Георгий Панкратов
Крафт

Голландия

г. Севастополь, Графская пристань, посадка на городской катер

Вечер.

Одинокий мужчина подошёл к краю причала и заглянул в воду. Испуганно дёрнулся косяк чёрных рыб, рассекая пятна городских огней. Расплывалась, как на промокшей старой картине, чёрная шляпа. Заплясало на глади моря круглое немолодое лицо в старых очках с толстой оправой. Мужчина улыбнулся отражению: он знал, что похож на средненького шпиона или агента госбезопасности, какими их представляют фантазёры. Ни тем, ни другим он никогда не был, но ему нравился этот стиль – печальный и ностальгически элегантный.

Кричали чайки, бездомные коты у причала, поглядывая на рыбаков, лениво мотали хвостами, мерцали фонари, гремели смешливые голоса. Подгоняя друг друга, пассажиры спешили на катер – раздался гудок, и матрос приготовился снять канаты. Мужчина так задумался, что не заметил, как направился в сторону катера.

– Пять минут – и мы на другой стороне. Ракета! – послышался взволнованный голос.

– То ли дело лет двадцать назад, – прогнусавили ему в ответ.

Мужчина брёл в людском потоке, будто не понимая, куда и зачем идёт. Он смотрел себе под ноги и бормотал – казалось, считал шаги.

– Опоздали! – рассерженно крикнули. – Да ещё и дождь!

Громыхнуло вдали, сверкнула молния. Мужчина вздрогнул: он боялся грозы, – и замедлил шаг. Как же резко в этом городе меняется погода! Только что ласкал ноздри лёгкий морской бриз – и через пару секунд с неба обрушивается водная стена, море вскипает, люди визжат, не зная, куда спрятаться – даже в толстом плаще мгновенно промокаешь до нитки.

– Да ничего, через пять минут новый. Будет как штык – расписание!

Катер резко набрал скорость и растворился в пелене дождя. Разряд за разрядом вспарывали чёрное небо. Мужчина остановился и посмотрел вдаль – там, на другой стороне Севастопольской бухты горели маленькие, едва различимые огоньки. Он заскользил по ним взглядом, словно пытался что-то найти, разглядеть, но безуспешно.

– Вы на катер? – чья-то рука тронула мужчину за плечо, заставив того вздрогнуть. Он обернулся.

– Нет-нет, я всё равно не… – растерянно начал, но не договорил. Что-то привлекло его внимание, и он медленно двинулся вдоль воды, назад к деревянной пристани, откуда смыло и чаек, и котов, и рыбаков, и теперь, в свете молний, нещадно поливаемая дождём, она выглядела удивительно зловеще. Мужчина смотрел не на пристань, а вниз, туда, где прибило водой мусор: ветки, сплетённые с морскими водорослями, рваные тряпки, бумаги, доски. Сверкнуло – и он как заворожённый направился на этот блеск.

Мир перестал для него существовать. Расстегнул пальто, встал на колени, ничуть не смущаясь прохожих – настолько он был сосредоточен. Протянул руку и что-то выхватил из воды. Скривился, чертыхнулся – предмет выскользнул, – снова нагнулся, потянулся изо всех сил, будто желая нырнуть, резко дёрнул рукой и быстро подался назад.

– Не может быть, не может быть, – шептал он, вытаскивая застрявшую пробку из зелёной стеклянной бутылки. В ней лежал маленький, едва распустившийся цветок розы на тонком стебельке с шипами. Мужчина прижался носом к горлышку бутылки, жадно вдохнул.

– Пахнет, – он будто не верил. – Пахнет же. Но как?

Перевернул бутылку, торопливо потряс. На ладонь упал, тотчас намокнув, красный лепесток. Мужчина стряхнул его и продолжил трясти бутылку.

– Ну чего вам, чего вам, а? – крикнул, отгоняя любопытных прохожих. – Ваш катер, вы ждали его пять минут, а я ждал… я…

Он отбросил бутылку с розой и схватил лист бумаги, сложенный в несколько раз. Развернул, впился взглядом.

– Письмо в бутылке, – присвистнул кто-то из очереди. – Деду письмо пришло, пацаны, прикиньте?

– Почта Крыма, – захохотали рядом.

Густые капли заливали листок, мужчина снял шляпу и прикрыл его, пробежался по строчкам.

– Думал, что я идиот, – одержимо шептал. – Но потом понял… не существует. Писать, и тогда избавлюсь. Воображение. Там, где хочу быть я. Всего этого нет. Всё это вымышлено. Не существует, не существует. Не может быть.

Мужчина почувствовал, как задрожал всем телом. Он встал, свернул лист, вложил в бутылку, сунул её в карман. Достал телефон, быстро зашагал по лестнице. Поднялся на площадь Нахимова, устремился к памятнику, то и дело задевая прохожих.

– Извините, – повторял он. – Извините.

В трубке раздались гудки.

