Владимир Ратников
Идеальный гражданин

Предисловие

Данные дневники были написаны мною во время моего тюремного заключения, причиной которого стала моя бурная оппозиционная деятельность. Дневники охватывают период с июня 2018 по ноябрь 2019 года, то есть с момента задержания до момента окончания ознакомления с материалами уголовного дела. Кроме того в книгу были включены мои статьи, ранее публиковавшиеся в сети Интернет. В книге описываются особенности московских СИЗО, изоляторов временного содержания, судебной системы конца десятых годов ХХI века. Хотел бы поблагодарить всех, кто помогал мне в написании этой книги, ее редактировании, издании и подачи идей.

Надеюсь, что данное произведение будет полезно лишь как исторический труд о сложных временах в России без правосудия, справедливости и морали, а читателю, живущему в свободной стране, мои советы из книги не пригодятся.

Но если эта книга окажется в руках читателя до освобождения России, то ему будет полезно узнать о том, как вести себя в случае незаконного преследования.

У меня не было больше никакого доверия судебным органам

Судебная власть, которая действует в соответствии с полученным приказом

А не в соответствии с совестью, более не является судебной

Корнелиу Зеля Кодряну, румынский революционер

Обыск

Как будто на разбойника вышли вы с мечами и копьями,

Чтобы взять меня? Каждый день бывал я с вами в храме,

И вы не поднимали на меня рук, но теперь ваше время и власть тьмы.

Евангелие от Луки, 22:52-53

В конце июня 2018 года я готовился к поступлению в магистратуру, ждал апелляции по моему первому уголовному делу длившемуся уже более двух лет. Тогда мне казалось очень тяжким наказанием, находится под подпиской о невыезде, я с нетерпением ждал ее снятия, чтобы наконец-то выехать за пределы Москвы на отдых, и уже решал куда лучше поехать в Сочи или Крым. Но моим планам не суждено было сбыться ….

Это было, казалось бы, обычное утро. Моя голова было забита тем, где праздновать выпускной и какие дальнейшие акции должен провести «Чёрный блок». В то утро я проснулся необычайно рано, несмотря на то, что накануне вернулся достаточно поздно. Я встал и пошел умываться, когда неожиданно услышал непонятные стуки. Почти сразу я насторожился. Стуки становились все громче и не прекращались. И уже тогда мне стала очевидной их причина. Я оказался абсолютно прав в своих догадках. За первой дверью, которая открывала доступ на этаж, спецназ орудовал кувалдой. Я тут же вызвал местных полицейских, заявив, что неизвестные ломятся ко мне домой, хотя было понятно, что никакого толка в этом нет.

Впускать их сразу я не стал, занявшись тем, что стал предупреждать своих соратников о происходящем через Telegram; после чего начал удалять все данные со своего телефона. К сожалению, я немного растерялся и не успел тоже самое сделать с ноутбуком. Тем временем, сломав первую дверь, хотя возможно, что соседи открыли, спецназ принялся пилить болгаркой вторую дверь. Видео этого я снял, и в скором времени оно уже появилось в Интернет ресурсах. Ждать пока дверь окончательно снесут, я не стал и, в конце концов, ее открыл добровольно. Вместе с четырьмя спецназовцами, так называемыми «тяжёлыми», в мою квартиру ворвалась большая группа, состоящая из следователей, оперативников, специалистов и понятых. Всего на одного меня пришлось: 14 человек, автозак, Рено Сандеро без номеров, на котором меня увезли, Тойота Камри и мотоцикл представительницы УЗКС. Следователь по особо важным делам Главного следственного управления Следственного комитета РФ майор Быстров, который и будет формально руководить следствием, вручил мне постановление Басманного суда, санкционирующее проведение у меня обыска. Поначалу я рассчитывал, что это обыск по какому-то иному уголовному делу, по которому я должен проходить свидетелем. Такая практика в РФ применяется повсеместно. Силовики, чтобы запугать не только подозреваемых по уголовному делу, но и других активистов, проводят грубые обыски у свидетелей. Зачастую эти свидетели даже не могут знать никакой информации по делу или вообще, с подозреваемыми виделись всего пару раз, а то и совсем с ними незнакомы.       Представьте, что к вам приходит спецназ в шесть утра, ломает двери, переворачивает все ваши вещи верх дном, изымает всю оргтехнику, телефоны, везут на допрос, при этом никакого преступления вы не совершали, а, например, просто находились в одном чате с человеком, против которого возбудили уголовное дело. После таких мероприятий очень многие активисты отходят от своей деятельности.

Прочитав постановление суд, я выяснил, что причиной обыска стало уголовное дело по факту размещения в группе «ЧБ» нашего Манифеста «14 пунктов», а также то, что обыски проходят не только у меня, но и у Дмитрия Спорыхина и Едина Баграмяна, продукта мультиродового смешения, с позором выгнанного из движения. Поначалу я посчитал, что смогу выйти сухим из воды, ведь данный Манифест выкладывал не я, его нигде не репостил, поэтому предъявить мне статью 282 мне не смогут. Уже чуть позже, когда на моей кухне составляли протокол обыска, я внимательно вчитался в постановление суда и понял, что это непросто рядовое дело о репосте против конкретно меня. Речь шла именно о признании экстремистским «ЧБ», поэтому есть у меня на странице этот «Манифест», или его нет, роли не играет. Тогда я осознал, что отделаться так просто не выйдет.

Это был не первый обыск в моей квартире. Но если в первый раз все происходило достаточно тактично, то в этот раз все личные вещи повышвыривали из шкафов и разбросали по всей квартире; такая же картина была когда нашу квартиру ограбили воры в 2009 году. Основную атрибутику я не хранил у себя дома, однако что-то у меня все равно имелось. Изъяли один флаг с кельтским крестом, который я случайно оставил у себя, флаг и толстовку Wotan Jugend, повязки с кельтским крестом, повязку РФО «Память», договор о печати флагов, стикеры, буклеты от национал-демократической партии Германии. Всю атрибутику с детским восторгом осматривал и фотографировал молодой сотрудник УЗКС ФСБ, приятной внешности, но омерзительный в общении, как я позже понял, многое из конфискованного при обысках, он забирает себе в качестве трофеев. Изымали также с какой-то целью мои университетские тетради. Объяснили это тем, что якобы нужны любые образцы моего почерка. Правда, все равно неясно, зачем ведь в 2018 году уже давно все организационные вопросы решаются по сети. С той же целью изъяли даже мои школьные рукописи, в которых я делал наброски будущих книг, так, однако и не написанных. Забавно было, когда изъяли несколько скрепленных буклетов формата А4, озаглавленных «Законы Российской империи» и имперским флагом на первой странице. В этих буклетах содержались несколько простых положений, которые я составил лет в 11, представляя, как бы выглядели законы в гипотетической возрожденной империи. Перечитывать их спустя столько лет было смешно, законы эти были по детски прости- «только монарх может отнять частную собственность у граждан», «только монарх может приговорить к смертной казни» и подобное. Я уже много лет как забыл, что это все лежит у меня среди кучи книг, и поразился, что следствие считает детские записи предметом, относящимся к расследуемому делу. Естественно изъят был телефон, компьютер и планшет. Оперативники со следователями очень рассердились, узнав, что я стер данные с телефона. В протоколе обыска они это не указали, видимо посчитав, что не смогут доказать, я стер нужную информацию. Само собой изъяли банковские карточки, документы, относящиеся к моему прошлому уголовному делу.

Смешной случай произошел, когда оперативники решили изъять системный блок от стационарного компьютера. Подняв его, они удивились, что блок не был подключен, а сзади к нему скотчем был приклеен документ «Изъято Следственным комитетом по уголовному делу». Просто я так и не пользовался им с момента первого обыска за ненадобность. В итоге, оперативники приклеили новую бумажку поверх прежней, сделанной Следственным комитетом по ЮЗАО. Затем изъяли мою толстовку немецкой фирмы Thor Steinar, видимо из-за того, что в ней нашли бейджы организаторов колонны националистов на марше против политического террора 2018 года.

Каратели режима очень не любят огласки, они не хотят, чтобы общество знало об их преступлениях, и будут всячески препятствовать вам в сообщении вашим родным, близким, журналистам о случившемся. Когда на кухне составляли протоколобыска, в комнату вошел недовольный сотрудник ГУПЭ Аванесян и пожаловался следователю, что информация об обыске попала на правозащитный сайт Овд-инфо, а видео как спецназ пилил дверь болгаркой, было размещено на сайте информ-агентства «Медуза». Ближе к концу обыска я хотел оставить записку родителям, чтобы они сообщили моим друзьям, о том, что произошло, что «ЧБ» будет признан экстремистской организацией. Несмотря на то, что записку я написал уже после составления протокола и расследованию дела она не препятствует, сотрудники дико занервничали, забрав у меня недописанную заметку, со списком моих близких друзей, которых надо было оповестить по окончании обыска. Я протестовал, аргументировал карателям, что их требования незаконны, в ответ они угрожали заковать меня в наручники. Однако, по итогу, весь список из записки был оповещен о случившемся, еще до окончания обыска. Такая реакция «слуг системы» вполне предсказуема, чем меньше людей в курсе происходящего, тем легче им творить свой произвол. К тому же, когда тебе кажется, что о твоей беде никто не знает, чувствуешь себя подавленным. Информационная изоляция это еще и эффективный метод давления.

Обыск длился 3,5 часа. Квартира была в полном беспорядке. Как я выяснил у Макарова и Баграмяна обыски окончились куда быстрее. Хотя эту информацию от меня также пытались скрыть. Точно также, как силовики не дают активистам сообщать информацию вовне, прислужники режима будут максимально утаивать информацию о том, что они делают, что знают. Чем больше у человека данных, тем легче защищаться от обвинения, легче противостоять давлению, тогда как неизвестность негативно влияет на бодрость духа. Поэтому, информацию об обысках Аванесян из ГУПЭ передал следователю Быстрову из СК РФ шепотом, наивно думая, что я ничего не слышу.

Мне не запрещали есть во время обыска, но аппетита, понятное дело не было совсем, поэтому я довольствовался одним йогуртом. Принять душ не дали, толстый сотрудник, особо усердствующий при обыске, зло заявил, что помоюсь я в «общей душевой», намекая на СИЗО. Хотя дали возможность собрать рюкзак с одеждой, книгой, едой и предметами первой необходимости.

Понятыми у меня были: какая-то женщина, лет 40 и молодой азиат, по их словам они проживали в моем подъезде, правда я их никогда не встречал, хотя жил в этом доме 17 лет и в последнее время был старшим по подъезду. Очевидно, что это были специально подобранные люди в качестве послушных и безмолвных подписантов. Кстати, в постановлении суда было написано, что у меня может находиться: оружие и взрывчатка; и подозреваюсь я не только в экстремистской, но и в террористической деятельности. Но ничего этого не нашли. В дальнейшем эти подозрения не подтвердились, поэтому липовые понятые особой роли не сыграли.

Около 10 утра обыск был завершен и я в последний раз вышел из дверей своей квартиры. Спускаясь в лифте со спецназовцами, которые ни на шаг от меня не отходили, я решил уточнить из какого они отряда. «СОБР?» – спросил я, у сотрудника в маске, бронежилете, с пистолетом-пулеметом. «Бобр» – ответил он мне и дико засмеялся. Наверняка так он шутил уже не в первый раз. Вообще это особенность рядового состава правоохранительных органов. Эти люди практически всегда не обременены интеллектом, что проявляется в их примитивном чувстве юмора, на уровне четвертого класса средней школы. Одни и те же несмешные шутки они готовы повторять по сто раз, каждый раз закатываясь от смеха.

Выйдя из подъезда, меня усадили в Рено Сандеро бордового цвета без номерных знаков и повезли в неизвестном направлении.

Из личного опыта, опыта людей с кем доводилось общаться, а также из курса криминалистики, которую я изучал в Университете, могу сделать несколько выводов о том, как нужно себя вести, если к вам пришли с обыском. Идеальная ситуация если к вам как ко мне, в наглую вломились со спецназом, и стали ломать все на своем пути. Это дает некоторую фору по времени. Пока к вам ломятся надо успеть оповестить своих близких, адвоката (если есть), правозащитников. Самое главное оповестить ваших соратников. Сообщите всем Ваш домашний номер, чтобы во время обыска звонили на него. Полезно будет сообщить в местное ОВД, что к вам в дом ломятся неизвестные, и попросить прислать наряд ППС. Конечно, если у ваших незваных гостей есть на руках постановление суда, местные полицейские лишь взглянут на него, на удостоверения оперативников и следователей, и уедут восвояси. Они в этой ситуации помочь не могут.       Но бывают случаи, когда активистов увозят в неизвестном направлении, пытают, а задержание оформляют другим временем, если не другим днем. Конечно, в отношении оппозиции такие случаи уже довольно редки (в отличие от задержания наркоторговцев или исламских террористов), но подстраховаться стоит. Приезд местных сотрудников подтвердит, что к вам приезжали определенные сотрудники, в определенное время и разубедит карателей применять в отношении вас незаконные меры давления, а даже если они пойдут на это, то легче будет привлечь их к ответственности в дальнейшем.

После того как вы всех оповестили, необходимо стереть всю информацию с телефона, компьютера, планшета. Сделать это можно автоматически в меню настроек. Карты памяти и сим-карты лучше смыть в унитаз. Конечно, жалко терять столько ценных данных, но куда лучше остаться без них, чем без свободы. Так же можно попытать смыть мелкую атрибутику, записки и т.д. Я не стал этого делать, потому что понимал, что я и так публично позиционирую себя, как участника движения, но если вы действуете более скрытно, то отсутствие символики, документов, может затруднить для карателей доказывание вашей вины. Но в первую очередь, опять же, надо удалять информацию со средств коммуникации. Системе самое главное узнать с кем и о чем вы общаетесь. Не пробуйте выкидывать что-либо из окна. Более менее грамотные сотрудники выставят у окон людей, которые будут фиксировать попытку уничтожения доказательств. В крайнем случае, можно даже сжечь что-то или поломать электронные носители. Конечно, в протоколе будет указано, что вы пытались уничтожить улики, но извлечь из уничтоженных вещей какую либо информацию каратели вряд ли смогут.

Бывают ситуации, как было со мной во время первого дела (обыска), когда сотрудники встретили вас вне дома и повезут на обыск, но при этом телефон у вас не забрали. В таком случае, постарайтесь незаметно попросить ваших близких, через смс, чтобы они вынесли из дома всю оргтехнику, включая флешки, документы, атрибутику и т.д. Плюс такой ситуации в том, что в случае успеха у вас будет возможность в дальнейшем пользоваться вашими вещами, когда ситуация уляжется. После оповещения близких, стирайте данные с вашего телефона. К сожалению, не всегда везет и более смышленые силовики предпочитают ловить активистов при выходе их из дома, задерживать на улице, сразу отнимая телефон, используя соседей и близких, чтобы хитростью убедить вас открыть дверь. Поэтому уничтожить следы не получится, хотя можно попытаться. Например, если вас схватили вне дома и везут на обыск, можно попробовать сказать вашим родным, находящимся в квартире, через домофон или дверь, чтобы они не открывали, стирали данные с электронных носителей, уничтожали иные доказательства. Как я сказал выше, хоть это и укажут в протоколе, доказательственная сила улик будет куда важнее, если их не уничтожить.

Как только к вам зашли сотрудники, ведите себя уверенно и спокойно. Внимательно следите за действиями силовиков, чтобы вам ничего не подкинули, контролируйте присутствие понятых в комнатах, где проходит обыск. Не пускайте все на самотек, позволяя сотрудникам хозяйничать в вашем жилище. Вдумчиво читайте постановление суда и протокол обыска. Ищите, за что можно там зацепиться. Обязательно указывайте в протоколе обыска ваши замечания на него, факты давления на вас.

Есть главные правила, которые нужно соблюдать на всех стадиях уголовного судопроизводства, да и вообще при общении с органами в качестве оппозиционного активиста, если вы считаете себя честным и невиновным человеком то те, кто фабрикуют в отношении вас уголовное дело это ваши враги, не надо сотрудничать с ними, когда вам это невыгодно, и помогать им вас упечь за решетку. Второе правило это всегда стараться придать делу максимальную огласку, отлично будет, к примеру, выложить в Интернет видео как вам ломают дверь. Чем больше огласка тем сложнее тирании нарушать закон.

Соблюдая эти правила, а также слушая хорошего адвоката, вы облегчите себе жизнь и поставите палки в колеса репрессивной системе.

В Следственном комитете

Никогда не жалуйся на время

ибо ты для того и рожден,

чтобы сделать его лучше

И. А. Ильин, русский философ

После обыска меня, как и положено по закону, везли на допрос в Следственный комитет. Я ехал с двумя сотрудниками в штатском, скорее всего они были из УЗКС ФСБ. Одни из них был тот самый сотрудник, радостно искавший символику в моей квартире. На заднем сиденье лежала подушка в цветах имперского флага, которую они присвоили себе во время одного из обысков. Ехать с этими двумя до Следственного комитета было крайне неприятно, особенно мерзким был характер того молодого. Он постоянно интересовался, что я думаю о том или ином националисте. Я быстро понял, что у человека нет абсолютно ничего святого. Стоило мне положительно отозваться о каком либо деятеле, как он стремился опошлить его репутацию клеветническими слухами. «Базылев? Да он же с проститутками развлекался! Белов? Он же мошенник! Тесак (Марцинкевич)? Это же еврей!». Примерно так это выглядело. Все это он твердил с потрясающим цинизмом. Как эти люди могут тыкать нам в лицо такой ложью о нас, не обращая внимания на гораздо более серьезные преступления первых лиц РФ. О чем я ему и указал, сказав, что даже если и предположить, что распространяемые им слухи это правда, то это не стоит ни в каком сравнении с Чайкой, создавшим целую криминальную империю, Бастрыкиным, втирающим нам про патриотизм и угрозу Запада, имея при этом вид на жительство в Чехии, стране члене НАТО. Ну и апогеем всего этого я назвал убийцу русских солдат (а возможно не только солдат) «Героя России» Рамзана Кадырова. На это молодой сотрудник мог лишь скромно ответить, что эти люди ему не нравятся, при этом, так и не дав ответа почему. Тогда почему они заводят дела на нас, а не в отношении этих реальных преступников?

Самым мерзким было предложение этого сотрудника, чтобы я из СИЗО публично оскорбил Кадырова.

– А Вы сами смогли бы так сделать? – ответил на это я.

– Я? Нет не смог. – сказал он.

– Ну и не надо тогда предлагать того, что сам не сможешь сделать. Что именно мне говорить я решу сам, без посторонних советов. – закончил я эту тему.

Не обошлось и без традиционных вопросов, почему я не еду жить в страны, где я считаю, что хорошо живется. Этот вопрос я всегда считал глупым. Почему это я должен куда то уезжать, если я люблю свою страну, в которой мои предки жили веками? Хотя возможно, люди, которые задают такие вопросы, просто придерживаются принципа «Родина там, где мне хорошо», не совместимого, однако, с патриотизмом. К тому же зачем мне уезжать туда, где и так уже и без меня все нормально? Что мне там делать?

К счастью обошлось без вопросов «Сколько тебе платят за твою деятельность?». Судя по всему, специализирующиеся на борьбе с инакомыслием, уже давно поняли, что народ встает на путь борьбы с режимом вовсе не из-за материальной выгоды.

В скором времени мы, наконец то доехали до главного здания Следственного комитета в Техническом переулке. В здании кипела активная стройка.

– Пока, Герой, – то ли с иронией, то ли с добрым юмором попрощались со мной сотрудники, которые привезли меня. Такое обращение было следствием того, что ранее я заявил им, что считаю всех, кто ведет борьбу с этим режимом героями. Как известно герои – это люди со сломанной судьбой. Люди не почитают тех, кто тихо, мирно и с комфортом прожил свою жизнь. Большинство героев это те, кто жертвовал своей жизнью и свободой, чтобы за это войти в историю.

У здания СК меня передали Аванесяну из ГУПЭ. С ним мы и поднялись на пятый этаж в кабинет к Быстрову. Там меня уже ждали, помимо Быстрова несколько сотрудников из различных силовых структур. Необходимо было оформить ряд документов, постановление о возбуждении уголовного дела в отношении меня.

Для допроса, по закону, необходимо присутствие адвоката. Конечно в теории можно и без него, но тогда если я в дальнейшем откажусь от показаний, данных без адвоката, то результаты допроса будут признаны недопустимыми. Поэтому большинство следователей предпочитают дождаться адвоката, даже если это займет уйму времени. Мой адвокат не мог подъехать в тот день по семейным обстоятельствам, поэтому мы ждали государственного защитника.

Следователь Быстров, судя по всему, осознавал то, насколько грязную работу он выполняет. Единственный раз, когда он прямо проявил неуважение, был момент , когда я в разговоре с другим сотрудником, заявил примерно то, что я невиновен, «ЧБ» действовал в рамках закона, а мое преследование это политические репрессии. В разговор вмешался Быстров «Ну ты что хочешь сказать, что ты весь такой хороший и тебя несправедливо притесняют?» – с возмущением произнес он. «Да. Именно так» – быстро и твердо ответил я. После этого Быстров все время пытался льстить мне, «играть хорошего копа». Судя по всему, глубоко в душе его мучила совесть, он понимал, что поступает неправильно. Пока мы ждали адвоката, он предлагал мне чай и кофе, постоянно, когда стакан с кофе заканчивался, он спрашивал, не хочу ли я еще. Предлагал даже поспать на диване. Аванесян тоже решил показаться хорошим, поэтому сходил в столовую и за свои деньги купил мне поесть.

Но как были сотрудники, которых еще мучили остатки совести, так были и те, кто внушил себе, что действительно мы преступники, заслуживающие наказания. Такие сотрудники относились к нам с диким цинизмом, совесть у них давно приказала долго жить. Таким был тот молодой парень, с которым я ехал в Следственный комитет, таким был и находящийся в кабинете крупный, седой сотрудник лет 55. Именно тот, который столь активно разбрасывал вещи по моему дому, в поисках улик. Он вел себя громко и вызывающе. Когда по телевизору показывали новость о грядущей декриминализации 282 статьи, депутат от ЛДПР Шергунов, в интервью говорил вполне правильные вещи, что слова человека можно трактовать с разных позиций, из-за чего сложно понять, где есть разжигание ненависти, а где нет. Тот самый сотрудник начал возмущаться:

– Что значит сложно понять? Есть эксперты, которые точно дадут ответ!.

Его лицемерие меня поразило. Я сказал, как есть о том, что все эти эксперты делают такие субъективные выводы, которые им скажет следствие, а докопаться и найти экстремизм можно при желании вообще в чем угодно. Этот сотрудник не нашел что мне ответить, но в диалог вошел другой, сидящий в углу кабинета:

– На самом деле это не так, никто не решится дать ложную экспертизу. Все знают об уголовной ответственности, об ущербе для репутации, поэтому почти всегда эксперты проводят непредвзятое исследование – сказал он.

Этот сотрудник говорил уже не так вызывающе и уверенно. Было очевидно, что он сам в это не верит, а лишь пробует внушить себе мысль, будто делает правильное дело.

– Да все понимают, что все эти выводы экспертов высосаны из пальца, об этом скажет не то, что независимая экспертиза, а просто любой здравомыслящий, сторонний наблюдатель. – ответил я.

Этого сотрудника я знал. Ему было лет тридцать. В социальной сети «Вконтакте» его звали «Рома Корень». Однажды он прикинулся обычным человеком, разделяющим наши идеи. Он написал на наш организационный аккаунт, сказал, что хочет посетить рейд проекта «Цитадель». Мы добавили его в чат оповещений и позвали на рейд. Во время рейда он стоял в сторонке и молчал. Когда после рейда ему написали сообщение о его впечатлениях от рейда, он ответил так «Было здорово». Но я ожидал что-то вроде «Белого вагона». Для справки «Белый вагон» это когда народ спускается в метро или едет в электричке и избивает приезжих. Из-за того, что человек не может выйти из вагона между остановками, а также позвать полицейского, нападающие могут спокойно избивать жертву до следующей остановки. Естественно человеку ответили, что мы такими вещами не занимаемся.

Несколько позже, когда мы готовили несанкционированную акцию по поводу выборов в Госдуму в сентябре 2016, мы по неопытности позвали на нее всех людей из чатов, в том числе «Рому Корня». Несмотря на то, что оповещение приходило через шифровальную программу Privnote, об акции стало известно органам. К счастью, благодаря своевременным действиям, каратели смогли задержать лишь меня одного. Чуть позже мы чистили чаты и удаляли оттуда неактивных людей, в том числе и «Рому». Уже спустя продолжительное время мы случайно нашли публикацию какого-то активиста, который рассказал о различных внедренных сотрудниках в ряды оппозиции. Среди них был и «Рома», оказавшийся капитаном ЦПЭ. По описанию он позиционировал себя как «мирного человека, который просто хочет со всеми дружить». Тогда нам всем и стало понятно, как органы узнали про акцию.

И вот он сидел возле меня, человек ,«который просто хочет со всеми дружить». В принципе он вполне подходил под эту характеристику. Он и еще один такой же молодой сотрудник, дружески расспрашивали меня о различных движениях и личностях правой и в целом оппозиционной среды. Конечно, их не интересовали, какие то тайные вещи, которых они не знают, иначе я не стал бы отвечать. Они просто расспрашивали мое оценочное мнение, считаю ли я человека достойным или нет. Интересны были им и мои мотивы, побудившие меня к борьбе. «Рома Корень» решил в свою очередь и сам поделиться своим мнением обо мне и «ЧБ».

– На самом деле хочу сказать, вы действительно показывали высокий уровень, например проект «Цитадель», вся эта борьба с незаконной торговлей, это действительно достойно уважения. Но вы со временем перешли черту и стали действовать слишком жестко. Этот ваш «Манифест» уже выходил за рамки закона.– говорил он.

Я хорошо помнил «Манифест», его осторожные и обтекаемые формулировки, поэтому сказал, что ничего нарушающего закон там быть не могло.

– Нет, там любой эксперт найдет экстремизм, вы должны были действовать более мирно. – настаивал он.

– Но вообще добился ты конечно многого. Мы знаем, что многие более опытные и старшие соратники советуются с тобой, прислушиваются к твоему мнению.

