Евгений Некрасов
Блин – охотник за ворами

Глава I
Если подполковник красит губы

Контрразведчики – такие же люди, как все. Только вдобавок к тому, что умеют всё, они ещё стреляют в темноте на звук, водят всё, что имеет колёса, и могут голыми руками свернуть кому-нибудь голову. Они бегают, плавают и прыгают с парашютом, как спортсмены-перворазрядники, знают шифры, яды, иностранные языки и название вулкана Попокатепетль.

Некоторым это покажется странным, но при всём при том, контрразведчики не сквернословят и не задираются с прохожими. Они даже головы противникам сворачивают лишь в самых крайних случаях и безо всякого удовольствия. Им совершенно не хочется выглядеть крутыми, потому что они на самом деле крутые.

А в остальном они самые обычные. У многих есть семьи, которые очень волнуются, если их контрразведчик не ночует дома. Когда он приходит наутро, усталый и озабоченный, семья кидается ему на шею и кричит:

– Мама, что случилось?!

– Оля, ты бы хоть позвонила!

Контрразведчик чмокает мужа в щёку и объясняет:

– Извини, Олег. Я была не у себя и не хотела звонить при посторонних.

А сына контрразведчик чмокает в лоб и говорит:

– Ничего особенного не случилось, Митёк. Я стенгазету рисовала.

После этого контрразведчик запирается в ванной. А его семья, то есть ботаник Олег Блинков и восьмиклассник Дмитрий Блинков-младший, переглядывается и начинает хохотать.

– А что? Логично! Когда ещё стенгазету рисовать, как не ночью?! – замечает старший Блинков.

И они отправляются на кухню варить сосиски для своего любимого контрразведчика.

Да, такой уж человек мама. Самый родной и самый скрытный.

В прошлый раз она исчезла на двое суток. А потом вдруг в новостях по телику показывают: контрразведка захватывает склад подпольных торговцев оружием. Рослые бойцы в бронежилетах забрасывают подвал светошумовыми гранатами, врываются и укладывают преступников лицом на пол. Командует операцией невысокий хрупкий человек в джинсах и кожаной куртке. Его лицо закрыто натянутой до подбородка шапочкой-маской. В руке автоматический пистолет Стечкина. А на пальце – знакомый перстенёк с бриллиантовой пылью. Телеоператор показал его крупным планом. На перстеньке крошечные щит и меч. Сослуживцы подарили его маме к тридцатилетию. Перстенёк делали по заказу специально для неё, и второго такого нет.

Думаете, после этого мама призналась, что брала опасных преступников?! Дудки! Она молчала, как партизан на допросе! А перстенёк, знакомый теперь миллионам телезрителей, сняла и навсегда убрала в шкатулку. Вот и всё. Расспрашивать её было бесполезно.

Вода в душе лилась минут пять, а потом настала непонятная тишина. Время от времени за дверью ванной позвякивали какие-то флакончики. Мужчины сидели на кухне и, чтобы убить время, вели пустой разговор. Старший Блинков зачем-то смотрел на часы и спрашивал:

– Значит, первого сентября тебе в школу?

– Ага, – подтверждал Блинков-младший. – А ты на работу не опоздаешь?

Старший Блинков опять смотрел на часы и отвечал:

– Так сегодня же суббота. Я могу вовсе не ходить.

– Но ведь пойдёшь?

– Смотря какие планы у мамы. Но вообще-то мне надо поработать с венесуэльским гербарием, – солидно говорил старший Блинков.

Этим летом папа работал в Венесуэле и чуть не погиб. Так чем, вы думаете, он гордился? Не тем, что сутки выбирался из джунглей со сломанной ногой, и не тем, что заработал кучу денег, а тем, что гербарий собрал!

Наконец мама вышла из ванной, и мужчины ахнули. Она перекрасила волосы! Была русая, а стала яркой блондинкой.

– Ну как? – спросила мама.

– По-моему, ты устала, – уклончиво ответил старший Блинков.

Честно говоря, мама была похожа на парикмахершу, которая от нечего делать пробует на себе все краски.

– Это для дела, – улыбнулась она. – Митёк, надень выходные брюки, пойдём с тобой в музей.

И мама как ни в чём не бывало стала есть остывшие сосиски.

– Ну, раз вы в музей, то я на часок съезжу к себе в Ботанический сад, – с плохо скрытой радостью объявил старший Блинков.

Момент был выбран точно. Мама не успела прожевать сосиску, а говорить с набитым ртом не стала, потому что отучала от этого Блинкова-младшего. Она только шумно вздохнула, и папа быстренько умчался к своему ненаглядному венесуэльскому гербарию. Работу он обожал. Жену и сына – тоже, но в свободное от работы время.

Дверь за ним захлопнулась как раз в ту секунду, когда мама проглотила последний кусок.

– Мальчишка, – сказала она про старшего Блинкова. – Митёк, если бы ты так ходил в школу, как папа на работу, то я была бы самой счастливой матерью в Москве.

– Я хожу, как все. Без воплей радости, но добросовестно, – буркнул Блинков-младший и поплёлся надевать выходные брюки.

Он эти дурацкие брюки ненавидел тем сильнее, чем быстрее из них вырастал. За лето они превратились в орудие пытки. Ходить в них приходилось по-кукольному, не сгибая ноги. Блинков-младший изо всех сил приближал момент, когда брюки лопнут. Например, сейчас он поприседал и даже попытался сесть на шпагат. Подлые брюки трещали, но не рвались.

Пока он боролся с брюками, мама перебралась к себе в комнату. Она сидела у зеркала и занималась немыслимым для подполковника контрразведки делом: красила губы. Блинков-младший в первый раз увидел маму за таким ерундовым занятием. У неё и помада-то водилась только гигиеническая, бесцветная.

Мама взглянула на него, и лицо у неё вытянулось.

– Нет, Митёк, ты не сын миллионера, – вздохнула она. – Придётся опять влезть в папины венесуэльские деньги. По дороге купим тебе что-нибудь поприличнее.

Блинков-младший совсем не обрадовался. Венесуэльские деньги таяли, как лёд в кипятке, а он мечтал о зеркалке.

– Лучше бы сэкономить на штанах, добавить и купить зеркалочку. Можно самую скромную… из двадцатичетырёхмегапиксельных.

– А у тебя в телефоне разве не двадцать четыре? – не поняла мама.

– В смартфоне, – в тысячный раз поправил Митька. – Смартфон – это умный телефон.

– Единственный сын, по-моему, ты заговариваешь мне зубы. Так сколько?

– Двадцать четыре и есть, – признал единственный сын. – Мама, но это камера в смартфоне! Она видит, как рыбий глаз. На крупных планах получаются не лица, а кувшинные рыла.

Мама только развела руками.

– Не замечала, – кивнул Митька. – Почти никто не замечает – все привыкли. А вот появятся встроенные камеры с человеческим взглядом, и все обратно привыкнут к нормальным лицам. Представляешь, что увидят на фотках твои внуки? Бабушку – кувшинное рыло и дедушку – кувшинное рыло!

– А ты хочешь, чтобы они увидели свою маму. Которой засвербело распечатать собственный портрет до размера фотообоев, тебе ведь для этого понадобилась зеркалка?

Мама схватила Блинкова-младшего за шею, пригнула голову к себе и зашептала в ухо:

– Митяй, это твои отношения, я в них не лезу. Но хочу дать справку. Девчачьи хотелки чаще всего надуманные. Ей неважно, что требовать, портрет, мороженое или луну с неба, важно, чтоб ты ответил «тяф!» и бросился исполнять.

Митька поёжился. Он и сам видел, что Ирка часто капризничает, гоняет его просто так. Но в мамином описании это выглядело гаденько. Особенно «тяф!».

– Мам, а не вы ли с папой меня учите…

– …Помогать слабым. Это не то же самое, что выполнять капризы. Проведи границу, если хочешь сохранить отношения… Всё, нам некогда. – Мама оттолкнула Митьку и стала копаться в сумочке. – Подумай, что тебе купить, чтоб выглядел богато, но без вызова. Как бы повседневная одежда «золотого мальчика». Ты ведь работал на вилле у банкира, всё видел.

Митька хотел поправить, что у банкира он только бывал, а работал в детском саду для богатеньких буратин. Но прикусил язык. Потому что мама, не найдя в сумочке что-то нужное, вытряхнула её на подзеркальник. Первым тяжело бухнулся автоматический пистолет Стечкина, и его сразу засыпало бархатными коробочками для украшений. Одна коробочка раскрылась, и в глаза так и брызнуло сияние золота и бриллиантов. Блинков-младший мысленно взвыл. Всё! Плакали венесуэльские денежки! Прощай, зеркалка!

– Не переживай, – поймав в зеркале его осуждающий взгляд, сказала мама. – Это я не купила, а взяла на время. На такое колье нам с папой не заработать за всю жизнь.

Бриллианты сверкали, как крошечные прожекторы. Колье было толщиной с собачью цепь. Мама застегнула его на шее и стала примерять кольца. Пальцев на обеих руках не хватило.

– Чем аляповатее, тем лучше, – заметила себе под нос мама и стала нанизывать на каждый палец по второму кольцу.

В зеркале отражалась как будто и не она, а чужая женщина, лет на десять моложе и раз в сто легкомысленней. И этого платья у мамы раньше не было: блестящая чёрная труба в обтяжку, без рукавов и прочих излишеств. Очень короткая труба.