– Ну давай же, давай. Алло! Это я, ну а кто, Анатолич, да. Семён, ну брось ты это, мы ж давно с тобой на ты. Нужно связываться с институтом. Говори громче, Семён, говори громче!

Мужчина нервно оторвал трубку от уха: связь слабая, но была.

– Кажется, я близок к разгадке! Говорил же: ты не пожалеешь, что когда-то поддержал мою борьбу. Ты мне поверил, когда у меня отобрали квартиру, когда казалось, что выхода нет. Ты был единственный. Поверь и сейчас. Все эти годы размышлений, версий, поисков – всё это было не зря. Чем быстрее ты мне поверишь.

Он поднял голову, чтобы осмотреться, – и остолбенел. Впереди, на уровне головы, завис яркий сгусток, источавший ослепительный свет.

– Что за?.. Я на открытом пространстве, в центре города, как это.

В трубке молчали. Стараясь не делать резких движений, мужчина медленно повернул голову. Позади белела арка Графской пристани, подсвеченная тремя цветами государственного флага, но казалось, что она далеко, и очертания её были нечёткими, расплывчатыми, а подсветка – тусклой, безжизненной. Площадь будто увеличилась до гигантских размеров, но что-то в ней было не так – и мужчина быстро догадался: вокруг не было ни одного человека. Он почувствовал, как его холодной водой окатила тревога.

Дождь прекратился. Мужчина медленно повернул голову – туда, где всё громче раздавался электрический треск.

г. Севастополь, улица Курчатова, 15/6, автобусная остановка

Утро.

Рейсовый автобус № 46 с широкой надписью готическим шрифтом HOLLAND прямо под лобовым стеклом уже начал отъезжать от остановки, как на дорогу выскочил, будто чёрт из табакерки, человек. Это был загорелый мужчина, сухой и жилистый, в жёлтой футболке и выцветшей кепке с якорем. Он махал руками, стучал по стеклу, кричал. Водитель испуганно дёрнулся.

– Твою мать, – он нажал на кнопку, и передняя дверь медленно открылась. Человек в пару прыжков достиг двери и, не дожидаясь, стал толкать её, стремясь быстрее попасть внутрь.

– Ты больной? – раздражённо бросил водитель.

– Вот они, вот они, – взволнованно заговорил человек с улицы. Он бегло осмотрел салон: пара притихших девушек, старик, рабочие в комбинезонах, мамаша с сыном, двое на задней площадке. – Они, говорю вам точно!

– Тебе чего надо? – откликнулись с задней площадки. Парень в панаме и круглых очках резко дёрнулся вперёд, но застыл и злобно сверлил взглядом вошедшего. Его приятель, в баскетбольной майке и с рюкзаком, молча улыбался.

– А ну выходите! Воры! Пассажиры, говорю вам, это воры.

– И что же мы украли? – насмешливо бросил один из парней. – Твои последние мозги?

– Выходите, – сжав зубы, процедил человек в кепке с якорем.

– А ты, собственно, кто? – пробасил водитель. – На мента не похож вроде.

– Не мент. Не мент я, – в голосе человека проскользнула нотка отчаяния. – Но это воры, их надо ссадить. Они у женщины спёрли деньги. Из рук вырвали – и бежать! Вот, в продуктовом.

– А ты видел что ли? – с вызовом бросил парень в панаме.

– Она вас, гадов, описала. Она не добежит – нога. И возраст. А я вот добежал.

– Ну молодец, – водитель терял терпение. – Поехали?

– Стой, – мужчина прошёл по салону, приблизился к парню в панаме. – Открой заднюю, пусть сойдут.

– Ты сейчас сам сойдёшь, слышишь! Чепушила, не на тех бочку катишь!

Парень резво подался вперёд и схватил мужчину за руку, с силой дёрнул, ударил. Тот скривился, подался назад, закашлял.

– Наркоманы чёртовы. Не знаю я их! Не местные.

Пассажиры молча наблюдали картину, переводя взгляд то на парней, то мужчину в кепке.

– Вообще-то тебя я тоже не знаю, – заметил водитель.

– Так вы новый на маршруте. А я местный, здесь живу. Я всех знаю, даже вас, водителей. А этих – нет.

Водитель осмотрел его, соображая, что делать дальше, и вдруг изменился в лице, вспомнив что-то важное.

– За проезд-то плати – и поехали, там разберётесь. У меня расписание, развёл тут цирк.

– Не могу, не могу! Задержать их надо. Задержите, сдайте их там, когда приедете. Ворьё ведь, самое гадкое ворьё, у несчастных женщин воруют!

– Я тебе щас! – взорвался парень с задней площадки, но один из рабочих вдруг перекрыл ему путь.

– А ну хватит! – гаркнул рабочий. – Здесь дети. Поезжайте, разберётесь.

Человек с передней площадки с надеждой взглянул на рабочего:

– Мужик, мужик, вот как тебя зовут?