Говорил он все это довольно искренне, я даже подумал, что он по настоящему симпатизирует нашей идее. Мне показалось, что в этих людях как будто существует раздвоение личности. Одна личность заставляет работать в карательных органах, внедряться к нам, составлять рапорта, устраивать слежку. Другая личность понимает правоту национального движения, сопереживают ему. Кто-то из них пытается оправдаться тем, что идеи у нас правильные, но оппозиционная борьба, якобы идет во вред стране, вот если бы мы сотрудничали с властью то это, мол, было бы другое дело. Поэтому многие сотрудники лестно отзывались о проекте «Цитадель», в рамках которого производилось взаимодействие с полицией. Не уж то, они не понимали, что причина проблем нашего народа это действующий режим? При Путине абсолютно невозможно никакое русское национальное государство. Тот же проект «Цитадель» это вовсе не помощь государству, а лишь орудие пропаганды для дальнейшей оппозиционной борьбы. Мы организовывали рейды не для того, чтобы депортировать пару мигрантов и выгнать с точек несколько нелегальных торговцев, ведь взамен их власти завезут еще миллион таких же, отдадут им на откуп огромные рынки. Мы проводили рейды в первую очередь, чтобы показать актуальность проблемы, чтобы продемонстрировать людям, что именно мы, абсолютно бескорыстно боремся с этой бедой, пока исполнительная власть ей потворствует. Русский национализм абсолютно не совместим с режимом Владимира Путина.

Тем временем, следователь оформил протокол задержания и вручил постановление о возбуждении уголовного дела. Как оказалось мне вменили целых ШЕСТЬ статей УК РФ. В скором времени подъехал адвокат, нерусская женщина, предположительно калмычка, с довольно сложной фамилией. Следователь оставил нас наедине. Я сразу сказал, что у меня уже есть адвокат. Поэтому ее роль чисто формальная. Мы еще немного пообщались. Она, как оказалось, защищала Разумова, которого обвиняли в вербовке людей в «Правый сектор». Сказала, что у нас похожие ситуации, он также юрист. Рассказывала, что он признал вину, но выбрал суд присяжных, о чем будто-бы пожалел. Как я понял потому, что присяжные не признал его заслуживающим снисхождения. Я тогда плохо знал о Разумове и не мог скептически воспринять сказанное, как я потом узнал, Быстров как раз и вел его дело. Также адвокат дала пару банальных советов, вроде того, что надо апеллировать к отсутствию умысла. Когда мы поговорили, следователь вернулся, чисто формально уведомил меня о возможности заключить досудебное соглашение о сотрудничестве. «Тебе, как юристу, должно быть интересно почитать на досуге» – сказал следователь, вручив выдержки из УПК насчет досудебного соглашения о сотрудничестве. Я отказался от дачи показаний до встречи со своим адвокатом. Поэтому работа адвоката по назначению была окончена подписание ею протокола допроса. Когда адвокат ушла, мы стали ждать пока приедет конвой и увезет меня в ИВС. Ждать пришлось довольно долго.

Во время ожидания следователь повел меня в туалет, и подышать свежим воздухом на балконе, предварительно попросив не прыгать.

Идя по коридорам СК, я заприметил сидящую возле кабинета женщину лет 45, переднеазиатской внешности. Она странно посмотрела на меня, несмотря на то, что я абсолютно точно ее не знал. Стоя на балконе, следователь задавал мне крайне глупые вопросы. «Почему не открыл дверь сразу, почему телефон почистил?» – говорил он. «А Вы думаете, я буду помогать Вам меня посадить?» – отвечал я. Парадоксально, что он, как и другие сотрудники, злился на то, что я потер телефон, при этом уверяя, что они все равно смогут восстановить информацию. «Ну, удачи вам» – сказал я на это.

Вернувшись в кабинет, я продолжил пить кофе, попутно общаясь с Быстровым. Я шутил, смеялся над его шутками, совершенно не собираясь давать ему какую-либо информацию, например не отвечал на вопрос, кто оплачивал поездку представителей «ЧБ» в Германию и давали ли немцы нам деньги. Вообще вопросы финансирования всегда особо волновали органы.

Неожиданно, через дверной проем, я увидел Едина Баграмяна, заходившего в соседний кабинет. «Там Баграмян?» – задал я следователю риторический вопрос, на который он утвердительно кивнул. Естественно никаких подробностей о том, что происходит с Баграмяном и с Макаровым, мне не сообщили, лишь краем уха я услышал, что у Макарова нашли около десятка ножей. И разумеется, нам не позволили находится рядом, чтобы разговаривать. Это стандартная тактика следствия, лишать нас информации и изолировать друг от друга, чтобы мы не смогли продумать тактику защиты, находились в подавленном состоянии неведения. Тогда до меня дошло, что эта женщина сидит в коридоре, это была Наталья Единовна Баграмян, мать Едина. Крайне истеричная женщина, безумно любящая своего сына. Помню, как она откопала телефон моей матери и слезно умоляла заставить меня удалить пост, о том, что Едина с позором выгнали из «ЧБ». Я также разговаривал с ней по телефону. Как она обещала, что ее сын исправится, извинится перед нами, лишь бы мы удалили пост. Я тогда пошел ей навстречу и сильно об этом пожалел. Интересно как она смогла добиться, чтобы ее пустили в Следственный комитет. Меня также мучал вопрос, понимает ли Баграмян, что сливая нас, он топит и себя и отказывается давать на нас показания или же он, как давно хотел, сотрудничает со следствием? Я справедливо склонялся ко второму варианту.

Из разговора со следователем я понимал, что он прекрасно знает об обстоятельствах, оправдывающих нас, но нагло игнорировал их во время следствия. Например, он знал, что Спорыхин, по личным обстоятельствам, покинул «ЧБ», что в 2015-ом я добровольно написал в Прокуратуру обращение, с просьбой проверить наш лозунг «Россия для русских – Европа для белых», тем самым подтверждая отсутствие у меня умысла на возбуждение ненависти или вражды. Быстрову было на это плевать. Ему дали указание и он его послушно исполнял. Он был типичным сотрудником правоохранительных органов путинской России, которым все равно плевать на закон, мораль, справедливость, будущее русской нации. У них на уме лишь карьерный рост, теплое насиженное место, точно так же как и в советское время.

«Рома Корень» к тому времени уже уехал, попрощавшись со мной крепким рукопожатием и пожелав удачи. Со мной, кроме следователя, остался общаться молодой сотрудник УЗКС ФСБ. Он все пытался понять мою мотивацию. «Ты ведь понимаешь, что сейчас поедешь в тюрьму?» – спросил он. «Ну, я делаю что должен, а будь что будет. Что значит жизнь отдельно взятого человека в сравнении с жизнью целого народа? Если надо, то я готов ко всему». – ответил я.

Пока я ждал конвоя, было время рассмотреть кабинет следователя. В шкафу стояли грамоты «Старшему следователю по особо важным делам И.Э Быстрову за успехи в службе». Заодно я узнал, к какому подразделению принадлежит Быстров. Нашим делом занималось Управление по расследованию преступлений связанных с применением запрещенных средств и методов войны. На стене висела доска, на которой были нанесены следующие надписи: «ЧБ – 5М», «МД – 9М», Королев – 18М, ИГИЛ (запрещена в РФ) – 30М. Я сразу догадался, что это были сроки следствия по уголовным делам в отношении соответственно нас, «Мизантропик дивижн, Королева и Исламского государства (запрещена в РФ). Непонятно было только что за Королев? Никола Королев? Но ведь он уже давно осужден, или на него возбудили еще какое-нибудь дело? Следователь отвечать на этот вопрос не стал.

И вот, под вечер, Быстрову надоело ждать. Он позвонил на Петровку и поинтересовался, где конвой? Ему был дан ответ, что конвои сейчас заняты, однако как оказалось, отвезти меня могут и сотрудники УЗКС ФСБ. Перед отъездом я поинтересовался у Быстрова, не посадят ли меня в одиночную камеру на Петровке. У меня ранее уже был опыт нахождения в одиночестве в отделениях полиции. Это было крайне неприятное времяпрепровождения, я был готов сидеть с кем угодно, хоть с мигрантом, хоть с алкашом, главное не одному. Люди бывают разные, кто-то рад был бы посидеть один, поразмышлять, обдумать ситуацию, но не я. Для меня нахождение в одиночестве это уход в себя, который в подобной ситуации привел бы к унынию и пессимизму, тогда как общение позволяло не обращать внимание на проблемы. А в тот момент у меня были очень большие проблемы. Следователь успокоил меня, пояснив, что меня вряд ли посадят в одиночную камеру.

Через несколько минут эфэсбэшники готовы были вести меня в ИВС. Я попрощался со следователем и меня вывел на улицу тот молодой сотрудник УЗКС и другой каратель – Афонин, глупый накаченный мужик лет 55. Пока мы ждали автомобиль у КПП СК, я стоял с Афониным , тот, как и все остальные пытался понять мою мотивацию, периодически сравнивая меня с декабристами.

– А ты о родных не думаешь? – поинтересовался он.

– Думаю, – ответил я, – Для меня родные это все 120 миллионов русских людей, и именно об их счастье я думаю в первую очередь.

Через несколько минут подъехал автомобиль и трое сотрудников ФСБ повезли меня в ИВС. Я в последний раз вживую увидел центральные улицы моего города через окно автомобиля. Приехав на территорию ГУВД Москвы, ждать пока будут оформлены документы пришлось, наверное, около часа, все время я провел в автомобиле. В дальнейшем мне еще много времени придется провести вот в таких ожиданиях непонятно чего. Вероятно тому виной тотальная лень сотрудников органов. Заодно я мог рассмотреть впечатляющие масштабы Петровки,38 со стороны внутреннего двора.

Когда, наконец-то, все договоренности по поводу моего размещения в ИВС были достигнуты, меня провели во внутрь. В помещение для обыска, меня заперли в клетке. Афонин помог полицейским с несколькими документами, связанными с моим поступлением в ИВС, затем попрощался со мной, пожелав мне удачи, и уехал. С этого момента началось мое нахождение в ИВС.

Что я чувствовал в тот день? Поначалу злость, вспышку адреналина, которая затем вновь и вновь вспыхивала в конкретные моменты, вроде того, когда мне не разрешили оставить записку родителям. Однако в целом, я испытал тогда, наверное, все чувства. Обиду, что задержание прошло так рано, а я столько всего не успел сделать, да и вообще сам факт, что оно произошло, хотя я уже давно предполагал, что такой вариант вероятен и морально был к нему готов. Испытывал решимость, так как ощущал себя подлинным революционером, против которого режим бросил такие средства. Было и любопытство, что будет дальше, как люди отреагируют на мой арест, в чем суть обвинений. Но не было какого-то страха, отчаяния, ощущения, что все потеряно, какое очень часто испытывают простые уголовники. Является ли причиной этого моя храбрость или нет, это решать не мне, но я точно осознавал, что я не сделал ничего плохого, что я верю в свою правоту, а от моей посадки правящий режим легитимнее не станет и народ как выходил на улицы, так и будет выходить. Этот предавало мне уверенность и бодрость духа.

Несмотря на свой вспыльчивый характер, я напрямую почти конфликтовал с силовиками в тот день. В основном я общался спокойно, перемежая это шутками. Создавать для себя негатив нужды не было, каратели и так знают, как я к ним отношусь. Хотя я иногда вежливо напоминал им об этом, без агрессии употребляя фразы вроде «вы работаете на плохих парней». Я не мог показать им свое волнение, они должны были знать, что я твердо стою на своем.

Давать показания лучше всего на суде, причем в самом конце, после исследования всех доказательств. Таким образом, вы будите полностью знать, что известно обвинению и что они могут использовать в качестве доказательств – сюрпризов для вас не будет, вы сможете дать наиболее выверенные показания, будете знать позицию ваших подельников, а они, соответственно будут знать вашу.

Некоторые считают, что лучше давать показания до суда, после ознакомления с материалами дела. Это конечно лучше, чем давать показания во время следствия, вы уже знаете, что известно системе. Однако при таком раскладе вы будите давать показания в отсутствии подельников, в отличие от дачи показаний в суде. Как не согласовывай показания с подельниками, всегда найдутся какие-нибудь нечаянные, несущественные противоречия, которые обвинение обязательно будет трактовать против вас. Бывали даже такие случаи, когда особо хитрые следователи показывают обвиняемому фальшивые показания его подельника, утверждая, что тот все рассказал, внося разброд и вынуждая обвиняемого давать показания в ответ. Потом эти липовые показания выкидываются, следователь приходит к другому обвиняемому и показывает уже настоящие, обличающие его показания. Вскрыть такой обман не так просто. На суде же такие манипуляции исключены. Поэтому необходимо заранее договориться с подельниками о моменте дачи показаний, чтобы на враньё следователя отвечать, что вы знаете, что подельник не мог давать показаний.

К тому же к суду часть статей и доказательств могут не дойти по разным причинам, поэтому высказываться по ним не будет нужды.

Единственным плюсом дачи показаний после ознакомления является необходимость для следователя срочно возобновлять расследование, чего они очень не любят.

Есть также и минусы, от данного адвоката. Он все равно приведен к вам следствием, он зависит от них. Наивно думать, что следователь предоставит вам адвоката, способного вам реально помочь. Все что вы расскажите такому адвокату, будет известно и следствию плюс такие адвокаты обычно не обладают высоким профессионализмом, они привыкли не работать, отделываясь лишь формальным присутствием, ведь их успех в деле, в большинстве случаев, не зависит от их гонорара. Поэтому лучший вариант это пользоваться услугами своего платного адвоката.

Всегда лучше заранее обеспокоится поиском адвоката, еще до возбуждения дела, если же дело уже возбуждено, то необходимо связаться с родственниками, чтобы они занялись поиском адвоката. Денежный вопрос не должен вас волновать, свобода не стоит никаких денег. Оказавшись на воле, благодаря хорошему адвокату, вы сможете заработать куда больше денег, чем находясь за решеткой, то есть вложения в защитника в коне конов окупятся. Можно также обратится за помощью в правозащитные организации. Если они и не предоставят вам бесплатного адвоката, то хотя бы помогут найти более качественного защитника, за меньшие средства, к тому же могут помочь правовой консультацией, информационной поддержкой.

Итак, возвращаясь к допросу. ВСЕГДА (!!!) надо соглашаться давать показания, только посоветовавшись со своим защитником. Он профессионал и посоветует, что и как сказать на допросе. Да и вообще, при первом допросе человек, как правило, растерян, сложно адекватно оценить ситуацию, в результате можно наговорить много лишнего. Уже позже, собравшись с мыслями, вспомнив важные подробности, можно многое обдумать. Плюс уже при избрании меры пресечения вы сможете ознакомиться с материалами, которые следствие предоставляет в основание своего ходатайства. Полистав их, вы сможете примерно понять осведомленность следствия и доказательственную базу против вас, от чего уже можно будет отталкиваться на допросе.

Не стоит недооценивать первый допрос. Если вы уже дали показания в присутствии адвоката, вы конечно сможете потом дать другие показания, но суд будет иметь полное право обосновывать приговор вашими первоначальными показаниями. Причем противоречие в показаниях только усугубит проблему. Суд посчитает это за попытку ввести его в заблуждение и уйти от ответственности. Некоторые «гении», меняющие показания, любят говорить в суде, мол, показания они дали в присутствии адвоката по назначению, под давлением следствия. Естественно никакой силы этот довод не имеет. В соответствии с законом, для суда не имеет значение, защищает ли вас платный адвокат или адвокат по назначению, у суда нет никаких оснований априори не доверять назначенному адвокату, даже если все понимают, что на практике такие защитники могут на многое закрывать глаза. Если же на вас оказывалось давление то об этом надо обязательно упомянуть в протоколе допроса, там есть специальная строка для ваших замечаний. Если вы этого не сделаете, а лишь заявите о давлении потом, никто вам не поверит. Такие заявления будут выглядеть в глазах суда как наглая ложь и попытка переобуться. Судей очень злит такое поведение.

На практике все мы знаем, что силовики могут, наплевав на закон, применить к вам физическую силу, вынуждая сознаться. Ни в коем случае нельзя на это поддаваться, лучше потерпеть несколько часов, чем потом терпеть несколько лет за решеткой. Помните, если они используют такие методы, значит им очень нужны ваши показания, потому что без них на вас ничего или почти ничего нет. О любом физическом насилии необходимо указывать в протоколе допроса, требовать снятия побоев. Если вы вытерпите, то факт физического насилия обернется в вашу пользу. Попадаются и такие случаи, когда люди дают признательные показания, или даже берут на себя вину за то, чего не совершали, под угрозой возбуждения дела против их родных или близких. Поддаваться на угрозы следствия это величайшая глупость. Если бы они могли посадить вместе с вами родных и близких, это бы уже было сделано, наивно рассчитывать на то, что они будут благородно соблюдать свое слово. Никогда и ни за что нельзя брать вину за то, что не совершал. Если вы отступите, то уже постфактум будете об этом очень жалеть.

Если бы силовики знали что такое честь, то вы бы не сидели на допросе в качестве обвиняемого. Если после того как вы признали вину, органы не стали трогать ваших близких, то не из-за того, что выполнили свое обещание. Просто они никак не могли причинить им вреда.

Уж тем более не надо верить на уговоры, что если вы сдадите кого им нужно то вас отпустят. Это еще более наивно. Будьте уверены, если в отношении вас нету никаких доказательств, с вами ничего не смогут сделать. Если же у системы есть возможность вас посадить, то они сделают это, просто дождавшись, когда посадят тех на кого вы дали показания. Вашей посадке будет способствовать и то, что те, кого вы сдали, обязательно в ответ сдадут и вас. Возможно, вам дадут меньший срок, но выйти сухим из воды не получится.

Более того, как ни странно, если вас вынуждают дать показания и остаться в качестве свидетеля, это хуже, чем если вы даете показания в качестве обвиняемого. Если вы обвиняемый то можете заключить соглашение о досудебном сотрудничестве, скрепленное подписью прокурора.

Выполнив это соглашения, вам могут дать не более половины от максимального срока. Кроме того как обвиняемый вы сможете знакомиться с материалами дела, отказаться от дачи показаний. Тогда как будучи свидетелем у вас не будет ни прав, ни гарантий, одни обязанности. Люди, которые надеются сдать товарищей и выйти сухими из воды, на деле оказываются в положении туалетной бумаги для следователя. Эти люди теряют уважение своих товарищей, народа, Бога, даже силовики испытывают к ним презрение. А самое главное, что такие люди теряют уважение самих к себе. Их как предателей будут судить трижды: на суде тирании, суде народа и божьем суде. Если уж человек выбрал путь борьбы с системой угнетателей, то он должен быть готов, что сядет в тюрьму, вопрос лишь в том, как он будет сидеть? Как герой и человек чести или как предатель и трус? Причем разница не только в терминах. Человек, который давал показания под диктовку следствия, будет сидеть в «шерсти» т.е. самой низшей тюремной иерархии, можно сказать неприкасаемые для других заключенных. Также не надо надеяться на статус так называемого тайного свидетеля. Как бы следствие вас не засекретило, по содержанию ваших показаний ваша личность и так станет известна, и вы будите с позором раскрыты. Поэтому, подводя итог, надо запомнить, что честь и порядочность это основа ваших действий во время следствий, которая в итоге будет вознаграждена. Умейте сказать нет, противостоять давлению. Это пригодится не только при задержании, но и по жизни.

Не стоит забывать и о том, что если вы сообщили информацию во время «беседы» с силовиками без занесения в протокол допроса, это еще не означает, что ее не смогут использовать против вас. Конечно, то что вы сообщите вне допроса, к делу не прикрепишь, но эти данные смогут подсказать следствию, в каком направлении стоит «копать». Поэтому старайтесь следить за языком, не раскрывать следствию ту информацию, которая может им помочь, например о личных данных тех, кто проходит или может пройти по делу. В тоже время сами внимательно слушайте то, что говорят силовики, внимательно читайте документы, ищите то за что можно зацепиться, выстраивая линию защиты.

Держать вас без решения суда имеют право не более 48 часов, поэтому если эта норма нарушается, то требуйте вашего освобождения, если же вас таки вывезли в суд по истечении этого срока, то обязательно заявите об этом на заседании.

Запомните, что у вас есть право на телефонный звонок. Если вам его не предоставляют, то также настойчиво требуйте, обязательно указав это в протоколе задержания. Воспользовавшись правом телефонного звонка, позвоните вашим близким, рассказав им о задержании и попросив прислать адвоката. При этом номера телефонов вам никто предоставлять не обязан. Выучите наизусть номера телефонов близких вам людей. Лучшую тактику защиты вы уже проработаете с адвокатом, но, на мой взгляд, если привлекаетесь за ваши взгляды, за публичную деятельность то тактика «я к оппозиции отношение не имею, просто случайно тут оказался» – вовсе не лучший вариант. Таким образом, вы лишаете себя поддержки гражданского общества, еще больше настроите против себя суд и следствие, которым очень не нравится, когда их пытаются нагло обмануть. Всегда лучше стараться говорить правду. «Да я оппозиционер, я выражаю свое мнение, но не считаю его противозаконным».

Хотя, конечно, каждое уголовное дело индивидуально и возможно вы с адвокатом придете к выводу, что лучше придерживаться иной тактики, и окажетесь правы. Главное поступать в соответствии с разумом и совестью.

И последнее. Возможно, кто-то задастся вопросом: Как психологически вести себя у следователя? Надо ли громко говорить в лицо следователю и оперативникам, что о них думаешь или вести себя с ними мирно и вежливо? Если есть возможность то надо сочетать оба варианта, вежливо и культурно общаться (естественно без слива важной информации), шутить и иногда спокойно, с улыбкой на лице напоминать им о том, какое зло они совершают, без прямых грубостей. Так вы сохраните свое лицо и сформируете о себе достойное впечатление. Если вас не бьют, не оскорбляют, то не надо повышать голос, вести себя чересчур импульсивно (как, к сожалению, я сам очень часто поступаю). Такое поведение допустимо, когда может помочь разрешить конфликт, в случае же допроса от того кричите вы на карателя или нет, напрямую ничего не зависит. Лучше поберечь нервы, не создавая ненужного негатива.

Следуя этим советам, вы сохраните чистую совесть и сделаете свой вклад в благоприятное разрешение вашего уголовного дела.

Поступление в ИВС

Открытое использование сил государственной машины

для контроля над трудящимися внутри страны

дорогостоящий и дестабилизирующий метод,

чаще это признак слабости, а не силы.

Иммануил Валерстайн, американский социолог

Я находился в клетке в комнате для обыска на Петровке. Два сотрудника МВД оформляли документы о моем поступлении. Настроение у меня было достаточно приподнятое, поэтому я активно общался с этими сотрудниками. Те удивлялись моей статье, особенно когда я заявил, что борюсь против Путина. Это выделило меня в их глазах на фоне основной массы других задержанных, которых они постоянно видят на работе. Как и полагается, они досмотрели мою сумку, одежду, изъяли шнурки. Такую процедуру я уже ранее проходил при административных задержаниях. Мне дали возможность выпить в клетке лимонад, который был запрещен в камере, оставили книжку, которую я боялся, что не разрешат взять в камеру. Кроссовки, лишнюю одежду, бритвы, лекарства оставили в моей сумке, которую положили в ячейку, на время моего пребывания в ИВС. С собой в камеру мне оставили тапочки, книгу, шоколад, туалетные принадлежности.

Изолятор временного содержания (ИВС) это учреждение МВД предназначенное для помещения туда подозреваемых и обвиняемых на время до помещения их в СИЗО, либо на время следственных действий. По закону допустимо содержание там людей на срок не более 10 дней в месяц.

Из клетки в камеру меня вели в наручниках, с тех пор нахождение в них стало для меня обыденным. На Петровке задержанные все время вне камеры передвигаются в наручниках. В целях безопасности в ИВС очень много дверей, закрытых на замки, которые приходиться миновать несколько раз на пути следования куда-либо. Перед тем как открыть дверь, сотрудник нажимает на кнопку, которая дистанционно подает сигнал о том, что дверь открывается. Пока полицейский открывает дверь, задержанный должен встать лицом к стене. Поначалу я не знал этого, увидев это, сотрудник поинтересовался:

– Ты раньше не сидел?

– Только в спецприемнике. – ответил я.

– И там лицом к стене не просили вставать?

– Да там все равно всем было. – сказал я как есть.

Такие меры безопасности естественно были излишни. В одиночку, без оружия, в наручниках, было невозможно преодолеть столько запертых дверей и сбежать, но система всегда старается перестраховаться, даже если это ущемляет личные свободы задержанного. Особенно абсурдно то, что такие меры применяют ко всем задержанным, даже если они обвиняются в ненасильственных преступлениях.

Меня завели в камеру. Это маленькое помещение с двумя кроватями из железа, зеленными, грубо окрашенными стенами, раковиной с зеркалом. В камере стоял приваренный к полу стол, со скамьей, настенные стальные шкафчики для продуктов, а также туалетная дыра за деревянной перегородкой. Окна были на довольно высоком уровне с решетками устроенными таким образом, что увидеть улицу было невозможно. Все крайне грубое и примитивное, без единого намека на уют. Само помещение было очень тесное. Перед выходом в камеру я получил постельные принадлежности, состоящие из жесткой подушки, тонкого старого матраса, теплого одеяла, а также странного белья. Это были очень тонкие и хрупкие полупрозрачные наволочка и простынки.

Когда я вошёл в камере уже содержался русский мужик лет 35-40. Я поздоровался и стал располагаться. После чего мы стали знакомиться. Мужчину звали Дмитрием, он был задержан за нанесение тяжких телесных повреждений обидчику своей жены. Сам он уже дважды сидел. Я поведал ему за что был задержан. Он выслушал и стал излагать свое мнение относительно моей ситуации, говорил, что революция в РФ невозможна, власть слишком сильна и я только зря проживаю жизнь, так как ничего хорошего на зоне нету. Естественно, что я спорил с ним, уверяя, что падали и более крепкие режимы, чем режим Путина, например СССР или ГДР. Меня поразило, что моя готовность к жертвам вызвала у него негодование. Как я в дальнейшем пойму, для заключенных куда понятнее те, кто садятся за решетку из-за того, что на воле хотели выгоды, кайфа, а не исполнение высших идеалов. Несмотря на это Дмитрий был согласен в том, что мы живем при антинародном правительстве. Просто не разделял наши методы.