И тут Блинков-младший всё понял. Ох, не картинки смотреть идёт в музей подполковник контрразведки! А раз она берёт с собой сына, то, выходит, ему отводится роль прикрытия! Со стороны взглянуть – ничего особенного: расфуфыренная мамаша водит по музею сыночка. Водит, водит… И неизвестно, кого ещё она при этом «ведёт», как говорят сотрудники спецслужб, когда за кем-нибудь следят.

– Мам… – начал Блинков-младший.

Ответный взгляд в зеркале был строг и ясен. Как обычно, мама поняла его раньше, чем он успел договорить. И приказала глазами: «Молчи!»

– А ты говоришь, зеркалка. Жизнь иной раз так летит, что увёртываться не успеваешь, не то что фотографировать! – улыбнулась мама и подмигнула Блинкову-младшему.

Превращение подполковника контрразведки в богатую дуру продолжалось. На свет появилась пыльная коробочка с набором косметики. В позапрошлом году маме подарил его на Восьмое марта папин аспирант Виталий. С тех пор она доставала набор по большим праздникам, рассматривала, вздыхала и убирала обратно. Блинков-младший подозревал, что мама просто не умеет краситься.

Сейчас она решительно взялась за дело. Раскрыла коробочку, плюнула в засохшую тушь и стала яростно возить в ней щёточкой. Движения у мамы были такие, как будто она чистила ботинки.

– Иди пока погуляй, Митёк, – сказала она. – Может, подстричься успеешь?

Блинков-младший с писком сглотнул. Всё лето он отращивал волосы, чтобы первого сентября прийти в школу с хвостиком, как у одного молодого банкира в кино. Он уже и резинку приготовил. А теперь нате – стричься! Говорить маме про хвостик было нельзя. Некоторых вещей она совершенно не понимала.

– Что ты! В парикмахерской знаешь какие очереди?! – заохал Блинков-младший и поскорее отступил в прихожую, пока мама не заглянула ему в глаза. По глазам она легко узнавала, когда он врёт. А если прятать глаза, узнавала ещё легче.

– Вопрос не снимается! – вдогонку ему крикнула мама.

Вместо ответа Блинков-младший в два прыжка долетел до двери и выскочил на лестницу. Пусть считается, что он ничего не слышал.

А всё-таки интересно: что там произошло, в музее? Обдумывая это дело, Блинков-младший открыл одну закономерность или скорее народную примету: ЕСЛИ ПОДПОЛКОВНИК КРАСИТ ГУБЫ, ЭТО К СЕКРЕТНОЙ ОПЕРАЦИИ!

Глава II
Эта вредная Ирка

У подъезда стоял чёрный «Мерседес». Выставив локоть в открытое окно, за рулём сидел верзила с наголо остриженной головой, исчерченной белыми зажившими шрамами. Голова была похожа на заплатанный футбольный мяч. Под пиджаком у верзилы топорщился пистолет.

Оружию Блинков-младший не удивился. В такой тачке телохранитель неизбежен. Другое дело – чей это «мерс». Дом у Митьки был хороший, кирпичный. В почтовый ящик то и дело бросали объявления: «Куплю квартиру в этом доме на выгодных для вас условиях». И покупали, и вселялись небедные люди. Но машины круче «Ауди» ни у кого не было.

Разумеется, Блинков-младший не стал глазеть на «мерс», как пастушонок на биплан[1]. Он только на всякий случай запомнил номер и пошёл к помойке.

Позади помойной ограды была ничейная земля, на которую не пускали играть малышню, а взрослые не ставили свои машины. Ну а когда есть на свете что-то совсем никому не нужное, оно достаётся молодёжи. Блинков-младший к этому привык и не обижался. Лавочки – для бабулек, потому что они заслужили спокойную старость. Песочницы – для маленьких, потому что дети – наше будущее. Остальной двор – для автомобилей, потому что взрослые вообще правят миром. А ты сиди за помойкой на чьём-то выброшенном холодильнике. Такова жизнь.

Сейчас на холодильнике сидели Ломакина, Суворова и Кузина Ирка.

Суворова надувала пузыри из жвачки, делала селфи и кому-то отправляла. Она совсем отмороженная. Ещё бы, когда у неё старшая сестра – известная фотомодель Нина Су.

– Блинок! Иди к нам, сфотаемся! – крикнула Суворова, и не подумав втянуть жвачку в рот.

Пузырь, конечно, лопнул при первом же звуке, украсив Суворову розовыми ошмётками. Она сняла очередное селфи, посмотрела на экран, восхитилась и отправила фотку адресату. Тем временем Ломакина изображала для Митьки «улыбаемся и машем».

А Ирка отвернулась.

Сердце у Блинкова-младшего рухнуло в живот. Вдруг Ломакина и Суворова проболтались?

Он целовался со всеми тремя. С Ломакиной и Суворовой одновременно, потому что они были лучшие подруги и все делали вместе. С Иркой по любви, а с Ломакиной и Суворовой по непреодолимым обстоятельствам. Подружки с кем-то поспорили, что перецелуют всех мальчишек в классе. Блинков-младший от них бегал и портил всё дело. Тогда они поймали его во дворе и заставили выбирать: поцелуй или по башке ботинком. А ботиночки были – крутое ретро, раньше обе пары принадлежали Нине Су. У Суворовой фирменные гриндерсы с окованными полированной сталью носками, у Ломакиной армейские берцы с килограммом заклёпок для красоты. И Блинков-младший не смог отказать девушкам.

Эта история была давняя, ещё июньская. Но с тех пор они не виделись, потому что разъехались на каникулы. Конечно, сейчас Блинкову-младшему совсем не понравилось, что Ломакина и Суворова сидят вместе с Иркой. Они могли проболтаться, а Ирка человек фантастически ревнивый и вредный. Почему она отвернулась? Знает про Ломакину и Суворову или ещё не простила его за Энни? (С Энни тоже получилась история, в которой Блинков-младший был не виноват. Ну, спас он её от преступников, а Энни чмокнула его в щёку. А что ей было делать, кусаться?)

С такими мыслями Блинков-младший подошёл к холодильнику. Ломакина, сидевшая с краю, подвинулась, а Ирка, сидевшая с другого края, и не подумала. Она считала, что права на все сто. Блинков-младший считал так же, но про себя. Поэтому они всегда ссорились.

Он сел рядом с Ломакиной, поглядел, в какую сторону смотрит Ирка, и стал смотреть в другую.

– Блин! Мы так тебе противны, что ты помойкой любуешься?! – возмутилась Суворова. – Туда не смотри, сюда смотри!

Митька посмотрел. Суворова успела обтереть лицо салфеткой, не заметив жвачечную запятую на кончике носа. Девчонки ей не сказали, он тоже решил молчать.

– Ближе к Надьке, обними её за талию, – командовала Суворова. – Надь, а ты голову ему на плечо, типа доверчиво и даже местами наивно… Этюд «Юность»!

– У помойки, – хихикнула Ломакина.

– Самое то! Я ещё граффити найду попоганее и прифотошоплю.

Суворова щёлкнула смартфоном и скинула фотку в «Инстаграм». А у Ломакиной в рюкзачке пискнуло.

– Надь, она с тобой переписывается, что ли? – сообразил Блинков-младший.

Ломакина кивнула.

– А почему смартфон прячешь?

– Это очень печальная история, Блинок, – вздохнула Ломакина. – Даже не знаю, выдержат ли твои не закалённые потерями нервы.

– Я все свои деньги грохнула на новый смартфон, а жили мы на Надькины. А вчера её смартфон упал с лестницы, – сообщила Суворова.

– Стекло треснуло, – хлюпнула носом Ломакина. – Деньги кончились, уже лапшой питаемся. Родаки в Казахстане, на тачку зарабатывают, до бабушкиной пенсии целая неделя…

– А у меня Нинка на гастролях, – вставила Суворова.

– Блинок, а ты, говорят, заработал много денег? – закруглила подход Ломакина.

Блинков-младший прекрасно знал, кто это говорит. Подставила друга на ровном месте, вредина. Теперь, вон, отвернулась, как будто не слушает, а ухо краснеет!

– Раскошеливайся, Блинок! – подхватила прямодушная Суворова. – Мы ж со скуки сдохнем. Хоть на американских горках нас покатай.

– Если дошик надоел, приходите к нам, у нас всегда борщ в скороварке, – решил Блинков-младший. – Только вечером, а то сейчас мы с мамой уезжаем. Горки за мной, но сегодня может не получиться – смотря, когда вернёмся. А тот, кто говорит, что я много заработал, пускай покупает на всех мороженое. Ей, между прочим, платили больше.

Ирка сидела, поджав губы, – выбирала, ответить или сохранять гордое молчание.

– Вы поссорились, что ли? – наивным голосом спросила Суворова.

– Мы не поссорились, а просто не разговариваем, – сообщила Ирка.

Блинков-младший впервые об этом слышал. Стало ясно, что Ирка выбрала третий вариант: ему как бы не отвечать, а всё, что предназначено для его ушей, выкладывать подружкам.

– И что же он такое натворил? – с подвохом продолжала Суворова.

– Он сам знает, – отрезала Ирка. – Ладно, девочки, я пойду.

«Девочки» означало: «А тебя, предатель, я не замечаю!».

Она соскочила с холодильника и пошла к своему подъезду.

Блинков-младший оказался в дурацком положении. Ради примирения с Иркой не жалко раскошелиться на американские горки. Но если кататься без Ирки, она обидится ещё сильнее. Получится, что он оплачивает себе неприятности.

– Блинок, первое слово дороже второго. Пообещал, что едем на американские горки, значит, едем, – заявила Суворова, как будто прочитав его мысли.

