить не может, сколько стоит нормальная тушь, например. А если бы узнала, что я уже месяц не хожу к репетитору? Но мне очень, очень нужны эти деньги. Надо заплатить. Пусть неправильно, пусть папа запретил. Но мне нравится! Очень нравится, и ничего не могу поделать.

Вызубрю физику сама, завтра отвечу. Оценка выйдет хорошая, папа не заметит ничего. Репетиторше сказала, что у нас пока нет денег, так что она звонить не будет.

И зачем папе пихать меня в технический вуз? Физика с математикой у меня туго заходят. Мне всё ещё стыдно, утыкаюсь в ненавистный учебник. Что теперь делать – выучу, не совсем же дура.

Саша

После ужина Саша сразу сел за компьютер, пока включал, скользнул взглядом по комнате. Всё уже было прибрано, поглаженная рубашка висела на ручке шкафа на плечиках. На стуле лежали аккуратно сложенные носки и майка,

Саша вздохнул. Бабка упёртая, ничего не понимает. Сколько раз говорил, что майки носить стрёмно, нет, она ему подсовывает. И рубашку ни за что в школу не наденет завтра. Что он, ботан какой, что ли. Захотелось лечь на диван и никуда не ходить. В принципе, можно и поспать, потом всю ночь поиграть в комп по сети. В школу завтра ко второму уроку. Бабка разбудит, покормит. Все давно привыкли, что он не живёт с мамой и её новым мужем. Всё реже он слышал: «Позвони маме» и другие глупости: «Зачем ты бросил секцию?», «Последний год в школе! Как будешь ЕГЭ сдавать?», «Куда думаешь поступать?», «Не сиди поздно, не выспишься». Или ещё круче: «А мальчики, с которыми ты дружишь – хорошие?»

«Хорошие, хорошие. – всегда отвечал про себя Саша, – Вон, Легычу пиво продают в ларьке, плохо, что ли?»

– Ба! Дай рублей пятьдесят. – Прислушался, не отвечает. Ну и ладно. Пусть молчит, пусть все молчат, раз им на него наплевать, так и ему пофиг. У мамы своя жизнь. Обида привычно зашебуршала где-то в груди, требуя выхода. Саша пружинисто вскочил, подтянулся на «стенке». Что он, ботан, дома сидеть, уроки учить. Спишет завтра, да и всё. Тройку всегда поставят, никуда не денутся. А если почитать перед уроком – то и четвертак натянут. За прошлые-то заслуги.

«У мальчика душевная травма», – оправдывалась бабушка на собраниях. Да, душевная травма у него. А вам легко было бы – вот жил-жил с мамой. «Сашенька, Сашенька, Сю-сю, му-сю». Всё для него – и на море летом, и в лагерь лучший, и форму дорогую спортом заниматься. Естественно, о ребёнке надо заботиться, раз уж завели.

А потом – бабах! Мама в белом платье, с чужим мужиком целуется, счастливая. А на Сашу – наплевать! Ну, и ему, значит, тоже всё равно. Одному лучше – делай, что хочешь. Бабка побурчит-побурчит, да и успокоится.

«Не, так-то бабушка нормальная, – справедливости ради подумал Саша. – Выглядит ничего для её возраста». Уже за шестьдесят, на пенсии, но она всё равно работала, бухгалтером в какой-то фирме. И за Сашей успевала присматривать, варить, убирать.

«А что ей ещё делать, на старости-то лет. Ей же замуж не надо, как маме, предательнице». – Саша сам не знал, откуда у него такая детская злость. Почему до сих пор по ночам душила такая обида.

Тогда, три года назад, было ещё сильнее. Чтобы забыться и мелко отомстить, он бросил секцию, перестал готовиться к урокам. Мама прибегала, ругала, просила. Звала жить с ней. Но он упорно не шёл. Не разговаривал даже.

Было тяжело без неё. Так хотелось, чтобы обняла, как раньше, погладила по голове. «Сашка – кудряшка» сказала. Он даже ревел пару раз, как девчонка. Так хотелось, чтобы она пришла, просто взяла и увела к себе. «А что толку звать, – опять завёлся Саша про себя, – Я же мужик. Я гордый!» Вот и догордился.

Он с каким-то злорадным удовлетворением видел, как вздыхала мама, неловко пытаясь завязать с ним разговор. В ответ Саша дёргал плечом, стряхивая её руку, каждый раз резко уходил в комнату.

– Что делать? – всхлипывала мама. – Я ведь так люблю, это же мой сыночек, Сашенька! Почему он так со мной?

– Отступись, – по-деревенски успокаивала бабушка и добавляла тихонько, – Никуда ведь любовь не девается, выправится парень, вот увидишь.

Потом Саша привык, одному было спокойней. Можно с парнями постоять, поболтать. Из армии пришёл Легыч. Стал свои порядки устанавливать, командовал, у слабаков деньги и телефоны «отжимал». Парни молчали – боялись. Сашу он не трогал, почему-то сразу выделил из всех. Пустячок, а приятно.

Ещё от скуки спасали игры. Бабушка пыталась запретить, но куда ей. Не будет же она провода выдирать. Это уже война. Пришлось пообещать нормально учиться. Это несложно.

Саша вышел из подъезда. Заметил, как шевельнулись шторы. У бабушки бумагами весь стол завален, будет работать и посматривать в окно. А он – вот, на виду, у соседнего подъезда постоит с парнями. Типа, «под присмотром». А что уж они там делают, о чём болтают – ей лучше не знать, здоровее будет.

Саша шёл по двору, здороваясь со знакомыми, скользил взглядом по весенне-раздевшимся девчонкам. Обогнала машина, «Крутая тачила, мульта два стоит», – остановился, разглядывая. Из машины вылезла Низова, девчонка из девятого класса. Ленка нравилась Саше. Симпатичная, весёлая. Только потом она стала с Легычем гулять. А тот хвастался своими «победами».

«Низова всегда сверху, – тут же вспомнил Саша. – Вот урод», – усмехнулся. Ленкин папа – крутой, прибьет Легыча, если узнает. А она, как будто специально, каждый вечер стояла с парнями в открытую, хрипло хохотала, курила. Может, так хотела папику отомстить за то, что бросил их.

Саше хмыкнул с пренебрежением: «Ну, бросил – и что?» Он тоже отца последний раз лет в пять видел. Потом тот как-то технично смылся в другой город. И никого дискомфорта от этого Саша не испытывал. «Вот мамкина свадьба – это да, это был удар. А папаша – чужой человек, нафига он сдался?» – рассуждал Саша.

Он, конечно, врал себе. Если хомяк из клетки сбежит – и то жалко. А тут – целый родной человек! Был рядом – и вдруг… и ты становишься ещё более одиноким и уязвимым.

Сам-то разве не из-за того же делал всё маме назло, разве не из-за детской ревности решил затеряться среди парней во дворе? Вытащить из себя всё самое плохое, чтобы не зря страдать. Чтобы не так обидно.