– Вам нужно оружие, ехать в регионы, поднимать восстание, тогда бы у вас могло получиться. – говорил он мне.

– Мы так не действуем. – ответил я. – Наши методы это пропаганда в рамках закона. Даже если бы мы смогли получить оружие, что мы смогли бы сделать с многотысячной армией властей? Нас быстро бы задавили и весь мир, и вся страна этому аплодировали. Тогда как правильные слова, подрывающие основы власти, могут быть куда опаснее оружия.

Мы так и проговорили почти весь вечер. Перед сном я почитал научно-фантастическую книгу, взятую с собой. Я засыпал с мыслями о том, что будет дальше. Я рассчитывал, что суд не отправит меня в СИЗО, даже домашний арест меня не устраивал, ведь я хорошо знал основания для заключения под стражу, и их отсутствие в моем случае. Однако я понимал, что в этом государстве закон не является ценностью и поэтому морально готовился к тому, что мне придется отсидеть.

Кровать была неудобная, матрас очень тонкий, а постельное белье было настолько хрупким, что рвалось от резких движений. Простынка была уже матраса, постоянно сползала из-за этого. В результате приходилось спать на «голом» матрасе. К счастью я не страдал бессонницей, во многом в силу возраста, а также из-за тяжелого прошедшего дня. Знаю, что многие задержанные плохо спят в первые дни в ИВС из-за нервного перенапряжения, но я тогда был не так взволнован и спал как убитый.

Проснулся где-то в 7 утра. Принесли завтрак. Несмотря на хороший сон все тело ныло от боли, слишком уж неудобная была кровать. Завтракать не стал, так как не люблю каши, и лег дальше спать, проснувшись перед проверкой.

Проверка представляла собой мероприятие, когда несколько сотрудников входят в камеру, проводят перекличку, спрашивают, есть ли у нас жалобы и заявления. Попутно полицейские визуально осматривают камеру, придумывая к чему можно прицепиться, например, просят убрать посуду в шкаф и подобное, тем самым создавая иллюзию работы, но делали они это довольно вежливо, а их просьбы не были особенно обременительны. Хотя вызывало определенное недовольство, что тебе приходится делать то как тебе говорят, а не как ты хочешь в таких, казалось бы, малозначимых, бытовых моментах.

В этот мне сделали передачу, в результате у меня появилось нормальное постельное белье, колбаса, чай, сладости, новая книга.

В течение дня меня вывели на дактилоскопию (естественно в наручниках). Там у меня переписали особые приметы, сфотографировали и взяли отпечатки пальцев. После обеда меня повели в специальный кабинет для встреч со следователем. Вели меня туда, минуя длинные коридоры и кучи запертых дверей. По ходу маршрута я поразился размерами здания.

Наконец, меня привели в кабинет, где сняли наручники. В кабинете сидели Быстров и адвокат по назначению. Как оказалось, мой адвокат по договору не смог прийти. Следственное дело, ради которого я пришел, состояло в предъявление обвинения. В соответствии с законом, предъявление обвинения происходит, когда следствие собрало достаточное количество доказательств для того, чтобы сделать вывод о причастности лица к совершению преступления. Став обвиняемым, лицо уже подробно знает суть предъявленного обвинения. На практике это формальная процедура, которая принципиально ничего не меняла в моем случае. В постановлении о привлечении в качестве обвиняемого ничего особо нового, по сравнению с постановлением о возбуждении дела, не содержалось. Хотя предъявление обвинения было необходимо, чтобы меня могли заключить под стражу на длительный срок.

Я ознакомился с обвинением, адвокат попросила номер телефона моих родных, чтобы они могли передать в суд свидетельство о моем праве собственности на долю в нашей квартире, чтобы можно было отправить меня под домашний арест. После чего мне, в соответствии с законом, было вновь предложено дать показания, и естественно, я вновь отказался их озвучить. Мы еще немного поговорили. Следователь поинтересовался, с кем меня посадили. Я ответил, что с мужиком, проходящим по 111 статье (причинение тяжких телесных повреждений). Следователь забеспокоился, ну или сделал вид, что забеспокоился. На это я ответил, что мужчина достаточно адекватный. Адвокат на это рассказала историю про своего подзащитного, который также проходил по 111 статье, его особенность была в том, что это был небольшой парень, в то время как потерпевший был достаточно здоровым. Адвокат поражалась, как ее подзащитный смог голыми руками причинить тяжкие телесные повреждения.

– Ну Владимир вон тоже небольшой, а на днях за себя смог постоять. –решил польстит мне следователь.

Он намекал на случай, произошедший за день до моего задержания, тогда я подрался с неадекватным болельщиком, из-за чего на лице у меня осталось пару царапин. Никто о той потасовке не пострадал, я ни на кого не нападал, поэтому не видел в этом ничего криминального и рассказал Быстрову все как есть в день задержания, когда он поинтересовался, что у меня с лицом.

Ещё немного поговорив, адвокат ушла, Быстров тоже ушел, предварительно вызвав сотрудника ИВС, который увел меня в камеру.

В принципе советы по предъявлению обвинения те же самые, что и при задержании. Не давайте показаний без консультаций с адвокатом по договору, в личной беседе не рассказывайте следователю то, что ему знать не нужно. Внимательно читайте документы, которые вам выдают, ища, за что можно зацепиться в дальнейшем. Любые действия, которые вы посчитаете незаконными, записывайте в протокол допроса.

На следующий день после предъявления обвинения меня повезли в суд …

Избрание меры пресечения

Блаженны изгнанные за правду,

ибо их есть Царствие небесное.

Евангелие от Матфея, 5:10

В соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом (УПК), избрание и продление меры пресечения, во время предварительного расследования осуществляет суд по месту нахождения органа, осуществляющего следствие. Учитывая, что в отношении меня следствие вело ГСУ СК РФ, избрать мне меру пресечения должен был, печально известный , Басманный суд.

В суд меня повезли где-то в обед. Перед тем как посадить в автомобиль меня ненадолго посадили в тесную камеру для ожидания, в которой находилась одна лишь скамейка. Разумеется, каждый раз на выходе из камеры меня тщательно обыскивали. В камере я сидел недолго, ожидая очередного решения каких то бюрократических вопросов.

Через пару минут дверь отворилась, сотрудники стали расспрашивать относительно моей учебы в Институте прокуратуры, работал ли я в правоохранительных органах или служил ли я в Росгвардии. На что я ответил, что в органах не служил и в Институте прокуратуры учился как обычный гражданский студент. Эти вопросы задавали так, как по закону нельзя содержать бывших сотрудников с обычными уголовниками. После этого меня вывели в гараж ИВС и еще раз обыскали.

– Какая у тебя статья? – спросил меня сотрудник перед тем как посадить в автомобиль.

– 282. – ответил я.

– Это что?

– Экстремизм.

– Сойдет.

У меня еще неоднократно будут в дальнейшем интересоваться, что означает статья 282. В сравнении с простыми, общеуголовными статьями, привлекаемые по 282 попадаются относительно редко, из-за этого мало кто понимает сразу, в чем меня обвиняют.

Меня завели в автомобиль для перевозки заключенных – автозак. Это была специально оборудованная «Газель», без окон в кузове. В нем было несколько отделений. Меня завели в одно из них («стакан») не снимая наручников. Это было тесное помещение размером менее одного квадратного метра, с малюсеньким сиденьем. Никакого искусственного освещения в нем не было, из-за тесноты человек страдающий клаустрофобией серьезно занервничал бы. Я чувствовал себя нормально, но было скучно. Пока мы ехали, я не знал, сколько времени, где мы едем. Я ожидал, что заключенных перевозят в тех же автозаках, что и административно задержанных, то есть достаточно просторных, с окнами. Но оказалось все намного хуже.

Мы ехали не слишком долго. Когда приехали, меня вывели во внутренний дворик суда. Помимо того, что я сам был в наручниках, ко мне прикрепили вторые наручники конвоир, чтобы я не мог отойти от него. Я поражался, как же они перестраховываются!

Помимо меня и конвоя, из автомобиля вывели еще одного мужчину, также в наручниках. Ему было лет 40, он был перепуган не на шутку, одет в деловой костюм, в руках у него было несколько пакетов. Нас завели в здание суда. Раньше думал, что до заседания заключенные ждут суда в автозаке. Как оказалось, в подвале суда были специальные помещения – боксы, где временно находились заключенные, ожидая заседания. Кроме того там же располагалась комната отдыха для конвоя, туалетные комнаты. В один из боксов заперли меня и того мужчину в костюме. Бокс это крохотное помещение, где более менее нормально могли себя чувствовать два человека. В этом боксе, как и во всех остальных, ничего кроме деревянной скамейки не было. При необходимости попасть в туалет, надо было постучать в дверь и позвать сотрудника, хотя те сами узнавали у нас, нужно ли нам в отхожее место. Туда водили без наручников, но держа руки за спиной. Дверь в туалете держали открытой, чтобы стоящий рядом сотрудник полиции мог знать, чем заключенный там занимается. Перед помещением в бокс проводили легкий обыск, скорее даже просто формально.

Решил пообщаться с человеком в костюме.

– Какая статья? – спросил я.

– Превышение. – неохотно ответил он. Было очевидно его волнение.

– Превышение чего? Обороны? – уточнил я, так как статей начинающихся с такого слова в УК было несколько.

– Превышение полномочий. – сказал он, не смотря на меня и судорожно дергая ногами.

– А где ты работал то? – мне стало интересно, судя по всему, он чиновник, возможно сотрудник органов.

На мой вопрос он отвечать не стал, махнув рукой. Говорить он судя по всему не хотел, поэтому я не стал продолжать диалог.

Через время заглянул полицейский, он должен был узнать номер статьи моего соседа. Тот не знал номера, никаких документов, где мог бы значиться номер его статьи у него не оказалось. Отсюда я сделал вывод, что, скорее всего не из правоохранительных органов. Скоро его вывели из бокса, и я остался в одиночестве.

Мне казалось, что я ждал очень долго. Думал о своем деле, о реакции на него, о грядущей революции, о чем вещала надпись на стене «революция будет 05.11.17». Видимо в этом боксе побывали активисты «Артподготовки». Вообще в подобных помещениях стены почти всегда исписаны, в основном люди пишут свои ФИО, клички, сроки, статьи.

Пришла моя очередь на судебное заседание. Вначале мы прошли одной лестнице, служебной, затем перешли на лестницу общего пользования. Когда то меня уже судили в Басманном суде по административной статье.

Возле зала уже стояли мои родные, близкие и соратники. Я поздоровался со всеми. Было радостно видеть их. Наверное, самая главная поддержка, которую могут оказать узнику, это хождение на суды. Тогда человек действительно понимает, что он не один, что его не бросили. На воле, я сам не раз ходил на суды к незаконно преследуемым, чтобы выразить поддержку. А на суды к Александру (Белову) Поткину еще и руководил организованным хождением.

Перед тем как начать заседание и впустить зрителей, в зал завели меня одного и посадили в клетку, после чего освободили от наручников.

Клетки в судах это отдельная тема, которая волновала меня еще на воле. Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) признал незаконным содержание обвиняемых в клетках во время судебного заседания. Действительно такое ограничение прав чрезмерно и нецелесообразно. Почему человек, который еще не признан виновным, должен находиться в клетке как уже признанный преступник? Таким образом, его уже делают виновным в глазах суда и общества. Конечно, можно сослаться на необходимость обеспечения безопасности участников процесса, но разве с такой задачей не справится конвой и судебные приставы? Все равно никакого оружия у заключенных не может оказаться, после такого огромного числа тщательных досмотров. Вероятность сбежать из зала суда также стремится к нулю. Совет министров совета Европы поручил РФ устранить данное нарушение. Во всех цивилизованных странах подсудимые сидят за столом, в зале суда, как и полагается человеку, который еще не признан виновным, в некоторых странах, например в Швеции, на подсудимых даже не надевают наручники. Да даже в СССР подсудимые сидели за невысокой перегородкой, клетка была построена в зале суда специально для Чекатило и затем какие-то воспаленные умы в Минюсте посчитали опыт удачным и внедрили клетки повсеместно. Еще можно поспорить насчет помещения в клетку обвиняемых в насильственных преступлениях, но почему находиться в клетке должны обвиняемые в экономических и политических преступлениях? Особенно смешно, когда в клетку заводят стариков, женщин, инвалидов. Власти действительно считают, что могут убедить народ, что эти категории заключенных могут представлять опасность? К счастью на 2019 год уже во власти заговорили о необходимости демонтажа клеток, но пока дошло лишь до промежуточного варианта в виде установки вместо клеток так называемых «аквариумов» то есть закрытых помещений, огороженных толстым стеклом. Это конечно не клетки, нет такого отрицательного психологического воздействия, но все равно полумера, и то, мало где это сделано.

В зале уже сидел мой адвокат по договору – Юрий. Мы поздоровались, он извинился, что не смог приехать ко мне раньше ввел меня в курс дела. Ознакомившись с материалами дела, он обнаружил там показания двоих человек: Спорыхина и Долгова, что за Долгов я не знал, но, по словам Юрия, они дали вполне нейтральные показания. Показаний Баграмяна отчего то не было. Никаких оснований заключения меня под стражу не было, кроме липовых справок Аванесяна. Согласно справкам я якобы сообщал другим соратникам о желании в случае уголовного преследования уехать в Белоруссию, там приобрести билеты международных авиакомпаний и улететь в страны ЕС, предположительно в страны Прибалтики или ФРГ. Это были ничем не подтвержденные выдумки центра «Э». Вторая справка говорила о том, что я, якобы размещал в группе «Автономные НМ (эшник тут сделал опечатку) Москвы) пост «Мы не угрожаем, а предупреждаем» с фотографией судьи Зельдиной и надписью «Продажная судья». В связи с этим к ней с 2016 по 2018 год применялись меры безопасности.

Информацию в справках также ничем не подтверждали, к примеру тем, что пост якобы выложен с моего IP-адреса и подобным. Пост я действительно не размещал, хотя знал о чем речь. В отличие от информации из первой, этот факт имел место, но автором его был Баграмян. Он это сделал по своей инициативе, никаких угроз там не было, лишь обвинение судьи в коррупции, и по моему мнению весьма обоснованные. Можно ли назвать судью честной которая вынесла мне обвинительный приговор по сфальсифицированному, политическому делу и при этом, назначив всего лишь обязательные работы детям руководства «Лукойла», которые пьяные разъезжали на дорогом внедорожнике по встречной полосе, тротуарам, скрываясь от полицейских, оскорбляя представителей власти и все это размещали в Сети Интернет?. Общество требовало их посадки, но судя по всему у Зельдиной был свой корыстный интерес. И разве можно на основании таких рассуждений применять к судье меры безопасности и основывать на этом требования заключения под стражу? Было ясно, зачем к ходатайству следствия прикрепили эту справку. Это оказывало психологическое воздействие на суд, мол, отпустим Комарницкого, он и вам будет угрожать.

Адвокат сказал, что будет из-за всех сил бороться, чтобы меня не заключали под стражу. Но если это произойдет то он поговорил с Быстровым и они определили, что меня отправят в спецблок «Матросской тишины», там сидят в основном по политике и экономике, поэтому спецблок посвободнее от блатных понятий. Даже если меня и заключат под стражу, то решение будем обжаловать в Мосгорсуде, уверял Юрий.

Через несколько минут пришел Быстров и представительница Генеральной прокуратуры, которая должна была поддержать ходатайство следствия, при условии его «законности» разумеется.

Еще через пару минут впустили зрителей, и в скором времени вышла судья Графова, женщина лет 45-ти. Судебное заседание началось. После опроса меня по моим личностным данным, выступил Быстров, зачитывая ходатайство о заключении под стражу. Когда он его читал, то постоянно сбивался, заикался, говорил почти шепотом. Возникало такое чувство, что это не меня, а хотят посадить за решетку. Свое ходатайство он аргументировал стандартными формулировками, мол, есть основания предполагать, что находясь на свободе я скроюсь от следствия, продолжу преступную деятельность, буду угрожать участникам процесса, уничтожу доказательства по делу. В качестве оснований для таких подозрений он назвал обсуждаемые мной с Юрием справки центра «Э», тот факт, что в отношении меня уже рассматривается другое уголовное дело, а также то, что я неоднократно привлекался к административной ответственности. В общем, то кроме этого фактических оснований для заключения меня под стражу не было. В принципе в моем случае оснований еще много, в сравнении с аналогичными случаями. Как правило, если речь идет о москвичах, таких оснований вообще не называют, отделываясь одними своими предположениями, чего по закону не имеют права делать. В результате сотни людей находятся под стражей, без каких либо оснований. Все усложняется тем, что на практике те, кто находится под стражей, вероятнее всего автоматически получат реальный срок лишения свободы.

Позицию следователя поддержал представитель Генпрокуратуры, что совсем неудивительно. При избрании меры пресечения, сотрудники прокуратуры играют роль статистов, они постоянно меняются от заседания к заседанию, не говорят ничего отличающегося от позиции следователя. Хотя в моем случае представитель прокуратуры умудрилась и оговориться, что я судим за экстремистские преступления и привлекался к административной ответственности за экстремистские правонарушения, что с юридической точки зрения было неверно.

После слово дали мне. Многие говорили мне, что я умею выступать, и, скорее всего, ораторство действительно мне давалось. Отчасти это были природные способности, отчасти сказывался опыт выступлений во время учебы, ну и конечно свою роль сыграла общественная деятельность. Я говорил как обычно, аргументированно опираясь на закон, судебную практику, с эмоциями и жестами. Выступать я любил всегда.

Я просил суд оставить меня на свободе, опираясь на то, что никаких фактических данных, для заключения меня под стражу, следствие не представило. В том числе ничем не подтверждались липовые справки Аванесяна. Говорил и о том, что я не совершал никаких действий, свидетельствующих о моем желании скрыться от следствия, вроде покупки билетов международной или междугородной перевозки или продажи собственности. То, что я не собирался скрываться, свидетельствовало так же то, что я постоянно проживаю в Москве, в собственной квартире. Учусь в Университете.

Затронул я и ляп в речи представителя прокуратуры, заявив, что вопреки ее словам я считаюсь несудимым за возбуждение ненависти, так как приговор не вступил в силу, ведь еще не было апелляции (до которой, правда, оставалось меньше недели). К административной ответственности именно за экстремистские правонарушения я не привлекался. Да, действительно я в течение года до суда привлекался к ответственности за якобы мелкое хулиганство и участие в несанкционированном митинге, и эти преследования фактически носили политический характер, но в соответствии с законом данные правонарушения не относятся к экстремизму. Поэтому данный довод прокуратуры, о том, что на свободе я могу продолжать преступную деятельность, не состоятелен. К сожалению, я не успел затронуть чисто политическую суть вопроса, думая, что мне предоставят возможность выступить еще во время заседания, но это оказалось не так.

Потом выступил мой адвокат. Я уже многое сказал, поэтому некоторые вещи Юрию пришлось повторять, но и от себя он добавлял вполне обоснованные вещи. Вообще Юрий действительно хороший адвокат, несмотря на то, что он не столь распиарен, мне казалось, что он куда профессиональнее, чем какие-нибудь именитые адвокаты вроде Павды или Резника. Юрий приложил к делу ходатайства моих соседей в котором они положительно характеризовали меня и просили не отправлять в СИЗО. На аргументы о том, что я уже нахожусь под следствием, а потому, мол, буду продолжать заниматься преступной деятельностью, он обоснованно ответил, что факт расследования в отношении меня скорее говорит обратное. Если я тогда, находясь под подпиской о невыезде, не пытался нарушить эту меру пресечения, то отчего следствие считает, что я нарушу ее теперь?

Справки Аванесяна Юрий назвал липовыми, ничем не подтвержденными и противоречащими действительности.

– Владимир, скажите, у Вас есть заграничный паспорт? – спросил он меня.

– Нет, нету. – ответил я как есть.

– Таким образом, – обратился Юрий к судье, – каким образом следствие представляет себе, чтобы мой подзащитный мог купить билеты в страны ЕС, не имея заграничного паспорта.

– Что касается угроз в адрес федерального судьи якобы со стороны моего подзащитного, то вероятно в таком случае имело место изменение прежней меры пресечения, ведь угрозы судье это грубейшее нарушение, однако за два года нахождения моего подзащитного под подпиской о невыезде, ни разу не было заявлено ходатайство об ужесточении меры пресечения. – Так опроверг Юрий справку центра «Э» об угрозах судье.

В отличие от меня, настаивающего на избрании подписки о невыезде, Юрий ходатайствовал об избрании меры пресечения в виде домашнего ареста, хотя и признал, что даже для такой меры нету никаких веских оснований. По словам Юрия, это было компромиссом между интересами следствия и моими интересами. Это ходатайство я поддержал, рассчитывая, что в дальнейшем можно будет сменить домашний арест на подписку о невыезде.

Следствие и прокуратура естественно возражали против ходатайств защиты. Судья изучила материалы дела и удалилась в совещательную комнату для принятия решения. На время составления решения всех вывели из зала, а меня вернули в бокс в подвале суда. Обратно меня вернули минут через 30-40. Когда я слушал решение суда, я рассчитывал, что с точки зрения закона, нет никаких оснований отправлять меня в СИЗО, но я жил в РФ и прекрасно знал какое здесь правосудие, а вернее то, что его тут нет.

Суд полностью встал на сторону следствия, признав их доводы обоснованными. Меня арестовали на два месяца, то есть до конца августа 2018 года. Я не сильно расстроился, так как был наслышан о репутации Басманного суда и надеялся на отмену решения в Мосгорсуде. Мне вручили решение. Интересным правилом было то, что при передаче в клетку чего угодно, эту вещь необходимо отдавать в руки конвоиров, которые, проверив, что мне не передают ничего незаконного, отдают это мне, даже если это решение суда, которое готовит секретарь. Это очередная мера предосторожности, которая способствует скорее нарушению прав обвиняемого, чем достижение целей безопасности.

В данной мне анкете я отметил, что желаю подавать апелляцию, пользоваться услугами моего защитника, лично участвовать в рассмотрении апелляционной жалобы. Вообще эта анкета чистая формальность, которая нужна, чтобы суд, более менее, представлял намерения обвиняемого. Если бы я указал, что хочу обжаловать решение, а потом не подал бы апелляции, то для меня не было бы никаких последствий, и наоборот, напиши я, что не хочу обжаловать решение, ничего не мешало мне, потом изменить это намеренье.

Перед уходом я послушал как судья хамит то своему секретарю, то моему адвокату. После этого я осознал, что она оказалась похожей на жабу.

Меня отвели в бокс и через некоторое время повели в Газель, после чего повезли обратно на Петровку. Обратно я ехал уже без того задержанного сотрудника. Скорее всего, его не стали заключать под стражу.

По поведению в суде при избрании меры пресечения также можно сформулировать несколько советов:

В Уголовно-процессуальном кодексе сказано, что для заключения под стражу, как и для назначения иной меры пресечения, требуются фактические данные о том, что обвиняемый имеет возможность:

– скрыться от суда и следствия;

– продолжить заниматься преступной деятельностью;

– уничтожить доказательства, угрожать участникам уголовного судопроизводства или иным способом препятствовать достижению истины по уголовному делу.

Есть также некоторые формальные основания, вроде вовремя предъявленного обвинения, возбуждение дела уполномоченным органом, и подобное. Будьте уверены, такие формальности система почти всегда обращает внимание, при этом нагло игнорируя действительно важные основания, о которых сказано выше.

Для заключения под стражу необходимо, чтобы максимальный срок лишения свободы, предусмотренный за данные преступления, превышал 3 года. Заключение под стражу может быть применено к обвиняемым в совершении преступлений за которые предусмотрено менее 3 лет если их личность не установлена, они скрылись от следствия, не имеют постоянного места жительства в РФ или нарушили ранее примененную меру пресечения.

По закону заключение под стражу это самая строгая мера пресечения, которая может быть назначена в исключительных случаях, когда невозможно избрать более мягкую меру пресечения. При этом один лишь срок наказания не является достаточным основанием для заключения под стражу, это лишь условие при котором вообще можно обсуждать данный вопрос. При этом, как я сказал ранее, нельзя обосновывать заключение под стражу одними лишь предположениями следствия. Бремя доказывания необходимости избрания той или иной меры пресечения лежит на том, кто предложил данную меру. При избрании меры пресечения действует принцип презумпции невиновности в соответствии, с которым сомнения трактуются в пользу обвиняемого. Работает также и принцип бремени опровержения доводов защиты, в соответствии с которым если доводы защиты не были опровергнуты стороной обвинения, то они считаются принятыми.

Но все это в теории. На практике, в антирусском (антинародном) государстве все происходит иначе. Здесь будут плевать на презумпцию невиновности, тут нет никакой состязательности процесса, в большинстве своем, следователь и представитель прокуратуры не будут с вами спорить, суд просто с вероятностью 90% встанет на их сторону. Причем эту цифру я взял не из головы. По статистике 90% ходатайств следствия об избрании меры пресечения удовлетворяются. Все это несоответствие между тем как есть на практике, и как написано в законе будет действовать как при избрании меры пресечения, так и при рассмотрении дела по существу. Поэтому будьте готовы к тому, что обосновывать заключение под стражу будут чисто предположениями следствия, без фактических оснований. Ваши аргументы даже не подумают оспорить. Однако это вовсе не означает, что надо сдаться и сидеть, сложа руки. Необходимо бороться, чтобы максимизировать шансы соскочить с заключения под стражу. Это важно не только потому, что никому не хочется ждать суда в СИЗО, но и на практике шансы отделаться наказанием, не связанным с лишением свободы в разы выше у тех, кто до суда находился на свободе. К тому же борьба в суде это тоже определенный метод сопротивления тирании. Чем более несправедливый суд, тем менее легитимным признается режим. А чтобы вскрыть несправедливость суда требуется регулярно и аргументированно доказывать свою точку зрения. Поэтому старайтесь всегда как можно больше выступать в суде, от этого вы ничего не потеряете, как минимум, даже если суд не встанет на вашу сторону, вы потренируетесь в ораторском мастерстве, да и сможете с чистой совестью сказать, что вы сделали все, что могли. Вообще бытует вполне обоснованное мнение, что суды гораздо больше учитывают то, что говорит подсудимый, чем его адвокат. Действительно, можно нанять самого лучшего адвоката, который логично распишет вашу позицию, но все понимают, что это его работа, а в стране, где господствует правовой произвол, аргументация оплачиваемого юриста стоит для судьи далеко не на первом месте, сколь бы не обоснованными были его доводы. Чтобы судье допустить нарушение закона, путем вынесения неправосудного решения, он должен вступить в конфликт со своей совестью. Этот конфликт гораздо проще решается, когда перед судом стоит неприятный, отталкивающий тип, не способный и двух слов связать. Когда же на скамье подсудимых находится приличный, опрятный человек, аргументированно отстаивающий свою позицию, идти на сделку с совестью гораздо сложнее. Если каждый несправедливо преследуемый будет бороться до конца, то однажды рухнет эта система судебного произвола и равнодушия, а если нет, то народ сам ее разрушит. А для того, чтобы это произошло, необходимо вызывать симпатию у людей и ненависть к лживой системе. Поэтому и важно каждый раз выступать в суде.