– Ну, Вася, – настороженно ответил рабочий.

– Вася, – повторил мужчина. – А я Кир. Ну вы же меня знаете? – он перевёл взгляд на маму с ребёнком, та неопределённо пожала плечами.

– Я знаю, – внезапно отозвался старик. – Ты мужик-то нормальный, конечно, правильный. Но. – он замялся. – Такое уже слишком. Ехать ведь всем надо.

– Да вы что! – взорвался мужчина в кепке. – Вы что же, не верите? Это воры. Вася, мужики, сдавайте их! Не дайте им уйти! Я не доеду, – бросил он водителю, – но вы-то знаете теперь. Накажите их, а? Накажите этих злодеев!

– Так ты не едешь? – водитель смотрел на него с сомнением.

– Я не доеду, – человек хлопнул себя по лбу. – Не доеду, не доеду!

– Точно больной, – хмыкнул водитель. – Всё, выходи давай.

– Проваливай, придурок, – рассмеялся парень в майке.

– Наркоманы. Ну, посмотрите на них, наркоманы! Хоть бы очки снял, не можешь, не можешь, а?

– У тебя последний шанс, вали отсюда!

– А то что, а то что? Выйдешь из автобуса?

– А то ты не выйдешь из автобуса! – взревел парень в панаме.

Мужчина в кепке с якорем ещё раз посмотрел на пассажиров, плюнул с досады и выскочил из салона. Дверь сразу же закрылась, и он широким шагом пошёл от остановки.

– Эй, – окликнули его. – Кир, ну чего там?

На пластмассовых ящиках из-под бутылок сидели двое мужчин в выцветших футболках непонятного цвета. Между ними прямо на асфальте стояла доска с шашками, а рядом – пара стаканов с пивом и чищеная рыба. Несколько котов расположились чуть поодаль, возле дерева, и с интересом поглядывали в их сторону.

– Ничего, – бросил Кир. – Они не из Голландии, вряд ли вернутся.

– Жалко Татьяну, как ей без денег теперь, – отозвался один игроков и тотчас громко объявил: – Дамка.

Он посмотрел вслед уходящему человеку в кепке, который ещё долго что-то бормотал, и задумался.

– Эй, – окликнул его напарник. – Твой ход вообще-то. Протрезвеем – и станет неинтересно. Все эти дамки, мамки… А парень-то, слышь, молодец, хороший! Всем помогает, за все дела впишется. Сам худой, щуплый – что там того человека? Но ведь душа! – Он поднял стакан, в несколько жадных глотков выпил пиво. Отрыгнул, сморщился. – Только имечко это, конечно. Ну надо же, Кир! Нарочно и не придумаешь!

г. Санкт-Петербург, Полюстровский парк, бизнес-центр «Осень» комплекса «Времена года»

Ланч.

За просторным столом в длинном помещении с разноцветными стенами сидел мужчина в сером деловом костюме и синем галстуке. Перед ним стояли поднос с пустыми тарелками и маленькая чашка чая. Мужчина сосредоточенно смотрел на экран телефона, временами прикасаясь к нему пальцем, подносил чашку ко рту, делал короткие глотки. К нему подошла женщина в строгом чёрном костюме; они недолго поговорили, мужчина несколько раз отрицательно покачал головой. Оставшись один, он вдруг отложил телефон, поставил на стол локоть и упёрся в ладонь лбом, застыл в задумчивой позе. Подошла девушка в белом фартуке, чтобы забрать поднос, мужчина встрепенулся, поправил галстук и торопливо поднялся из-за стола.

Он шёл по длинному коридору. Справа и слева проплывали надписи на английском языке и геометрические фигуры, подсвеченные яркими цветами. Несколько раз коридор пересекался с другими, мужчина поворачивал, здоровался с людьми, которые шли навстречу.

– Привет. Чего такой задумчивый?

Мужчина в костюме не сразу понял, что от него хотят. Перед ним остановился человек с пышной шевелюрой и лёгкой небритостью, он дружелюбно улыбался, глядя прямо в глаза.

– Я говорю: задумался о чём-то? Видок у тебя тот ещё!

– Здорово, Дима. Нет, я не задумался. Я уже всё решил.

– Загадочный ты какой-то, – коллега пожал плечами.

В кабинете мужчина в костюме прошёл мимо рядов перегородок, короткими кивками приветствуя сотрудников. Услышав вдалеке шёпотом «тише, Деревянко идёт», поморщился: подчинённые прозвали его так за сходство с известным актёром, которого он не любил. Вот уже несколько лет его всюду сопровождало это шушуканье.

«Ну ничего», – подумал он, сев в кресло. Зашёл в «Телеграм», отправил короткое сообщение в чат. Налил стакан воды, бросил взгляд в зеркало. Встал, подошёл к окну, посмотрел вниз.

Спустя пять минут кабинет наполнился людьми лет тридцати – тридцати пяти, все они были моложе мужчины в сером костюме. Пришедшие раньше сели в несколько рядов на стулья, кому не хватило мест – толкались возле входа у стены.