Ленка уже вылезла из машины, вся увешанная яркими пакетами. Помахала Саше, подмигнула: «Приходи! Я сегодня проставляюсь!» Громко сказала, специально, чтобы папа высунулся из машины и злобно глянул на Сашу. Так глянул, что Саша не успел кивнуть в ответ на приглашение, подскочил и ускорил шаг

Антон

Самое стрёмное – это быть «ботаном», даже хуже «суслика», если на то пошло. Если ты заумь, ты раздражаешь. Одно дело, если накачанный, как Зотый, и хорошо учишься, тогда ещё ничего. Но если тяжелее учебника ничего не поднимал, – тогда всё. И хоть сто раз потом станешь миллионером или известным артистом, все будут помнить, как били тебя за гаражами. Просто за то, что они – быдло, а ты пытаешься из этого выбраться и что-то понять о жизни. А им и так хорошо. Или нет?

Я суслик. Живу в норе. Маленькая брежневская «двушка». До того как переехали, было ещё хуже, жили в однокомнатной. Дед с бабкой, мама и я. А сейчас «прогресс»: хотя бы спим отдельно от стариков.

Мне их жалко, всех. Да, они хорошие. Да, работали всю жизнь, чтобы меня «поднять». Только… куда поднять? Мне кажется, я барахтаюсь на каком-то дне! Откуда невозможно выбраться.

А им самое главное – чтобы я не пил, не курил и не кололся. Обнюхивают меня, переглядываются, боятся, что свяжусь с дурной компанией. Да какой же компании нужен суслик? Маленький, не очень умный, дохлый прыщавый грызун. Я падаю на кровать. Почему я такой урод, ну почему.

– Что с тобой, малыш? – Мама подняла голову на соседней кровати. «Малыш», она совсем, что ли. Нет, ничего не понимает, глупая слабая хомячка. Эта её «любовь» с придыханием и заламыванием рук меня достала. Зачем она родила меня? И ещё хочет, чтобы я ей был за это благодарен, все меня достали.

– Антоша, потерпи. Если что-то не ладится, надо думать о хорошем, и всё будет хорошо.

Задрало терпеть и думать. Надо делать хоть что-то! Или я ничего не понимаю.

– Да пошла ты, – всё, что я могу прошептать в подушку,

– Что? Антошка, ты что?

Кажется, услышала.

– Дура. – Назло говорю уже громко.

Она молчит, отворачивается к стенке. Мне противно и плохо, и так жутко, как будто я один на всей Земле и больше нет никого рядом.

Саша

Саша привычно забросил куртку в раздевалку. Шапку дано уже снял, как бабушка ни упрашивала – разве он салага носить шапку в такую жару? Весна же. Привычно шёл по школьному коридору, здороваясь со встречными парнями, как положено, за руку. А девчонки насмотрелись сериалов, чмокаются в щёчку. Некоторых он бы и сам чмокнул! Вот те ничего, из его класса. Жалко расставаться, осталось учиться-то всего ничего. А вот те стоят, помладше, но уже всё при всём, оформленные.

«Не, в школе прикольно, – думал Саша, – Все тебя знают, учителя нормальные». Когда перестал совсем уж на учёбу «забивать», стали опять хорошо относиться. Он же не малолетка на уроках орать, и мелко пакостить. Сидишь тихо, делаешь умное лицо, уроки можно выучить, время от времени ответить. Математика ему даже нравилась – когда знаешь, задачи сами решаются, не трудно. Все учителя говорили, что он «лентяй и может много добиться». Достали. «Добиться» – смешное слово, как будто «добить».

Саше и так нормально, пока сойдёт, а там он посмотрит. Сложно было выбрать, когда всё получалось одинаково хорошо.

– Привет! – крикнула ему рыженькая, из класса Ленки Низовой. В сети она «Лисичка». Имени он не знал, зачем? «Не, не секси бич», – ещё раз утвердился, скользнув по ней взглядом. Эта Лисичка часто к нему на страничку «вконтакте» ходила, комментировала. «Ну и нафига? Я же мужчина, охотник. Я должен сам добиваться. Добивать, ха. Чтобы приз стал более ценным». Конечно, это были не его мысли, чужие, но приятно взрослые.

– Сашуля, привет! Я соскучилась! – это уже сама Низова крикнула.

«Секси бич, – автоматически выскочило у Саши. – Только растолстела в последнее время». Он рассеянно кивнул, поморщился, кого-то она ему напоминала. «И зачем так орать? Как будто давно не виделись».

Вчера он не ходил «на район». Мама приводила сестрёнку.

Вспомнил Маришкину мордашку и сам не заметил, как расплылся в улыбке. Надо же, ничего не было – и бац, у него сестра. После свадьбы он переживал, ненавидел мать. А когда увидел у неё живот – даже растерялся, не знал, как быть. С одной стороны – она такая смешная стала, как девчонка, и переживать, вроде, нельзя, он же понимал. Сам не заметил, стал с ней разговаривать. Иногда.

А Легыч как раз затрезвонил вчера: «Приходи», да «Приходи»! «Дело есть! Наваримся, возьму тебя в долю».

«Интересно, конечно. Бабло лишним не будет. – размышлял Саша, – Но, зная его «дела», сто раз надо подумать».

Саша не собирался во дворе целыми днями ошиваться, как местные алкаши. Подумал, что те по молодости, наверное, тоже тусовались, планы строили, считали себя главными, издевались над слабыми и непохожими. Да так и прилипли к лавочке под грибком. С утра скидываются на выпивку. Не работают, рожи испитые. Как у Виктора–«победителя». А те «ботаны», которых они в молодости «чморили», мимо на крутых тачках ездят, боссами стали, бабки заколачивают.

«Вот и Легыч всё рыпается, играет в «главного». Но без образования, да без работы куда у него дорога – на смену этим забулдыгам». – Саша снова подумал о надоевшем «дружке».

Деньги «отжимать» Саша не собирался, это точно. Он бы сходил вчера, узнал, но Маришка его не отпускала. Малявка прижалась и защебетала, не выговаривая звуки: «Братик мой Шаша». Если бы мамка одна пришла – ушёл бы. А так – не смог. Но не скажешь же Легычу о сестре. «Нянькой» обзовёт, или ещё как.

Саша влетел в класс со звонком. Начались уроки – ничего особенного, под конец года к экзаменам готовили, да оценки заставляли исправлять. У Саши все четвёрки выходили. Всё-таки подтянулся, самому стало стыдно ходить в отстающих. Не понравилось тупым себя ощущать. Он привык быть первым, лучшим. Это его и спасло.

Анжелика

– Марусь, видно? – Я подошла к парте, повернулась. Маруська перестала списывать задачки и внимательно разглядывает мою щёку,

– Не, нормально замазала.

Я сразу повеселела. Внешность в человеке очень даже важна. Многие даже взрослые не знают, как лучше выглядеть. Я бы половину учителей перекрасила, переодела. Некоторые такие запущенные. Кстати, можно и без денег нормально выглядеть. Уж это-то я знаю, выкручиваюсь, как могу. Люблю, чтобы всё было красиво.