– Девчонки, денег я дам, – попытался откупиться Блинков-младший. – Катайтесь, только без меня.

– Я от тебя торчу, Блинок. В стране разгул преступности, а ты бросаешь беззащитных девушек! – изумилась Суворова. При этом она разглядывала свой ботинок со стальными нашлёпками, которым в своё время обещала дать Митьке по башке.

Блинков-младший краем глаза следил за Иркой. Её характер он знал распрекрасно: если Ирка уходит быстро, то лучше не соваться, пока она не остынет. А если медленно, то наоборот: Ирка готова помириться. Сейчас она шла медленно, и Блинков-младший кинулся вдогонку.

– Ир! Ириш, ну подожди!

Он спешил, потому что вот-вот во дворе должна была появиться мама. И поэтому допустил сразу две ошибки: догнал Ирку слишком быстро и схватил за локоть. Ирка стала вырываться, и Блинков-младший понял, что она решила выдать ему ссору по полной программе, на час, не меньше.

– Ир, будь человеком, давай потом поругаемся, если захочешь, – сказал Блинков-младший. – Понимаешь, мы с мамой сейчас уезжаем…

– Уезжайте, мне-то что, – заявила Ирка. – А куда?

– В музей. Я сам ещё не знаю, в какой.

Ирка остановилась.

– А мне можно с вами?

Было понятно, что ей всё равно, в музей идти или, допустим, в зоопарк. Просто Ирка уже сама не рада, что затеяла ссору, и готова помириться. А Блинкову-младшему придётся ей отказать.

Правда, можно переложить это дело на маму: подойти к ней вдвоём и на голубом глазу сказать, мол, Ира просится с нами. Но в таком случае мама не возьмёт с собой никого – ни Ирку, ни единственного сына. Да ещё посмотрит жалостливым взглядом, означающим: «А я-то думала, что ты уже вырос…»

– Ир, мы не просто так идём. У мамы задание, – понизив голос, промямлил Блинков-младший. Должна же Ирка понимать такие вещи. У неё самой папа – полковник налоговой полиции.

Тут Ломакина и Суворова, пошушукавшись, хором грянули с холодильника:

– Нас на бабу променял!

«Ну и глупо, – подумал Блинков-младший. – А сами вы кто, казаки Стеньки Разина?»

У Ирки плаксиво задрожали губы.

– Бонд. Джеймс Бонд, – сказала она, копируя голос актёра из суперпопулярного фильма. – Утром с мамочкой на задание, вечером с девочками на американские горки. Иди, Митенька, геройствуй. И не забудь потом с Валькой и Надькой поцеловаться!

И она убежала, а Блинков-младший остался стоять посреди двора. Все ясно: проболтались Ломакина и Суворова. Наябедничали, поганки!

Где-то у блинковского подъезда загудела машина. Должно быть, водитель «мерса» напоминал хозяину, что ждёт.

Митёк смотрел вслед своей любимой вредине и дуре, и на сердце у него было тяжело. Всё-таки они знали друг друга всю жизнь.

Иркин папа Иван Сергеевич раньше служил в контрразведке с мамой Блинкова. Они дружили. А поскольку контрразведчики занятые люди, Блинкова-младшего с Иркой воспитывали то в одной семье, то в другой. Их возили в одной коляске (пока помещались в одну) и кормили одной кашкой. Из-за этого они болели одними детскими болезнями, одинаково ненавидели кашку и дрались из-за игрушек, потому что обоим хотелось одновременно одного и того же. И так всю жизнь.

Короче говоря, Ирка понимала Блинкова-младшего даже лучше, чем ему хотелось бы. Поэтому не ссориться с ней было невозможно.

– Блинок! Блинок! – хором вопили Ломакина и Суворова. Глаза бы на них не глядели!

Блинков-младший обернулся и увидел, что подружки машут руками в сторону его подъезда, и лица у обеих удивлённые до глупости. Потому что гудит действительно чёрный «Мерседес». А рядом, по-хозяйски приоткрыв заднюю дверцу, стоит мама в бриллиантовом колье.

Глава III
Тихий международный скандал

Блинков-младший с мамой уселись на заднее сиденье, как принято у богатых. Верзила водитель поднял стекло и включил кондиционер. Теперь Блинков-младший поближе рассмотрел его голову и ужаснулся. Шрамы на ней были жуткие, как будто голову распилили щербатой пилой, а потом кое-как сляпали где клеем, где слюнями.

– Валера, я забыла, как тебя зовут, – сказала мама.

Верзила ничуть не удивился идиотскому вопросу. Запустил мотор, выехал со двора и только после этого неуверенно пробасил:

– Джиханша меня зовут.

– Никуда не годится, – покачала головой мама. – Собственное имя нетвёрдо помнишь, да и на татарина ты не похож. Давай ты будешь Николай Палыч. Легче запомнить.

– А вы думаете, московские татары все похожи на татар? Они тут сотни лет живут, давно с русскими перемешались. И потом, Николай Палыч старше меня в два раза, – возразил Валера-Джиханша. – Не волнуйтесь, Ольга Борисовна, я уже почти запомнил: «Джи» – буква английского алфавита, «хан» – мусульманский царь, а «ша» – значит, «конец».

– Я не Ольга Борисовна, а Мария Евгеньевна, – сообщила мама. – А Митьку зовут Георгий, по-домашнему Гога.

Блинков-младший почувствовал себя счастливым. Впервые в жизни он получил оперативный псевдоним! Конечно, «Гога» звучало придурковато, но это не портило настроения. Не век же ему Гогой ходить.

«Мерседес» летел по Москве. В чёрный кожаный салон, упоительно пахнущий новым автомобилем, не проникало ни звука с улицы. Только чуть слышно шептал кондиционер, гоняя прохладный воздух. Валера-Джиханша вслух разучивал своё новое имя, но всё время путал то «Джи» с другой буквой, «джей», то «хана» с «султаном». Твёрдо он помнил только «ша».

Блинкову-младшему было проще: «Гогу» и запоминать нечего. Скорее всего, где-то в Москве жил настоящий Гога. Он и не подозревал о том, что под его именем мчится на контрразведчицкую операцию Дмитрий Олегович Блинков, гроза бандитов!

– Раз уж придётся тратить, заработанные в Венесуэле деньги, купим тебе импортный костюмчик, – размечталась мама. – Тёмненький, под галстук.

Ничего себе! Блинков-младший почувствовал себя так, будто летел на истребителе, а его сбили бумажной пулькой из рогатки. Не успел избавиться от проклятых выходных брюк, и нате: выходной костюмчик! За год наденешь его раз десять. Потом костюмчик станет неприлично мал. Штанины вздёрнутся до щиколоток, рукава врежутся под мышки. И этот клоунский наряд будут напяливать на тебя именно в те дни, когда хочется выглядеть поприличнее. Идёшь на день рождения к Ирке – костюмчик. Идёшь к Суворовой – костюмчик! А Суворова разбирается в тряпках не по-девчачьи, а профессионально. У неё старшая сестра – фотомодель.

– Ни за что! – отчеканил Блинков-младший.

– Обязательно! – командным голосом прикрикнула подполковник контрразведки. – Митёк, пойми, ты должен выглядеть, как сын миллионера!

Тут Блинков-младший понял, в чём мамина слабость, и невинным тоном спросил:

– Мам, а у тебя много знакомых сыновей миллионеров?

– Это неважно, – буркнула мама. – Мы просто заедем в дорогой магазин и купим дорогой костюм.

– А у меня много таких знакомых, – веско сказал Блинков-младший. – И ни один из них не покупает выходные костюмы в магазине. Их шьют на заказ, причём за границей.

– Для подростков?! – изумилась мама.

С миллионерами она имела дело в двух случаях: когда те становились жертвой преступников или сами совершали преступления. Едва ли подполковнику контрразведки было до того, как одеты их дети. А Блинков-младший миллионерских сыновей повидал, как грязи. Детский сад, в котором они с Иркой подрабатывали, был в очень богатом дачном посёлке.

Кстати, без отрыва от работы Блинков-младший раскрыл шайку преступников и спас от них сначала Ирку, а потом Энни. Это информация для тех, кто ещё плохо знаком с биографией всесокрушающего восьмиклассника. Непрост был Дмитрий Олегович Блинков-младший. Ох, непрост!

– Когда хотят сказать, что человек небогатый, говорят: «он ходит в готовых костюмах», – сообщил он маме. – Хотя бывают и по-настоящему дорогие готовые костюмы. Но их выпускают с неподшитыми брючинами и уже в магазине подгоняют по росту покупателя. У нас нет на это времени, и денег жалко. Если ты хочешь, чтобы я выглядел, как сын богача, купи мне джинсы тысяч за десять.

В «Мерседесе» воцарилось молчание. Даже Валера-Джиханша перестал бормотать свой оперативный псевдоним. После долгой паузы он покрутил своей заплатанной головой и с уважением сказал:

– Ну и сынок у вас, Ольга Борисовна, то есть Мария Евгеньевна! Потомственный контрразведчик!

– Десять тысяч за одни джинсы?! – шёпотом переспросила мама. – Честно говоря, я надеялась, что костюм обойдётся в пять.

За пятнадцать тысяч можно купить зеркалку. Неновую и не последней модели, но и не самого начального уровня. Мечта в сердце Блинкова-младшего боролась с добросовестностью сыщика. Он всей душой рвался в фотоискусство, но не имел права подвести маму.