– Все на месте, коллеги? – мужчина окинул взглядом присутствующих. – Не хотелось собирать вас с утра по этому вопросу, а сейчас вроде задачи распределены, так что совещание будет недолгим. Да, в общем, это и не совещание.

Сотрудники замерли – на него смотрело три десятка напряжённых глаз. Кого-то из них он любил, кого-то не очень, но к каждому привык; все они были важной частью его жизни: он проводил с ними практически всё время – с утра до ночи и в праздники, и в выходные; ведь их работа оставляла время разве что на сон, она никогда не заканчивалась, её саму и можно было назвать жизнью как для него, так и для всех этих людей. Мужчина в сером костюме сделал глубокий вдох.

– Я принял решение уйти.

Сотрудники выдохнули в едином порыве, на задних рядах зашептали.

– Но ведь, – начала женщина в ярко-красном, – у нас же всё прекрасно.

– Мы только что уделали «Восток»! – воскликнула брюнетка в свитере. – По медийности, по цитируемости.

– Да и по продажам, – добавил бородач с первого ряда.

– Мы лучшие. Куда уходить от нас? – недоумённо бросил парень в белой рубашке.

Все уставились на руководителя.

– Вы действительно лучшие. Здесь я развожу руками, – мужчина и вправду развёл. – Спорить с этим бессмысленно. Вы ждёте от меня пояснений. Я принял такое решение, вот и всё. Такой прекрасный пиар-департамент, как наш. Ну то есть теперь ваш, ждёт большое будущее. А многие славные моменты прошлого, так сказать, что мы с вами творили, войдут в учебники для последующих поколений.

– И что теперь? – растерянно спросила девушка возле двери.

– Как что? – мужчина изобразил удивление. – Как и всегда – за дело. Нового руководителя вам представят на следующей неделе. Благодарю всех за работу.

Сотрудники начали расходиться, переглядываясь и перешёптываясь.

– Вам что же, больше нечего сказать? – неуверенно спросила полноватая женщина в очках.

– Совершенно нечего, – руководитель пожал плечами и протянул ей руку. – Вы были отличным замом.

Когда сотрудники разошлись, мужчина выпил воды, пролистал чаты, проверил почту. Откинулся в кресле, закрыл глаза.

– Не хочу ничего больше, – проговорил медленно. – Не хочу.

Зазвонил стационарный телефон, мужчина глянул на экран: «Савельев». Тихо выругался.

– Да, Вячеслав Сергеич, – бодро ответил в трубку. – Слушаю вас. Да, провёл собрание. Коллективу сообщил. Решение окончательное. Хорошо, сейчас подойду к вам.

Через две минуты он вошёл в кабинет генерального директора на последнем этаже здания. Кабинет был настолько огромным, что в нём бы разместился весь его департамент с сотрудниками. Мужчина бывал здесь и раньше, но каждый раз поражался. Сквозь огромные стекла во всю стену кабинет заливало светом. Вдоль стены напротив выстроились кожаные кресла, в центре стоял массивный стол чёрного цвета с ослепительно белым монитором. Человек в синем бархатном пиджаке, с вытянутым лицом и прилизанными волосами оторвался от монитора и поднял взгляд на вошедшего.

– Надеюсь, вы довольны результатами работы нашего отдела за эти годы, – мужчина в сером костюме решил нарушить тишину первым.

– Результаты нормальные, втыкать почти и не за что, – вальяжно, словно нараспев, протянул генеральный и снова замолчал.

– Удалось добиться значительного развития, – мужчина развёл руками, не зная, что сказать ещё. «Ну вот ухожу ведь, – зло подумал он про себя. – А всё равно вот это: лебезить, что-то изображать».

– И что будете развивать теперь? – лениво продолжил директор.

– Ничего, – коротко ответил мужчина.

– Ответ достойный, Кирилл, – директор расплылся в улыбке. – Ответ достойный.

«Как же ты отвратителен. Как вы все отвратительны», – подумал мужчина и перевёл взгляд в окно. Перед зданием офиса простирался живописный пруд, слегка качались на ветру деревья. «Ну почему такие виды – всегда для таких, как ты? Ты ведь даже в окно никогда не смотришь».

– Вы приказ подпишите, пожалуйста.

– Подпишу, подпишу. Если так спокойно уходишь в никуда, значит, неплохо вытянул из моего кармана.

– Я не вытянул, а заработал, – нервно ответил Кирилл. – И не только я. Много людей, вся моя команда.

– Ну да, ну да, – флегматично ответил директор. – Команда, без которой мне не жить.[1] А чего бросаешь команду-то? Слышал, ты уезжаешь.

– Слышали? От кого? – Генеральный молча показал на свои уши и вновь расплылся в улыбке. – Мне надоел Петербург. Теперь буду жить в другом месте.