А прыщ – это всегда напряг. Не знаешь, как замазать, как повернуться. Ещё ведь по улице идти, В классе-то ладно, сойдёт. Мы с девчонками давно обсудили, с одноклассниками нам не очень повезло – все маленькие и дохлые какие-то. Приходится постарше выбирать. Не знаю, может, потом они вырастут? Получше станут, но пока – нет, не на что смотреть. Суслик, например. На лицо симпатичный. Но зашуганый, что ли. Как будто ждёт, что его бить начнут. Вот его и бьют.

– Бли-ин, Марусь, как же не вовремя этот прыщ! Прикинь, я как раз собралась с Сашей познакомиться. – Маруська уже закончила списывать и готова мне посочувствовать. Она «в теме», закатила свои маленькие глазки. Сашка ей тоже нравится. Да ей все подряд нравятся! И Легыч, естественно, и даже из нашего класса парни. Разве что кроме Суслика.

– Только как? – рассуждаю вслух, – Первой, что ли подойти? В столовке? Или… неудобняк, да ведь.

Но Маруська думает по-другому, она всегда сама и звонит, и пишет, и ничего – полно друзей. Может, это и есть секрет успеха у мужчин? Кстати, надо ей подсказать брови потемней покрасить.

Маруська хихикнула с чувством превосходства, запросто нашла в телефоне Сашин номер и перекинула мне.

– И что, я сама должна ему писать? – возмутилась я для вида, потом разберусь. Нет, я не собираюсь романы всякие крутить, вот ещё. У меня и так проблем полно, с учёбой. И с родителями. Из-за моей мечты. Мы так разругались в прошлый раз. Папа топал ногами: «Ни копейки не дам! Я дочь рожал не для дури какой-то! Доучись сначала, потом – что хочешь делай». И всякую фигню погнал.

Я притворилась послушной девочкой. А что было делать? Пришлось врать, как обычно. Этим взрослым ничего не докажешь – они всегда всё лучше знают.

Втайне от родаков внесла первый взнос, одну тысячу сама накопила и плюс «репетиторские» две пятьсот. Вчера ещё две пятьсот отдала, получилось ровно шесть. Где взять остальные? Надо ещё три-четыре, а по-хорошему пять. Какая уж тут любовь!

Но что-то есть в этом Сашке, не могу о нём не думать. Он, хоть с Легычем и тусуется на районе, отличается от всех. На прошлой неделе шёл за руку с маленькой девочкой и нисколько не стеснялся. Хотя наши бы перед всеми ни за что не стали с малышней сюсюкаться, стремновато как-то. Они же, типа, взрослые, с сигаретами, все их понты – собраться кучей и делать вид, что «крутые».

А Сашка шёл, о чем-то болтал, наверное, сестрёнка его. Надо у Маруси спросить, она всё знает. И так хорошо смеялся! Не так, когда над Сусликом издеваются, совсем не так.

Всё-таки нам, девчонкам, легче. Можно по любому двору пройти спокойно, даже в другом районе. Ну, если не сильно поздно. А парни друг на друга наезжают, чуть испугался – станут издеваться. Смотришь на них – неужели наши родители такими же были? Неуклюжими, с пушком? Не знаю. Короче, если сейчас выбирать, то лучше – Сашка. Может, и поставлю ему лайк. Пока просто поболтаем, а потом, когда прыщ пройдёт, можно и встретиться.

Всё бы хорошо, если не учёба. Тут же забыла и о прыще, и о Сашке. Как же сделать так, чтобы физичка вывела четвёрку за год? Мне это нафиг не нужно. Это папа вбил себе в голову, что я должна поступить в ВУЗ. Обязательно в технический! Папа у меня нормальный, только «пунктик» у него – сам не доучился и теперь спит и видит, как я в деловом костюме хожу по офису с папочкой бумаг.

И никого не волнует, чего я хочу на самом деле! Никому нет дела до моей мечты.

Саша

Саша всегда нравился девчонкам. Подумаешь – ничего такого, это было естественно. И он не страдал, как его друзья, что кто-то не обращает на него внимания. Ну, не обращает эта, обратит другая. И всегда получалось. «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Совет классика работал на сто процентов. Самые красивые девочки, на его вкус, заигрывали с ним. В седьмом классе его пригласила на день рождение одноклассница, и они поцеловались. Потом она хотела с ним «дружить», но как раз мама вышла замуж, и Саша обозлился на всех женщин без исключения. Та одноклассница до сих пор на него дулась. Неудобно получилось – она ведь не виновата. Да и ладно.

Любовь? Саша считал, что это всё глупости, придуманные «улетевшими» девчонками. Конечно, ему хотелось с кем-то встречаться, хотелось секса. Тем более парни в компании только об этом и болтали. Но тут всё было не так-то просто.

Прошлым летом, когда он подрабатывал на стройке, познакомился с молодыми маляршами. Те сразу заметили симпатичного подростка и флиртовали с ним. Они казались Саше старыми, хотя им было-то всего по девятнадцать-двадцать лет. Саша таскал кирпичи, разбирал мусор, какие-то доски, было очень тяжело. Он пошёл работать назло маме и бабушке, которые охала-ахали, что он «надсадится». Хотелось доказать, что и без маминых денег, а, особенно, без денег её нового мужа, он вполне мог обойтись. Ну, и пострадать хотелось у них на глазах – пусть помучаются, что «ребёнка» довели.

В первые дни болело всё. Саша таскал кирпичи, возил тачки с цементом и всё больше злился. Всё ещё на маму, конечно. Но на глазах у девчонок пришлось держаться. Улыбаться, отвечать на «подколы». Делать вид, что ему всё просто и легко. Пусть они были в перемазанных спецовках и совсем не нравились. Одна была рыжая, очень некрасивая, зато смешно прикалывалась над подружками. Вторая деваха тоже была не очень, сутулилась, курила и всё время материлась. Ксюша, третья, была самая из них симпатичная. Ярко красилась и считала себя «роковой», рассказывала о своих приключениях, о мужиках. Саша слушал, развесив уши. От её хохотка, намёков и подмигиваний ему становилось как-то странно, не по себе. Она тоже курила, и когда Саша отдыхал и подходил с ними поболтать, близко наклонялась, улыбалась маняще, как ей казалось;

«А ты, Сашка, симпотный чел, девчонка-то есть у тебя? Смотри, отобью!»

Его тянуло к ней. Может, из-за выставленной напоказ доступности. Даже в грязной спецовке, в замазанной косынке она манила, обещая что-то новое, непонятное. Но когда наклонялась к нему, от неё пахло вчерашним перегаром и куревом, вперемешку с запахом красок и ацетона. Саша готов был отшатнуться и под любым предлогом отходил подальше. Потом забывал, снова подходил, загипнотизированный подмигиваниями, хриплым шепотком, рассказами об очередном ухажёре. И снова отбегал.