– Пускай десять, – мысленно прощаясь с зеркалкой, сообщил Блинков-младший и выдал весь необходимый сыну богача прикид: – Ещё полторы тысячи за футболку в стиле регби, не меньше трёх с половиной за кроссовки, тысяча за тёмные очки. Ну и по мелочи: ремень, чехол для ножа. Нож я положу свой китайский, но чехол должен быть фирменным.

– Укороченные носки, чтоб щиколотка виднелась. И сейчас вроде носят кеды, а не кроссовки, – подсказал Валера-Джиханша.

– С кедами идут рваные джинсы, – не согласился Блинков-младший. – И рвут не как раньше, одну-две дырки, а радикально, до голых коленок.

Мама пересчитывала доллары в сумочке. Лицо у неё было скорбное.

– Валера, то есть Джиханша, а это действительно необходимо? Футболка за полторы тысячи, кроссовки за три с половиной?

– Если вы до сих пор этого не знаете, то у вас золотой сын, – заметил водитель. – У нас вся семья вкалывает на моего младшего брата. Он новые джинсы прострелил картечью из дедушкиного ружья. Мать чуть в обморок не упала, а он говорит: «Все так ходят».

Блинков-младший сидел с кислой физиономией. Он вовсе не чувствовал себя золотым сыном. Хотелось реветь и биться головой об пол, как в детстве, когда ему пообещали пожарную машину, а купили ботинки.

Увы, даже самые лучшие из взрослых безнадёжно стары. Им не понять, что человек двадцать первого века не может жить без зеркалки.

Пропустим то, как делали покупки. Как Блинкова-младшего обмеряли портняжным метром и, словно карты из колоды фокусника, метали на прилавок пакеты с джинсами. Джинсов были горы. Синие, белые, чёрные, коричневые и варёные. Обычные, с кожей и со стразами. Рваные, зауженные, широченные и короткие, как у Незнайки.

Но я сразу сказал: пропустим. Не будем заострять внимание на тряпках. Мужчина должен быть выше этого. Для него главное ум и сила. Это девчонки наряжаются, чтобы понравиться мужчинам, а не наоборот. Во всяком случае, Блинков-младший считал именно так.

Скажу только, что одарённый восьмиклассник выбрал классические синие джинсы без всяких там стекляшек или прорех. Продавец пришёл в восторг от этого выбора. Он сказал, что у Блинкова-младшего бездна вкуса. Если бы ему, продавцу, были по карману джинсы, он купил бы себе точно такие же.

Впрочем, Валера-Джиханша заметил по этому поводу: «За десять тысяч можно и сплясать перед покупателем на пузе и на спелом арбузе».

Итак, «Мерседес» с новоиспечённой семьёй миллионеров подкатил к музею. Валера-Джиханша почему-то загнал его к служебному входу. Двор был завален строительным мусором, в середине стояла грязная лужа. Проезжая по ней, Валера-Джиханша страдальчески морщился. Ему было жалко новенький «Мерседес».

К машине спешил некрупный бородатый человечек. Его синий халат был перепачкан красками. Разноцветные капельки рябили на старом фетровом берете и даже в бороде. Словом, у человечка была внешность художника, какими их рисуют на карикатурах. Не хватало только палитры и кисти в руках.

Мама в последний раз окинула Блинкова-младшего критическим взглядом и велела ему причесаться. Она не вышла из машины, только нажала кнопку и опустила стекло.

– Ах, ах, Мария Евгеньевна! Наконец-то вы почтили нас своим присутствием! – наклонившись к окошку, залебезил перепачканный человечек. – А я-то вас ждал! Думаю, не случилось ли чего по дороге с нашей уважаемой Марией Евгеньевной?!

– Вы кто? – холодно спросила мама.

Лицо перепачканного человечка огорчённо вытянулось.

– Да Лялькин же! – несчастным голосом ответил он. – Мы с вами говорили по телефону.

– Не помню, – отрезала мама. – А директор у себя?

Перепачканный человечек совсем сник.

– Мария Евгеньевна, извините, но директор не может вас принять, – зашептал он, косясь на заплатанную голову Валеры-Джиханши. – У нас такое дело… Кража у нас! Директор, сами понимаете, занята с полицией, главный хранитель лежит с сердечным приступом.

Вот оно! – понял Блинков-младший. Вот зачем они приехали в музей! Только непонятно, к чему такая конспирация: «Мерседес», чужие бриллианты, дорогие джинсы… Да маме стоит показать своё удостоверение контрразведчика, и все к ней кинутся. И директор с полицией, и главный хранитель с сердечным приступом!

– Похищена вся экспозиция Юрия Ремизова – наш «Младенец с наганом» и шесть картин господина Шварца! – шептал человечек. – «Коза с баяном», «Композиция из девяноста девяти спринцовок»… Главное, их привезли из Германии только на месяц, для выставки. Сколько мы с этим Шварцем переписывались, сколько его упрашивали! А то музей носит имя Ремизова, а у нас одна-единственная его картина. И вот за неделю до открытия выставки… Представляете, какой скандал?! Министр культуры уже бьёт во все колокола! В музее сейчас прокуратура, полиция, контрразведка! Это же международное осложнение! Не дай бог, немец ещё и судиться начнёт с музеем.

– Может, я лишняя? – строго спросила мама.

– Ну что вы, что вы, Мария Евгеньевна! – испугался перепачканный человечек. – Директор мне знаете что сказала? «Лялькин, – говорит, – госпожа Демидова желает неофициально посетить выставку. Разве мы можем, Лялькин, отказать в просьбе известной меценатке?!»

– Кто нас проводит? – оборвала его мама.

– Я дам вам хорошего, даже великолепного специалиста, она всё покажет. Зовут Лариса Сергеевна, кандидат искусствоведения. Только вы уж извините, она много о себе понимает. Будет фыркать, но вы не обращайте внимания.

– Ничего, у меня особенно не пофыркаешь, – успокоила мама Лялькина. – Где она?

– В музее. Не пожелала к вам выходить, – взвизгивая от усердия, наябедничал перепачканный человечек. – Я же говорю, много из себя воображает. Пойдёмте, Мария Евгеньевна.

И он, сделав приглашающий жест, засеменил к служебному входу.

«Миллионеры» вышли из машины и отправились за ним, оставив Валеру-Джиханшу скучать за рулём.

– Кто такой Юрий Ремизов? – на ходу спросил у мамы Блинков-младший.

– Тебе же сказали: художник. На самом деле он был контрразведчик, но мало кто знает об этом, – сообщила мама. – Его расстреляли по ложному обвинению в тридцать седьмом году. Все картины пропали. Только за границей осталось около десятка и у нас две… Теперь одна, – поправила себя мама. – Но уж её-то не украдут.

– Почему ты в этом так уверена? – удивился Блинков-младший.

– А потому что она висит в кабинете у начальника контрразведки. Это ремизовский автопортрет.

Глава IV
Лялькин – жулик. Но не тот

Много воображающая из себя Лариса Сергеевна сидела в крошечном кабинетике, заваленном старыми книгами и альбомами. На расфуфыренную маму и Блинкова-младшего она смотрела со спокойным превосходством. Лялькин подбежал к Ларисе Сергеевне и зашипел:

– Встань, встань!

Кандидат искусствоведения отмахнулась от него, как от мухи.

На столе перед ней лежал альбом, раскрытый на пожелтевшей черно-белой репродукции с картины. Блинков-младший пригляделся: какая-то мешанина из кусков гармошки, нечеловеческих глаз с вертикальными зрачками и кривых рогов. Почему-то смотреть на картину было весело. Хотя сами по себе эти рога-глаза-гармошки не имели никакого смысла: не карикатура, а забавная белиберда.

– Юрий Ремизов, «Коза с баяном», – с ходу определила мама.

Взгляд Ларисы Сергеевны потеплел.

– Откуда вы знаете? Это каталог выставки двадцать второго года в берлинской «Ван Димен галерее». Он выходил вообще без иллюстраций. Всего в пять экземпляров были вручную вклеены фотографии. И все эти экземпляры наперечёт.

– Значит, у меня есть шестой, – не моргнув глазом ответила мама.

Лариса Сергеевна была потрясена.

– Вы настоящий коллекционер! – выдохнула она. – Знаток Ремизова! А мне о вас наговорили бог знает что…

– «Дамочке некуда деньги девать. Покупает подряд и шедевры, и мазню, потому что ничего не соображает…» – подхватила мама. – Так говорят обо всех богатых коллекционерах. Но уверяю вас, любезнейшая Лариса Сергеевна, не все состоятельные люди – дураки!

Любезнейшая Лариса Сергеевна смущённо улыбнулась и развела руками. Мол, я и не говорила, что вы дура. Это злые языки, которые, как известно, страшнее пистолета.

Мама в ответ улыбнулась ещё шире и скомандовала:

– Гогочка, сбегай за пирожными! Видел, на углу кондитерская?

– Что вы, что вы, какие пирожные?! – замахала руками Лариса Сергеевна. Хотя и ребёнок понял бы: она отказывается из вежливости, а на самом деле не прочь поболтать за чаем со знатоком Юрия Ремизова.

А мама, закрепляя успех, повела бровью на перепачканного человечка:

– Спасибо, вы мне больше не нужны.

Кандидат искусствоведения засияла. Судя по всему, Лялькин был её начальником, причём ужасно нелюбимым. Ей понравилось, что мама обращается с ним так по-хозяйски.

Перепачканный человечек церемонно распрощался с «уважаемой Марией Евгеньевной» и тронул Блинкова-младшего за локоть.

– Пойдём, Гогочка, я тебе кое-что объясню.

Чужое имя, произнесённое чужим, не маминым голосом, звучало совсем незнакомо.