– И что за место? Не секрет ведь? – директор нарочно тянул с подписью: занёс ручку над приказом и выжидающе смотрел на Кирилла.

– Оно называется Голландия.

– Голландия? – генеральный присвистнул. – Что ж, тогда ты и вправду можешь здесь слать всех на хуй. Даже меня. Ты ведь этого хочешь, я знаю, – он шутливо пригрозил пальцем. Кирилл никак не отреагировал. – И куда же? Утрехт? Гронинген? Гаага? Или твой выбор банален, как у большинства? А знаешь, – он снова отодвинул приказ и положил ручку. – Теперь ведь так не говорят, Голландия, они официально отказались. Теперь только Нидерланды. Без пяти минут европеец должен такое знать.

Кирилл замялся, словно раздумывая, продолжать ли разговор.

– Видите ли, в моём случае это немного не так. Голландия – так называется район города Севастополя. Я там родился, но никогда не бывал в нём взрослым. И вот со мной что-то случилось, знаете, перемкнуло. Решил провести отпуск в Севастополе и посмотреть то место, где родился. И так влюбился, что захотел там жить. Представьте, я, возможно, нашёл ту самую квартиру, в которой когда-то жил, просто не помню этого. Мне говорили родители, но я сам никогда там не был. А они уже… их давно, к сожалению, нет.

На лице генерального застыло выражение крайнего удивления.

– Стоп! Стоп, подожди. Ты отдыхал в Севастополе? Это с моей-то зарплатой?

– Не с вашей, – мягко поправил Кирилл. – Со своей.

– Но ты мог поехать в настоящую Голландию!

– Это настоящая. Только другая. Скорее, как петербургская. Когда Пётр закладывал город, он создал Новую Голландию, где строили корабли. И то же самое построили в Севастополе, только значительно позже, а назвали по аналогии.

– И что там, кофешопы есть? – прищурился директор.

– Там мало чего есть. Институт, набережная, пляж, маленький парк, кипарисы. Но там очень спокойно и очень красиво. В общем, я купил там квартиру.

В кабинете повисла тишина, и Кирилл снова задумался, как прервать её, но вдруг директор рассмеялся – громко, раскатисто, долго.

– Но… зачем? Ты хочешь уехать в детство? Нет ничего глупее, чем страдать по детству – всем известно, что это удел неудачников.

– Я не могу скучать по детству, потому что совсем его не помню. Но мне сорок лет, и я давно живу не той жизнью, которой хочу. Вернее, жил, – резко сказал Кирилл. – Подпишите приказ, пожалуйста. Мне нужно идти.

Генеральный провёл по бумаге ручкой, протянул лист.

– Ты вот вроде шаришь во всём этом – все эти СМИ, тексты, как чего там подать, объяснить, убедить. Но не зря ты мне всегда казался странным. Голландец, бля. Летучий. Держи уже – и дуй в свою Голландию. Свободен.

Кирилл выхватил лист.

– Знаете что, Вячеслав Сергеич.

– Ну давай, ну давай же, – глаза генерального заблестели, он потирал руки. – Смелее. В этом кабинете звучало всякое.

– Посылать вас, как вы предложили, я совсем не хочу, – сказал Кирилл. – Я потратил огромную часть своей жизни, работая на вас. За вашу идею, за ваши проекты, за вашу продукцию, за ваше место на рынке – не за себя. Вместо того, чтобы по-настоящему жить, делать что-то полезное для людей, для себя. Я не принадлежал себе, а бился за то, что лично для меня не имеет никакой ценности, никакого значения. Но бился хорошо – и побеждал, а значит, и вы побеждали. Вот такие дела.

– Так и что же? – генеральный перевёл взгляд на монитор, давая понять, что теряет интерес к разговору.

– Как вы думаете, зачем я рассказал вам про Голландию, зная ваши шуточки и то, как вы станете издеваться? Ведь мог же не говорить – ну, уезжаю и уезжаю.

– Кирилл, – директор откинулся на спинку кресла. – Ты всерьёз думаешь, что мне хочется всё это знать?

– Я сказал это затем, чтобы вы знали, что есть и другая жизнь, люди, и можно любить другое и стремиться к нему, хотеть другого. Понимаете? Я полюбил это место всем сердцем, и мне не стыдно сказать это, отстоять, потому что я теперь представитель не вашей компании, а самого себя. Я даже страницу на «Фейсбуке» удалю. И «Инстаграм» этот грёбаный, который так ненавижу. А прежде всего отпишусь от вас.

Кирилл шумно выдохнул. На лице генерального расползлась широкая улыбка, а затем тот заговорил, медленно и спокойно.

– Да ничего не изменится. Ты будешь принадлежать себе ровно до тех пор, пока не кончится последняя зарплата. А потом побежишь… Кстати, кому ты будешь там принадлежать, в своей Голландии? За кого будешь биться? Ты всегда останешься таким же – хоть в Голландии, хоть в Новой Зеландии. От себя не убежишь, не скроешься. – Он поднял руку и описал презрительный жест в воздухе, словно от чего-то отмахиваясь, а затем ухмыльнулся и смерил Кирилла холодным взглядом. – Так что иди давай. Деревянко!