Однажды после смены Ксюша подхватила Сашу под локоток: «Куда торопишься, к мамочке?» Ехидное замечание обезоружило, и он нехотя поплёлся за подружками. В нормальной одежде они казались моложе. Даже рыжая подружка, кокетливо завязавшая хвостик, стала симпатичнее. Мужеподобная не старалась прихорашиваться, широко шагала в джинсах, сутулясь и по-мужски сплёвывая.

– Ксюха! Кончай совращать ребёнка, – подхихикивали подружки, подходя к дому Ксюши.

– Санёк, у тебя бабки-то есть? Девушек угостить? – ухмыльнулась мужиковатая.

Саша полез за деньгами, вытащил мятые сотни. Спутницы заржали, так нелепо он выглядел – взъерошенный, покрасневший, с каким-то ужасом смотревший на грубую деваху. Нет, не так представлял Саша, какие должны быть отношения. Не таких «девушек» рисовало просыпающееся мужское воображение.

– Ладно, не бзди, – рыжая потрепала его по щеке, – У-у, какой холёсий.

Саша дёрнулся, сжал зубы. Так говорят о щенках, о котятах. Он им покажет, никакой он не «холёсий».

Сели за наспех накрытый стол, с бутылкой дешёвой водки посередине. Глядя на сковородку с дымящимися макаронами с тушенкой, Саша вспомнил о вкусных бабушкиных котлетках. «Что я здесь делаю?» – так и хотелось спросить себя. Краем зацепила мысль, что бабушка, наверное, волнуется, маме звонит, та тоже дёргается. Глянул на телефон – пять пропущенных, вышел из-за стола.

– Что, девушка потеряла? – Ксюша прижалась к нему в маленьком коридорчике. Туго обтянутая грудь была хитро поднята почти к подбородку, Саша машинально упёрся в неё взглядом, боясь снова почувствовать отвратительный запах курева. И тут же забыл о звонках. Ксюша томно посмотрела на него, запрокинув голову. Саша заметил светлые корни волос. Она оказалось блондинкой, покрашенной в жгуче-чёрный. Он почему-то пожалел её, почувствовав за напускной весёлостью грусть и заброшенность.

Девчонки, хихикая, включили в комнате музыку. Заиграл тягучий «медляк». Ксюша прижалась к Саше в проёме двери и стала рассказывать о себе, то и дело поднимая голову, заглядывая в глаза.

Жила она со старенькой тёткой. Мать пила и давно её бросила. После училища пошла работать, и ничего ей не надо – всё у неё классно. Мужики её любят…

Саша топтался под музыку, чувствуя себя неловко. Жутко хотелось есть, даже макароны показались аппетитными. Девчонки уже вовсю жевали, не дожидаясь, разлили по рюмочке. А Ксюшка не отпускала Сашу, вцепившись в него, всё говорила и говорила. Дотягивалась рукой до его макушки, проводила по щеке. Саша никогда не чувствовал такой дикой смеси в себе: голод, усталость после тяжёлого дня и одновременно восторг от того, что взрослая женщина прижималась к нему, Всё глубже и глубже пробивала дрожь. Ксюша вжалась в него ещё сильнее, уводя от двери. Сама положила его руки себе на бёдра. Саше было неудобно, но он послушно держал её. И уже сам повёл рукой выше, наткнулся и наконец-то потрогал торчащую грудь. Нащупал только твёрдый лифчик.

– Ну, ты чё? В первый раз, что ли, ученик? – Ксюша прислонилась к вешалке, за её спиной топорщились кучей навешанные куртки, пальто не по сезону, раскинув рукава в приглашающих объятьях. Саша уткнулся в удушающий старушечий запах. Ксюша молчала, полузакрыв глаза и тяжело дыша. Какая-то часть Саши понимала, что необразованная девочка так представляла себе страсть и, скорее всего, переигрывала. Что-то было не так, Саша чувствовал. Слишком отталкивающие декорации: грязная прихожая, обшарпанные стены, запах бедности. В комнате звенели вилками, переговаривались и громко чокались подружки.

Всё. Всё было не так, если быть честным. Но Ксюша, прежде всего, была женщиной, и это всё перевешивало.

Она устала ждать, закатив глаза, поцеловала его. Умело впилась, сама расстегнула кофточку, не переставая целоваться, взяла Сашину руку и снова положила на грудь.

«Неужели это будет прямо здесь?» – Сашины мысли беспомощно метались между желанием, захватившим его и брезгливостью. Желание побеждало, Ксюша ловко расстегнула ему брюки. Мысли перестали метаться, всё стало предельно просто и ясно. Сейчас, ещё немного… он начал неумело стягивать невидимые в темноте колготки. Ксюша извивалась, помогая, постанывала.

Послышался хруст. Вешалка не выдержала напора, рухнула. Старые пальто, взмахнув рукавами, накрыли барахтающихся на тумбочке.

За спиной Саша услышал гогот. Девчонки выскочили на шум и громко комментировали.

– Ну, Ксюха, мужика-то не покормила, не напоила, сразу в дело пустила!

– Ха! Глянь, чё творят, мебель раздолбали, вот это любовь!

– Санёк, тебе помочь? Может, фонариком посветить? Ха-а!

– Да ничё, найдёт. У Ксюхи там насквозь светло, не зря столько лет старалась!

Ксюшка, только что томно стонавшая, аж прихрюкнула от смеха. Из-под упавших курток высунула смеющуюся мордаху. Саша поспешно натянул штаны, раздраженно стряхнул с себя упавшую с вешалки одежду. Девчонки включили свет. «Роковая Женщина», подтягивая колготки, вылезла, наконец, сгибаясь от смеха:

– Пойдём, любовничек, и, правда, хавать охота. Потом дотрахаемся.

Саша так и стоял посреди прихожей, ему было мерзко. От этого слова. Оттого, что Ксюха с размазанными глазами ему совсем не нравилась, оттого, что слишком быстро она поменяла стоны на смех. И запах, и пьяненькие подружки – всё было неправильно.

Как только девчонки ушли в комнату, всё ещё покатываясь со смеху, Саша брезгливо, носком туфли, раскидал упавшую кучу, вытянул свою курточку и ушёл, не закрыв дверь.

То есть, по всем показателям, он так и не стал мужчиной, нечем было прихвастнуть.

Когда парни из компании Легыча рассказывали о своих похождениях и звали «погудеть с девчонками», Саша отказывался. Не вёлся на «слабо», выдерживая подколы. С одной стороны, ему хотелось, но с другой… Он боялся там увидеть Ксюшу или кого-то похожего. Молодых, но уже опустившихся девочек на одну ночь.

Они ярко красятся, запросто знакомятся с парнями, спят с ними и считают себя крутыми и раскрепощёнными. Ими пользуются, а они – счастливы. Потому что хотя бы в таком виде получают желанный кусочек любви, мечту быть нужными и дорогими. В их громком хохоте, смачном матерке, киношных заимствованных «страстях» одна мольба: «Люби меня, пожалуйста!».