– Я не Гогочка, – механически буркнул Блинков-младший и тут же сообразил, что выдал себя!

– Он Георгий, – мгновенно исправила ошибку сына мама-контрразведчица и нарочно вынула из сумочки остаток венесуэльских денег, всю пачку.

Лялькин жадно уставился на американские денежки. Если он и заметил оговорку «Гогочки», то сразу же о ней забыл. А мама, как будто вытащив деньги по рассеянности, убрала их в сумочку, достала рубли и щедро отвалила Блинкову-младшему на пирожные.

Пока перепачканный человечек довёл его до служебного входа, с Блинкова-младшего семь потов сошло. Он боялся снова проговориться. А Лялькин, кажется, не умел молчать. «Миллионерши» не было, и он лебезил перед её сыном:

– Добрая у тебя мама, правда?

Блинков-младший задумывался. Скажешь «добрая», а вдруг эта незнакомая Мария Евгеньевна окажется ведьмой, каких свет не видывал?

– Для кого как, – находил он уклончивый ответ.

– Для музея очень добрая! – восклицал перепачканный человечек.

И опять было непонятно, что сказать. Настоящий-то Гога, конечно, знал, почему его мама добрая именно для музея. А Блинкову-младшему приходилось тупо повторять:

– Я и говорю: для кого как.

Наконец у служебного входа Лялькин объяснил пустяковину, из-за которой пошёл провожать Блинкова-младшего:

– Смотри не захлопни дверь. А то, когда будешь возвращаться, её без ключа не откроешь, а звонок у нас не работает из-за ремонта. Мы сделаем так… – Лялькин распахнул дверь и подложил под косяк половинку кирпича. – Вернёшься – не забудь кирпичик вынуть и закрыть дверь. Только осторожненько, не хлопай. Здесь ручка вылетает.

Замок был дорогой, с блестящими бронзовыми накладками, разукрашенными резьбой. А ручка – случайная, алюминиевая.

– Сломался? – спросил Блинков-младший. В его положении лучше было задавать вопросы, чем отвечать.

– Стащили ручку, – печально сообщил перепачканный человечек. – Кому она понадобилась без замка? Только маме не говори, а то расстроится. Я специально держал дверь открытой, чтобы она не заметила.

Блинков-младший опять ничего не понял. Почему миллионерша должна расстроиться из-за ручки от замка? Чтобы не говорить на скользкую тему, он поскорее распрощался с перепачканным человечком и побежал за пирожными.

Похоже, Лялькин остался в уверенности, что сынок «миллионерши» страдает кретинизмом в нетяжелой форме, которую можно перенести на ногах.

Кондитерская на углу оказалась дорогая. Из-за этого покупателей там почти не было, и Блинков-младший управился минут за пять. Вернувшись в кабинетик Ларисы Сергеевны, он застал сцену самой искренней женской дружбы. Кандидат искусствоведения и мама сидели, наклонив головы, так близко, что их волосы перемешались. Они уже звали друг друга Машенька и Ларисик.

Чтобы не портить маме игру, Блинков-младший постарался сделаться незаметным. Без единого слова он выложил на стол пирожные, а сам уселся в углу, загородившись каким-то альбомом. Кабинетик был такой крохотный, что он прекрасно слышал даже шёпот.

– А я-то думаю, почему Лялькин с вами так носится? А вы ремонт ему оплатили! Смотрите, Машенька, поосторожней с ним! – предупреждала Ларисик.

– Неужто ворует?! – ужасалась мама.

– Ещё как! Пустил в залы какого-то художника, писать копию с «Младенца с наганом». А где теперь этот «Младенец»?!

– Ларисик, по-моему, вы зря на него наговариваете, – возражала мама. – Вот если бы «Младенца» украли и подменили копией, тогда Лялькин с его копиистом сразу же попали бы под подозрение. А его просто украли. Получается, воры сами по себе, а копия сама по себе.

Мама действовала безошибочно. Изображала простушку, а Ларисик изо всех сил старалась раскрыть ей глаза на вора Лялькина.

– Да я не о том «Младенце», которого украли. Я говорю как раз о копии. Обычно если копию заказали для какого-нибудь провинциального музея, то мы разрешаем художнику поработать в зале и не требуем платы. А если её пишут для продажи, то должны заплатить нашему музею. Так вот, я видела эту копию «Младенца» в продаже! На самой низкопробной толкучке в парке, рядом с матрёшками и патефонами. А денег с художника музей не получил. Будьте уверены, Лялькин взял с него плату и положил себе в карман!

Ларисик торжествовала. Она вывела на чистую воду мерзавца Лялькина! А подполковника контрразведки, конечно, не интересовала сотня-другая рублей, присвоенных мелким жуликом. Она охотилась на дичь покрупнее. Скрывая разочарование, мама для вида ужасалась:

– Неужели?! Каков гусь!

Сияющая Ларисик подтверждала, что гусь Лялькин именно таков. А мама незаметно для неё подводила разговор к пропавшим картинам. Она великолепно знала все дела настоящей миллионерши Демидовой и говорила о них как о своих собственных.

Между прочим, нежадная оказалась миллионерша. В музее висели два подаренных ею старинных натюрморта. Стоимость ремонта, который оплатила музею Демидова, была сущей ерундой по сравнению с ценой подарка.

– Старые голландцы! – всплёскивала руками Ларисик. – Машенька, извините, там написано «Дар М. Е. Демидовой», но я как-то не сообразила, что это вы! Даже подумать страшно, сколько вы заплатили за эти картины!

– А мне страшно подумать, что было бы, если бы их украли, – гнула своё мама. – Муж так их любит! Они висели в его офисе, и я еле уговорила его подарить натюрморты музею.

И мама добилась своего. Осторожная Ларисик, избегавшая разговоров о краже, наконец-то разоткровенничалась.

Тут Блинков-младший окончательно понял, зачем контрразведчице понадобилось маскироваться под миллионершу. В музее были свои секреты, которых никто не стал бы раскрывать сотруднику спецслужбы. Одни из них могли показаться незначительными, вроде мелкого жульничества Лялькина. О других Ларисик молчала бы, боясь подвести директора. Но подруга Машенька – это не строгий подполковник. Подруге Ларисик выложила все!

Месяц назад в музее работал монтёр с телефонной станции. По неосторожности он задел стремянкой и оборвал проводки охранной сигнализации. Монтёр испугался, что ему влетит, скрутил проводки и никому ничего не сказал.

Как раз в тот день Ларисик была дежурной по музею. Она должна была уйти с работы последней, включив сигнализацию, а наутро явиться первой и сигнализацию отключить.

Обычно с этим много мороки, рассказывала Ларисик. Стоит кому-нибудь из сотрудников неплотно закрыть перед уходом дверь или хотя бы форточку, и сигнализация не включается.

То есть включить её проще простого: щёлкнул рычажком, и всё. Но в полиции, на пульте охраны, не загорится сигнальная лампочка. И не будет гореть, пока не закроешь как следует эту проклятую форточку. А она может быть приоткрыта всего на волосок – на первый взгляд и не заметишь. Приходится обходить весь музей и дёргать каждую форточку, а потом звонить на пульт охраны и спрашивать, включился у них сигнал или нет.

Дежурный может уйти, только если лампочка горит. Тогда он запирает музей, снова звонит на пульт и уже окончательно сдаёт музей под охрану.

Но в тот вечер у Ларисика всё шло как по маслу. Сигнализация включилась с первой попытки.

Наутро она пришла, открыла музей и забыла позвонить на пульт. У полицейских, конечно, должна была погаснуть сигнальная лампочка. В таких случаях они минут пять ждут звонка от дежурного по музею, а потом хватают автоматы, садятся в машину и мчатся на помощь. А то вдруг дежурный не позвонил потому, что следом за ним в музей ворвались грабители?

Так вот, Ларисик не позвонила, но полиция не приехала! Только через час, когда для посетителей открыли главный вход, лампочка на пульте охраны погасла. Тогда, разумеется, примчались автоматчики и наделали переполоху.

Потом стали разбираться: как же так? Почему целый час в музее были сотрудники, а сигнализация не сработала?! Прислали мастера, и тот нашёл поломку. Оказалось, что скрученные проводки перепутаны. Из-за этого сигнализация отключилась в половине музея. Без охраны остался служебный вход и зал, откуда месяц спустя украли картины…

Мастер скрутил проводки как надо, но предупредил, что нужно сменить всю проводку. По правилам она должна быть сплошная, без обрывов и скруток. А то какой-нибудь вор придёт в музей под видом посетителя и, улучив момент, скрутит провода по-другому, чтобы отключить сигнализацию. Тогда подъезжай ночью и грузи картины – лампочка на пульте у полицейских будет гореть, как будто ничего не случилось.

Ларисик немедленно рассказала обо всём директорше музея. Но та пожалела денег на новую проводку. Ведь менять пришлось бы здоровенный кусок провода, метров двести. И о скрутке решили молчать. В конце концов, рассудила директорша, если вору захочется испортить сигнализацию, он может перерезать и новый провод.

Сейчас Ларисик сомневалась, стоит ли говорить об этом сотрудникам спецслужб, ведущим розыск пропавших картин. И решила посоветоваться с «миллионершей», не подозревая, что мама и есть один из этих сотрудников.