г. Севастополь, набережная, сквер у памятника Создателям метода размагничивания кораблей

День (выходной). Ветер с моря.

На скамейках оживлённо переговаривались люди. К каждому подходил мужчина в кепке с якорем: приветствовал, перекидывался парой слов, затем отходил, доставал мобильный. Приходили новые люди, и вскоре на маленькой набережной собралась внушительная толпа. Мужчина подсчитал пришедших и, закончив, хлопнул несколько раз в ладони, прося внимания.

– Пятьдесят один человек, поздравляю! – громко объявил он. – Это немало.

– Это очень немало, – ответила женщина из толпы. – Мы никогда так не собирались.

Люди одобрительно зашумели: да, такое впервые, действительно.

– Знаете, и это здорово, – с энтузиазмом подхватил мужчина в кепке. – Микросообщества, локальные коллективы, например, жители небольшого района, которые собираются вместе, чтобы решить насущные проблемы – это тенденция всего мира. Люди должны понимать, что от их воли, от их решения многое зависит. И хотя, как вы все давно знаете, меня вряд ли можно заметить где-то кроме нашего района, – по рядам пронеслись смешки, – я отлично знаю, что это давно работает в Европе, да и, пусть и со скрипом, в нашей с вами стране. Всё это похоже на какую-нибудь предвыборную речь, правда?

– Всё правильно, Кир, – поддержал полноватый мужичок с усами.

– Но я, как вы знаете, никуда не выдвигаюсь. Да, вот опять получилось двусмысленно.

Люди снова посмеялись, но недолго: притихли, ожидая продолжения.

– Мне интересно только то, чтобы жизнь в нашем с вами, моём родном месте, Голландии, была удобной, приятной и радостной для всех. Проблем у нас много, их мы постепенно решаем, но сегодня мы обсудим проблему городского катера. Все знают, что с нашей Северной стороны Севастополя в основной город быстро добраться можно только катером, и нынешних, которые курсируют до площади Захарова, явно недостаточно: хорошо только тем, кто живёт рядом или на улице Богданова. Туда ходят несколько автобусов, там оживлённое движение – то ли дело у нас: к нам заворачивает только сорок шестой маршрут, который ездит, как вы знаете, редко, и прекращает рано.

– Так и есть! – крикнула из толпы девушка с коляской. – У меня допоздна работа, и часто не успеваю, а такси только за свой счёт.

– Это верно, – подхватил Кир. – Добираться из центра на такси не только дорого, но и долго. Объезд Севастопольской бухты займёт как минимум час, но и с катером, увы, не быстрее. Минут двадцать – полчаса ждёшь автобус, двадцать едешь на нём, пятнадцать – ждёшь отправления катера, плюс ещё десять минут в пути. Итого в идеальном случае дорога до площади Нахимова займёт минут пятьдесят, в худшем – до полутора часов. И так каждый день туда и обратно, а ведь и из центра нужно ещё доехать до работы. Будь это единственным способом, может, разговора бы и не было, может, бессмысленно нам было бы здесь собираться. Но есть способ гораздо быстрее и удобнее, и он, как вы знаете, прямо за вашими спинами.

Кир вытянул руку с планшетом, и люди инстинктивно обернулись, хотя и без того знали, о чём речь: в конце набережной стоял причал «Голландия», на котором резвились мальчишки. На старом столбе висела бумажка с расписанием.

– Катера на Инкерман заходят сюда дважды в день. И если утреннее время ещё может показаться кому-то удобным – половина седьмого утра, то вечернее точно нет. В семнадцать часов отправляется катер из центра, в семнадцать! Кто им пользуется?

– Да никто! – крикнули из толпы.

– Ну, я пользуюсь, – вставил кто-то. – Но всё равно неудобно.

– Правильно, – кивнул Кир. – Рабочий день до восемнадцати, плюс нужно добраться до Графской пристани – итого девятнадцать, а то и двадцать часов. Почему в это время нет катера? А почему нет утром ещё пары рейсов? Почему нет в выходные – ведь кому-то на рынок, кому-то в магазин, культурные мероприятия, футбол.

– Да какой у нас футбол! «Чайка» была в четвертьфинале кубка, а теперь.

– Ну, – Кир замялся. – Жизнь-то наладится. С себя, начинать с себя нужно. Вот почему я собрал вас. Всё это нужно менять. Всё, что неудобно, всё, что бессмысленно. Если катера работают, они должны быть для людей, для жителей. Для нас! Ведь вас отделяет всего десять минут от центра города! Десять! А приходится делать такой гигантский крюк с тремя, а кому с четырьмя пересадками! Я слышал, город закупил пятнадцать новых катеров. Пятнадцать! И все они пойдут для усиления действующих линий – на Захарова и Радиогорку. А мы? А Инкерман? Когда-то нам обещали мост.