Саша ещё не понимал всего, но уже почему-то чувствовал жалость к ним. Это совсем не то, что он хотел испытать. Такие девчонки «на один раз» – мечта всех парней. Но он хотел любить сам.

Ему было приятнее мечтать о девушке, которой можно восхищаться, с которой будет хорошо без всяких лишних угрызений.

И ещё. Наслушавшись дружков Легыча, с их похабными историями, содрогался при мысли, что мог чем-то заразиться тогда от Ксюши.

«Нет, – думал Саша, так и эдак взвешивая свой «взрослый» опыт, – Ну, нафиг эту любовь, пусть девки себе придумывают».

Варя

Он смотрит сквозь меня, что-то мурлычет под нос. Красавец мужчина. Как это называется: «холёный». Интересная седина, небольшие синие глаза. Прямо артист. Наверное, в молодости он был такой же симпатичный, как Олег. Только Олег ростом пониже. Такие же длинные ресницы, прямой нос. Нос, ну почему у меня не его нос?

В последний раз он был у нас где-то месяц назад. А мама-то на что надеется? Ворона. Завернулась в шёлковый халатик, напекла его любимых пирогов. Наверное, психоаналитик посоветовал «как завоевать мужа». А толку-то. Он смотрит сквозь неё, намурлыкивая песенку.

– Ну что, как дела? – дурацкая фраза, фальшивая интонация. Неграмотные арабы на курортах и то душевнее произносят. Мама подобострастно хихикает. Конечно, психоаналитик посоветовал изображать, что всё хорошо, всё отлично. Врать и делать вид, что у них нормальные цивилизованные отношения. Ненавижу.

– Ну и хорошо, что всё хорошо. – Он смотрит на часы. Раньше я называла его «папа», но когда он бросил нас, не называю никак. Да ему это и не нужно. У него теперь своя семья, молодая девочка родила ему сына. Наконец-то. А я вот неправильно уродилась. Я же знаю – он хотел именно сына. В детстве упорно дарил мне машинки и пистолеты. На Новый год как-то подарил сабельку. Большую, тяжёлую, как настоящую, а я хотела куклу, конечно же, куклу! В платье принцессы. Никогда его не прощу. Я так хотела, чтобы он меня любил! Взяла эту саблю дурацкую и делала вид, что обрадовалась, скакала, как парень, рубила что-то. А он хохотал, довольный, пока не увидел, как я тихонько завернула саблю в пелёнку и положила в коляску. Дохлый номер, папаша, вместо желанного сына-красавца родилась страшненькая девочка.

«Учись, Варвара. Ты ведь некрасивая, тебе надо хорошо учиться». Представляю, что сказал бы на это психоаналитик! Такое напутствие от папочки! И я с этим жила, училась, как дура, лучше всех. И что – ему всё равно теперь. Пусть бы он поскорее ушёл, я спрячусь в комнату и буду сидеть, как всегда, одна. Что лучше – быть умной, но несчастной или глупой, но счастливой? Лучше всего быть красивой – вот ответ. «Красота – это обещание счастья», Ницше сказал. Как может Анжелка быть несчастной? Глупая кукла.

Люди несчастны, одиноки, они притворяются, что счастливы, но никогда не поборют свои страхи и свою нелюбовь к себе.

Антон

Уже стемнело. Тетя Галя устало бредёт, держится за меня, чтобы не поскользнуться. Вдруг остановилась: «Чуешь?» Она дурашливо раскинула руки и вдохнула: «Весной пахнет, так здорово!» Тётка у меня слегка «улетевшая» и может сказануть что-то или сделать невпопад, но так-то она ничего. Я скорей тяну за рукав, может, никто не заметит, а то со стороны кажется, что я с девушкой иду. Тетя Галя ещё не старая, ей двадцать пять, и сзади похожа на молодую. Только что веселила детей, прыгала и хохотала, а теперь устало бредёт. Такой вот «праздник». Хорошо бы, парни из двора всё-таки не увидели. Хотя, так устал под вечер, что мне всё равно. Тяжёлую сумку с реквизитом пришлось тащить домой, в выходные снова работать, в другом месте. Сегодня было два праздника подряд, а мамка ещё заставит уроки делать: «Конец учебного года! О чём ты думаешь!» – захнычет опять.

Стоят. Тёмная кучка посреди двора, под детским грибком.

– Глянь-ка! Суслик с тёлкой гребёт!

– Да он мужик, оказывается!

– А матрёшка-то ничё.

– Да только старовата, а, Легыч? Оулд секси бич!

И ржут. Это любимый прикол Легыча. Тёлок он делит на две категории: «Секси бич» и «Оулд секси бич». Молодая и старая. Третьего не дано, все остальные – стрёмные лохушки.

Я инстинктивно дёрнулся, Галя только повыше задрала голову:

– Не обращай внимания. Это же, вроде, комплимент, как я понимаю, – она ещё и смеётся, – Пусть проорутся. – Специально чмокнула меня в щёку и пошла, она дальше живёт.

Галя подумала, что я хочу ответить или заступиться. Нет, мне стыдно, но я хочу одного – сбежать. Уже дома понимаю, что сегодня повезло: Легыч с компанией хоть и засекли меня, и у них теперь есть повод поиздеваться в следующий раз, зато не вытрясли заработанные сотни. Они же трусы. Такие же, как и я.

– Антошенька, это ты? Что так поздно? Я же волнуюсь! – ну вот, выкатилась в старом халате, смотрит испуганно, как мышонок.

И почему мамка не такая веселая, как тетка, хотя они родные сестры? Сплошной пессимизм, вечно ноет, что нет денег. А сама сидит дома, смотрит телек и ревёт вечерами над своей судьбой. А чего реветь?

Почему люди так любят быть несчастными. Так радуются прямо, когда всё плохо. Можно подумать, что такая житуха им прёт, потому что могут себе сказать: «Что ж теперь поделаешь, не мы такие, жизнь такая».

Блин, как всё достало.

Саша

У школы, внимательно вглядываясь в проходящих учеников, стоял Легыч. Малыши и старшеклассники по одному и группами расходились в разные стороны. Кто-то болтал у крыльца, не в силах расстаться. Парни помладше носились за девчонками, те с довольным визгом отбегали. Девочки постарше поправляли волосы, зябко поводили плечами, всё-таки ранняя весна.

Саша заметил дружка издалека, удивился: «Что он тут делает?» Руки в карманах, привычная ухмылочка. Рядом машина, «десятка». «А, значит, уговорил отца тачку отдать. Прикольно, покатаемся».

Саша совсем немного слышал о семье Легыча, тот не рассказывал. Вроде, его отец сидел, а, вроде, уже вышел. Саша точно не знал, не интересовался. Это пусть девчонки всё друг у друга выведывают, раз им интересно. А мужские разговоры – они по делу, без лишних деталей.