Теперь более конкретно. Запрет на незаконное лишение свободы содержится в Конституции РФ, Всемирной декларации прав человека, Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, конкретные основания для заключения под стражу и сама эта процедура регламентирована в Уголовно-процессуальном кодексе. Положения УПК раскрывает судебная практика, в первую очередь постановление пленума Верховного суда РФ от 19.12.2013 «О практике применения судами законодательства о мерах пресечения в виде заключения под стражу, домашнего ареста, залога». Положения европейской конвенции раскрывают конкретные решения Европейского суда. Среди таковых можно назвать «Мишкеткуль против России», «Долгов против России». В принципе можно назвать еще несколько решений ЕСПЧ, постановлений Конституционного суда, конкретных решений российских судов, но суд может расценить это как попытку «налить лишней воды». Поэтому лучше говорить больше по факту, не затягивая заседание большим числом юридических отсылок. Так какие же конкретные фактические данные стоит приводить в качестве аргументов о том, что вас не надо отправлять в СИЗО? Их следует разделить на те факты которые свидетельствуют в вашу пользу и те, которые свидетельствуют против вас. Соответственно данные первого вида вы должны указывать, а в случае отсутствия данных первого вида указывать на это. Если же данные второго вида имеются, то на их наличие указывать не надо, это задача обвинения, и вы не должны им помогать.

Данные, которые свидетельствуют в вашу пользу:

– наличие постоянного места работы, учебы;

– положительная характеристика с места работы, учебы, жительства;

– наличие постоянной регистрации в регионе, в котором проходит следствие;

– изъятие у вас доказательств по делу;

– занятие выборной должности;

– наличие высшего образования, ученой степени, наград;

– сбор подписей в вашу поддержку;

– поручительство лица пользующегося уважением в обществе;

– наличие болезней;

– наличие жилья в собственности в регионе производства следствия или жилья находящегося в вашем найме;

– наличие детей, жены, престарелых родителей, особенно если они находятся у вас на иждивении;

– признание вины, раскаяние, способствование в раскрытии преступления.

Сразу оговорюсь насчет последнего пункта, если вы не виноваты, не надо брать на себя вины в надежде выйти из заключения. Свою невиновность надо доказывать до последнего. Далеко не факт, что признав вину, вы не сядете и напротив, вы можете избежать посадки, не признав вины. Поэтому последний пункт необходимо использовать только тогда, когда ваша вина очевидна, а на вас уже имеется достаточное число доказательств.

Теперь данные, отсутствие которых свидетельствует в вашу пользу:

– учет в психо-неврологическом (ПНД) или наркологическом (НД) диспансерах;

– судимость, ведущееся в отношении вас уголовное дело. Привлечение вас к административной ответственности. Тут сразу подчеркну, что обвинение может незаконно приводить в качестве аргумента, что вы проходите, как обвиняемы по другому уголовному делу, или когда то давно привлекались к административной ответственности. Запомните, пока в отношении вас приговор не вступил в законную силу, вы считаетесь невиновным, а привлеченным к административной ответственности вы считаетесь только течении года с момента исполнения административного наказания, именно этим вы должны отвечать на некорректные аргументы обвинения. Но если вы никогда не привлекались у уголовной или административной ответственности обязательно заявите об этом.

– постоянное проживание в другом регионе страны;

– наличие гражданства, вида на жительство иностранного государства;

– наличие имущества, источника дохода за рубежом;

– приобретение в последнее время билетов международной или междугородной перевозки;

– продажа дорогостоящей собственности в последнее время;

– наличие заграничного паспорта, визы иностранных государств, приобретение таковых;

– наличие крупных финансовых возможностей;

– способность с помощью своего положения влиять на участников процесса (например, занятие высокой должности в госаппарате);

– факты угрозы свидетелям и иным участникам процесса, уничтожение доказательств, попыток скрыться от следствия;

– наличие связей с криминальной средой.

Это далеко не все основания, которые вы можете использовать в качестве аргумента, при возможности можно придумать еще, брать примеры из судебной практики. Напоминаю, что аргументы первой группы надо все озвучивать, при их наличии. Аргументы второй группы называть необходимо при их отсутствии, при их наличии о них нужно молчать.

Даже если один из доводов, казалось бы, не применим к вам, постарайтесь подумать, можно ли его все равно оспорить. Например, если вас обвиняют в совершении экстремистского преступления, а вы привлекались к административной или уголовной ответственности за неэкстремистские правонарушения, то обязательно заявите, что этот факт не может свидетельствовать о возможности вас продолжать преступную деятельность. Или если вы не имеете постоянного места жительства в регионе, где проходит судебное разбирательство, заявите, что ваши родственники могут оплатить вам съемную квартиру в этом регионе, даже если это не так, все равно заявите об этом. Ваша задача не попасть в СИЗО, а уж находясь на воле проблему с жильем можно будет как-то решить.

Главное, это побольше размышлять, как можно улучшить свои позиции в суде.       Постарайтесь сами создавать позитивные основания, если их нет, к примеру,       попросите ваших близких собрать положительные характеристики на вас у ваших соседей, начальства или взять у врача справки о ваших болезнях. Старайтесь опровергнуть каждый аргумент обвинения, требуйте, чтобы они подтверждали свои доводы, хоть суды обычно и не разрешают задавать обвинению вопросы.

По закону каждый раз необходимо обсуждать возможность избрания более мягкой меры пресечения. На практике это выглядит так, что следствие говорит одну фразу – «применение иной, более мягкой меры пресечения не сможет выполнить задачи, поставленные перед ней УПК», причин этого объяснять не будут. Но вы все равно должны настаивать на своем. В целом домашний арест очень часто действительно может выполнить свои функции. С электронным браслетом возможность сбежать стремится к нулю, следствие может не соглашаться с этим, но тогда оно должно хотя бы попробовать доказать, почему лицо может скрыться, находясь в электронном браслете. Например, можно заявить, что у обвиняемого есть знакомые способные перепрограммировать браслет. Но поскольку состязательности в российских судах нет, то никто заниматься спорами с вами не будет. Но бороться все равно надо.

Старайтесь говорить каждый раз, когда у вас есть возможность. Ведите себя вежливо. Не надо читать по бумажке. Все должно идти от вас. Можете заранее накидать текст речи и выучить его, но лучше вместо этого накидать тезисы и опираться на них, так как в попытках выучить текст слово в слово, легко растеряться, когда начинаешь отклоняться от текста.

Конечно, не забывайте заявить о своих идеях, так как суд это отличная трибуна для пропаганды. Поэтому старайтесь через товарищей и родственников в суд приходить, как можно делать так, чтобы в суд приходило как можно больше зрителей и в том числе журналистов. Как я говорил ранее – система не любит огласки своих преступлений.

Примерно таковы советы по поведению при избрании меры пресечения. Конечно, их соблюдение далеко не гарантирует, что вас выпустят, но их выполнение максимизирует ваши шансы. Вы будете уверены, что сделали все, что могли, ваши родные и близкие будут гордиться тем, как вы грамотный и упорный человек, а общество проникнется к вам симпатией, а к государственной машине ненавистью, за то, что оно преследует такого человека.

Суть обвинения

Любовь к Отечеству, раз она не совпадает

со взглядами правительства, карается

как самое тяжкое преступление.

Дмитрий Шилов, дореволюционный политик.

Обратно на Петровку я ехал не в том темном, тесном помещении, а в отделе, огороженном решеткой, из которой открывался вид кресла для конвоя. В этом помещении, где я сидел, уже могли с комфортом поместиться 3 человека.

Вернувшись на ИВС, я обсудил с сокамерником поездку. Остаток дня мы провели как обычно, а на следующий день пришел следователь, и меня вновь повели в специальный кабинет через все ИВС. В кабинете в этот раз сидел Быстров вместе с Юрием. Быстров приехал, чтобы ознакомить меня с экспертизами по делу, а также с постановлениями об их назначении. В соответствии с УПК, вас обязаны знакомить со всеми экспертизами по делу. Вы имеете право сформулировать свои вопросы к эксперту, а также сделать замечания к постановления, при условии, что замечания или вопросы следствие посчитает обоснованными, назначается дополнительная или повторная экспертиза, если экспертиза уже было проведена до ознакомления.

Как правило, замечания касаются недостаточной или отсутствующей квалификации экспертов, или нечетко сформулированных вопросов. Важно помнить, что не ознакомление с экспертизами это очень серьезное нарушение. Если вопросы или замечания не были учтены, есть возможность обжаловать решение следователя прокурору и руководителю следственного управления. Недооценивать экспертизы нельзя, зачастую именно они составляют основу доказательной базы, особенно по экстремистским делам.

И вот Быстров ознакомил нас с постановлениями и результатами экспертиз. Всего было две экспертизы. Одна касалась нашего «Манифеста», ее проводили уже знакомые нам Крюкова и Тарасов. Вторую, проводила какая-то женщина, эта экспертиза была посвящена лозунгам на «Русских маршах» в 2015 и в 2016 годах. Несмотря на то, что экспертизы были психолого-лингвистическими, первую проводили переводчик и учитель математики, а вторую только один лингвист. Психологом никто из них не был. Это было грубое нарушение, экспертизу обязаны проводить лица, имеющие соответствующую квалификацию. Данные нарушения мы, конечно же, указали в замечаниях.

После мы обговорили несколько вопросов со следователем, а потом остались наедине с адвокатом. Юрий сказал, что эксперты, которые идут по делу, уже ранее проходили по моему первому делу, и именно из-за их сомнительной компетенции первый приговор и был отменен. Мы обсудили с адвокатом еще пару мелочей, после чего вернулся следователь. Адвокат передал мне стопку документов. Это были сделанные им копии материалов поданных следователем в суд при назначении меры пресечения. Часть из них я брать не стал, это были те документы, которые уже у меня были.

Документы я подробно просмотрел уже в камере. Это были справки об оперативно-розыскных мероприятиях, результаты экспертиз, постановление о соединении дел. Внимательно ознакомившись с материалами, я наконец-то, смог составить общую картину дела. Мне вменялось создание экстремистского сообщества «ЧБ», согласно материалам дела я объединился с такими же, как и я, лицами разделяющими неонацистские и расистские взгляды и в неизвестном месте в 2015 году мы приняли решение создать организацию для совершения экстремистских преступлений. Согласно материалам дела это именно я разработал символику «ЧБ» – «кельтский крест», хотя это было не так. Этот символ уже десятки лет использовали правые организации по всему миру. Многие положения мне льстили, например следствие писало «Чёрный блок ставил своей задачей установление нового политического, экономического порядка в России, создание новой религии путем поднятия социального протеста населения», «организация отличалась сплоченностью, дисциплиной, законспирированностью, четким разделение обязанностей ее членов». Конкретные экстремистские преступления заключались в следующем:

– Лозунг «Россия для русских – Европа для белых» с Русского марша-2015. Это как раз и был тот лозунг, который я отправлял на проверку в прокуратуру, возможно именно из этого моего заявления они и вспомнили про этот лозунг;

– ряд лозунгов с Русского марша-2106 и мое выступление на нем;

– «Манифест 14 пунктов».

Вся остальная наша деятельность, пусть даже находящаяся в рамках закона формировала в своей совокупности состав преступления «Организация деятельности экстремистского сообщества». То есть даже если мы возлагали цветы от лица «ЧБ» это уже было преступлением. Конечно те признаки экстремизма, найденные экспертами, были абсурдны и притянуты за уши. Переводчик и учитель математики, проводившие экспертизу «Манифеста», где то в нем увидели призывы к насилию, однако в чем они конкретно проявлялись, те так и не смогли указать. Нашли также и признаки возбуждения ненависти и вражды к социальным группам «выходцы с Закавказья и Средней Азии», что по их мнению проявлялось в требовании «депортации всех нелегальных мигрантов, закрытии границ со странами Средней Азии и Закавказья, пересмотра правил получения гражданства и проверке права легальных мигрантов находиться на территории России». Казалось бы абсолютно цивилизованные требования, но предвзятые «эксперты» смогли как то к ним прицепиться, при том свою логику расписывать они не стали. Вторая экспертиза касалась Русского марша-2016. Экспертиза была более менее подробная в сравнении с первой, но все равно было очевидно, что эксперт выполнял команду любой ценой притянуть наши лозунги к экстремизму. Мы всячески продумывали наши лозунги, чтобы нельзя было признать их экстремистскими, с целью чего, например, практически убрали лозунги про мигрантов, сосредоточившись больше на критике правительства. Однако все равно псевдоэксперты нашли до чего докапаться, выстраивая изумительные логические цепочки. Например, я говорил, что мы арестуем продажных чиновников, эксперты делают вывод, что поскольку у меня нет полномочий для их ареста значит я собираюсь насильственным путем, незаконно прекратить деятельность органов государственной власти, то есть призываю к вооруженному перевороту. Или несколько отдельных речевок эксперт соединила в один логический ряд, и получилась такая картина: лозунг «К стенам Кремля – ни шагу назад» означает, что я призываю явиться к месторасположению президента РФ и, почему то, по логике эксперта, еще и правительства (которое находится в совершенно другом месте), насильственно захватить власть, а лозунг – «Армия с народом – не служи уродам» означает, по мнению все того же эксперта, что я призываю вооруженные силы не препятствовать захвату власти. Лозунг «Мы готовы стоять до конца» – расценили, как нашу готовность оказать вооруженное сопротивление представителям власти. Разумеется, все выводы экспертов были высосаны из пальца, и я понимал, что в дальнейшем я должен буду на допросе расшифровать подробно каждый лозунг, к чему я уже начал готовиться.

Помимо этого в материалах дела было много любопытной информации. Я прочитал протоколы допросов свидетелей. Спорыхин дал достаточно хорошие показания, правда зачем-то ляпнув имена двух наших соратников и дав расплывчатую информацию о них. Очевидно, что знал он о них куда больше, чем рассказал следователю, судя по всему, он малость переволновался на допросе. В принципе сама по себе сообщенная им информация мало что давала следствию, но в совокупности с другими данными могла навести силовиков на след. Прочитав протокол допроса Долгова, я понял, кто это. Это был молодой соратник Саша, с которым мы учились в одном вузе. Бедный парень оказался в прицеле следствия из-за Баграмяна, который из личной странички Саши сделал организационный аккаунт «ЧБ». Именно с этого аккаунта администрировалась наша группа, с нее же был выложен «Манифест». Силовики вычислили на кого ранее был зарегистрирован аккаунт и явились к Долгову домой с обыском. В принципе в своем допросе Долгов тоже не рассказал ничего существенного, что свидетельствовало бы против нас. Конечно, он как и Дима назвал приблизительные данные одного из наших соратников, видимо под психологическим давлением следствия. И, как и в случае со Спорыхиным, эти данные, сами по себе малозначимые, могли в совокупности с другими доказательствами указать следствию под кого надо копать.

В деле имелись справки о проведении оперативно-розыскного мероприятия «опознание» в ходе которых сотрудники ГУПЭ на Русском марше установили данные меня, Спорыхина и двух соратников, которых позже, в допросе, укажет Спорыхин. Интересна была также справка ГУПЭ где указывалась различная информация о нас, вплоть до того, что описывали участие бывшей жены Спорыхина в националистической организации в Смоленске, и указывались даже паспортные данные членов этой организации.

Поразило отсутствие в деле показаний Баграмяна., при том, что он был в Следственном комитете и фигурировал во всех материалах. Очевидно, что тот давал следствию консультации, в каком направлении работать. Получился такой армянский тандем «Баграмян-Аватесян».

В целом на тот момент я оценивал свои шансы довольно позитивно. Никакого насилия мне не вменяли, доказательств кроме экспертиз, по сути, и нет, хотя как сказал адвокат, материалы с которыми нас ознакомили это от силы десятая часть общих материалов дела, именно поэтому мы решили до последнего затягивать момент допроса, чтобы дать показания, когда мы поймем, сколько у следствия действительно есть доказательства.

Я тогда еще не смотрел, какие срок положены по статьям, которые мне вменяют, и полагал, что мне дадут максимум 2-3 года, к тому же я рассчитывал, что Мосгорсуд отменит мое заключение под стражу. А пока меня ждало впереди несколько дней в ИВС, до отправки в СИЗО.

Дни в ИВС

Но любовь наша к Отечеству такова,

что мы мерим ее не нашим чувством,

а его собственным благом.

Цицерон, древнеримский мыслитель

На апелляцию по первому делу меня так и не возили. Как оказалось, суд оставил в силе приговор, лишь изменив в нем мелкие неточности, поэтому Юрий подал кассационную жалобу в Президиум Мосгорсуда и размышлял о подаче жалобы в ЕСПЧ.

Я много общался с Димой, моим сокамерником, естественно не рассказывая тех подробностей дела, которые ему не нужно было знать. Важно помнить, что везде могут быть стукачи и прослушка, поэтому не надо рассказывать тех вещей, которые вы собираетесь скрыть от следствия.

Мне повезло, что меня подселили к человеку, который уже отбывал наказания. Он рассказал мне много полезного о том, как вести себя в заключении. Сказал также, что лучше сидеть не на спецблоке, так как там нет никакой связи с внешним миром, кроме писем.

Дальнейшие несколько дней мы провели, читая книги, и общаясь друг с другом. Всего я провел в ИВС12 дней, хотя положено 10, а Дмитрий и того больше.

Делать в ИВС действительно нечего, кроме чтения книг, один день походит на другой. Правда под потолком, за решеткой висит радио, его нельзя включить или выключить, изменить громкость, им управляет кто-то из другого помещения. Когда не надо, его делали громче, например каждое утро включали гимн РФ (было забавно слушать слова про «свободное отечество»), когда же шли новости про тот же чемпионат мира по футболу, радио звучало приглушенно, так что приходилось вставать на лавочку, чтобы услышать результаты матчей.

Кормили на удивление хорошо, судя по всему, закупали из какой-то столовой или кафе. Учитывая, что у меня также была еда из передачек, питался я не плохо. К сожалению, из-за отсутствия холодильника еда быстро портилась. В неволе нет ничего постыдного, чтобы выбрасывать еду выдаваемую учреждением, но хлеб по тюремным понятиям нельзя выбрасывать в урну, его складируют отдельно, хоть потом его по итогу все равно выбросят в общий мусорный контейнер. Само собой разумеется, что вся еда в неволе считается общей.

Раз в неделю водят в душ по одному, но лично мне недостаточно было одного раза в неделю, и я старался дополнительно мыть голову под раковиной. Бритву в ИВС дают по требованию из личных вещей арестованного, тоже касается и лекарств.

В ИВС достаточно бдительно следят за заключенным. Каждый день узнают, требуется ли врач, есть ли жалобы и заявления. С периодичностью примерно в три минуты сотрудник ИВС заглядывает в глазок. В каждой камере стоит видео-наблюдение. На фоне этого, а также учитывая, как тщательно производится обыски, я размышлял, каким образом 10 лет назад Максим Базылев мог покончить здесь жизнь самоубийством, как гласит официальная версия. Скорее всего, его либо убили, либо дали возможность покончить с собой. В начале, я думал, что есть возможность разбить зеркало и вскрыть вены стеклом, но как сказал Дмитрий, это было оргстекло и самоубиться им не получиться.

В ИВС нет никакого понимания, кто сидит в других камерах. Везде водят по одному, даже если во время подачи еды кого то ведут по этажу, то специальное отверстие для подачи еды – «кормяк» закрывают, пока другого заключенного не проведут. Когда сотрудники заглядывают через «кормяк» в камеры, чтобы по разным причинам обратиться к арестованным, например, чтобы выдать передачку, никого з арестованных не называют по фамилии. Вместо этого сотрудник говорит, например, «Фамилия на «К», и затем ты уже сам должен назвать свою фамилию. Это делается для того, чтобы заключенные не услышали, кто находится в соседней камере, естественно по первой букве фамилии это сделать практически невозможно. Так оказывается психологическое давление, человек не знает одного ли его задержали, или рядом сидят его подельники. Так и я, проходя однажды, случайно мельком увидел, что ведут человека, похожего на моего товарища, о котором известно следствию. Позже я узнал, что я ошибся, и кроме меня никого не задержали.

Каждое утро проходят проверки, во время которых, сотрудники визуально осматривают камеры, узнают, нет ли жалоб и все ли заключенные на месте. Раз в неделю проходит обыск. Во время обыска одного заключенного выводят из камеры, а второй назначается дежурным и должен присутствовать при обыске. Во время этого мероприятия тщательно досматривают камеру с металлоискателем, вплоть до того, что ощупывают тюбик с зубной пастой. Когда перед обыском сотрудник спрашивает «Есть ли в камере что то запрещенное?», так и хочется сказать «Да, я куда то здесь положил, а куда забыл». Мероприятие это абсолютно бессмысленное, учитывая, что при таком тщательном уровне досмотра, пронести что-то запрещенное в камеру нереально.

За исключением времени проверки спать в ИВС можно в любое время главное не прятаться полностью под одеялом. Поэтому советую вдоволь выспаться в ИВС, пока есть возможность.

Так что можно посоветовать отдыхать в ИВС, собираться с силами перед СИЗО. Если вы будете сидеть с человеком, уже прошедшим неволю то слушайте его, он может многому вас научить.

Читайте книги. Это вообще очень важный вопрос, попросите через адвоката, чтобы вам передали побольше книг. Конечно, и в ИВС и в СИЗО есть свои библиотеки, но выбор там невелик и читать вам придется то, что дают, а не то, что хотите.

Не надо без нужды конфликтовать с сотрудниками, они почти ничего не решают, а вы в ИВС всего дней на 10. Поэтому лучше поберечь нервы. И вот по прошествии 12 дней меня наконец то усадили в полицейскую Газель и увезли в СИЗО. Мой сокамерник остался ждать своего отъезда в Бутырку.

Первое дело

Власть не может требовать уважение к закону,

когда сама его не уважает.

А. Ф. Кони, дореволюционный юрист

Часто я упоминал про свое первое уголовное дело, возбужденное в 2016 году, поэтому коротко обрисую его.

Дело было возбуждено Следственным управлением следственного комитета по ЮЗАО города Москвы на основании рапорта майора Красноперова, из ЦПЭ УВД по ЗАО города Москвы. Ранее Красноперов пытался завербовать меня, но получил отказ.

Мне вменялось возбуждение ненависти и вражды согласно статьи 282. Ч.1 УК РФ. Оно заключалось в том, что я якобы добавил песни групп «Коловрат» и «Банды Москвы» на своей странице Вконтакте. В этих песнях будто бы содержались фразы возбуждающие ненависть к таким социальным группам как коммунисты, мусульмане, мигранты. На деле мы с Юрием (адвокатом) убедительно доказали, что отсутствуют абсолютно все признаки состава преступления. На момент добавления песен, я еще не достиг возраста уголовной ответственности, наличие у меня умысла доказано не было, как и тот факт, что именно я добавил песни на страницу, а независимый специалист сделал вывод, что никакого возбуждения ненависти в песнях не было. Помимо этого в деле имелось несколько важных процессуальных нарушений.

Несмотря на это судья Зельдина (именно та, которой я в дальнейшем якобы угрожал) вынесла в отношении меня обвинительный приговор, назначив мне наказание в виде года лишения свободы условно с испытательным сроком 3 года. В дальнейшем Мосгорсуд отменил этот приговор и вернул дело в прокуратуру по причине того, что, во-первых, в приговоре было сказано, что я совершил преступление между январем 2011 и февралем 2016, такое неточное указание порождает ряд проблем как то, невозможность определить достиг ли я возраста уголовной ответственности, уголовный закон какого года применять и как исчислять сроки давности. Во-вторых суд обосновано поставил под сомнение компетентность экспертов, тех самых учителя математики и переводчика, чье заключение использовалось и во втором моем деле.

Однако прокуратура затем якобы устранила недостатки расследования и отправила дело на новое рассмотрение. В этот раз следствие сократило срок, во время которого я якобы разместил на странице песни. На сей раз, они заявили, что я сделал это в промежуток между 2013 и 2016 годами. То есть когда я уже достиг возраста уголовной ответственности. Сделан такой вывод был на основании липовой справки якобы из «Вконтакте» без подписи, данных отправителя, печати с сомнительным содержанием. Экспертов следствие нашло получше, однако их выводы все равно противоречили выводам независимого специалиста. Несмотря на указанные нарушения суд вынес новый обвинительный приговор, правда на сей раз более мягкий, мне назначили 160 часов обязательных работ. При этом суд проигнорировал, что все сроки давности привлечения к уголовной ответственности истекли. И уже когда я был задержан, приговор был оставлен в силе судом апелляционной инстанции.

Конечно, пока я два года находился под подпиской о невыезде, это не составляло для меня особого дискомфорта. Все ограничения, которые были на меня наложены это запрет выезжать из Москвы и обязанность являться по вызовам суда и следствия. Однако в дальнейшем, при избрании меры пресечения это был дополнительный аргумент для заключения меня под стражу.

Карантин «Водника» (СИЗО-5)

Относиться к преступнику надо с христианской любовью,

с простатою и снисхождением и остерегаться всего,

что унижает или оскорбляет его.

Низко преступление, а человек достоин сожаления.

Митрополит Московский Филарет (Дроздов).

Меня везли в полицейском автомобиле в СИЗО. Я как и в прошлый раз сидел в помещении огороженном решеткой, на руки мне надели наручники. Сопровождали меня двое сотрудников, мужчина и женщина 35-40 лет. Всю поездку они обсуждали своих детей, школьное образование. Ехали мы достаточно недолго, на это обратила свое внимание женщина-конвоир. Когда мы уже приехали, женщина вышла решать с СИЗО различные формальные вопросы. Мужчина решил поговорить со мной и поинтересовался, что у меня за статьи. Я ему рассказал как есть. Сотрудник оказался одним из многих, кто действительно все понимал.