– Три моста не хочешь? – присвистнул парень в тёмных очках.

– Точно! Три разных моста, три разных проекта согласовывали при наших губернаторах, обещали построить за три года, за пять лет. Время прошло – и где они? Их теперь даже нет на бумаге! И нам, и Инкерману вместо десяти – пятнадцати минут на катере приходится тратить драгоценные часы наших жизней на этот объезд. А ведь когда-то давно всё это работало. Всё было для нас, для народа! И теперь нам так часто, с такой нескрываемой радостью напоминают про то время. Ну так давайте вернём его настоящие, действующие атрибуты – не только флажки, не только песни, а реальный удобный катер для жителей нашего города, для вас, соседи!

Раздались жидкие аплодисменты.

– Но эта вся речь, конечно, для тех, кто ещё не знает, кому я не успел здесь прожужжать, так сказать, все уши. Со многими нашими жителями я уже говорил, многие готовы подписать. Прошу и вас поставить сейчас подписи. И поговорить с соседями. Возьмёмся за институт, будем говорить с ними, у кого есть знакомые в Инкермане – нужно работать там. У них ситуация лучше: больше маршрутов, меньше крюк. Знаете, целый район наверняка не откажется от транспорта до центра, удобного, прямого, чтоб не трястись в этих микроволновках, а дышать солёным морским воздухом, заряжаться на рабочий день и отдыхать после него. Чем больше подписей – тем лучше. Будем работать со СМИ, с правительством, тема будет звучать громче. Нам нужен удобный катер!

– Нам нужен удобный катер! – громко повторил кто-то. – Нужен удобный катер!

Кир замялся.

– Ну бросьте вы это, скандировать, мы же с вами не на митинге. Дело это пустое.

Люди по очереди подходили к скамейке, на которой расположился Кир, ставили подписи, оживлённо беседовали. Так прошёл какой-то час, пока толпа совсем не рассосалась – жители отправились по делам. Кир подошёл к перилам, отделявшим набережную от моря, и долго смотрел вдаль – там виднелись силуэты боевых судов Черноморского флота, а за ними, словно в тумане, очертания города, южной стороны Севастополя: с его Центральным холмом, Владимирским собором, памятником Затопленным кораблям – Кир не видел их, а скорее представлял. Наслаждался приятным ветром, морской свежестью, солнцем. Улыбался.

– Мы живём в лучшем из миров, правда, – сказал он проходившей мимо девушке. Она скромно улыбнулась.

– Вы так считаете?

– Уверен.

Он поднялся по лестнице возле строящейся часовни, зашёл в маленький магазин.

– Здорово, Кир, – поприветствовала продавщица. – За сосисками?

Мужчина кивнул:

– Парочку.

Взял две упаковки сосисок, на выходе встретил помятого щуплого парня.

– П-п-привет.

Кир протянул руку:

– Ты не за тем, о чём я думаю? – испытующе глянул на парня. Тот замотал головой.

– Д-д-держусь. Д-да, да и не х… хочу, з-знаешь.

– Вот и хорошо, – Кир похлопал его по плечу и широко улыбнулся. – У тебя талант, ты нужен миру.

– В-все м-мы н-нужны м-миру, – радостно ответил парень. – Т-ты ведь так говорил, помнишь?

– Конечно, помню.

– С-с-спасибо тебе, д-друг.

Кир поднялся по лестнице, завернул к недостроенной двухэтажке, раскрыл пачку сосисок.

– Ксс-ксс-ксс.

Повторять не пришлось. Кошки встречались здесь на каждом шагу: они лежали в кустах, на лестнице, бегали вдоль воды в поисках рыбы, встречали и провожали людей на остановке, грелись под солнцем на машинах, вальяжно гуляли по улице. Услышав Кира, они помчались с разных сторон – трёхцветные, чёрные, серые, огненно-рыжие: цвета местных кошек поражали разнообразием. Все они были худыми и постоянно хотели есть.

– Давайте, давайте, котуси, – приговаривал Кир. – Питайтесь. Вот так.

Он погладил урчащего кота, постоял, посмотрел, как они уплетают сосиски.

– Привет, Кир!

– Здрасьте, Альбина Борисовна, – отозвался мужчина. – Решили подписать?

Женщина средних лет с авоськой подошла к Киру, взяла планшет, ручку.

– Ещё бы с этим страшилищем недостроенным что-то сделать! Да и опасно – рухнет.

– Работаем, я мониторю, как здесь можно поступить. Земля не городская, непонятно в чьей собственности, срок давний, да и бардак тогда творился. Но по факту такие вопросы решались – снос по истечению времени, может, перестройка с приспособлением. Изучаю, так сказать, практику. Планирую обратиться к специалистам. Решим, Альбина Борисовна, не сомневайтесь. Как ваши розы?