Легыч приветственно кивнул, пожали руки. Саша хотел пройти мимо – мало ли, какие дела. Но Легыч, кажется, ждал именно его.

– Слышь, Зотый, я в такси устроился. Буду бомбить, заживем!

Саша кивнул, недоумевая: неужели это и был тот «план обогащения», о котором трезвонил Легыч?

– Ну, чё, – Легыч локтем подтолкнул Сашу, – ты со мной?

– В смысле? – Саша не понял, при чём тут такси и он, но Легыч не спешил объяснять. Всё ещё продолжал рассматривать школьников, особенно задерживаясь на девчонках.

Саша начал злиться:

– Чё стоим? – буркнул, перекинув сумку на плечо. Под ногами хрустел снег, уже начавший превращаться в грязную чачу.

Легыч протянул:

– Такое дело завернём, будем бабки грести.

– Достало уже тут торчать, – Саша оглянулся, чтобы выбраться на место почище. Легыч потянул его за сумку:

– Стой, не рыпайся, говорю, дело важное.

Саша вернулся в потемневшую лужицу. Легыч начал мурлыкать мотивчик, как будто наслаждаясь властью над высоким и здоровым Сашей. Так они и стояли: Саша, послушно сгорбленный, чтобы казаться ниже. Невысокий Легыч, переполненный какой-то важной тайной, широко расставил ноги, застыл в позе главаря мафии.

– Глянь, сколько клиентов, а, Зотый?

То, что Саша услышал потом, его не то, чтобы удивило. С одной стороны, он знал, что в соседнем районе Зубов приторговывал «зельем», таблетками, наркотиками потяжелее. Легыч рассказывал, как тот обманывал своих покупателей, разбавляя «товар» мукой, а то и мелом, грёб пятьсот рублей за дозу и шиковал по кабакам. Легыча «душила жаба»: «Статья двести двадцать восьмая, дождёшься, сука!» – шипел он вслед машине Зубова.

И с новым пылом пересказывал, какой тот гад. Саша с парнями из компании слышали не раз эти рассказы. Только как что-то далёкое, как передачу по телевизору: «Ну, есть, и есть, нас не касается».

Легыч не раз предлагал попробовать наркотики, приносил травку. Травку Саша пробовал, ничего особенного. Парни притворялись больше, орали, что их «штырит», ржали. Потом болела голова. Легыч приносил и кое-что «потяжелее». Таблетки предлагал. До других Саше не было дела – может, они и пробовали, а ему не хотелось. Всё-таки синтетика, можно и в овоща превратиться, чего хорошего. Не хватало ещё, по собственному желанию, опуститься, как гниющие заживо местные нарики.

И, вот, теперь, оказывается, Легыч, забыв про всё, задумал тоже заработать на продаже «белой смерти».

Саша слушал дружка, пытаясь выбрать ещё не затоптанное место. Но чем дольше Легыч расписывал перспективы, тем меньше чистого снега оставалось вокруг.

– Ты и я, больше никто, лады? Салаг наберем, им ничё не будет, даже если поймают, пусть своим одноклассникам дурь толкают. Я на тачке могу куда хочешь дурь привезти. А с Зубовым устроим разборки. Зря, что ли нашу банду сколачивал? Круто придумал? Как в кино! – добавил, как последний аргумент.

Легыч упивался своими планами, грядущей властью. Так и стоял, не двигаясь, почти наполовину в жидкой грязи, не обращая на это внимания.

А Саше было жаль американских кроссовок, которые мама недавно подарила. Белые, фирменные, он специально надел их сегодня в школу. И не для того, чтобы окончательно запачкать.

– Ну, чё скажешь?

Саша молчал, застыв от прямого вопроса «в лоб». Белые кроссовки, как и поношенные туфли Легыча, проваливались в грязь.

– А потом новых клиентов насобираем, – протянул Легыч, пытаясь выглядеть ещё убедительней, – всех местных мажоров, у кого деньги водятся, я знаю. Им всё равно бабки карманы оттягивают, так что будут нам их подгонять, а?

Саша не мог разобраться в своих чувствах. С одной стороны, разговор выглядел абсолютно глупым, хоть и реальным. С другой – Легыч выбрал его, именно его, Сашу. Это льстило. Мягко шебуршали приятные мыслишки, что он будет таким же крутым, как Зубов, у него будет машина. Подумать только – закончит школу и станет богачом! Кто ещё может этим похвастать?

– Не гони, такие дела так не решаются, – Саша не понял, как у него вырвалось. По крайней мере, звучало солидно и по-деловому. Он ведь не пацан какой-то.

– Зотый! Красава! Всё понял, с меня пивас, вечером перетрём, – Легыч хлопнул его по плечу, и они пошлёпали к машине по колдобинам растаявшей дороги. Подпрыгивающий, как на пружинах, невысокий Легыч, и Саша, ссутуленный, как бы нехотя бредущий рядом.

Варя

Нет, всё-таки, это плюс что я худая. Хоть мама и переживает. И он туда же, ну, мой биологический родитель. Испортил всю жизнь и ещё продолжает: «Варвара, ты такая тощая, мужики на кости не кидаются». И что мне теперь, булками обожраться? Ненавижу его. И так плохо, а он ещё добавляет. Может, теперь из-за него у меня вся жизнь несчастная будет. Да, так и останусь одна. Завяну, как мама.

Никто меня не понимает. Банально звучит, но это так. Вечный вопрос, вечная проблема. Даже родители. А что говорить о ровесниках? Глупое какое слово, книжное, «ровесники». Вровень, значит, но я же знаю, что умнее их всех. И тоньше чувствую, и понимаю жизнь гораздо глубже. И за это они меня ненавидят

Они все старше меня, кому-то в нашем классе по пятнадцать, даже шестнадцать. Как Низовой, вот идёт, корова перезревшая, выменем трясёт. А мне всего четырнадцать! Рано пошла в школу, да и то было неинтересно, слишком легко. И все меня уже тогда за это ненавидели.

Под окном опять ржут. И почему они всё время ржут? Хотят доказать, что им классно живётся? В крошечных хрущёвках с нищими родителями? И сами будут также побираться потом, всю жизнь пешком ходить. Бесят меня. Зачем мы в этом уродском доме остались жить? Этот же предлагал переехать, но мама упёрлась: «Варенька плохо сходится с людьми, надо ей доучиться в этой школе». Толку-то, все меня ненавидят. Как тут с кем сойдёшься? А этот и рад, забабахал крутой ремонт и свалил. А я теперь живи в трущобах.

Если бы я была хотя бы симпатичная, просто ходила бы гордо, не обращая внимания, и парни всё равно хотели бы со мной познакомиться. Или нет? Анжелика очень красивая, а у неё, вроде, нет парня. Зато её смешная подружка постоянно болтает в коридорах со старшеклассниками.