– Да сейчас в стране совсем все плохо. Вон того же Квачкова абсолютно не за что посадили. – говорил полицейский.

Полковник в отставке Главного разведывательного управления (ГРУ) Квачков был осужден на тринадцать лет за подготовку государственного переворота. Дело было сфабриковано. У полковника и его подельников из оружия нашли только арбалет, коллекцию ножей и автомат Калашникова с запаянным стволом, какие используют в школах при обучении детей сборке-разборке. Ясное дело, что с таким арсеналом переворот не устроишь. Доказательств сговора на вооруженный переворот не было. В деле имелись совершенно абсурдные указания на «План Квачкова пригнать к Кремлю по Москва-реке боевую субмарину».

Истинной причиной преследования Квачкова было то, что он разъезжал по военным частям к многочисленным знакомым и настраивал армейское руководство против Путина. Российская власть боится недовольства военных, как огня.

– Люди просто ведут себя как трусливые бараны, ничего не хотят делать. Но сейчас вон НДС поднимают, пенсионный возраст, скоро почувствуют последствия этого на собственной шкуре, – размышлял он, – мне до пенсии два года осталось, я их спокойно отработаю и заграницу уеду. Я никогда не воровал и с оружием в руках защищать наворованное кем-то не собираюсь.Ты держись, читай книжки, вот в СИЗО спортзал будет, сможешь ходить. – подбадривал он меня.

И таких, как этот сотрудник, я встречал еще десятки раз. Через некоторое время меня вывели из машины и завели в задание СИЗО. С этого момента меня передали из рук МВД в руки ФСИН (Федеральная служба исполнения наказаний).

Первым делом меня обыскали, опросили, изъяли белье которое мне передали в ИВС. Пока меня обыскивали и фотографировали пришла врач.

– Отдавайте его обратно, я его не буду принимать. – заявила она, как будто это она решала кого забирать в СИЗО, а кого нет. Вообще в этой системе очень любят лишний раз показать свою мнимую важность, несуществующую власть.

– Это почему он что наркоман? – поинтересовался сотрудник ФСИН, принимавший меня.

– У него 228. – ответила та.

– У него не 228, а 282, это экстремизм.

– Ну все равно, – стервозно сказала она, – Как человек пойдет на экстремизм не употребляя наркотики?

В дальнейшем мне будут попадаться различные сотрудницы, как адекватные, так и противные как эта. Хотя вообще еще не раз мою статью будут путать с 228, что будет меня довольно сильно раздражать. Неужели люди не изучали в школе математику, если не в состоянии отличить две цифры. Кстати говоря, от доктора никоим образом не зависит, кого в СИЗО принимать, а кого нет, в дальнейшем еще многие по 228 статье заедут в это СИЗО после меня, сомневаюсь, что врач говорила про каждого из них, что их не примет.

После исполнения всех процедур меня отвели в душевую, а после отправили в специальное помещение, сборку, где я должен был ожидать. Пока ждал, я рассматривал висящие стенды. На одном из них так красиво разрисовывалась жизнь в СИЗО: спортзал, бильярд, дартс. В дальнейшем постоянно с кем я общался, вспоминали этот плакат. Возможно, для уже осужденных это соответствовало действительности, но для находящихся под судом и следствием, это все было недоступно.

Другой стенд был посвящен информационным вопросам. При том, как я с удивлением узнал из информации на стенде, привезли меня не в «Матросскую тишину», а в «Водник». Через некоторое время меня и одного казаха отправили из сборки в камеру. Тогда я думал, что меня завели в камеру, где я буду находиться постоянно, но как я узнал в дальнейшем, это был так называемый карантин. Таких карантинных помещений было несколько штук на первом этаже. В них могли держать человека 10 дней. Он предназначался для того, чтобы можно было определить в какую камеру в дальнейшем отправить человека исходя из его статьи, социального положения, склонности к сотрудничеству. Ведь если сразу, не думая, отправить человека в первую попавшуюся камеру, естественно это может привести к различным конфликтам.

В карантине, в отличие от камер для постоянного содержания, по понятным причинам, нет холодильника и телевизора, зато в отличие от ИВС на карантине есть чайник, отдельная комната с унитазом и умывальником.

В карантине, куда вошел я стояло 8 койко-мест – шконок, в том числе две двухярусные кровати. Также там стоял металлический шкаф для вещей, прикрепленный к стене, несколько тумбочек, длинный стол дубок и два окна с решетками.

Несколько коек уже были заняты. Помимо меня и казаха, там уже сидело двое русских и один кавказец. Я поздоровался, положил матрас, металлическую посуду, которую мне выдали по прибытии в СИЗО. Со мной сразу заговорил русский мужчина, лежавший на койке. При заезде в СИЗО поначалу не принято при знакомстве пожимать руки, это делается потому, что если человек окажется, например гомосексуалистом или работающим на органы, то пожавший ему руку «зашквариться» то есть испортит тем самым свою репутацию.

      Заговоривший со мной мужик, Саня Белорус, оказался так называемым второходом, то есть человеком раньше отбывавшим наказание в местах лишения свободы (МЛС). Поэтому он был довольно опытным в плане поведения в неволе. По закону второходов должны держать отдельно от не сидевших, чтобы первые не оказывали дурного влияния, но иногда эта норма не соблюдается. Саня Белорус начал задавать мне вопросы, которые принято задавать только что заселенным в камеру. Какая статья? Сидел ли? Писал ли на кого-нибудь заявления? Был ли свидетелем? Сдавал ли кого-нибудь?

После того, как я ответил на все вопросы, мне предложили поесть. На столе в миске лежала порция тюремной еды – мясо с картошкой. Я поел ее, параллельно говоря, что думал, что в тюрьмах кормят хуже. Я немного ошибался, потому что такую еду как в день заезда в дальнейшем давали не часто.

Моя статья и тогда и в дальнейшем, у всех вызывала интерес. Обычно сажают за кражи, грабеж, нанесение вреда здоровью, наркотики. Экстремизм же это довольно необычно. У всех вызывает удивление, как можно сесть в тюрьму за убеждения, а не из корыстного интереса. Тем более, если твои убеждения, ты отстаиваешь только словом, а не совершаешь ради своих идей теракты.

У всех остальных были банальные статьи, мелкие кражи и грабежи. Был один интересный молодой коммерсант, обвиняемый в грабеже в особо крупном размере, хотя судя по его рассказам, его должны были привлекать за мошенничество, несмотря на то, что он сам особо не понимал, за что его арестовали. В целом в «Воднике» я не встречал каких то известных заключенных, либо просто проходящих по серьезным уголовным делам. Да и людей с относительно высоким социальным статусом там было не особо много.

Саня Белорус рассказывал нам всем как правильно вести себя в неволе, как заходить в камеру, о чем можно говорить , а о чем нельзя. Мне повезло, что я вновь столкнулся с человеком, прошедшим тюремную жизнь. В принципе я еще на воле активно интересовался всей этой темой, а также в движении часто приходилось сталкиваться с людьми прошедшими зону. Поэтому я в целом заехал подготовленным. В тоже время многие попадают в тюрьму без такой подготовки, от чего испытывают в дальнейшем большие проблемы.

В целом надо запомнить, что в неволе не приветствуются те, кто прибегает к помощи органов для решения своих проблем с другими людьми. Поэтому не надо рассказывать о том, что вы писали на кого-то заявления, или проходили свидетелем по какому то делу. Конечно другая ситуация если вы писали заявление на сотрудников правоохранительных органов, в связи с исполнением ими своих служебных обязанностей. Но об этом на всякий случай тоже лучше сразу не говорить, лучше втереться к людям в доверие и уж потом ставить их в известность. На мой взгляд, в принципе, не надо лишний раз писать на кого либо заявлений, если речь идет о конфликтах с гражданскими лицами. Лучше решать проблемы самостоятельно, но если уже были такие случаи на воле, то желательно о них не распространяться. Конечно, есть мнение, что надо сразу говорить о таких случаях, мол, если потом вскроется, то будет только хуже. Но на практике такое достаточно редко всплывает, во многом из-за того, что большинство составленных заявлений не приводит к возбуждениям уголовных дел.

Тоже самое, касается и сотрудничающих с органами стукачей. Но если написанные заявления еще можно как то оправдать, то стукачество – это практически непростительный проступок. Поэтому, тут могу только посоветовать не стучать по жизни, вести себя порядочно.

Не приветствуются гомосексуалисты, лица делавшие кунилингус. К моему удивлению, также отрицательно относятся к заключенным, кто целовал девушек, которые занимались с ними оральным сексом. Понятно, что так делают практически все, но логику этого понимать не надо, просто необходимо фильтровать свою речь, а если не умеете этого делать, то тогда лучше вообще не рассказывать про свою личную жизнь.

Также отрицательное отношение к лицам с длинными волосами, пирсингом, большим количеством сомнительных татуировок. Конечно, наличие этих атрибутов не означает, что вы плохой человек, но тюрьма это такое место где в людях скапливается много негатива, который они стремятся куда-нибудь выплеснуть, поэтому очень часто будут искать то, к чему можно прицепиться.

К вечеру я сел играть в домино с Белоруссом. В один момент открывается дверь, и заводят новенького. Это был первый человек, кого я увидел, проходивший по 228 статье, ч.2. – Хранение наркотиков. Его поймали за покупкой метамфетамина, но у него был большой стаж употребления наркотиков.

«Два-два-восемь» и тюрьма

На сегодняшний день самой распространенной статьей УК, по которой попадают в заключение, является 228 и стоящие с ней рядом: 228.1 – 234, связанные с хранением, производством, сбытом наркотиков, содержанием наркопритонов. Если более конкретно, то наказание отбывают более 138 тыс. человек осужденных по «наркотическим» статьям, то есть 26% от общего числа отбывающих наказание в виде лишения свободы. Эта статья УК даже получила название «народной». Число осужденных по этой статье растет год от года. Параллельно растет популярность идей о смягчении антинаркотического законодательства – вплоть до легализации легких наркотиков. Люди говорят: распространение и хранение наркотиков вообще не такие уж опасные деяния, либо же их общественная опасность сильно преувеличена. Да, мол, есть серьезные наркотики вроде героина, уничтожающие личность и здоровье человека, но карать за употребление, например, марихуаны или гашиша нерационально и несправедливо. Но я как человек, уже не первый месяц находящийся в тюремных застенках и повидавший достаточно много обвиняемых по наркотическим статьям, могу сказать, что опасность даже легких наркотиков не то что переоценена, – но, на мой взгляд, даже недооценена.

Типичный обвиняемый по статье 228, даже если он на протяжении жизни употреблял в основном легкие наркотики, это человек, который на воле особо ничем не увлекался, не имел высоких стремлений. Официальная статистика показывает, что большинство осуждённых по 228 статье не работали на свободе, не имели постоянной занятости. Как отметил один мой сокамерник: «Когда покурил траву – ощущения такие, как будто ты весь день работал, сильно устал, и не хочется ничего делать». И действительно, от чрезмерного употребления «травки» человек часто теряет желание искать престижную работу, учебу, заниматься спортом, не говоря уже об участии в политической жизни общества.

Дальше – больше. От тяжелых наркотиков сильно снижается сексуальное влечение. Каково было мое удивление, когда я в дальнейшем узнал, что находящийся со мной в одной камере в течение двух месяцев женатый человек заявил о том, что интимные отношения у него с супругой были месяца четыре назад. На вопрос о причине, почему у молодого парня такие проблемы, он ответил, что ему попросту не хотелось. Вообще, у наркоманов, как правило, большие проблемы с личной жизнью: ни жены, ни детей, ни постоянного сексуального партнера – или вообще сколько-нибудь насыщенной жизни.

Хотя попадается и другая крайность: когда наркоманы очень в раннем возрасте заводят детей, не имея при этом хорошего заработка, жизненного опыта. Когда общаешься с абсолютно глупым, неуверенным в себе, неприспособленным к реальной жизни человеком, удивляешься: чему он вообще может научить детей? Что он им даст, если человек ведет себя сам как ребенок?

Наркоман в камере не читает книги, не занимается спортом; только и делает, что смотрит телевизор. С ним часто сложно поговорить на какие-то интересные темы. Хорошо, если из него получается хотя бы просто слушатель.

Удачная ситуация складывается, если наркоман попадает в спецблок, где сидят обвиняемые по другим статьям, не связанным с наркотиками. Тогда у него появляется шанс исправиться, взяться за голову. Не раз видел примеры, как люди, лишенные доступа к наркотикам, меняются и становятся читающими, спортивными мужиками. Беда, если они оказываются в камере с такими же наркоманами; тогда разговоры на приличные темы сменяются на воспоминания о том, как кто «употреблял», и человек возвращается на путь деградации. Еще хуже, когда наркоман оказывается в корпусе или в камере, где из-за коррупции в органах ФСИН заключенные имеют доступ к наркотикам. Тогда эффект от изоляции от общества стремится к нулю.

Еще одним интересным открытием является тот факт, что большинство наркоманов и наркоторговцев имеют диаметрально противоположные интересы с обвиняемыми по политическим и экономическим статьям. Большинство обвиняемых по статье «Мошенничество» и практически все политические не признают своей вины, считают себя несправедливо преследуемыми, поэтому они всячески заинтересованы в максимальном соблюдении закона в судах, в объективном рассмотрении дела. Обвиняемые по «наркотическим» статьям – напротив, почти всегда признают вину, берут «особый порядок» и чаще всех остальных обвиняемых предлагают деньги следователям, оперативникам, судьям, прокурорам – с целью уйти от наказания или получить меньший срок. Таким образом, интересы наркоманов состоят именно в усилении коррумпированности судебной системы.

Часто говорят о том, что по пути ослабления антинаркотического законодательства идет весь мир. Однако страны, где легализованы легкие наркотики, можно пересчитать по пальцам; а других странах наказания за статьи, связанные с наркотиками, зачастую являются более строгими, чем в РФ.

К примеру, фигурант известного дела «Джонс против США» (2013 г.) получил за попытку продажи 5 кг кокаина пожизненное лишение свободы – при том, что употребление легких наркотиков в Калифорнии (где его судили) легализовано. Приговор был отменен верховным судом США лишь из-за процессуальных нарушений. Для сравнения: в России за то же самое преступление человек получает 10–15 лет, а один из таких осужденных, сидящих в «Матросской тишине» за 24 эпизода продажи кокаина, получил восемь лет лишения свободы. Поэтому – даже при сравнении с ведущими западными демократиями – антинаркотическое законодательство в РФ далеко не самое жесткое.

Поэтому надо понять, насколько наркотики пагубны для общества и отдельных людей. Употребление их приводит к деградации личности, превращению активного, деятельного человека в пассивного, ленивого «овоща». Так что предложение легализовать легкие наркотики, смягчить антинаркотическое законодательство, выглядит достаточно безответственно. Вместо этого для эффективной борьбы с наркотиками, для защиты общества необходимо принять следующие меры:

полностью оградить заключенных от возможности употребления наркотиков в СИЗО и колониях, истребив коррупцию в системе ФСИН;

уничтожить коррупцию в судах, чтобы обеспечить неотвратимость наказания за хранение и продажу наркотиков;

широко распространять в обществе информацию о реальных сроках по «наркотическим» статьям, так как многие попавшиеся на наркотиках признаются, что на свободе даже не представляли, сколько могут получить по «два-два-восемь».

Конечно, осуществить все это на практике довольно сложно, но необходимо: именно такие меры смогут обеспечить моральное и физическое здоровье нации.

Возвращаясь к Макарову, он был типичным заключенным, попавшимся по статье 228. Целыми днями он ничего не делал, только спал или смотрел в стену. Как и многие по данной статье, с которыми мне предстояло в дальнейшем встретиться, он плохо выглядел, ничем не интересовался, медленно соображал. Конечно, по 228-ой статье иногда попадаются и относительно адекватные люди, еще не успевшие попасть в зависимость от наркоты, но большинство это уже неполноценные люди, у них нет великих жизненных стремлений, тяги к знаниям, наркотики рождают в них пассивность и очень часто попадание в СИЗО помогает этим людям избавиться от зависимости. В тюрьме я окончательно убедился, что был прав, когда на воле выступал против легализации наркотиков.

Этот парень, Александр Макаров, опять же, как и большинство по данной статье, вины отрицать не стал и надеялся, что особый порядок приведет к минимальному для него сроку. Как и многих других, по данной статье, его избивали при задержании, полиция с отвращением относится к попадающимся по статье 228. Как я позже узнаю, эта статья самая распространенная в РФ, особенно среди молодежи. Даже горько осознавать такой уровень падения нравов в обществе.

Еще днем Саня Белорус сказал сокамернику коммерсанту-грабителю, Денису, что он должен днем поспать, потому что вечером им надо будет «копать дорогу». Я много знал про жизнь за решеткой, но про какую то «дорогу» слышал впервые. Как оказалось, дорога это межкамерная связь, которая заключается в том, что заключенные, как правило, при помощи веревок, передают из камеры в камеру различные вещи, в основном записки, сигареты, чай, сахар, иногда доходит до более редких вещей таких как телефоны, наркотики или даже животные. Обычно дорогу организуют с помощью веревок, которые выкидывают из окон, полагая связь между другими камерами, которые подцепляют веревки, привязывают к ним груз, часто кладя его в носок или в сумку, привязанную к веревке. Бывают и другие виды дороги, например когда веревку просовывают через вентиляцию или даже через канализационные трубы (так называемая «мокрая дорога»).

В нашей камере Саня Белорус хотел сделать дорогу прокопав отверстие в потолке, возле отопительной трубы, соответственно под утро надо было замуровать это отверстие. Однако вечером, как оказалось, в камере выше нас никого не было, либо там была так называемая «шерстяная хата». «Шерстяными» за решеткой называют тех заключенных, с кем не держит контактов основная масса заключенных. «Шерсть» это своеобразная каста неприкасаемых среди заключенных, которые по тем или иным причинам не держат связь с остальными. В шерсть могут быть изгнаны стукачи, лица сдавшие своих подельников, извращенцы. Соответственно, если с шерстяным не будут держать общения, то порядочны арестант напротив, о общения отказаться не может, поэтому организация межкамерной связи становится обязанностью.

Возвращаясь к «дороге», постукивая по трубе и крича в окно, мы поняли, что делать дорогу через потолок не вариант, поэтому пришлось пробовать наладить дорогу через окно. Однако для этого необходимо было найти какую либо палочку, чтобы сделать «удочку». И с помощью нее подцеплять веревку, которую будут спускать к нам сверху, так как несколько решеток и проволок мешали просто взять и вытянуть руку в окно. Поначалу мы пробовали сделать удочку из веника, но у нас это не получилось. Пришлось оставить попытки наладить дорогу до завтра. Вообще положение дороги довольно разнится от СИЗО к СИЗО. Межкамерная связь запрещена приказом Минюста. ТО что в СИЗО организованы дороги легко заметить по куче веревок, выкинутых из окон. О том, что в СИЗО есть межкамерная связь знают все, и администрация смотрит на это сквозь пальцы, лишь перед проверками предупреждая заключенных о необходимости приостановить дороги на время проверки. Да и проверяющие наверняка знают о том, что в СИЗО действуют дороги. С ними не борятся по разным причинам. Частично из-за коррупции в рядах ФСИН, частично опасаясь сопротивления арестантского собщества и конечно одна из причин это банальная лень сотрудников ФСИН. Во всех СИЗО Москвы организованы регулярные дороги, разница в той степени в какой администрация закрывает на них глаза. Исключение составляют только спецблоки различных СИЗО, СИЗО-3 (Лефортово) и «Кремлевский централ» 99/1, шестой спецблок «Матросской тишины».

Дороги создают определенные проблемы для заключенных, так как при организации дороги, то есть, ее налаживании, создается много шума, от перекрикивающихся через окна заключенных, однако, несмотря на шум и комаров я уснул достаточно быстро.

К слову сказать, что дороги действуют круглый год, поэтому всю зиму заключенным приходиться спать в куртках.

Еще в день заезда Саня Белорус рассказал нам об одной особенности тюремной жизни. В соответствии с правилами внутреннего распорядка (ПВР) администрация назначает дежурного по камере, который должен отвечать за порядок в камерах, присутствовать во время обыска. Каждый день дежурный менялся. На деле к этому относились чисто формально, обязывая по утрам, на проверке, подписываться в журнале о том, что человек ознакомился с тем, что его назначили дежурным. Помимо этого дежурный должен делать доклад, то есть сообщать, сколько человек находится в камере. Зачем это нужно, разве сами сотрудники не знают, сколько человек в камере? Ответа на этот вопрос никто дать не может. Так вот, как нам объяснил Саня Белорус, порядочный арестант не должен подписываться в журнале дежурств и делать доклады, по его словам, делая это, ты идешь на сотрудничество с администрацией. Как и смысл дежурства, смысл отказа от него был мне не особо ясен. Но я решил посмотреть на поведение других на проверке и от этого отталкиваться.

И вот часов в 10 утра настало время утренней проверки. Когда сотрудники СИЗО вошли в камеру, мы выстроились возле своих кроватей.

– Кто дежурный? – спросил начальник режима СИЗО.

– Нет дежурных, – ответил Саня Белорус.

– Тогда назначим. – ответил сотрудник и велел казаху расписаться.

Саня Белорус мимикой и жестами напомнил казаху, что расписываться он не должен.

– Я не буду! – ответил казах.

У него спрашивали причину, говорили, что в противном случае его подвергнут дисциплинарному взысканию, но он отказывался. Даже не стал писать от подписи в журнале. В итоге сотрудники ушли ни с чем, а Саня Белорус похвалил казаха. Вообще, что касается дежурства то надо смотреть на реакцию окружающих и исходя из этого действовать. Для любого здравого человека дежурство не значит автоматического сотрудничества с администрацией. Это просто формальность, не нарушающая принципов. Поэтому смотрите на остальных, если все не расписываются, то не надо без нужды идти против коллектива, портить свою репутацию. А администрации вы уже отдельно можете объяснить ситуацию. Главное не жаловаться, не говорить, что вам угрожают, а сказать мол, «Мне еще с людьми сидеть, я понимаю, что обязан расписываться, но отношений с заключенными портить не хочу». Вас могут пугать карцером, но если вы тихо сидите, а не расписываются все, то шансы, что вас отправят в карцер, минимальны, ввиду ограниченности мест там. Конечно, можно сказать, что не надо плыть по течению и идти за толпой, но разве какие то дежурства это не то ради чего стоит идти на принцип.

Дальнейший день прошел относительно насыщенно. Сокамернику чеченцу весь день было плохо, судя по всему ОРВИ. Медикаментов ни у кого не оказалось, поэтому он стал стучать в дверь, чтобы попросить лекарства. Бил в дверь он очень долго, наверное, около часа. Рядом с дверью находилась кнопка вызова сотрудника, но, как объяснил Белорус, нажимать ее, по неписанным правилам, можно только в случае если заключенного выгоняют из камеры. Поэтому сколько чеченец не мучился, на кнопку он не нажимал, а лишь колотил в дверь. Даже когда сотрудники пришли, лекарств ему принесли только через несколько часов. Такой и дальше будет суть медицины в СИЗО. Можно долго мучиться и не дождаться помощи врача.

Кстати о таком правиле недопустимости нажатия на кнопку вызова, я в дальнейшем ни от кого не слышал. Все ею свободно пользовались.

Когда приезжаешь в карантин, у тебя, как правило, практически ничего нету с собой, в том числе еды и сигарет. Остатки моей передачки с ИВС съели очень быстро еще в первый день. Мы все сидели практически без всего. У ребят не было сигарет, им приходилось вытряхивать табак из остатка пачек и засыпать его в самодельную трубку, собранную из консервов. Поскольку я не курю, такими проблемами я не мучился. Доходило даже до того, что ребятам приходилось курить чай. Сам чай мы пили без сахара, потому что его тоже не было, то, что выдавала администрация, хватило от силы на пару чашек. Да и то, чтобы взять этот сахар, надо было вставать на завтрак в 7 утра, чего никому не хотелось.

По началу, два раза в день проходили проверки, утром и вечером. Как и в ИВС вначале проверки заходили сотрудники и узнавали, есть ли жалобы или заявления. Потом начиналась эпопея с дежурством., о которой я ранее упомянул. Далее проходил ритуал, которого я не виде на ИВС. Мы выходили из камеры, вставали лицом к стене, пока нас обыскивали, один сотрудник со здоровым деревянным молотком стучал по различным предметам мебели, в основном железным. Как я позже узнал, так они проверяли целостность конструкции, убеждаясь, что мы ни из чего не сделали заточек, нигде не делали тайников. Параллельно сотрудник визуально осматривал камеру, иногда залезая в наши вещи, часто вместе с сотрудником с молотком заходили иные представители администрации для осмотра. Если сотрудники видели что-то, что казалось им запрещенным, они сообщали об этом, либо выкидывали эти вещи из камеры. И такие проверки в дальнейшем меня ждали каждый день. Вечером было попроще, обходилось без ритуала с молотом и назначения дежурного, вечерняя проверка проходила быстро.

К середине дня казаху пришла передачка от подруги с различными сладостями однако сигарет не было, как мне объяснили в дальнейшем, первые две передачки сделать легко, близкие просто приходят в СИЗО или ИВС и передают что нужно, в дальнейшем процедура сложнее, уже необходимо записываться в электронной очереди на определенное число.

Казах и чеченец были мусульманами и поэтому периодически совершали намаз. Большинство нерусских, попадающих в МЛС, как правило становятся набожными только там. Очень часто свою религиозность они стремятся выставить напоказ. Когда живешь с мусульманами, это вызывает много дискомфорта, потому что из уважения к ним приходится тихо разговаривать, когда они молятся, воздерживаться от посещения туалета. Из-за этого крайне нелегко уживаться вместе.

СИЗО: связь с внешним миром

Нахождение в СИЗО – это естественная изоляция обвиняемого от внешнего мира, и придумана она для того, чтобы обвиняемый не мог угрожать свидетелям или потерпевшим, использовать связи, чтобы повлиять на ход расследования, общаться со своими подельниками – и так далее. Но полностью изолировать человека от связи с внешним миром нельзя, да и не нужно. Поэтому существуют способы, с помощью которых заключенный может передавать информацию вовне, и получать ее оттуда.