– Ларисик, – сказала ей мама, – я в этом неплохо разбираюсь. У нас и дома, и у мужа в офисе есть охранная сигнализация. Хотите, пойдём вместе посмотрим эти проводки? Насколько я понимаю, всё просто. Если проводки скручены так, что сигнализация работает, значит, вор ими не воспользовался. Тогда пускай это останется на совести вашего директора. Она отвечает за сигнализацию и должна сама во всём признаться полиции. А вот если проводки скручены так, чтобы сигнализация отключилась, значит, это сделал вор. Тогда бегите, рассказывайте полицейским, а то вас могут принять за соучастницу преступления!

– Полицаям не расскажу, – заупрямилась Ларисик. – У меня год назад украли в метро кошелёк с зарплатой, так думаете, они нашли? Нет, лучше я скажу контрразведчикам. Я им больше доверяю.

Мама улыбнулась себе под нос, и они пошли смотреть выставку и скрученные проводки.

Глава V
По следу музейного вора

Ларисик вела маму по длинному служебному коридору и щебетала:

– Машенька, но почему вы не хотите посмотреть выставку со всеми, когда будет торжественное открытие?

– Ларисик! Мне даже странно слышать от вас такие слова! – с придыханием восклицала мама. – Вы же настоящий ценитель и знаете, что картину не смотрят, с ней разговаривают. А какой разговор может быть в толпе?

Ларисик заламывала руки и стонала от восхищения маминой тонкой мыслью. Она и не догадывалась, что имеет дело с контрразведчицей. А контрразведчиков учат общению, как школьников математике. С каждым человеком они говорят на близком ему языке.

Блинков-младший плёлся сзади. Про него совсем забыли. А непростой восьмиклассник тем временем не дремал! Он как по книге читал мамину комбинацию. Когда всё разворачивается на твоих глазах, это нетрудно.

Конечно же, мамины сослуживцы сейчас допрашивают сотрудников музея, от директорши до уборщицы. Выясняется, что делал каждый в последние часы перед кражей, когда он ушёл с работы, и один или с кем-нибудь. Это обычная и необходимая оперативно-разыскная работа.

А мама действует агентурными методами. Она всё рассчитала с безупречной точностью. Позвонила в музей от имени мадам Демидовой: якобы та хочет посмотреть картины до того, как откроется выставка. Директорша, конечно же, знает настоящую Демидову. Она очень благодарна ей за помощь музею. Но сейчас директоршу допрашивают, ей не до визита даже самых уважаемых гостей. И она велела принять миллионершу услужливому Лялькину, который Демидову в глаза не видел.

Таким образом, контрразведчица внедрилась в музей под видом миллионерши, не посвящая посторонних в свою тайну. И вот уже Ларисик идёт с мамой под ручку, сама не подозревая, что она не просто Ларисик, а завербованный втёмную агент!

Через незаметную дверцу, окрашенную под цвет стены, они вышли в залы музея имени Юрия Ремизова. Посетителей было немного – старушки и группки школьников с экскурсоводами. Одна группка стояла как раз у натюрмортов с табличкой «Дар М. Е. Демидовой». Ларисик, перебив экскурсовода, объявила, что М. Е. Демидова находится здесь и нужно ей поаплодировать. Школьники вяло захлопали. Многие смотрели на Ларисика, решив, что она и есть Демидова. Мама заскромничала и за руку оттащила раскрасневшуюся искусствоведшу.

Следующий зал был закрыт. У высоченных двойных дверей с табличкой «Оформление экспозиции» дремала на стуле старушка-смотрительница. Рядом стоял полицейский сержант. Ларисика он пропустил, а маму не хотел. Её не было в списке сотрудников.

– Это гостья музея, известная меценатка Демидова! – возмутилась Ларисик.

– Гостей вы можете к себе домой водить, а здесь учреждение, – заявил в ответ сержант. Он потрясал свёрнутым в рулон списком, как дубинкой.

– Водют в музей кого ни попадя, а потом картины пропадают! – вредным голосом добавила смотрительница.

Ларисик с оскорблённым лицом кинулась к ней. Смотрительница шарахнулась, как будто думала, что кандидат искусствоведения её ударит. Но Ларисику нужна была не эта вредина, а телефон на стене. Она сорвала трубку, набрала внутренний номер из трёх цифр и стала кому-то жаловаться.

Этот кто-то велел ей передать трубку сержанту. Полицейский его выслушал и заявил, что кто-то ему не начальник. Тогда кто-то разозлился и подозвал к своей трубке ещё кого-то. Сержант признал, что новый кто-то ему начальник. Но непрямой. Так что пускай ему, сержанту, либо позвонит прямой начальник, либо дадут письменный приказ пропустить гражданку в охраняемый зал.

Словом, нашла коса на камень.

Вредная старушонка рассудила, что «известная меценатка Демидова» не такая уж важная птица, раз её не пропускают. Ни к кому специально не обращаясь, она стала обсуждать мамин внешний вид:

– Вся в брильянтах, а небось прётся без билета, гроши экономит! – говорила она. И тут же, укорив маму богатством, укоряла её бедностью: – А стекляшек-то понавесила! Почём за килограмм покупала?

У мамы раздувались ноздри. Блинков-младший подумал, что уж теперь-то она покажет своё удостоверение подполковника контрразведки. Лично он давно бы уже достал не удостоверение, а пистолет и бабахнул в потолок. Но мама сдерживалась. Ей было рано раскрывать себя.

В конце концов после очередного звонка Ларисика откуда-то примчался разъярённый человек в штат- ском.

– Я полковник полиции Агеев, – зашипел он сержанту, размахивая у него перед носом красной книжечкой. – Службу в базар превращаешь?! Троих старших офицеров отвлёк от работы! Допиши фамилию гражданки в список и пропусти.

– У меня приказа такого нету, – завёл старую песню сержант.

– А у меня приказ министра найти картины. Из-за твоего дурацкого рвения меня отвлекли на двадцать минут. Если отвлекут ещё раз, посажу тебя под арест, – спокойным голосом объяснил ситуацию Агеев.

Он отобрал у сержанта список и, не спросив у мамы фамилию, размашисто написал: «М. Е. Демидова».

– И мальчика впишите, – подсказал упрямый сержант.

…«с мальчиком (один чел.)», – добавил полковник и расписался.

– Вопрос решён? – спросил он у сержанта.

Тот сморщился и молча кивнул.

– Вот они, богатеи! Всю полицию скупили! – прокомментировала это событие вредная смотрительница.

Не обращая на неё внимания, Ларисик и «М. Е. Демидова с мальчиком» прошествовали в зал.

Старинная музейная дверь закрылась за ними.

Выставка ещё не была оформлена до конца. Кое-где на стенах висели только наклеенные бумажки с названиями картин, кое-где картины без названий. Посреди зала стояла перепачканная побелкой стремянка. Видимо, именно ею и оборвал провода сигнализации растяпа монтёр.

– А вон проводки, – сказала маме Ларисик.

Она указывала в угол, где сходились стены и потолок. Скрутки на проводах, обмотанные синей изоляцией, сразу бросались в глаза.

– Гога, подтащи мне лестницу, – скомандовала мама, – а то я испачкаться боюсь.

Стремянка была старая-престарая, деревянная: две лестницы, соединённые в букву «А». Блинков-младший не знал, как к ней подступиться. С какой стороны ни возьмёшь, неудобно. В конце концов он встал между ножками буквы «А», взялся левой рукой за перекладину левой лестницы, правой – за перекладину правой, приподнял…

Верх стремянки перевесил, и она пошла, пошла валиться прямо на Ларисика! А та, вместо того чтобы отскочить, закрыла лицо руками. Хорошо, что мама успела подбежать к Блинкову-младшему и помочь. Вдвоём они легко подтащили стремянку к нужному углу.

– Наверное, вот так он и оборвал проводки, – переводя дух, заметила Ларисик.

– Наверное, – согласилась мама. – А откуда стало известно, что их оборвал монтёр?

– А кто ещё? – изумилась Ларисик. – Приходил монтёр, возился здесь и, кстати, с ужасным грохотом уронил эту самую стремянку. Я вела экскурсию в соседнем зале. Прибегаю, а тут уже Клавдия Ивановна, смотрительница. Вы её видели, бдительная старушонка: «Ходют всякие, а потом картины пропадают», – передразнила вредную смотрительницу Ларисик. – Она мне и наябедничала, только не сразу, а на следующий день. Я спрашиваю: «Что же вы раньше молчали?» А она: «Мне за это не плотют»… Директору я всё рассказала, но мы даже не стали жаловаться на этого монтёра. Ясно же, что он случайно перепутал проводки.

– Разумеется, случайно, – поддакнула мама. – Если бы он работал на грабителей, то музей обнесли бы в ту же ночь.

– Извините, что сделали бы с музеем? – не поняла Ларисик.

Мама смутилась.

– Обнесли – значит обворовали… У нас охрана из бывших сотрудников спецслужб. Надёжные, честные люди. Но, понимаете, они всю жизнь ловили бандитов и сами часто говорят, как бандиты. А жаргонные словечки так прилипчивы!

– Ничего, это даже придаёт речи определённый шарм, – успокоила маму Ларисик. – Значит, вы тоже думаете, что монтёр не имеет никакого отношения к этой краже?

– Разумеется, – ещё раз согласилась мама.

Блинков-младший проследил за её взглядом. Мама примерялась глазами то к стремянке, то к месту, где были оборваны провода. Верхняя перекладина лестницы не доставала туда метра полтора. Выходит, чтобы оборвать проводок стремянкой, монтёр должен был поднять её на полтора метра от пола. Но и тогда это было бы невозможно. Провода плотно прилегали к стене, а у стремянки наверху не было никаких торчащих железок.

А вот подняться на стремянку и оборвать проводки НЕ СЛУЧАЙНО, А НАРОЧНО мог бы и самый невысокий человек.