Вот, отчего это зависит? Маруська и не умная, и не красивая. Значит, что-то другое надо парням? «Сделай лицо попроще и к тебе потянутся». Ну, уж нет. Чтобы потянулось всякое быдло? Как Низова, совсем опустилась. А она считалась симпатичной, и родители у неё богатые, одевается модно. Но по мне – вульгарно, что ли. Она, честно говоря, толстовата для таких коротких юбок. Если бы у меня ещё такой жир вываливался из штанов, плюс ко всем недостаткам, я бы сразу умерла,

У Легыча очень красивый голос, кстати. То есть, некстати. Выделяется среди других. Низова зря, что ли, к нему пристала. А он не против – хоть и малолетка, зато всё ему позволяет. Только не могу понять – неужели ей не противно, как он про неё говорит. Фу, даже повторять не хочется. Гад, просто гад. И над парнями издевается, кто не в его компании. А другие стоят, смотрят, трусы.

А я ещё о нём думаю. Потому что он красивый. Ну, не глупо ли?

Но так хочется, чтобы меня тоже любили. Если не понимают – просто любили, хоть кто-нибудь.

Анжелика

Бесит меня эта ворона на задней парте. Строит из себя. Опять каркает, самая умная. Умная и страшная, вот. Ну и пусть. Пусть её берут на олимпиаду. Подумаешь, хотя обидно. В прошлом году я ходила, пока она болела. Всё ей, Вороне, легко даётся – конечно, сидит дома, только и учит, наверное, что ей ещё делать.

Мы все вышли в коридор, перемена. Салаги носятся, все кучкуются, обсуждают что-то. А Ворона одна в классе сидит. И парня у неё нет, и неинтересно ей ничего, кроме книжек. У меня тоже нет парня.. Но не потому что не могу, а просто не хочу. В любой момент заведу, если захочу. Парни во дворе всегда подкатываются. Если мне совсем грустно будет, пару там таких ничего. Самый крутой – это Олег, конечно. Он парень Низовой. Раньше, когда мы с ней дружили, он был ещё в армии. А потом от них ушёл папа, и Ленка загуляла. В отместку, что ли? Доказать, что ей и без папочки клёво? Теперь во дворе трётся

Понятно, почему она на Легыча запала. Он самый классный в нашем дворе, но какой-то слишком красивый, что ли. Смазливый и мелкий. Низова сегодня весь день хвасталась, что он в такси устроился. Так себе работёнка, не очень круто. Его девчонки избаловали вниманием, и он теперь смотрит на всех свысока. А Низова нисколько меня не красивее. Одевается, конечно, получше, но как-то смешно. Напялит вещи дорогущие, а они на ней, как на корове. Папашка бабками откупается, даст, сколько хочешь. Красится она тоже ужасно. Всё-таки вкус должен быть у человека, не только деньги.

– Анжелка, ты чего смурная? – Маруська прислонилась к подоконнику, сияет, солнце просвечивает через рыжие кудри, веснушки стали ещё заметнее. И чего сияет, конопатая тумбочка. Хотя, вот эта зелёная кофточка ей идёт, только надо поясок, чтобы не так квадратно.

– Да Ворона меня бесит. – Я всё ещё злюсь.

– Да? А чё так?– Маруська недолго удивляется. Ворона всегда каркает невпопад, чтобы поумничать. Шла бы в «элитную» гимназию, не мешала нормальным людям. Сбила меня с мысли, кто её просил ответ говорить физичке? Я же вчера всё прорешала, сама, без репетитора! Хотела сегодня пятёрку отхватить. Мне же позарез надо, чтобы папа ничего не узнал, чтобы тройка не вышла за год! А эта влезла, и получилось, что подсказала мне. Типа, я сама не додумалась.

– Просто бесит, из-за неё завтра опять всё зубрить, чтобы оценку поставили.

– А-а, чтобы родаки не узнали, что ты репетитора кинула? – Маруська в курсе моей тайны, – всё равно ведь пронюхают, попадёт тебе. Вторую часть уже заплатила?

Меня и так колбасит, как подумаю про деньги. Зачем лишний раз напоминать?

Не успеваю рассердиться. Маруська уже переключилась, как ни в чём не бывало, машет парням из старшего класса, шепчет, кто где и под каким «ником». Маруська Маруськой, а туда же. Парни машут ей, а смотрят-то на меня. Точно на меня! Стало легче, как же я забыла. Надела новую юбку, короткую, а ноги у меня очень даже стройные. Так что пусть смотрят. Вот тот, с краю, Саша, как он мне нравится. Он получше Легыча. Такое мужественное лицо. Надо не смотреть, а то начну улыбаться, рот съедет набок. Ужас! Лучше потом напишу ему, если решусь. Там не видно.

– Давай скажем, что она воняет. – Маруська нахмурила конопушки на лбу.

– Кто воняет? – не могу сразу переключиться с Сашки. Фигура у него ничего, видно, что спортсмен.

– Ворона.

– Да вроде нет, не воняет она!

Никогда не замечала. Наоборот, всегда чистенькая, скромненькая, аж скрипит. Вещи дорогие, видно, но ничего особенного, одевается, как старушка.

– А мы скажем, что она воняет, пусть подёргается. – Маруська со своими дворовыми приколами

Да, я никогда бы до такого не додумалась. Если про меня, например, такое бы сказали, я бы в школу больше ходить не смогла, хоть и знала бы, что неправда. А так заманчиво эту чистюлю поставить на место. Даже Низова, глупая расфуфыпенная клуша, меня так не бесит.

– Нет, это слишком. – Поколебавшись, мотаю головой, – Не буду я такое говорить.

Маруська пожала плечами и уставилась в телефон.

Антон

Бизон нёсся на охотников. Тяжёлые копыта гулко вбивали его грузное тело в жухлую траву прерий. Косматая грива развевалась. Огромные рога нацелились на кучку раскрашенных индейцев. «Берегитесь, людишки, бизон растопчет ваши безволосые раскрашенные тельца. И даже стрелы и томагавки не помешают ему, Могучему королю свободных прерий!»

Ребята с визгом разбегались, укорачиваясь от моих рогов. В костюме было жарко, но я с удовольствием убегал от толпы «индейцев»» с раскрашенными лицами.

– Ловите, ловите бизона! Смелые индейцы! И ты, Серебряная Роса, что стоишь, бросай томагавк, бросай. Быстрый Тигр, у тебя лук упал! Не запнись! – тётя Галя, сама в индейских перьях и бусах, направляла визжащих малышей.

Фу-у, как жарко, скорей бы меня поймали и съели. Я ору и падаю на бок, выставляя копыта вверх. «Индейцы» визжат в победном экстазе. И так каждый раз, когда мы проводим детские праздники. Это игра, но как-то уж больно кровожадно радуются детишки. Так что это в крови – загонять кого-нибудь и есть. Особенно если вас много и вы вместе

Ещё разок ору, как могут орать, в моём понимании, раненые бизоны. Галя отвлекла «индейцев» к «костру» из веточек и тихонько пнула меня, чтобы я отполз «за кулисы» – в дверь, ведущую на кухню.