Основной и самый законный способ связи – это письма. К 2018 году вовсю действовала достаточно удобная система «ФСИН-письмо». Чтобы не отправлять письмо через Почту России, которое неизвестно когда дойдет, можно отправить за 55 рублей электронное письмо через Интернет. Доставка таких писем осуществляется в течение от одного до трех дней. Если оплачен ответ на письмо, то заключенному предоставляется пустой бланк формата А4. Вы пишете на нем письмо, передаете администрации, затем его сканируют и отправляют адресату. Все это делается довольно быстро, хотя конкретная скорость зависит от сотрудников СИЗО – цензоров. Они принимают и отправляют эти письма, а также следят, чтобы в них не содержалась информация, которая будет препятствовать установлению истины по уголовному делу. Например, если написать о том, что говорил на допросе, что известно следствию и подобное, – такое письмо обязательно передадут следствию. Подобное положение установлено соответствующим федеральным законом. Запомните: если пишете что то по делу, то надо передавать это только через адвоката – и ни в коем случае не через почту.

Другой способ общения с близкими – через администрацию; чаще всего это телефонные звонки. Разрешение на звонки необходимо получать у следователя, суда, если дело передали в суд, либо у начальника СИЗО, если приговор вступил в законную силу. Если еще идет рассмотрение дела, то разрешение на звонки могут и не дать, если суд или следователь посчитают, что звонки могут препятствовать рассмотрению уголовного дела. В чем именно это может проявляться – закон не проясняет. По факту, можно просто так, без объяснения причин, отказать обвиняемому в праве на звонки. На деле суд почти всегда дает разрешение на звонки, а следователи по особо важным делам – напротив, стремятся отказывать в звонках, чтобы оказать на подследственного давление.

Следствие, суд, начальник СИЗО могут дать сколько угодно разрешений на звонки – хоть сотню. Но обычно дают 20–40 за одно обращение, чего более чем достаточно. Одно разрешение дает право на 15 минут разговора. Как только минуты истекают – в счет идет следующее разрешение (то есть непрерывное общение в течении часа означает трату четырех разрешений). Естественно, звонить можно только на те номера, которые указаны в разрешении.

На звонки заключенных обычно водят раз в неделю. В специальном помещении стоят таксофоны, с которых и звонят заключенные. Все звонки записываются, а при необходимости слушаются.

Со звонками постоянно связаны какие-то проблемы. Например, с какого момента отсчитывать начало положенных пятнадцати минут – с набора номера или с момента соединения с абонентом? Сгорает ли разрешение, если не удалось дозвониться? Самое сомнительное требование, придуманное администрацией: каждое разрешение от суда должно содержаться на отдельной бумаге. То есть если на одной бумаге указано сорок разрешений, то особо придирчивый сотрудник будет трактовать это как одно разрешение. Соответственно, сорок разрешений должно содержаться, по логике ФСИНа, на сорока отдельных документах. Они придумывают это, чтобы им было удобнее вести документацию, но при этом все сотрудники трактуют данное правило по-своему. Давайте посмотрим на это с точки зрения закона и логики: не имеет значения, на скольких бумагах должны содержаться разрешения суда либо следователя. Иначе можно было бы требовать, чтобы решение об избрании меры пресечения на шестьдесят суток было оформлено на шестидесяти листах.

Помимо связи с внешним миром походы на звонки дают возможность лишний раз пересечься с заключенными из других камер. Похожим способом связи являются свидания. На них также могут дать (а могут и не дать) разрешения следователь, суд или начальник СИЗО. Заключенным позволено не более двух свиданий в месяц. В теории, свидание могут разрешить любому человеку – хоть другу, хоть подруге; но на практике разрешение дают только близким родственникам.

Длительность свидания, по закону, составляет до трех часов. Конкретная продолжительность зависит от администрации учреждения. Обычно ограничиваются одним часом. Часто заключенным, чьи близкие приезжают на свидания из других регионов, по личному разрешению администрации продлевают свидания до двух часов. Так, во время голодовки мне дали разрешение на максимальную длительность свидания – три часа.

Свидания похожи на те, что показывают в американских фильмах. Разговоры ведутся по телефону, через стекло. Разница только в том, что в России заключенного от близких отделяет помимо стекла еще и решетка, а расстояние между участниками свидания больше полутора метров. Поэтому дотронуться ладонями через стекло, как в кино, не выйдет.

Разговоры во время свиданий записываются – но, как признаются сами сотрудники СИЗО, никто их не слушает; конечно, если нет специального приказа на конкретного человека, то обычно это делает не ФСИН, а следствие. Но на всякий случай все равно не следует обсуждать на свидании всех и все подряд. Если есть необходимость передать какую-то важную информацию, то можно написать это на листе бумаги А4, обведя текст несколько раз, чтобы было видно, и показать этот текст через стекло.

Но если такой информации много, то лучший способ ее передачи – это свидание с адвокатом. Разрешения на встречи с адвокатом просить не надо: адвокат может приходить неограниченное число раз. Единственным ограничением является количество и заполняемость следственных кабинетов в СИЗО. Чтобы попасть на встречу со своим подопечным, адвокат должен за несколько дней записаться в электронной очереди; либо, встав в живую очередь, пройти на экспресс-свидание, которое длится 20 минут или немного дольше. Также адвокат может прийти со следователем, и тогда обязанность записываться в очередь ложится на следователя. В большинстве СИЗО проблема с визитами адвокатов к подзащитным нет. Исключение составляет «Лефортово», где на 350 заключенных всего шесть следственных кабинетов. Из-за этого адвокаты неделями не могут попасть к заключенным.

Встречи с адвокатом записываются на видеокамеру – без записи звука. Но это официально. Неформально в некоторых кабинетах стоит прослушка, и все знают об этом.

По закону, что-либо не относящееся к делу передавать через адвоката нельзя: для этого существует канцелярия СИЗО, где в течение нескольких дней переданное проверят цензура. На практике, сотрудники ФСИН слишком не заморачиваются и не сильно препятствуют передаче различных материалов через адвокатов. Особенно если передавать их аккуратно, накрыв материалами дела. Исключения касаются только личностей, за которыми установлен особый контроль: у них тщательно проверяют все переданные документы и изымают «постороннее». Поэтому такие люди ходят на встречи с адвокатами с парой баулов документов. Также практика недопуска «посторонних» материалов вовсю действует в СИЗО 99/1, так называемой «Девятке». Там адвокатам даже запрещают записывать что-либо со слов заключенного.

Это законные способы связи с внешним миром. Есть также не вполне законный способ связи – по мобильному телефону. В СИЗО запрещено пользоваться услугами сотовой связи, поэтому их приносят сюда тайными путями. Либо это делается через адвокатов, либо через коррумпированных «фсиновцев». Изредка они попадают в СИЗО через «дорогу с воли». Вероятность того, что в камере будет телефон, зависит от уровня контроля над корпусом. В общих корпусах обыски с изъятием телефонов проходят достаточно редко; пронести телефон достаточно просто, поэтому мобильные есть почти в каждой камере – причем часто это смартфоны.

Меры предосторожности заключенных при пользовании телефонами минимальны. На спецблоках же, где сидят люди с более серьезным уровнем дел, телефоны большая редкость, и держатся они недолго. Как правило, это не смартфоны, а самые дешевые кнопочные телефоны – «фонарики». Соответственно, и уровень предосторожности при пользовании телефоном на спецблоке гораздо выше. Обычно телефоны прячут в стены, под пол, даже в салаты и колбасу. По телефону надо говорить тихо, все это время фоном должен работать телевизор или вестись разговоры других сокамерников. Беседовать по телефону можно с ограниченным кругом абонентов – как правило, только с родителями. Те должны заводить для общения новый телефон, сим-карту, разговаривать на балконе или лестничной клетке. Дело обсуждать нельзя, с подельниками общаться тоже. Стоит самый простой телефон около тридцати тысяч. При всех этих условиях лично для меня телефон становился практически бесполезным: в нашем корпусе можно было звонить два раза в четыре дня, попадая на смену не самых дотошных и опытных дежурных. На разговор было всего 20-30 минут в день. Наличие мобильного порождает паранойю, обязанность постоянно хитрить, вертеться, стараться, чтобы телефон не обнаружили. А лично у меня проблем хватало и без телефона.

Кроме того, односторонняя связь заключенных с внешним миром обеспечивается посредством телевизора и газет. Телевизоры есть почти в каждой камере, нет их разве что на карантине, в ИВС, карцере – но там связь с внешним миром ограничена. Так, в ИВС и в карцере недоступны письма, звонки, свидания. Единственный источник связи – это адвокат. В свиданиях с ним ограничить не могут.

Получать информацию можно и из газет. Подписка на них осуществляется через администрацию СИЗО. Подписаться можно на любую печатную продукцию кроме экстремистской, эротической и порнографической. Обычно подписываются на «Ведомости», «Новую газету», «Коммерсант». У нас в шестом корпусе «Матросской тишины» так же бесплатно можно было получать газету «РБК».

Стоит упомянуть последний и малодейственный способ: это связь во время суда. В судебном заседании можно участвовать лично либо по видеосвязи. Когда присутствуешь сам – зависишь от конвоиров и судебных приставов, которые, как правило, запрещают общаться с близкими, пришедшими в суд. Хотя бывают и исключения, когда можно спокойно обменяться парой фраз; при этом передавать устно информацию можно через адвоката, который перед и после заседания имеет право переговорить с подзащитным. Передавать какие-либо материалы можно только через конвоиров – даже официальные документы. Лично мне пробовали передавать материалы, напрямую не относящиеся к делу. Публицистические статьи передать удалось, а вот тексты на иностранном языке конвоиры передавать отказались.

При участии в судебном заседании по видеосвязи – еще меньше возможностей пообщаться с близкими. Все зависит от секретаря судебного заседания, который на свое усмотрение может отключить – или наоборот, включить – звук на телевизоре, транслирующем изображение камеры в СИЗО. Конечно, обвиняемый имеет право на переговоры с адвокатом, но эти переговоры приходится вести во всеуслышание. Возле клетки в СИЗО и в зале заседаний есть специальные телефоны для переговоров с адвокатом, но я ни разу не видел, что бы ими пользовались. Поэтому суд – не лучший способ связи с внешним миром; скорее, это определенная моральная поддержка, возможность увидеть сразу нескольких близких людей.

Куда больше связей заключенный устанавливает с арестованными из других камер, корпусов, СИЗО – во время доставок на судебные заседания.

В тот же день меня повели к психологу. Это стандартная процедура необходимая для определения того в какую камеру в дальнейшем заселить человека и есть ли необходимость для применения к нему мер особого контроля. Я беседовал с молодым парнем-психологом. Вопросы были о том, чем занимался на воле, есть ли вредные привычки, из какой семьи. Послушав мои ответы, психолог сказал, что у меня прямо идеальная характеристика и удивился, что я тут делаю. Я ответил как есть, что боролся за установление нового порядка.

В течение дня Саня Белорус и Денис коммерсант, решили провернуть старый тюремный трюк с магазином. Суть заключалась в том, что другому человеку говорили, что можно сходить в магазин за продуктами. Делалось это тонко, разрисовывая легенду. Выглядела эта версия примерно так. Можно раз в несколько дней взять сумку и пойти в специализированный магазин ФСИНа за продуктами, иногда в сопровождении сотрудника, иногда одному. Для этого надо пойти на проверку с сумкой и сказать, что идешь в магазин.

Изначально так решили развести меня, потому что мол, у меня был рюкзак, и мне легче было бы донести покупки, но я сразу понял этот развод. Поэтому решили развести Александра Макарова, того, кто попался на наркотиках.

Расписывали картину похода в магазин так правдоподобно, что Макаров повелся.

– Если сотрудники будут не пускать в магазин, то они нарушают закон, поэтому если будут останавливать то вырывайся и все равно иди, – говорил Саня Белорус, – И не вздумай набухаться, по возвращении надо будет пройти алкотестер, если напьешься, то больше не отпустят. Да и вообще не пробуй убежать. Ты понял?

– Да я не тупой, я понял. – отвечал Макаров.

Мы все уселись, стали составлять список покупок. Почему то Макаров даже не задумался, что список получился настолько огромный, что один человек точно все это не унес бы.

– А у меня же денег нет, как я все это куплю? – интересовался Макаров.

– Насчет денег не беспокойся. – ответил ему Белорус.

И вот на вечерней проверке Макаров устремляется через сотрудников, с моим рюкзаком и словами «Я в магазин». Сотрудник остановил его и сказал, что для начала надо написать заявление. Очевидно, что сотрудник подыграл нам. Как писать заявление Макаров конечно не знал и я решил продиктовать ему.. К вечеру он написал заявление на имя начальника СИЗО – «Прошу отпустить меня в магазин для покупки продовольственных товаров». После того как мы все прочитали и посмеялись над этим заявлением, Макаров сдал его. Он не заподозрил неладное даже после нашей реакции на заявление, вполне возможно, что это последствия большого наркоманского стажа.

Вечером Макаров случайно нашел за трубой в туалете тонкую железную палочку с загнутым крючком на конце. Это была «удочка», сделанная из кусков проволоки, кем то до нас. Макарова похвалили за это, ведь теперь мы могли спокойно наладить дорогу.

И вот вечером мы по очереди цеплялись удочкой за проволоку в окне и тянули ее, чтобы таким образом, чтобы не разорвать ее. А когда это наконец удалось, мы смогли наладить связь с остальным СИЗО. Первым делом Белорус переписал все наши данные, то есть ФИО, возраст, статьи, откуда мы. Это общепринятая практика в СИЗО. Считается, что все про всех должны знать. Это делается, чтобы можно было, например, найти своих подельников или знакомых, или вычислить стукачей, непорядочных арестантов. Поэтому реагировать в штыки на это не надо. Если человек постыдного за собой не чувствует, то для него нет никаких сложностей, чтобы продиктовать свои данные.

После того как мы отправили письмо с нашими данными наверх, привязав его к опущенной в окно веревке, нам прислали своего рода гуманитарную помощь: сигареты, чай, сахар. Уже когда большинство легло спать, Белорус получил так называемый «прогон». Это было письмо к нам от смотрящего (ответственного со стороны заключенных) за карантином. Когда получали прогон, его содержание необходимо было довести до всех в камере, поэтому белорус разбудил нас всех и зачитал прогон. В основном там содержались общие слова, пожеланиями всего самого светлого, а также повторялось, о чем говорил нам Белорус днем, что не надо расписываться в журнале дежурств. После прослушивания прогона мы легли спать, а Белорус всю ночь стоял на дороге, то есть держал связь через нее. Он специально для этого переехал на кровать ближе к окну. По тюремным правилам дорожники (ответственные за дорогу) не спят по ночам, а высыпаются днем, когда дорога не функционирует.

Только мы проснулись, как оказалось, как оказалось, что Макаров умудрился накосячить. За день до этого Белорус поинтересовался, кто проснется утром на завтрак. Когда оказалось, что проснуться собирается только Макаров, Белорус попросил того разбудить его на завтрак и заодно взять на всех сахар. Макаров согласился, однако поутру никого не разбудил, сам съел завтрак, взял на себя сахар и выпил с ним чай. Естественно, за этот поступок Макарову сделали замечание остальные сокамерники.

На утренней проверке вновь встал вопрос о назначении дежурного. В этот раз администрация выбрала Макарова. Несмотря на то, что до него дважды доносили, что делать этого не надо, а потом еще и на проверке Белорус об этом напомнил, Макаров подошел и послушно расписался в журнале дежурств. После проверки по этому поводу начался скандал. За свой поступок Макарову пришлось весь день слушать приколы и издевательства над собой. Макаров, либо в силу природной некоммуникабельности, либо из-за длительного употребления наркотиков, не мог нормально оправдаться. Этот человек с одной стороны не стал с самого начала признавать свою неправоту, с другой стороны не придерживался своей позиции до конца, постоянно меняя свое мнение, когда на него давили. В итоге к нему к нему отнеслись достаточно снисходительно, договорившись не портить ему жизнь, но об инциденте сообщить по дороге мы были обязаны.

Поддержание чистоты и порядка в камерах лежит на заключенных, на карантине сотрудники особенно напоминали нам об этом, отчасти проверяя нашу склонность к противостоянию давлению, отчасти из-за того, что на карантине, только что прошел ремонт. Постоянно сотрудники задавали вопросы – «Почему на стене какая то отметина?», «Почему пол грязный?», «Почему половины веника нет, вы его скурили?». Иногда доходило до смешного, когда сотрудники приходили фотографировать состояние карантина, чтобы потом показать начальству. Или спрашивали, почему там так грязно, показывая на урну. Мы все равно решили убраться, не потому что фсиновцы так сказали, а потому что самим стало неприятно жить в бардаке. Изначально шли разговоры о том, что Макаров за свои косяки должен убираться за всех, но его пожалели и сошлись на том, что он должен убраться только в туалете.

Вообще пример с Макаровым показывает, что в тюрьме не надо лишний раз идти против толпы, слушать чему тебя учат более опытные сидельцы. А даже если надо поступать по своему, не плывя по течению, то необходимо быть готовым идти до конца, твердо придерживаясь своей точки зрения. Конечно, не надо забывать про коммуникабельность, если человек активно общается, слушает других, умеет вызывать симпатию то ему многое способны простить. Макаров не придерживался этих советов, за что до перевода в другую камеру, его в мягкой форме гнобили, называли дежурным или дневальным. Хотя до жести не доходило, его пускали за стол, делились с ним передачками.

В СИЗО если ты обладаешь какими то навыками, это очень ценится среди сокамерников. Например, человек может уметь готовить или делать стрижки и подобное. Когда узнается что человек работал по профессии, которая может пригодится в застенках, к нему сразу обращаются за помощью. Это с одной стороны резко поднимает авторитет среди заключенных, с другой стороны порождает кучу новых обязанностей.

Для меня такими навыками оказались мои юридические знания. Наверное, чаще всего именно к юристам другие заключенные обращаются за помощью. Поэтому меня начали просить составлять апелляции. У большинства нет средств на платных адвокатов, а адвокаты по назначению, как правило, не обжалуют заключение под стражу. Поэтому рассчитывать приходиться только на себя, а в данном случае пришлось рассчитывать на меня. Чеченец и казах попросили написать апелляции на их меру пресечения, а Белорус на смягчение приговора. Казаху и чеченцу я сразу сказал, что шансы на то, что в апелляции их отпустят низкие, они не москвичи, казах еще и безработный. Но в тоже время они прекрасно понимали, что если ничего не делать, то шансы выйти еще ниже, поэтому я дал им некую надежду. С Белорусом же ситуация иная. Он получил всего 4 месяца за то, что украл водку из магазина. Если он не обжалует решение, то его увезли бы в лагерь, отбывать пару месяцев наказание. Понятное дело никому не хочется ради двух месяцев переезжать неизвестно куда на лагерь, особенно учитывая бесчеловеческие условия перевозки заключенных. Если же он обжалует решение суда, то эти 4 месяца проведет в СИЗО, а учитывая недавно принятые поправки в закон, и того меньше. Так как, до вступления приговора в законную силу, один день в СИЗО равен полутора дням в лагере общего режима. Поэтому он был заинтересован хотя бы в самом факте обжалования приговора, с просьбой смягчить его.

Каждому из них я помог составить апелляцию, мне было приятно помочь тем кто просит, да и занять себя чем то. После того как все прочитали свои жалобы, каждый благодарил меня. «Вообще все четко расписал, они просто обязаны отпустить меня после такой жалобы» – восхищался чеченец.

Чуть позже продолжилась тема с «Походом в магазин». Теперь уже Макарова убеждали, что он должен искупить вину и сто процентов сходить в магазин. Заявление с просьбой отпустить его в магазин вернули, и сотрудники в шутку сказали, что надо написать еще заявление с просьбой выдать ему деньги на покупки.

За день до этого мы обсуждали, какую то непроверенную информацию, что на содержание каждого заключенного государство тратит 2.500 рублей в день. То есть на воду, еду, свет, тепло. И на следующий день мы передали эту информацию для Макарова, будто на каждого заключенного непосредственно выделяют по 2.500 рублей в день, которыми он может распоряжаться. Естественно в такое мог поверить только наркоман со стажем. Я продиктовал Макарову новое заявление «Прошу выдать мне 7.500 рублей (так как Макаров в тюрьме уже три дня) для похода в магазин».

– А мне точно дадут эти деньги? – изумленно вопрошал Макаров, глядя на заявление.

– Ну конечно, это же твои деньги. – отвечал белорус.

– Что ты сразу не сказал, что это мои деньги?

– Блин, ты бы видел, с каким жлобским лицом ты это произнес! – с претензией сказал белорус и передразнил Макарова.

Сотрудники уже позже прочитали заявление, посмеялись и отдали обратно. Макаров видимо так и не понял, что над ним пошутили. Одно из заявлений мы вечером отправили по дороге, чтобы все СИЗО могло посмеяться. Второе оставили на карантине.

Такие шутки в СИЗО это обычное дело. Люди придумывают их, чтобы хоть как то отвлечься от повседневных проблем. Бывали, например, случаи когда к новенькому подходили и интересовались есть ли у него шапочка и плавки для бассейна? На удивленные вопросы отвечали «Ты, что не знаешь почему СИЗО называют «Водник»? Из-за того, что у нас есть бассейн». Соответственно, новоприбывший писал близким, чтобы ему прислали принадлежности для бассейна. Изумленные родные собирали посылку. Какой смех стоял, когда человеку в камеру заходили ласты, очки для плавания, шапочка. Поэтому в СИЗО надо быть очень бдительным. Хотя конечно ничего критического с человеком не произойдет. Если вдруг он попадется на развод. Очень часто заключенные называют в СИЗО друг друга по кличкам. Если у человека нет клички, то ее дают сокамерники. Саня был Белорусом, потому что был из Белоруссии, меня назвали «юристом», казаха решили называть «якутом», Макарова – «дежурным» или «дневальным», Дениса-коммерсанта долго думали, как назвать, то ли Иисус из-за внешнего сходства, то ли москаль. Остановились на последнем. Часто человек не хочет принимать на себя ту или иную кличку, демонстративно не откликается на нее, но против коллектива не попрешь. Часто используют такой метод, как кричать в окно «Тюрьма старушка, дай погремушку» после чего из других камер начинают выкрикивать свои варианты кличек. Могут выкрикнуть откровенно дурацкую, например «кирпич», и потом ходи с ней. Конечно, по правилам можно отказаться от предложенных вариантов, но не все знают о праве на отказ. Поэтому лучше всего придумайте кличку заранее. Обычно при переезде в другую камеру никто не узнает о старой кличке, люди редко при заезде представляются прозвищем, а когда все таки, сообщаешь, как тебя называли в прошлой камере, то часто слышишь «да нет, как то не подходит это прозвище».

Вечером мы налаживали дорогу, отправляли наверх сообщения о косяке Макарова, через некоторое время нам ответили, что с ним будут решать, когда его переведут из карантина в камеру постоянного содержания.

Где то посреди ночи к нам завели пополнение. Людей оказалось больше чем койко-мест, поэтому на часть народу принесли раскладушки, а один таджик так и остался без спального места, всю ночь, проведя за столом в полусонном состоянии. У всех переписали данные и передали наверх, ввели в курс дела, как и что происходит в СИЗО.

Утром на проверке вновь встал вопрос о дежурствах. И вновь на вопрос «Кто дежурный?», Белорус дал ответ «У нас нет дежурных».

– Так, ты что самый умный?! – сказал оперативник, – А ну пошли со мной.

Белоруса увели с матрасом и вещами. Несмотря на это новенький, Игорь отказался расписываться в журнале дежурств. В отсутствии Белоруса Макаров осмелел, не захотел вновь убираться, как раньше обещал, огрызался. Но мы все равно ставили его на место, всячески над ним подшучивали. Например я написал на листе список тюремных мастей, и попросил Макарова выбрать кем он собирается стать на зоне. Как мы смеялись, когда Макаров вычеркнул всевозможных «шнырей» и «козлов» и оставил только пуекты «мужик» и «вор в законе».

Белоруса через некоторое время вернули. Оказалось, что его на несколько часов отправили на сборку – помещение для ожидания заключенных, без каких либо удобств. Придя обратно, Белорус жаловался, как жестко спать на полу сборки. Мы рассказали про «выбор» Макарова, что Белорус от удивления широко раскрыл глаза. А потом лежа на кровати продолжал шутить над Макаровым.

– Вы посмотрите, лежит, строит планы как подняться по козлиной карьере. Шаг первый – убирать мусор, шаг второй – ремонт СИЗО, а там уже и до баландера недалеко.

В течении дня я общался с новенькими. От большого количества общения можно много узнавать о жизни разных регионов, разных профессий. Был, например, один мужик из ДНР. Мне, конечно, было интересно как у них там обстановка. Его речи можно было плотно изложить примерно так:

– Ну конечно у нас там безработица, цены растут, периодически снаряды летают. Но зато наши бандерам позиции не сдают.

Потом я поинтересовался, откуда у него атрибутика ЛДПР, показывая на его носки и футболку.

– А это. Да меня в качестве массовки пригласили Жирика послушать, заплатили 500 рублей и во еще одежды подарили. Там народ только так и ходит.

В середине дня от нас перевели Белоруса, чеченца, днровца и дениса-москаля. На следующий день еще и якута с Макаровым. Белорус оставил меня налаживат дорогу, посчитав, что я более ответственный. Однако это оказалось не так просто. Управляться с удочкой было сложно и в первый же день то что мы налаживаем дорогу стало известно сотрудникам и те забрали у нас удочку. Мне обещали объявить выговор за организацию дороги. На следующий день и мне пришлось отказываться от дежурства. Еще на воле мне доводилось говорить «нет» высшим чинам полиции, чиновникам мэрии Москвы, сотрудникам ФСБ, поэтому отказать каким-то фсиновцам в такой ерунде было несложно.       На вопросы о причинах отказа я говорил о том, что не хочу иметь проблем с другими заключенными. После этого следовали вопросы, угрожали ли мне. Судо по всему администрации часто делают замечания за журнал дежурств без росписей. Мне же за отказ обещали еще одно дисциплинарное взыскание.

На ИВС мы постоянно отказывались от прогулок, так как надо было высоко подниматься, неба не было видно, и повсюду пахло краской. На «Воднике» прогулки были слишком рано, и мне лень было на них вставать. Однако позже, когда прогулки организовывали ближе к середине дня, мы решили сходить.