– Спасибо, Гога. Иди, посмотри картины, – сказала мама, одёргивая платье. Всё-таки оно было очень короткое. Мама стеснялась залезать в нём на лестницу.

Блинков-младший отошёл к привезённым из Германии шедеврам. Муть. Люди с плоскими синими лицами, играющие на непонятных инструментах, непохожие пейзажи, всадники, несущиеся верхом на гимнастических конях. Надписи на табличках сообщали, что картинам лет по восемьдесят и ещё больше.

– Какие у вас туфельки! – восхитилась Ларисик.

– Ничего особенного. «Труссарди», – равнодушно ответила мама.

Скосив глаза в их сторону, Блинков-младший увидел контрразведчицу за работой. Мама стояла на стремянке так высоко, что понравившиеся Ларисику туфельки были у той перед глазами. Ларисик и смотрела на туфельки. А мама блестящими маникюрными кусачками щёлк-щёлк – и оттяпала кончики скруток вместе с изоляцией. Это для экспертизы, понял Блинков-младший. Специалисты посмотрят и узнают, порваны были провода или перерезаны, и если перерезаны, то каким инструментом.

Скрутки были длинные, сантиметра по два. Мама только немного их подрезала. Если бы Блинков-младший не видел, как она орудует кусачками, то и не заметил бы, что скрутки чуть-чуть укоротились. А увлечённая туфельками Ларисик и головы не подняла.

– Ну как? – спросила она. – Какие там проводки соединены, правильные или неправильные?

Маму проводки уже не интересовали. Она узнала всё, что нужно.

– Я не поняла, – призналась она. – У нас дома сигнализация сделана разноцветными проводами. Там я сразу бы увидела, если что-то перепутано. А здесь всё закрашено побелкой. Но знаете, Ларисик, я думаю, что вы и ваш директор можете спать спокойно. Вряд ли вор был настолько аккуратен, что замотал проводки изоляцией. Это сделал мастер. А вор бы скрутил их кое-как.

Ларисик ужасно обрадовалась, что можно не объясняться с полицией и спать спокойно. Она сразу же забыла о проводках и стала, по её собственному выражению, приобщать гостей к прекрасному.

Глава VI
Приобщение к «козе с баяном» и другому прекрасному

(Эту главу читать необязательно. Если кому-то неохота приобщаться, то и не надо)

Специально для «Гогочки» Ларисик начала свой рассказ издалека.

В незапамятные времена древний человек поднял остывший уголёк от костра и нарисовал на стене пещеры оленя или, может быть, медведя. Получилось неважно. А человеку хотелось, чтобы его зверь вышел как живой. Он верил в то, что если получше нарисовать картинку и ткнуть в неё копьём, то на охоте ему посчастливится убить настоящего зверя.

С тех пор художники старались, чтобы животные, люди и вещи на их рисунках были как настоящие. Они изобрели краски и научились их смешивать, открыли светотень и законы перспективы, технику живописи маслом и акварелью, изучили анатомию людей и животных.

Когда всё было изобретено, открыто и изучено, начались столетия расцвета классической живописи. Картины стали похожи на жизнь, насколько это вообще возможно. Они были даже лучше, чем жизнь. Ведь художники не изображали грязь и мусор, уличную вонь средневековых городов и язвы нищих. Даже смерть на их картинах была не отвратительна, а полна достоинства.

А потом изобрели фотографию. Художники сразу же оказались в положении бегуна, которого обогнал велосипедист. Если цель бега – побыстрее оказаться на финише, то бегун может отдыхать. Он уже никогда не догонит велосипедиста. Если цель живописи – похожесть, то можно больше не рисовать картины. Объектив фотокамеры рисует точнее, чем глаз и рука.

На самом деле соревнования по бегу не прекратились из-за того, что изобретён велосипед. Потому их цель не достигнуть финиша хоть на велосипеде, хоть на ракете, лишь бы побыстрее. Их цель – достигнуть финиша БЕГОМ. Другими словами, цель бега – бег.

А цель живописи – живопись. Она совсем необязательно должна быть похожей, «как настоящей».

Многие не понимают этого до сих пор. Они спрашивают художников:

– А почему на портрете у вас человек с двумя лицами?

– Потому что на работе он вежливый, а дома кричит на жену и бьёт ремнём сына, – объясняет художник.

– Но ведь людей с двумя лицами не бывает! – пристают непонятливые.

– Не бывает, – соглашается художник. – Но если бы я написал две картины: «Иван Иванович на работе» и «Иван Иванович дома», это было бы неинтересно. Никто бы и не остановился перед этими картинами. А «Двуликого Ивана Ивановича» многие запомнят.

– Понятно! – восклицают непонятливые. – Вы сэкономили: пририсовали два лица к одному пиджаку, вместо того чтобы рисовать два пиджака!

Художнику хочется взять непонятливого за шиворот и дать ему пинка. Но как воспитанный человек он выдаёт последнее объяснение всех художников:

– Экономия здесь ни при чём, – говорит он. – Просто Я ТАК ВИЖУ этого Ивана Ивановича.

Кстати, это полезно запомнить. У художников «Я так вижу» – вежливый синоним слова «отвяжись».

Непонятливые, разумеется, опять ничего не понимают. Они внимательно смотрят в глаза художнику. Глаза обычные, не косые и не какие-нибудь рентгеновские. «Как же они могут видеть то, чего нет?! – мучаются непонятливые. – Может, у этого Ивана Иваныча на самом деле что-нибудь не в порядке с лицом? Или у меня – со зрением? Да нет, зрение я недавно проверял у врача. А если бы существовал такой Иван Иваныч с двумя лицами, то его показывали бы по телевизору!»

И они расстаются. При этом художник считает непонятливых дураками, а они художника – жуликом и лентяем, которому было неохота рисовать второй пиджак.

Такие разговоры происходят и в наши дни. А в начале двадцатого века, когда художники только начинали писать непохожие картины, их вообще мало кто понимал. Их считали обманщиками, которые не умеют рисовать и не хотят в этом признаваться. Художники не особенно с этим спорили и делали своё дело.

Они открывали законы непохожести, как за столетия до них другие художники открывали законы похожести.

А если непохожее сделать из похожих деталей? Пусть циферблат часов стекает со стола, как непрожаренный блин, из цветка выпрыгивает тигр, а жирафы пылают, как свечи.

А если нарисовать всю картину кубиками?

А если вообще отказаться от сходства с чем бы то ни было? Рисовать непонятные фигуры, но так, чтобы сочетание цветов и линий было приятно глазу?

Или, наоборот, пусть цвета кричат, пусть не будет ни одного гармоничного сочетания!

А может быть, отказаться и от рисунка, и от цвета? Пусть будет просто Чёрный КВАДРАТ!!!

Каждый талантливый художник открывал своё направление в искусстве. Их было множество: сюрреализм, кубизм, абстракционизм, футуризм, супрематизм… А всех вместе непохожих художников называли авангардистами.

В начале двадцатого века самыми непохожими из них, самыми смелыми были русские художники. Их Берлинская выставка 1922 года, каталогом которой так гордилась искусствовед Ларисик, прогремела на всю Европу.

А пятнадцатью годами позже многих из русских авангардистов расстреляли или посадили в лагеря.

Непохожих художников всегда не понимали. Но в те времена их не понимали особенно сильно. Наша страна готовилась к войне с нацизмом. Все грузовики выпускали одного цвета – зелёного, чтобы не перекрашивать, когда они понадобятся на фронте. Все мужчины одевались по одной моде и были похожи друг на друга, как солдаты. И на картинах чаще всего рисовали если не солдат, то сталеваров и трактористов. Потому что сталь – это танки, а трактористы – завтрашние танкисты.

Непохожие художники думали не о том и рисовали не то. Они всех раздражали. Вот их и уничтожили.

Среди погибших в те годы русских авангардистов был и Юрий Ремизов.

Искусствоведы знают о нём так мало, что многие решили, будто его и не существовало. А просто собрались как-то несколько художников и написали два десятка смешных картин: «Козу с баяном», «Корову под седлом», «Младенца с наганом» и другие. Подписали их выдуманным именем – Юрий Ремизов – и начали говорить знакомым: «Появился новый художник! Гений! Мы все в подмётки ему не годимся!» Это был розыгрыш, чтобы посмеяться над поклонниками модных художников, ничего не понимающими в искусстве.

Потом шутников расстреляли, и некому стало раскрыть их розыгрыш. А картины, подписанные именем Ремизова, действительно вошли в моду.

Но другие искусствоведы твёрдо уверены в том, что Юрий Ремизов существовал на самом деле. Как же он мог не существовать, если одна только Ларисик написала о нём два десятка научных статей?!

Конечно, эти Ларисикины рассуждения звучали по-детски: «Он был, потому что я считаю, что он был». Блинков-младший посмеивался про себя.

Но мама потом, с глазу на глаз, сказала ему, что Ларисик абсолютно права. Контрразведчики очень даже хорошо знают Юрия Ремизова. Ещё бы не знать, когда дело старшего майора Ремизова (было такое звание) хранится в их секретных архивах. А в кабинете начальника контрразведки, слева, между вторым и третьим окном, висит автопортрет Ремизова с его подписью.

Но искусствоведов не пускают к начальнику контрразведки, а на слово они не верят никому. Говорят: «Мало ли что там висит! Может, подделка!» Да контрразведчики и не любят об этом болтать. Дело Юрия Ремизова остаётся государственной тайной. Он изобрёл особый живописный шифр, который так и не смогла расшифровать ни одна разведка мира, хотя все пытались.