Всё, работа на сегодня закончена. Сейчас меня съедят, то есть салагам вынесут «моё» мясо, на бутербродах, и охотники у костра будут продолжать свой праздник.

Маленькая девочка, только что радостно гонявшаяся за мной, дёрнула Галю за рукав.

– Подождите! Может, не будем бижончика ешть? А? Приручим и будем кататьша.

– Кататься! Кататься! – загалдели снова «индейцы», забыв про усталость, стали меня тянуть, поднимать и попытались оседлать! Ё-моё, они ж меня надвое сломают. Я бодро вскочил, сделал круг по залу и громко крикнул:

– Спасибо, добрая девочка! Я свободный бизон и убегаю в свободные прерии! Прощайте! – и выскочил на улицу, мимо удивлённых родителей, под радостные крики «индейцев».

Я думал, что удачно избежал опасности, но не тут-то было. На лесенках кафе стояли парни, и я их сбил. Кто-то повалились со ступенек.

– Чё за хрень! Урою! – услышал голос не кого-нибудь, а Легыча! Как будто он специально за мной таскается, чтобы ещё больше жизнь портить, чтобы доконать. Ну, что ему делать в детском кафе? Что? Если он сейчас поймает, мне точно не жить.

Парни почему-то молчали, оторопев. Точняк! Я же в костюме. Большая голова бизона, тяжёлая шкура с хвостом и даже копыта свисают с обеих сторон. А под шкурой для объёма огромные плечи, как у американского футболиста. Я понёсся обратно. Ага! Парни разбегались, валились в кусты, в подтаявшую чёрную грязь, орали что-то. Я тоже заорал, как бизон–победитель.

Легыч выбрался из лужи, готовый зубами разорвать мою шкуру. Я развернулся и побежал, это я умею. Привычно, как трусливый заяц, как дрожащий суслик. Только бы успеть, пока они не очухались.

С другой стороны есть выход, из кафе. Завернул за угол, вот она, маленькая дверь. Успел! Сдирал костюм и хихикал, от нервов, наверное. И мне в первый раз не было страшно. Наташа, посудомойка, наткнулась на меня:

– Ой, ты чё тут-то переодеваешься? – с сигаретой в руке вышла за дверь.

Я услышал, кто-то к ней подгрёб. Видать, один из парней Легыча:

– Э-э, вы тут быка не видели? Бегал тут один…

Я вжался в стенку. Но Наташка не подвела, хрипло хохотнула:

– Вы чё, нарики, совсем? Какой бык? Ты с дурью-то завязывай!

Дальше всё стихло, парень ушёл. Я вернулся в зал, праздник подходил к концу. Галя успокаивала родителей, которые возмущались, что какие-то парни ломились в дверь, требуя «быка». Ага, здорово, Легыча выставили. Стало ещё приятнее от его унижения. Я подождал наверняка, выглянул на улицу. На лестнице никого не было. Дети расходились, на все голоса рассказывая, как сначала загнали, а потом отпустили бизона в прерии. Галя прощалась со всеми, удивлённо шепнула мне: «Ну, ты и выдал сегодня! Молодец, хорошая импровизация получилась». Галя права: я выдал, так выдал!

Мне было легко и так весело, особенно когда вспомнил, как Легыч летел в кусты. Видела бы Низова своего «красавца». Пусть теперь отмывается, придурок. Так, веселясь, я пошёл к выходу и похолодел. Зотый, собственной персоной, помогал одеваться маленькой девочке. Вот с кем Легыч стоял на крыльце! Девочка тараторила, коверкая слова:

– Шаша, он же хороший, бижон, это бык такой, индейшы охотилишь, охотилишь, да и вшех убили А мне жалко штало. Можно ведь его приручить, да ведь? И кататьша.

Я замер. Зотый хихикал и кивал головой, застегнул пальтишко, встал с коленок, обернулся. Посмотрел на меня, на сумку. Стопудово всё просёк! Я не знал, что делать. Зотый заржал: «Бижон!», кивнул мне. Первый раз за всю жизнь. И ушёл, держа девчонку за руку. Ничего себе, Зотый – нянька? И тут до меня дошло кое-что похуже – домой лучше не возвращаться. Зотый расскажет Легычу. И всё.

– Ты не ушёл ещё? Мама ругает, что поздно тебя отпускаю. Иди, не жди. Меня Андрей встретит.

– Галь, – я замялся. – А можно, это… у тебя поживу?

Галя посмотрела удивлённо:

– Что, Антош, совсем плохо тебе? – просто так спросила, душевно, понимающе.

Я только что, один, разбил всю дворовую банду. Они щемились, падали в лужи, орали беспомощно. Но это был маленький миг, совсем крошечный проблеск удачи, а впереди меня ждало всё то же: унижение, страх, тяжесть…

Ну, заревел, и что. Подумаешь, накатило на пару секунд всего, так Галька всполошилась, забегала. Прямо, как мамка. «Антоша, пошли ко мне. Поживи – сколько хочешь!» Приятно, конечно, что есть куда уйти, спрятаться, пересидеть. Но всё время ведь не будешь прятаться. Всё равно Легыч поймает. Я отдал сумку Гале, и пошёл домой.

Не знаю, что это было – то ли пофиг совсем, то ли надоело бояться.

Надо было сразу всё решить. В прошлом году ещё, когда мы только переехали, и он первый раз крикнул: «Подь сюды! Ты кто такой? Бабки есть?» А я испугался. Нет бы как-то ответить, пройти мимо. Я попёрся к нему и сам вывернул карманы. А там была одна мелочь. Он бросил мне её в лицо. А парни ржали. И с тех пор я трясся, обходил дом, придумывал разные лазейки, жался в подъезде, чтобы не попасться ему на глаза. Сам себя бесил, самому противно.

Поэтому и решил – пусть Легыч уже знает, что это я его в лужу толкнул, пусть прибьёт меня, пофигу.

Больше так жить не могу.

Варя

Надо же, Анжелка, даже когда злится, и то симпатичная. Наверное, и ревёт красиво, как актрисы в кино. И чего на меня так зло смотрит? Подумаешь, вчера ответила раньше её. А нечего тормозить. Смешно смотреть, как она пыжится, пытается хорошие оценки в конце года заработать. Зачем ей вообще эти оценки? Она красивая. По теории моего папашки, ей можно вообще не учиться, только глазами похлопать, задом повилять и такой же, как он, богатенький кобель сразу попадётся. Так что зря она злится.

Говорят же: «Если злитесь на кого-то, то, значит, в первую очередь – на себя. Потому что наши недостатки отражаются в других», – так сказал маме психоаналитик. Вот почему другие люди нас бесят. Если раздражают – значит, вы внутренним зрением видите в них свой недостаток! Ха, если такое Анжелке завернуть, она вообще поймёт, о чём речь? Нет, не поймёт, вот пусть и не высовывается со своими куриными мозгами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.