На «Воднике» прогулки проходили на последнем, 6-том этаже. Один сотрудник открывал камеру и велел идти нам до лестницы, откуда мы уже поднимались сами, без сопровождения. Наверху ждал другой сотрудник, который заводил нас в один из двориков для прогулок. Дворик был довольно просторным, с лавочкой посредине и турником на стене, которых, однако, была всего пара на все прогулочные дворики, и больше на турники мы не попадали. Границы дворика представляли собою бетонные стены, сверху находилась решетка с проволокой, которая не давала подняться слишком высоко и увидеть, что творится в других двориках. Проволока в большинстве мест была вырвана, видимо, чтобы сделать удочки. Еще выше, над всеми двориками, возвышался железный навес, закрывавший нам небо, его было видно совсем самую малость.

На прогулке, кроме турника, делать было абсолютно нечего. Большинство ходит на прогулках взад-вперед или по кругу. Наверное многие видели это в фильмах, с той лишь разницей, что в наших СИЗО каждая камера гуляет отдельно и заключенные из разных камер по идее не должны пересекаться между собой, хотя не всегда удается выполнить данные правила.

Перед прогулкой обязательно сходите в туалет, на прогулке само собой никто в туалет вас водить не будет, а делать свои дела прямо в дворике считается неприлично.

Пока мы гуляли, до нас докричалась камера в которой сидел смотрящий за карантином, они гуляли в соседнем дворике. Узнав, что у нас изъяли удочку, нам поручили сделать новую. В СИЗО от дороги отказаться нельзя. Считается, что арестант должен любым путем выходить на связь, отмазки практически недопустимы. Поэтому то, что у нас забрали удочку, никого не волновало.

Первая прогулка нам быстро надоела, уж не знаю правда чего мы от нее ожидали. Ввиду этого мы стали ломиться в дверь, чтобы нас вернули в камеру. Уже позже я осознал неправильность своего поведения. Прогулки в тюрьме это крайне важно из-за дефицита свежего воздуха, поэтому советую ходить на прогулку каждый день. Когда весь день проводишь в замкнутом помещении, ухудшается самочувствие, уменьшается работоспособность. К тому же прогулка лучше подходит для занятий спортом, чем камера. Для меня прогулка была еще какой-никакой движухой, способом разнообразить жизнь, не сойти с ума.

Иногда идя с прогулки можно застать людей из других камер, если они еще не успели спуститься. Так, после первой прогулки, мы встретили Белоруса и днровца, которых, как оказалось, перевели в другой карантин. И даже мельком увидели Макарова, заходящего в другую камеру.

В СИЗО очень достает музыка. В карантине стояло радио, которое нельзя было выключить, также радио играло и на прогулке. Обычно радиостанцию не меняли, песни повторялись по несколько раз на дню, поэтому через неделю на карантине меня тошнило от Монеточки и Лободы.

Жизнь на карантине продолжалась, мы кое-как сделали удочку из листов бумаги. Мне приходили электронные письма от соратников со словами, которые здорово грели душу. Цензура на «Воднике» была довольно либеральной, поэтому я мог даже писать некоторые подробности дела. Засекречивая данные, я писал, о ком именно знает следствие. Вскоре мне зашла еще передачка, а также пришла апелляционная жалоба от Юрия, где он достаточно емко изложил доводы, почему решение о заключении меня под стражу надо отменить. Некоторые аргументы он добавил, в частности на ничем не подкрепленные утверждения следствия о том, что домашний арест не может выполнить целей, поставленных перед ним УПК, Юрий резонно задает вопрос – «Если бы это было так, то зачем тогда законодатель ввел эту меру пресечения в УПК?». Также стала известна дата апелляции.

На карантине интересно находится в том плане, что постоянно заезжают новые люди, а старые уезжают. С одной стороны обидно расставаться с теми к кому привык, с другой стороны такое разнообразие мне было приятно. Вечерами, после отбоя, в довольно просторной карантинной камере, мы сидели за столом, ели черный хлеб, который нам полагался, ничего другого у нас не было, пили чай без сахара, из-за отсутствия последнего, и общались.

Я больше всего сдружился с двумя парнями. Один футбольный фанат, что дало нам много общих тем для разговоров. Игорь, как его звали, попался на покупки травы, и проклинал себя, что связался с наркотой. Он хорошо выглядел, один из немногих у кого был хороший адвокат по договору. Он был в курсе многих вещей связанных с национализмом, читал Евангелие, поэтому я проникся к нему симпатией.

Второй, Вадим, обычный русский рабочий мужик, по жизненному мудрый. Ему дали год колонии поселения за угон автомобиля без цели хищения, на деле на него просто написала заявление его девушка, на автомобиле он ездил на вполне законных основаниях и даже был вписан в страховку.

– А ты по какой статье заехал? – интересовался он у меня.

– Организация экстремистского сообщества.– ответил я.

– И , что за религия у вашей организации? – Вадим вначале подумал, что я какой то сектант.

– Да у нас не религиозное движение, а политическое, мы против Путина выступали.

– Ничего себе, тогда давай я пожму руку, вы правильные вещи делаете. Я сам из Сочи, у нас Путина ненавидят, после этой Олимпиады цены взлетели, а зарплаты так и остались низкие. Весь город перекопали, как Путин приезжает, все улицы весь день перекрыты. В Сочи у власти рейтинг абсолютно нулевой.

Поскольку, после расселения Белоруса, москаля и других, я стал в некотором роде самым опытным, ко мне активно прислушивались. В итоге всем в камере руководили мы втроем, решая бытовые вопросы, обсуждая других сокамерников.

Были и другие интересные люди. Например, как то ночью привезли мужика, Дениса. Он сам из Крыма, ехал в Москву по делам и был задержан с пакетом травы. Денис был странной личностью, медитировал, выполнял какие то странные упражнения на прогулке. Мясо не ел, не из-за этических причин, а так как «сам решает, чем кормить свой организм». Было смешно смотреть, как он выпрашивал у сотрудников сигареты. Ему по медицинским показаниям врач сказал побольше курить из-за его контузии. Он интересовался моими взглядами, я показал ему Манифест «ЧБ». Он сказал, что наши лозунги «Детские, неконкретные, нереализуемые». Правда, более подробно он объяснить не смог.

Несмотря на это мы смогли найти общие темы для разговора, к примеру, на тему психологии. Кроме того, по его словам, он боролся в Крыму с местными чиновниками, которые в связке с министром транспорта организовали коррупционные схемы. Я был заинтересован в любой борьбе с властью, поэтому давал советы куда можно писать обращения. Вообще он часто обращался ко мне за советами. Так узнавал, что делать если он писал заявление на человека. Я говорил ему примерно также как писал выше. Если боишься, что может всплыть, лучше сразу рассказать и объяснить ситуацию. Если же это было неизвестно когда и неизвестно где, привело к неясным последствиям, и потому вряд ли вскроется, то лучше помалкивать.

Интересовался также, что делать, если он расписался в журнале дежурств. Такой инцидент действительно имел место, то ли он, что то недопонял, то ли мы не объяснили.

Но человек повел себя довольно порядочно, объяснился, раскаялся, поэтому мы решили не распространяться об этом.

Помогал я Денису и с апелляцией на меру пресечения. Без меня его жалоба была похоже на гневную журналистскую статью, я же помог привести ее в надлежащий юридический вид.

Денис также решил объявить голодовку, протестуя против достаточно смешных вещей, например против того, что на него давят, заставляя расписываться в журнале дежурств или против того, что СИЗО не учитывает его диету при организации питания. Я помог ему объяснив, как правильно отказаться от приема пищи. Денис написал заявление, отдал его. Через некоторое время его вызвал начальник СИЗО и попросил повременить с голодовкой, так как скоро приедет проверка и обещал решить проблемы Дениса. Тот согласился. Но, несмотря на это все равно не ел. Я говорил ему, что эффективнее официально голодать во время проверки в СИЗО, либо фактически не голодать, до окончания проверки. Но Денис остался при своем. Несмотря на его странности, мы с ним нормально контактировали. А вот Вадиму он не нравился, то даже говорил, что собирается попросить , чтобы Дениса отселили, а то мол возьмет и глотку перережет.

Был и другой интересный персонаж, мы дали ему кличку «скорость». Так как он попался на покупке метамфетамина, известного в народе как «скорость» демонстративно не откликался на эту кличку, но она прижилась у скорости ровно такая же ситуация как у Макарова. Он покупали один и то же наркотик, с одного и того же сайта, закладку забирали в одном и том же парке. У них был и тот же следователь и один и тот же адвокат по назначению.

Мы в шутку называли их подельниками, хотя это было не так.

Задержание «скорости» было веселым. Он ходил по парку, искал закладку, присел на скамейку. Тут к нему подсаживается какой то парень:

– Закладку ищешь? – спрашивает тот.

– Ну да, – простодушно отвечает «скорость», думая что общается с таким же наркоманом.

– И как?

– Ну ищу пока. – ответил «скорость».

– Ладно, удачи. – и парень ушел.

«Скорость» нашел закладку, но решил сразу не идти к электричке, а употребить часть сразу, «чтобы ехать было веселей». И вот сидит он, получает кайф, как подходят оперативники, среди которых тот самый парень, который подсаживался к нему. Так его и задержали.

«Скорость» был моим ровесником, но как все говорили, со стороны нельзя было сказать, что мы одного года рождения. «Скорость» хоть и не был опытным наркоманом как Макаров, но действия наркотиков уже сказывались на его поведении. Он был крайне худой, нелепо выглядел. Самое главное, он вел себя крайне инфантильно, от чего и казалось, что между нами большая разница в возрасте. «Скорость» бросил колледж, тем самым у него не было даже среднего образования. Он был безработным, у него не было девушки, никаких стремлений. Он крайне равнодушно относился к своей судьбе. Когда ему рассказали как правильно вести себя в камере, он говорил «Мне все равно, не надо учить меня жизни». А не понимал он самых простых, бытовых правил поведения, например, что в тюрьме нельзя ходить в туалет по-большому пока остальные едят, если уж совсем болит живот, то по правилам надо попросить остальных подождать с едой. Но скорость этого не понимал и не хотел понимать. В тюрьме есть разные люди, кто-то, как мы, относится достаточно терпимо к недостаткам других, в пределах разумного, уча других жизни из лучших побуждений. Вадим по этому поводу говорил – «Я за Скорость боюсь, он же в тюрьме не выживет, попадет еще к каким-нибудь кавказцам».

Другой тип людей только и ждет конфликта, наблюдая за поведением сокамерников, чтобы до чего-нибудь докопаться. В тюрьме довольно скучно, и люди так и ждут вывести на ком-нибудь негатив. С такими бы и пришлось встретиться Скорости.

Однажды вечером кто-то из нас поинтересовался у Скорости, написал ли он апелляцию, и нужна ли моя помощь. Тот инфантильно ответил – «Не знаю, потом наверное». Согласно закону, обжаловать меру пресечения можно в трехдневный срок, поэтому времени у Скорости почти не было и все понимали, что ничего писать он не собирается, как и его адвокат по назначению. Все начали убеждать Скорость, чтобы он попросил меня написать ему апелляционную жалобу. Он нехотя согласился. А я, видя, что он не горит энтузиазмом, решил, что в воспитательных целях, он должен будет написать жалобу под мою диктовку, иначе, если бы я сам написал жалобу, он бы не оценил. Я продиктовал ему текст и потом взял проверить, как он написал. Это было ужасно, буквы прыгали, строки косились то в одну, то в другую сторону, всего он допустил более 80-ти орфографических и пунктуационных ошибок, при том, что текст был совсем небольшой. В одном слове «апелляционная» он сделал 4 ошибки, написав «опиляционая». Я отметил его ошибки и сказал переписать, и даже тогда он умудрился сделать 15 ошибок. Некоторые настаивали, чтобы он еще раз переписал, но решили лишний раз не мучить Скорость.

Несмотря на это, Скорость отнесся к моей помощи как должной, и даже не поблагодарил. Я не придал этому особое значение, но остальные возмутились такому отношению. Скорость начал все также неуклюже отмазываться, что возмутило даже добродушного Дениса. «Ты честно скажи, ты дебил?» – жестко говорил Денис Скорости. Чуть не дошло до драки. Скорость был типичным представителем тех, кто попадает в тюрьму за употребление наркотиков.

Пару слов об апелляционной жалобе. Если вы все-таки попали в СИЗО, у вас есть три дня на то, чтобы это обжаловать. Этот срок начинает течь на следующий день после того как суд принял решение о вашем аресте. В принципе если у вас адвокат по договору, то он сам напишет жалобу, но если у вас нет своего адвоката, то придется обжаловать решение суда самому, хотя я даже со своим адвокатом, старался каждый раз писать жалобу еще и от себя. Я делал это, чтобы на душе было спокойно, что я делал все возможное, чтобы выйти на волю.

Если у вас нет листов формата А4 и ручек, их нужно просить у Администрации СИЗО, она обязана их предоставить.

В самой жалобе заполняете шапку, в где указываете суд, в который подаете жалобу. По закону апелляционная жалоба подается через суд, который принял решение, то есть вы можете указать как суд принявший решение, так и суд апелляционной инстанции. Лучше всего писать, что жалоба подается в суд апелляционной инстанции, через суд первой инстанции, соответственно судом первой инстанции будет районный суд (который обычно принимает решение о заключении под стражу), судом апелляционной инстанции будет, как правило, областной суд, а в нашем случае Мосгорсуд. Далее в шапке пишите от кого жалоба и где вы содержитесь. В самой жалобе указываете то, что говорили, когда вас заключили под стражу, о том, что проживаете в регионе, где рассматривается дело, учитесь или работаете, что следствие привело в обоснование своего ходатайства лишь свои предположения, не приводя никаких доказательств. Обо всем этом я писал ранее. Часто следствие пишет, что какая-либо информация известна только с ваших слов, например о том, что вы где-либо работаете. Помните, что обязанность следствия это установить все обстоятельства дела, как в вашу пользу, так и против вас. Поэтому следователь должен узнавать работаете ли вы, направлять запросы по месту работы. Если такие факты еще не установлены, то суд должен не заключать под стражу, а продлевать задержание на 72 часа, чтобы следствие смогло собрать дополнительные материалы, обосновывающие ваше заключение под стражу. В целом каждое дело уникально, поэтому анализируйте какие можно привести аргументы, за что зацепиться.

Желательно указать, что просите оповещать вас о движении дела, через Администрацию СИЗО, где вы содержитесь под стражей. В так называемой резолютивной части жалобы пишите непосредственную вашу просьбу, то есть, что просите отменить решение суда первой инстанции, изменить вашу меру пресечения на более мягкую. Внизу ставите дату, подпись и расшифровку подписи.

Если вы опоздали и не уложились в отведенные три дня, то не надо отчаиваться, в жалобе можно указать о просьбе восстановить пропущенный срок, сослаться можно например на то, что Администрация СИЗО не предоставляла вам письменные принадлежности (что часто бывает), или, вы не смогли подать жалобу в связи с переводом из ИВС в СИЗО, обычно суд идет навстречу и не отказывается принять жалобу по такому делу по формальным основаниям.

Жалобу надлежит отдать дежурному сотруднику, обычно прием жалоб и заявлений осуществляется на ужине. После того как вы передали жалобу сотруднику, она считается поданной, даже если будет идти в суд долгое время.

Главное не бойтесь показаться незнающим, не умеющим писать жалобы, если вы не юрист, никто не требует от вас ссылок на нормативно-правовые акты или использование специальных юридических терминов. Со временем, изучая УПК и УК, присутствуя на многих судебных заседаниях, вы значительно повысите уровень своих юридических познаний.

На «Воднике» было два психолога, работающих посменно. Я при поступлении проходил беседу с парнем, которого звали Андрей. Но был и другой психолог, девушка, с которой проходили собеседование поступившие в другие дни заключенные. Все кто с ней общался, очень ее хвалили. Денис, человек общительный, любопытный, после прохождения теста, с выбором наиболее приятных цветов, заинтересовался своими результатами. Психолог, Дарья, обещала посмотреть результаты и сообщить ему. И вот открывается отверстие для подачи еды «кормяк» и Дарья просит через дверь, чтобы Денис подошел, и она смогла озвучить результаты теста. Дарья оказалась стройной, красивой, нордической девушкой. Я решил сам пообщаться с ней. Я рассказывал ей про соционику, она оказалась очень адекватной в общении. Разговор с девушкой доставил мне удовольствие. На карантине я впервые столкнулся с наркоторговцем. Перед тем, как его заселить, сотрудники поинтересовались по каким статьям мы сидим, узнав, что среди нас есть попавшиеся за наркотики, к нам завели новенького. Это был таджик, неработающий, без образования (то есть он даже не учился в школе), плохо знающий русский язык. У него нашли 5 кг героина, поэтому ему светило пожизненное лишение свободы.

Для меня, как человека разделяющего взгляды русского национализма, это был оккупант, травящий наркотой русских людей, хоть свою вину он и не признавал. Поначалу я считал, что мой долг предъявить ему за его преступления, но потом, я понял, что с точки зрения тюремных правил я не имею на это права. В дальнейшем мне будет попадаться еще много наркоторговцев, среди которых будет немало и хороших людей, и если бы я стал предъявлять каждому из них, то не выжил бы в тюрьме да и чисто по-человечески, какими бы преступниками они не были, они уже получили свое, их вряд ли отпустят в ближайшее лет десять. Когда смотрящий за карантином узнал, что у нас сидит наркоторговец, он сказал, чтобы мы в отношении него ничего не предпринимали.

В неволе существует определенное отношение к наркоторговцам. В отличие от педофилов, наркоторговцев не выгонят сразу же из людской массы (то есть из числа порядочных заключенных). Несмотря на то, что наркоторговля является неуважаемой статьей, торговец наркотиками может вполне комфортно сидеть. Для этого он, при отправке в колонию, должен уплатить так называемые подъемные. То есть определенный сбор на пользу арестантского сообщества. Размер может варьироваться в зависимости от договоренностей человека с авторитетами среди сообщества заключенных, обычно речь идет о десятках тысяч рублей. Если человек говорит, что таких денег у него нет, ему обычно не верят. Считается, что если кто торговал наркотиками, то у него должны быть средства и как он будет их доставать, уже никого не волнует. Кроме того, сумма может быть фактически уменьшена, если торговец наркотиками хорошо себя показал во время отсидки в СИЗО. Это может выражаться в налаживании дороги или периодической, небольшой материальной помощи. При выполнении этих условий, человек может комфортно себя чувствовать среди порядочных арестантов.

Такое положение вещей – это определенный пережиток прошлого, когда существовало крайне негативное отношение к «торговцам смертью». В XXI веке мораль изменилась, никогда не употреблявших наркотики и тем более осуждающих торговлю ими становится все меньше и меньше. Однако, практика, требовать от наркоторговцев определенным образом загладить вину, сохранилась.

СИЗОнное меню: есть, чтобы жить

В этих заметках поговорим о том, чем питаются заключенные в российских – в первую очередь московских – тюрьмах. В СИЗО большинство заключенных едят так называемую баланду – еду, предоставляемую бесплатно администрацией. Баланду готовят осужденные заключенные из хозотряда. Нормы питания устанавливаются постановлениями органов исполнительной власти.

Еду приносят три раза в день: на завтрак, обед и ужин, как и на воле. На завтрак полагается каша. Она может быть манная, овсяная, геркулесовая или это молочный суп. Как и остальное питание, каша не самого лучшего качества: не сладкая, однако с добавлением сахара вполне съедобными получаются овсяная и геркулесовая. На завтрак также полагается рассыпной сахар и хлеб. С конца 2017 года качества хлеба резко упало. До этого момента хлеб был белый, свежий, с утреней выпечки, такой горячий, что в руки не взять. И очень вкусный. Но он изменился. Стали печь с вечера, а раздавать с утра. Свежести не стало, но стала серость и отсутствие вкуса. В течение остального времени сахар и хлеб не выдаются.

Обед – наиболее калорийный прием пищи в СИЗО. На первое можно получить рассольник, свекольник (некое подобие борща), щи, гороховый суп. Почти всегда эти супы состоят из одних овощей, мясо в них не кладут. Обычно супы неплохие (для мест лишения свободы), а гороховый суп можно даже назвать вкусным. Изредка бывает, что в них попадаются кости, гнилая картошка; в общем, по консистенции больше напоминают пюре.

На второе уже полагается мясо. Оно может быть в виде котлет непривлекательного вида – с хрящами внутри, куриной подливы с кусочками вареной курицы, гуляша, представляющего из себя разогретую тушенку. Очень редко можно получить большие куски мяса. Оно поставляется из госрезерва, и имеет клеймо даты начало хранения. Сейчас успешно, в буквальном смысле, доедаем Советское наследство, клеймо из 86 года.

В качестве гарнира предлагаются рис, макароны, перловка, обычно переваренные. Гарнира всегда в достатке, потому его оставляют недоеденным и просто выкидывают. А вот мяса для одного взрослого человека слишком мало. Изредка на обед бывает салат. Это примитивная смесь из капусты и лука.

Ужин практически всегда состоит из рыбы и картошки, хотя их вид сильно разнится день ото дня. Картошка может быть цельная, порезанная на куски или в виде пюре, вареная или печеная. Рыбное меню состоит из минтая, селедки, путассу. Опять же она может быть жареной, соленой, вареной, подкопченой. И рыбу, и картошку дают в больших количествах. Что же касается качества, то – как и с остальной едой – его оценка зависит от человека. Людям, не привыкшим к хорошей пище на воле, качество еды вполне понравиться. Тех же, кто до «посадки» питался нормально, качество тюремной еды вряд ли удовлетворит. Картошка очищается машинным способом, из-за чего постоянно попадаются шкурки, хотя во второй половине 2019-го все чаще стали чистить картошку вручную. Сама картошка очень дешевого ценового диапазона, иногда есть клубни с гнилью. Рыба вполне съедобная, хотя и попадается так называемая «могила». Чтобы понять, что это такое, представьте себе то, чем кормят дворовых котов: куча вареной рыбы, где рыбы гораздо меньше, чем костей. С лета 2019-го стали предлагать рыбные биточки – полуфабрикат, который постоянно недожаренный.

Кроме того, по медицинским показаниям некоторым заключенным полагается так называемая «диета» – дополнительное питание (на деле это обычно маленький кусочек курицы). В СИЗО-5 «Водник» также полагался пакет молока. С утра раньше на Матроске тоже давали пакет молока. Сейчас наливают в стакан. Видимо, так можно скомпенсировать нехватку. В 2018 году вдруг всем в рацион стали класть вареные яйца. Оказалось, пропало 30 тонн мяса. А белок в еде нужно компенсировать.

Из напитков выдавали очень крепкий, омерзительного вкуса чай. Пить его вряд ли можно. Ни разу не помню, чтобы кто-то брал его, кроме как в карцере, а там кроме баланды другой альтернативы нет. Чай этот давали на завтрак и ужин. На обед полагался либо кисель, либо компот. Кисель изготавливают, разводя сухой порошок. Его качество постоянно меняется, и иногда он бывает очень вкусным. То же самое с компотом: то он состоит из сухофруктов, то это обычная сладковатая жидкость.

Еда в карцере по своему составу была такая же, как в камерах постоянного пребывания. Вот только в карцере еду раздавали в самую последнюю очередь, что существенно сказывалось на качестве. Гнилая картошка, вместо мяса что-то типа субпродуктов, вместо компота – непонятного содержания субстанция. Вопрос о качестве питания в карцере неоднократно поднимался заключенными, ведь в карцере заключенный, по правилам, не может есть ничего кроме баланды. Обычно в карцере голод утоляют хлебом.

И в целом с 2018 года качество баланды стало ниже. Регулярное меню из неплохо отваренной гречки и риса пропало, и было заменено слипшимися макаронами и постоянно сопровождающей арестанта по всем СИЗО и колониям отваренной капусте. Как выяснилось, многое зависит от шеф-повара хозбандитов. Иногда чувствуется что он старается, готовит, что-то выдумывает и тратит время на прожарку рыбы, а не отварку.

Я описал питание в СИЗО-1 «Матросская тишина», где я провел больше года (осень 2019-го). Кроме того, несколько недель меня содержали в СИЗО-5 «Водник». В целом, кормили там примерно так же – с тем отличием, что мясо с гарниром клали в одну миску, а не по отдельности: заключенные сидели и выискивали мясо в огромной порции перловки или макарон. Если спишь во время раздачи еды, решив поесть позже, ты можешь остаться без мяса – с одним гарниром.

При этом в карантине, куда попадают по приезду в СИЗО, рацион отличается в худшую сторону. Именно там я увидел такие блюда, которые не встречал на воле. Например розовая жижа, куда положили куски моркови, называется борщом. Или каша из перемолотого гороха, вызывающая неприятные ассоциации. В «могиле» на карантине было особенно много костей и мало рыбы.

Что делают с баландой, которая не нашла свое рта? Ее выкидывают. Администрация СИЗО боясь попасть на новостные ленты с таким заголовком как «начальник СИЗО вверенные ему продукты государством кормит свиней, а бедные арестанты пухнут в это время с голоду», попросту для своей безопасности сваливает кучи питания в канализацию.

Основная проблема качества еды заключается в том, что ее готовят заключенные, не имеющие стимула к хорошей работе. Они получают МРОТ, из которого списывают средства в счёт их содержания; то есть, по сути, хозотряд работает в положении рабов. Другой причиной сомнительного качества баланды является постоянное стремление власти экономить на гражданах. Для заключенных приобретается самая дешевая продукция. Так, в СИЗО постоянно используют дешевое пальмовое масло, добавляя его во все блюда. У многих заключенных это вызывает приступы изжоги.

Заключенные пробуют «проапгрейдить» баланду. Самое простое – добавляют в нее различные приправы. Можно смешать гороховый суп с мясом, лапшой быстрого приготовления, добавить овощей. Вместо горохового супа можно использовать бульонные кубики.

Как я упомянул, качество баланды в московских тюрьмах весьма относительные. В советское время заключенных кормили так, как не кормили собак; до сих пор в колониях и провинциальных СИЗО еда стала не сильно лучше. Со слов одного заключенного: «Когда в колонии проходишь мимо столовой, можно умереть от запаха, который из нее исходит». Те, кто прошли колонию, говорят, что по сравнению с едой там рацион в московских СИЗО – это почти блюда из «мишленовского» ресторана. Но если сравнивать эту еду с тем, что едят на воле, или с тем, чем кормят заключенных в развитых странах, то баланда в московских СИЗО не выдерживает никакой критики.