До сих пор этим шифром владеют только наши спецслужбы.

Глава VII
Монтёр оставляет улики

– Валера, давай-ка забросим Митьку домой и поедем сам знаешь куда, – приказала мама, усевшись в «Мерседес».

Блинков-младший с разочарованием понял, что операция для него кончилась, не успев как следует начаться. А он-то уже придумал ей название: «Операция «Младенец с наганом»!».

– Мама, мы потратили на меня кучу денег, – сказал он. – Ты купила платье, которое вряд ли когда-нибудь ещё наденешь, и обвешалась чужими бриллиантами. Неужели всё только для того, чтобы пустить пыль в глаза Ларисику?

– Не только, – отрезала мама таким тоном, что стало ясно: дальнейшие расспросы бесполезны.

– Давай тогда вернём эти джинсы в магазин и купим зеркалку, – предложил Блинков-младший.

– Я бы не против, – ответила мама. – Джинсы твои, можешь поступать с ними как хочешь. Но…

И она ковырнула ногтем что-то на бедре новеньких джинсов. Блинков-младший присмотрелся и обомлел: дырочка! Маленькая, со спичечную головку. Наверное, он зацепился за гвоздь, когда поднимал стремянку.

Известно, что дырки не портят джинсов. Их даже нарочно дырявят. Но бесполезно надеяться на то, что джинсы с дырочкой примут обратно в магазин.

В полном молчании доехали до дома. Блинков-младший распрощался с мамой и с Валерой и поскорее нырнул в подъезд.

Через окошко на лестничной площадке он посмотрел во двор. Девчонок там не было. Ни Ломакиной и Суворовой, ни Ирки, с которой он поссорился из-за маминой операции, а что получилось? Шиш тебе, Блинков, операция, шиш тебе, Ирка. Иди домой, режься на компе хоть в стрелялки, хоть в бродилки – всё надоело. Хорошо ещё, что подружки не видели, как он вернулся, и не будут приставать с американскими горками.

Блинков-младший вошёл в пустую квартиру и рухнул на диван. Он чувствовал себя обманутым.

Вместо зеркалки – дурацкие джинсы. То есть хорошие джинсы, замечательные джинсы, но ему такие не нужны. Он обошёлся бы и джинсами раз в десять дешевле.

Вместо контрразведчицкой операции – приобщение к прекрасному в обществе Ларисика.

Мама ни слова ему не сказала о краже в музее. Всё, что знал Блинков-младший, он подслушал из её разговоров с чужими людьми.

Самое интересное, что и в новостях об этом помалкивали. Он включил телик и проскочил по российским программам. Больше всего говорили о вирусе. И ни слова – о краже картин Ремизова. А ведь скандал был международный, как сказал перепачканный человечек Лялькин. Уже то, что к расследованию подключили контрразведку и прокуратуру, подтверждало, что делу «Младенца с наганом» придаётся особое значение.

И Блинков-младший решил сам начать расследование. Он, конечно, не подполковник, но тоже кое-что может. Да он этих преступников разоблачил столько, что со счёта сбился![2] (Потому что, например, грязный бизнесмен князь Голенищев-Пупырко потом исправился и помог следствию. Считать его преступником или нет?)

Мама ещё будет локти кусать из-за того, что отстранила от расследования своего одарённого сына. Сейчас Блинков-младший знает об ограблении не меньше, чем она. Правда, у него нет полного списка похищенных картин. Он видел только «Козу с баяном» в альбоме у Ларисика и знал ещё три названия: «Младенец с наганом», «Корова под седлом» и «Композиция из девяноста девяти спринцовок». А в остальном стартовые условия у них с мамой почти равные. Так что посмотрим, кто первый закончит расследование!

Главная улика – оборванные провода сигнализации. Можно считать установленным, что их повредили не случайно. Значит, начинать нужно с монтёра, который месяц назад так ловко «ошибся», что вырубил сигнализацию в половине музея.

Увы, эта задача казалась невыполнимой. Найти в десятимиллионном городе человека, о котором известно только то, что месяц назад он работал в музее и перекрутил провода?!

Полицейским и контрразведчикам легче. Они могут расспросить сотрудниц музея, как выглядел этот монтёр. Могут выяснить на телефонной станции, работает ли у них такой человек. Наконец, могут поискать на стене у проводов отпечатки пальцев «Монтёра» (пусть это будет его кличка, потому что скорее всего не монтёр он, а переодетый вор).

У Блинкова-младшего не было ни одной из этих возможностей. Но у него был острый и гибкий ум! Другое дело, что пока он ещё не решил, куда этот ум направить.

Он переоделся в старые джинсы, снял броские тёмные очки, сходил в парикмахерскую и коротко подстригся. С мечтой прийти в школу с хвостиком пришлось расстаться. Ничего не поделаешь, конспирация важнее. Зато теперь можно быть уверенным, что его не узнают в музее. Взрослые не обращают особого внимания на подростков.

Совершенно другим человеком Блинков-младший поехал в музей. Битый час он болтался по залам, присоединяясь к экскурсантам. Между прочим, одну экскурсию вела Ларисик. С ней Блинков-младший проходил минут пятнадцать. Был момент, когда он стоял нос к носу с искусствоведшей, но та его не узнала.

Мысленно Блинков-младший восстанавливал действия преступника.

Нельзя принимать всерьёз то, что говорила мама Ларисику: мол, вор не стал бы обматывать провода изоляцией. Нет! Чудес не бывает. Если из музея вынесли семь картин, а сигнализация не сработала, значит, она была отключена.

Кем? Вот в чём вопрос!

Месяц назад монтёр отключил сигнализацию. Всю ночь музей был без охраны, но грабители туда не сунулись. Почему? Ответ может быть только один: монтёру нужны были картины Юрия Ремизова. Он убедился, что его уловка сработала, и стал ждать, когда их привезут из Германии.

Но если преступник за месяц до выставки знал, в каком именно зале она будет, то, значит, у него есть информатор среди сотрудников музея.

Рассуждаем дальше. Сотруднику музея легче добраться до проводов, чем постороннему человеку. Но монтёр сам отключил сигнализацию. Отсюда выводы: во-первых, информатор из музея – не сообщник монтёра. Он просто разболтал информацию о выставке, не подозревая, что ею воспользуется преступник. Во-вторых, накануне ограбления монтёру пришлось ещё раз побывать в музее, чтобы снова отключить сигнализацию.

О втором появлении «монтёра с телефонной станции» Ларисик не говорила. Да и так понятно, что после скандала из-за испорченной сигнализации преступник опасался снова изображать монтёра. Значит, на сей раз он появился в музее под видом посетителя.

Он бродил по залам, как сейчас Блинков-младший, и ждал возможности проникнуть за дверь с табличкой «Оформление экспозиции». Нужно выяснить, когда у двери поставили полицейского – ещё до кражи или только после. Но в любом случае на посту была вредная старушонка-смотрительница, а в самом зале кто-то развешивал картины. Преступник не мог портить сигнализацию на глазах у работавших там людей. Он должен был дождаться, когда все уйдут.

Разумеется, и перед обедом, и перед тем, как закрыть музей на ночь, смотрительницы проверяют, не остался ли кто-нибудь в залах. Преступнику нужно было спрятаться.

В одном фильме музейный вор спрятался в углу за большой скульптурой, а ночью вырезал картину из рамы и скрылся.

Блинков-младший обошёл все залы, но подходящей скульптуры не нашёл. Все стояли так, что за ними не спрячешься. И он вспомнил о дверце, через которую Ларисик привела их с мамой в залы музея. Тогда Блинков-младший не обратил на неё особого внимания. Но сейчас он смотрел на всё глазами преступника и понял, что дверца – то, что надо! Она выходила в короткий коридорчик между двумя залами. И в обоих смотрительницы сидели к дверце спиной. Понятно: они же следили за порядком в залах.

Блинков-младший незамеченным вошёл в дверцу и очутился в служебном коридоре. Если идти вправо, то где-то далеко будет кабинет Ларисика. А влево был тупик и единственная дверь с простеньким висячим замком. На всякий случай Блинков-младший его подёргал, и дверь открылась! Замок держался только на одном ушке, а второе было вырвано из дверного косяка.

За дверью был чулан уборщицы: швабры, вёдра, тряпки, полка со стиральными порошками… И ОКУРОК НА ПОЛУ!

Спокойно, граждане! Не будем нервничать и ответим себе на один простой вопрос. Кому придёт в голову курить в тёмном чулане, где воняет хлоркой и негде не то что сесть, но и стоя повернуться?

Кому, кроме человека, который там прятался?

КОМУ, КРОМЕ ПРЕСТУПНИКА?!

Тут Блинков-младший здорово запсиховал. Во-первых, потому, что хватался за замок и мог стереть отпечатки преступника. Во-вторых, потому, что впёрся в чулан и натоптал. А пол был пыльный – мечта криминалиста. На нём чётко отпечатались рубчатые подошвы Митькиных новеньких кроссовок и под ними – наполовину затоптанные следы остроносых ботинок. (Нога у преступника была точь-в-точь, как у Блинкова-младшего – сорок первого размера.) Ещё недавно один мужской след был в отличной сохранности. Пока на него кое-кто кроссовкой не наступил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Биплан – это самолёт с двумя несущими поверхностями (крыльями), как правило, расположенными одна над другой.

Вернуться

2

О других приключениях Блина читайте в книгах Е. Некрасова «Блин и секрет разбитых стёкол», «Блин и главная улика». (Прим. ред.)

Вернуться