К счастью, в лучшую сторону отличается еда в изоляторах временного содержания (ИВС). Причина в том, что ИВС входят в систему МВД, а СИЗО относятся к структурам Федеральной службы исполнения наказаний (ФСИН). Финансирование МВД намного серьезнее, и поставка продуктов осуществляется на договорной основе. Впервые я побывал в ИВС на Петровке; еда там очень напоминает еду в школьной столовой. Среди стандартных продуктов вроде гречки и макарон, попадались крабовые палочки, морская капуста. Некоторую еду можно было вполне есть и на воле; например, гороховый суп с копченостями, макароны с курицей и томатным соусом. Хотя, как и в СИЗО, гарнира клали очень много, а мяса мало. В качестве напитка давали пакетик чая без этикетки. К слову, в ИВС не было чайников в камерах, поэтому выпить чай можно было только когда сотрудник разносил кипяток.

В следующий раз я был в ИВС СВАО города Москвы – на Осташковской улице. Когда я попал туда впервые, питание было даже лучше, чем в ИВС на Петровке: еду привозили из кафе. Блюда подавались нам в отдельных пластиковых контейнерах. Питание было вкусным, но однообразным. На завтрак, как и в СИЗО, – каши, на обед грибной либо куриный суп, а также кусок курицы с гарниром (гречка или макароны). Иногда давали незамысловатые салаты вроде витаминного, а на ужин – опять кусок курицы с гарниром. Кроме того, заключенным полагался пакетик майского чая (один пакетик на человека три раза в день), черный и белый хлеб, а также пластиковый стаканчик, ложки, салфетки, рафинированный сахар.

Когда меня привезли в этот же ИВС во второй раз – спустя полгода, кормить стали еще лучше. Рацион стал разнообразней: видимо, поменялся поставщик. Особенно это отразилось на завтраках, когда могли дать и кашу, и творожок, и пирожки, и сырники. На обед и ужин также подавали разнообразные блюда: борщи, щи, макароны по-флотски, качественные котлеты, однажды даже дали огромный кусок свинины, занимавший почти весь пластиковый контейнер. Это был единственный раз, когда мяса было больше, чем гарнира. По качеству эта еда соответствовала тому, что поставляют в СИЗО платно, из ресторана. Об этом расскажу чуть позже, однако отмечу, что в ИВС такого уровня еда предоставлялась бесплатно.

Хотя до моего ареста ситуация была хуже. До 2017 года в ИВС №1 заключенный на ужин получал одну вареную картошку, т.е. буквально 1 клубень размером с перепелиное яйцо, и 1 рыбку килечку, т.е. буквально 1 рыбку. Про кильку. В СИЗО-1 этот деликатес до конца 2017 года был в обязательном порядке регулярно, и кильку было много. И она была вкусная. Потом пропала.

Особняком стоят сухие пайки, которые полагаются заключенным при поездках в суд. В теории существуют четыре разных набора сухого пайка, но на практике заключенным выдают всего один набор. Консервы должны разогреваться – но, понятное дело, что никто никому ничего подогревать не будет. Правда, многие оставляют себе эти консервы и разогревают в камере. В сухой паек входят тефтели в белом соусе, рисовая каша с говядиной, овощное рагу, в основном состоящее из моркови, печеночный паштет. Все эти продукты – не самого лучшего качества, но вкуснее баланды. Кроме того, в сухой паек входит большое количество безвкусных галет, пара пакетиков чая, сахар, пластиковая ложка, стакан, салфетки.

В пайках наблюдался регресс с 2017 года. Они стали хуже, даже визуально. До середины 2017 года это были белые красивые коробки, с неплохим содержанием. Были супы, гречка и неплохое мясо в составе. Сейчас это грубая некрашеная коробочка из картона, и все такое же дешёвое внутри. Включая пластиковый стакан, который дырявый в 9 случаях из 10. Моему сокамернику за 60 выездов в суд не попал в руки не один целый стакан.

Помимо бесплатной еды в МЛС можно за деньги заказывать дополнительное питание. Ассортимент достаточно разнообразный, и заказ можно делать у двух поставщиков. В меню есть супы, пицца, бургеры, шаурма, шашлыки, пирожные, пирожки и т. д. Есть возможность заказывать комплексные обеды, в которые входят первое, салат, второе, в некоторых вариантах напиток (компот, каркаде, морс). В целом, качество еды достаточно неплохое, можно сказать, что на уровне обычной столовой. Хотя на сайте поставщика указано, что пища поставляется горячей, на деле она, естественно, доходит в холодном виде. В камерах держать микроволновые печи не разрешается, поэтому заключенные делают так называемую «пароварку». Для этого берут два тазика, внутрь одного заливают воду, кладут кипятильник, а затем в воду ставят пластиковый контейнер с едой (при необходимости ее ставят на подставку, сделанную из другого контейнера). После чего все это накрывают вторым тазиком и включают кипятильник.

Есть и другие способы утолить голод в тюрьме. Через передачи, посылки, магазин СИЗО заключенные могут получать различные продукты. Чаще всего питаются бутербродами, сухими завтраками с молоком, творогом, супами и лапшой быстрого приготовления, кашами, печеньем, конфетами. Иногда готовят более сложные блюда. Так, обычно в камерах на ужин делают салат – чаще всего из огурцов, помидор, зелени. Бывает, что готовят супы, шаурму. Иногда делают даже «тюремный торт». Ингридиенты торта меняются от случая к случаю, хотя обычно это сладкие сухари, сгущенка, печенье.

Естественно, по сравнению с советскими временами или в сравнении с провинцией заключенные в московских СИЗО питаются совсем неплохо. Но стремиться нужно к тому, чтобы питание заключенных как можно больше походило на питание людей на воле. Конечно, кто-то скажет, что сравнение неадекватное. Но ведь в СИЗО, согласно закону, сидят люди, еще не признанные виновными; соответственно, они не отбывают наказание, а содержатся под стражей для того, чтобы у них не было возможности препятствовать осуществлению правосудия.

Ну а хорошее питание никак не помешает этой важной задаче.

В неволе существует свой сленг. Некоторые слова со временем учишь сам, некоторые еще путаешь со словами из обычной жизни. Какие-то термины не имеют принципиального значения. Если назовешь «решку» – окном, а «тормоза» – дверью, то ничего не изменится. А вот сказать «спросил» просто так нельзя. Спросить в тюрьме означает предъявить. Если же задаешь человеку обычный дружеский вопрос, правильно говорить – «поинтересоваться». Или, нельзя говорить «постучать», «стучат органам», правильно употребить «цинковать». Не «дырка», а «отверстие», не «вафля», а «печенье в клеточку». Если сказать это в присутствии «стремяг» – людей, стремящихся максимально следовать тюремным понятиям, то поначалу будут поправлять, но со временем это будут воспринимать крайне негативно. Обычные же заключенные, далекие от криминальной культуры, могут закрывать глаза на неправильное изъяснение.

Шли дни, мы общались, пользовались новой удочкой из бумажных листов, но карантин не вечен. В один из вечеров нас вызвали на распределительную комиссию. Это процедура, при которой несколько сотрудников Администрации решают, в какую камеру отправить арестованного.

Есть несколько правил распределения заключенных. Одни закреплены в законе, другие действуют негласно и известны лишь самим сотрудникам. В законе в частности запрещено содержать вместе тех, кто уже сидел и тех, кто заехал в СИЗО в первый раз. Заключенных болеющих туберкулезом содержат отдельно от здоровых, мужчин отдельно от женщин, взрослых отдельно от детей. Есть правила, что отдельно содержаться обвиняемые по насильственным статьям, что соблюдается далеко не всегда. Также отдельно должны содержаться государственные изменники; шпионы и экстремисты, то есть категория, к которой относился и я. Но это правило вообще не исполняется. Также сотрудники разделяют тех, кто склонен сотрудничать, и слабо поддающихся давлению. Обязательно отделят гомосексуалистов от остальных.

Каждый из нас по очереди заходил в просторную комнату, дверь держали открытой, и можно было видеть, что происходит. Каждый по очереди вставал в квадрат, нарисованный на полу, представлялся, называл дату рождения, статьи, обязательно интересовались дежурил ли, нормально ли содержится в общей массе. Также у многих интересовались, почему не стрижены. Вообще максимальная длина волос установлена только для осужденных, на тех, кто содержится в СИЗО, это не распространяется. Но у многих сотрудников есть собственные представления, нигде не зафиксированные, свое толкование закона, поэтому очень часто сотрудники любят требовать постричься. Хотя никакой обязательной силы это требование не имеет. Поэтому, когда и как стричься это решать вам, но надо учесть, что заключенные не слишком любят, если у кого чересчур длинные волосы. Это могут принять за признак женственности. Поэтому лучше следить за своей шевелюрой. Я ответил на все поставленные вопросы. На вопрос о дежурствах, ответил, что не дежурил.

– Еще очередь Ваша не приходила? – спросил сотрудник.

– Приходила, просто я отказался. Я не хочу иметь проблем с другими заключенными. – честно ответил я.

– Вам кто-то угрожал из других заключенных? – вновь поинтересовались у меня.

– Нет, рапорт на меня уже составляли.

– В таком случае если и дальше будите отказываться дежурить, к Вам будут применены меры дисциплинарного взыскания, вплоть до выдворения в карцер.

Я это понимал, но портить отношения с заключенными действительно не собирался, чтобы не превратиться в Макарова. Вообще можно вполне лавировать, сохраняя хорошие отношения, как с Администрацией, так и с заключенными, как большинство и делают.

Я решил напомнить о правиле, закрепленном в законе, о том, что экстремистов сажают отдельно. Мне сказали, что по моей статье на «Воднике» содержится только один человек, я его знал, это был Екишев из движения «Парабеллум», но поскольку он уже ранее отбывал срок, то есть был второходом, содержать нас вместе не могли. Вообще тогда я горел идеей сидеть с так сказать «государственными преступниками», как я. Но позже пришло осознание, что это было ошибкой. Среди остальных заключенных есть много интересных людей. Если бы правило о раздельном содержании полностью соблюдалось, я бы замкнулся в узком кругу, и не познакомился со многими любопытными личностями.

Несмотря на то, что законодатель установил такие нормы специально, чтобы экстремисты не могли распространять свои «антигосударственные» идеи среди других заключенных, администрация действует по другой логике. ФСИН наоборот стремится не сажать экстремистов вместе. Тогда бы они могли быстрее найти общий язык, сплочённее отстаивать свои интересы или вообще организовать побег. Возможно к такому порядку вещей приложили руку еще и ФСБ. Как и остальным, кто имел относительно длинные волосы, мне сказали подстричься. Хотя на воле моя стрижка считалась короткой

По окончании распределительной комиссии, мы вернулись в камеру, нам дали машинку для стрижки и сказали собирать вещи.

Я решил не стричься, как и Вадим. Подстригся Денис, убрав свою косичку, он поначалу говорил на распределительной комиссии, что не хочет стричься, но Администрация его убедила. Стриженный под ноль он был похож на узника концлагеря. Подстригся под ноль и Игорь, хоть он и так был очень коротко подстрижен. Скорость подстригся, но не совсем под ноль. Так же подстригся и таджик, сидевший за участие в краже мусорного контейнера.

На комиссию не вызывали только таджика-наркоторгова и еще одного молодого парня по 228. Ч.2 (хранение наркотиков). Они заехали недавно, поэтому их очередь еще не настала. Этому молодому парню мы стали объяснять, как налаживать дорогу, показывали, как делать удочку. Когда тот уселся делать ее из листков бумаги, в камеру ворвался сотрудник администрации.

– Так, я Вас сразу предупреждаю, чтобы Вы не пытались наладить межкамерную связь! – сказал тот парню, видимо увидев по камере видеонаблюдения, что тот делает из листков подобие удочки. Изъять их сотрудник не мог, потому что это были материалы дела, не подлежащие изъятию, да и парень пока еще не успел скрепить эти листы.

Когда сотрудник ушел, парень все-таки обещал, что будет держать дорогу. К чему был этот приход сотрудника? То ли они просто проверяли парня, как он подчиняется приказам, чтобы знать в какую камеру его отправить. То ли рассчитывали, что он пока еще «не попал под дурное влияние» и можно подавить его волю к неповиновению.

Через некоторое время за нами зашли сотрудники, я собрал пожитки, свернул матрас и пошел вместе со всеми. Мы поднялись по лестнице на этаж выше и стояли возле закрытой двери. Пока мы ждали к нам подошли знакомые люди. Белорус, днровец, еще несколько человек, с частью из которых были знакомы мои сокамерники. Всех их также поднимали в камеры. Постепенно нас поднимали все выше и выше, и с каждым этажом от нашей группы оставалось все меньше и меньше. Было немного тяжело расставаться с теми с кем сдружился, но тюрьма это то место где нельзя привыкать к людям.

Наконец нас довели до последнего этажа, если не считать этаж с прогулочными двориками. От изначальной группы почти никого не осталось. И вот меня провели на этаж, раскрыли двери одной из камер.

– Какие у Вас статьи? – спросил сотрудник у заключенных.

– 105-ая «Убийство». – ответил один из сидевших.

Я зашел в камеру. Так начался новый этап. Всего в карантине «Водника» я провел восемь дней.

Заселение в камеру «Водника»

Личность каждого тесно связана с Отечеством:

Любим его, ибо любим себя

Н. М. Карамзин, российский историк и литератор

Как и учил меня белорус, я поздоровался, спросил, «людская ли камера?» (то есть сидят ли здесь порядочные арестанты или «шерсть»), кто смотрящий. Узнав, что попал я в людскую камеру и кто смотрящий, я спросил, где свободная кровать. С этим меня попросили подождать и пока отложить вещи в сторону. В камере, как и на карантине, была отдельная туалетная комнат, меня отвел туда молодой, накаченный парень по имени Саня. С первых минут меня встретили достаточно радушно, здоровались, представлялись. В туалете сидели двое, один косоглазый, коротко стриженный здоровяк – Виталя, на унитазе сидел темноволосый молодой парень, назвавшийся Никитой.

– Никита у нас грустный, не обращай внимания. – сказал Саня.

Вид у этого Никиты действительно был недовольный.

В туалете было накурено, довольно тесно вчетвером. Саня добродушно, но серьезно, начал расспрашивать меня.

– Ну давай, рассказывай, что за беда?

– 282, экстремизм. У нас была организация, проводили митинги, шествия, выступали против власти. Сам не стучал, заявлений ни на кого не писал. – рассказал я по алгоритму белоруса.

Саня выслушал меня и коротко описал, что да как.

– Ну смотри, первые три дня ты гость, к тебе никаких вопросов, никаких предъяв. Будем присматриваться к тебе. Отдыхай, пей чай, смотри телевизор. Если через три дня все будет нормально, то вольешься в коллектив. Стабильности тут сразу говорю, нет никакой. Я тут пять месяцев, но в любой момент могут перекинуть. Больше всех здесь смотрящий Джонни, уже восемь месяцев.

После инструктажа мы вышли из туалета. Свои сумки с вещами стал размещать под одну из кроватей, это было непросто из-за обилия чужих вещей. Я стал предлагать продукты, которые остались после передачки, на что мне сказали подождать. Поначалу я думал, что как на карантине все сразу схватятся за еду. Но оказалось по-другому. Люди сидели уже приличное время, еда у них в запасе, конечно же, была. Свою сумку с едой мне сказали поставить в специальный угол, где уже стояла куча пакетов с продуктами.       Один из заключенных покопался в пакете, разбирая вещи, чтобы часть оставить в пакете, а часть убрать в холодильник.

Многие говорят, что очень волнуются, заходя в камеру, особенно впервые, честно говоря, у меня такого не было. Я чувствовал себя довольно спокойно. Меня усадили за стол, предложили кофе, бутерброды, а сами попросили мое постановление о заключении под стражу. Это нужно было, чтобы быстро записать в «Домовую книгу» и отправить по дороге. «Домовая книга» – это тетрадь, где записаны данные всех заехавших заключенных. В «домовые книги» могут быть занесены только данные, заехавших в камеру, могут быть сидящих на этаже, на корпусе или даже на всем СИЗО. «Домовые» бережно хранят, если надо передают по дороге. Плохо лежащую «домовую», обязательно изымут сотрудники. С помощью «домовых» можно узнать данные практически на любого заключенного. Таким образом, можно найти подельников или, например, узнать сидел ли человек порядочно или нет.

Ко мне подсел старый азербайджанец и начал разговор.

– Я вот хочу узнать, почему ты против Путина, что он тебе сделал? Я лично его поддерживаю.

– Он разворовывает страну, уровень коррупции в нашей стране один из самых высоких в мире. – отвечал я.

– Так ты скажи, он что лично у тебя что-то украл?

– Ну, можно сказать, что лично у меня. Например, из-за коррупции, я получаю стипендию, меньше, чем мог бы получать. Высокий уровень коррупции ведет к росту цен, налогов. Да даже если бы он лично у меня ни рубля не украл, все равно я не могу игнорировать несправедливость, которая господствует в стране.

– Натик, ну что ты к парню пристал? – окликнул его другой заключенный. – Он за идею борется, не бабушек же ему, как тебе обманывать.

– Ну все равно учти, – напоследок сказал Натик, – Тут все поддерживают власть. Это может дядя Дима тебя поймет, он вообще русских не любит. Но я считаю, что оппозиция хочет развалить страну.

На самом деле азербайджанец преувеличивал. Никто кроме него в камере не высказывался в поддержку действующей в России власти. Кому то было все равно, кто-то меня поддерживал, кто-то критиковал мою деятельность, но не из-за того, что мы якобы раскачиваем лодку, а потому что, я мол ломаю себе жизнь, вместо того, чтобы идти учиться и работать.

Камера была раза в два меньше карантина. Во время моего заезда там сидело 12 человек, включая меня. В отличие от карантина, в камере был холодильник и небольшой телевизор. В углу была сложена большая куча одеял, подушек, под которыми располагался склад с запасами продуктов и иных бытовых вещей.

Всего в камере было восемь койко-мест, расположенных на четырех двуярусных кроватях. Это был тот самый «перегруз», когда людей больше, чем спальных мест.       Поэтому спали по очереди: один ночью, один днем. Круглосуточные места были у старожилов камеры. Перегруз был не очень большой, поэтому очень часто если кто-то хотел спать, в наличии появлялась неиспользуемая койка. У меня поинтересовались, в какую смену я хочу спать – в ночную или в дневную. Я недолго думая выбрал дневную: с 07:00 до 19:00. Моим «сменщиком» был Виталий.

Так как это была простая общая камера, особого контроля за ней не было, поэтому в ней было три мобильных телефона. Иметь телефоны в СИЗО категорически запрещается, но почти во всех общих камерах они есть. В основном их приобретают через коррумпированную администрацию. Иногда заключенные проносят их тайно. Например, после свидания с адвокатом, или вольную дорогу (дорогу связывающую СИЗО с волей).

Приоритетнее для администрации, чтобы телефоны приобретали через нее, это позволяет получать сотрудникам немалые доходы, быть в курсе у кого и сколько телефонов, в случае чего передавать следствию данные о мобильных устройствах, чтобы устанавливать прослушку.

Про наличие телефонов администрация прекрасно знает, но как и с дорогами, смотрит на них сквозь пальцы, лишь изредка борясь с этим явлением. Как и с дорогами, причина этого в коррупционной составляющей, а также в боязни столкнуться с сопротивлением заключенных. Выездные проверки вышестоящих органов не дают результатов. Администрация вовремя предупреждает заключенных о проверках. Наверное самый большой стимул для администрации изымать телефоны, это для того, чтобы потом заново продать их другим заключенным.

В нашей камере было два смартфона и один кнопочный телефон. Смартфонами с доступом в Интернет преимущественно пользовался смотрящий и парень заведующий за провизией в камере, но несмотря на это, по просьбе пользоваться ими могли все. Каждый вечер на кровати вешали занавески, чтобы не было видно телефонов и света от них, видеокамеры у нас не стояло, поэтому увидеть, что происходит в камере могли только через шнифт – специальное приспособление с внешней стороны двери, поднимая которое сотрудники ФСИН видели происходящее в камере. Иногда, чтобы поговорить по телефону, в том числе по видеосвязи, шли в туалет.

Через несколько минут после моего приезда, смотрящий подозвал меня к себе, он поинтересовался, знаю ли я номера близких, которые точно не прослушиваются, чтобы мне могли тоже давать а пользование телефон. Я честно сказал, что номера, которые я знаю наизусть, могут прослушиваться, поэтому я при встрече с адвокатом попрошу, чтобы он передал родителям сделать левый номер. Никого подставлять я не хотел, да и, чтобы мои разговоры слушали тоже.

Я отдал свой матрас Витале, таким образом на нашей кровати было 2 матраса, а не один.

Несмотря на то, что я согласился спать днем, мне разрешили в первый день поспать на свободной кровати ночью.

– Это потому, что ты против Путина, – сказал мне об этом смотрящий.

На месте где я лежал, был хорошо виден телевизор, поэтому я смотрел его и засыпал.

Также надо сказать еще об одном важном вопросе, его я решил изложить сейчас, хотя наверное стоило затронуть при рассказе о карантине.

Очень часто, только, что поступивших, вызывают на беседу сотрудники, пытаясь завербовать человека. Настоятельно советую сходу отказаться негласно доносить администрации. Это последнее дело, которое приведет к плачевным последствия. Стукачество рано или поздно вскроется и администрация далеко не всегда сможет вас защитить.

Также очень часто предлагают подписать бумаги о согласии на дальнейшую работу в хозотряде. Такие бумаги тоже не надо сходу подписывать. Если вы это сделаете, то рискуете сразу угодить в «шерсть». Даже если вы собираетесь после получения срока остаться в хозотряде, лучше подождать приговора. Ситуация со временем может измениться, вы можете передумать, и лучше это время до приговора проводить в людской массе. Мой совет, если вам предлагают сотрудничество не надо грубить, отказывайтесь вежливо, заявляя, что не собираетесь нарушать правил внутреннего распорядка и будите взаимодействовать с администрацией без доносительства.

Проснулся утром. В тюрьме, перед тем как что-то делать необходимо вначале сходить в туалет и умыться. Вопросы гигиены здесь крайне важны. Никто не хочет сидеть с немытым, плохо пахнущим соседом. Если что-то из посуды упало на пол, это необходимо пойти и вымыть, перед тем, как снова пользоваться. Таких правил много, большинство из них адекватный человек должен соблюдать и на воле. Следите за другими, действуйте интуитивно, если как то ошиблись, вас поправят, но постоянно это делать не будут. Поэтому старайтесь запоминать такие бытовые замечания и схватывать их на лету. Очень часто в камерах будут сидеть заключенные, которые от нечего делать будут следить за каждым вашим шагом, чтобы придраться к малейшей оплошности и устроить конфликт.

У нас в камере курили все кроме меня. В тюрьме, несмотря на рекомендации закона, обычно не разбираются, кто курит, а кто нет, и сажают всех вместе. Запретить кому то курить нельзя, хотя курящие стараются курить в строго отведенных местах. Но к счастью, табачный дым отторжения у меня не вызывал. Первые три дня я провел в основном сидя за столом и смотрел телевизор. Читать в переполненной камере было сложно. Спал я днем, ночами учась стоять на дороге. Как и должно, в первые дни меня не напрягали никакой работой, относились тепло и дружелюбно, по дороге даже пришел комплект одежды, в качестве подарка с так называемой «котловой хаты», то есть камеры, где хранились различные вещи, которые заключенные собирали для помощи нуждающимся и распределяли по дороге. Среди таких вещей: сигареты, сахар, чай, кофе и прочее. Помощь другим арестантам в СИЗО это обычное дело.

Спать весь день я не мог, отчасти из-за того, что даже на двух матрасах спать было жестко и к утру очень болели ноги. Поэтому я, какое то время бодрствовал и днем. В камере был стол, но очень небольшой. Даже вшестером за ним было тесно. А нас было двенадцать душ.

В камере было такое правило. По вечерам недавно заселившиеся в определенное время на 10 минут уходят в туалетную комнату, пока старожилы обсудят дела камеры. Хотя зачастую такой обряд носил формальный характер, и пока мы были в туалете, я слышал как остальные обсуждали посторонние, несекретные темы, например то, что идет по телевизору. В первое время так отходил в туалет я, Виталя и Никита (то есть по приезду я застал их именно во время этого «ритуала»).

И вот в один из дней, парни стали заваривать чифир, очень крепкий чай из нескольких пакетиков, высыпали на тарелку конфеты. Это было мое посвящение. Во время этого действа, все вставали в круг, по очереди говорили приветственные слова, вроде «Рад с тобой познакомиться, жаль, что знакомство получилось не на воле. Желаю скорейшего освобождения, добро пожаловать». Эти фразы оканчивали либо словом «АУЕ» (арестантский уклад един, либо арестантско-уркаганское единство) на что остальные должны были хором отвечать «Жизнь ворам». Либо вначале произносили «Жизнь ворам», а ответом было «Вечно». После чего человек отпивал чифира из кружки и передавал другому, который также в свою очередь произносил короткую речь и так кружка проходила через каждого, в том числе оказалась у меня в руках. Я произнес благодарственные слова за теплый прием. Ритуал длился пока в кружке оставался чифирь. После окончания посвящения, на меня распространялись обязанности как на всех содержащихся в камере. В основном это касалось уборки в камере. Также мне теперь на полном праве могли предъявить претензии, но делать это не стали, потому что не было за что.

Вообще относились ко мне достаточно уважительно, особенно на фоне других, во многом из-за моего образования, моей оппозиционной деятельности.

Частенько слышал, как меня обсуждали в положительном ключе, когда мы уходили в туалетную комнату по вечерам.

Однажды, после отбоя, шнифт двери открыл сотрудник и тихонько постучался, это означало, что он должен заказать (оповестить) кого то о выезде на суд. В большой камере как наша, на суд ездили часто. И вот в этот раз на суд заказали меня и Руслана, молодого татарина, обвиняемого в хранении наркотиков. Заказа на суд подразумевал ранний подъем в пять утра и за час надо быть готовым к поездке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.