– Пахнут, – взгляд женщины потеплел, она улыбнулась Киру. – Привет вам передают!

– У вас самые красивые розы. Как иду мимо – остановлюсь, любуюсь! Всегда вас добрым словом вспоминаю.

– Вы молодец, Кир, – засияла женщина. – Вон, и коты вас любят!

– Ну, не всё же котам! На шашлык приходите завтра, приготовлю для вас лучший! Приглашаю всех с нашего дома, посидим, отдохнём душевно. На вечерние огни посмотрим. Ну, прекрасно ведь!

– Спасибо вам, постараюсь. Да что там, приду обязательно! По мясу вы и впрямь специалист. Ладно, оставлю вас, вон и Маринка бежит.

– Маринка! – Кир присел и широко распахнул руки для объятий. – Маринка, девочка моя! Рад видеть!

Он поднял девочку в синем платье, покружил над головой, опустил на землю.

– Смотри, смотри, что у меня есть! – девочка торопливо приоткрыла спичечный коробок, положила на ладонь Киру. В отверстии виднелась голова жука – чёрная, крупная, с массивными клешнями. Жук вяло шевелил усами. Мужчина присвистнул:

– Вот это да! Ты, Марин, смелая. И любознательная!

– Это я, это я! – девочка захлопала в ладоши.

– Вот только не что, а кто, – Кир медленно открыл коробку, подошёл к траве, опустился. – Конечно, жук очень красивый. Вот только не дело ему в коробке сидеть. Всё живое хочет жить, понимаешь? А жить – это не сидеть в коробке, а ходить, гулять, дышать воздухом, радоваться. Вот что значит жить, понимаешь?

Девочка сосредоточенно закивала.

– Ты же хочешь гулять, бегать, прыгать. Если б тебя посадили в коробку с тебя ростом, но не больше – тебе было бы в ней темно и скучно. Так и жуку. Давай-ка мы его отпустим.

– Нет-нет-нет, – девочка бросилась к нему. – Я же так долго искала!

– Пойми, – сказал Кир. – Каждая жизнь имеет значение. Каждая – неповторима и хрупка, одно неверное движение – и ты сломаешь чью-то жизнь. А этого делать нельзя, это самое страшное, понимаешь? Он ведь приспособлен к другой жизни, ты можешь убить его.

– Нет, я не хотела, – возразила девочка. – Он просто красивый.

– Ты тоже красивая. У тебя своя жизнь, у него своя. Не мешай ему прожить её, ведь его жизнь так же ценна, как моя, как твоя, как хвостатого, – он показал на довольного кота, который умывался после угощения. – Так что давай! А я тебе знаешь, что?

– Что? – заинтригованно спросила девочка: казалось, что она уже забыла про жука.

– Я тебе натрясу абрикосов. Хочешь? – девочка быстро закивала.

– А ну пойдём, они уже созрели. Сладкие-пресладкие.

Через пару минут Кир залез на дерево и принялся раскачивать ветви. Спелые фрукты полетели вниз, на радость девочке, которая визжала и прыгала от восторга.

– Слушай, Марин, – Кир вдруг что-то вспомнил. – А ты забегала к Иосифовне?

– Не-а, сегодня не была.

– А чё так?

– Забыла, – беззаботно ответила девочка. Кир нахмурился.

– Нельзя так, – он покачал головой. – Ей восемьдесят, помнишь? И она не то, что бегать – из квартиры выходить не может. Представляешь, каково ей? – Маринка тряхнула волосами. – Конечно, хорошо, что ты не представляешь. Всем бы нам не представлять.

– Дядя Кир, вы чего вдруг такой мрачный?

– Да так. Ты ещё в начале пути. И надо помогать тем, кто в конце. Не забывать их. Лекарств принести, позвонить, заглянуть в дверь: как дела? Может, чем-то помочь? Это, Маринка, плёвое дело, минутное. Вот бежишь вниз в подъезде – остановись, позвони. Для неё это всё, что осталось.

– А зачем вам Иосифовна, дядя Кир? Она ворчливая, от неё пахнет.

Мужчина спрыгнул с дерева, отряхнулся.

– Жизнь, Маринка. Вот и всё. Жизнь бывает и такая. Но это главное – жизнь. Запомнишь?

– Ага, – задумчиво протянула девочка.

– Ладно, пойду загляну к Иосифовне! Бывай, – Кир надвинул кепку и зашагал к дому.

Вечером круглая площадь конечной остановки залилась светом фонарей. Пустела старая лестница к тихой набережной, плясали в море огоньки и гасли люстры в квартирах, и где-то далеко, за поворотом узенькой дороги, сверкнули яркие фары автобуса, а над дорогой возвышалась тёмная громадина скалы с треугольником церкви на самой её вершине – и чудилось, что он задевал крупные звёзды, сверкающие в матовом чёрном небе. Кир подошёл к остановке, сделал глубокий вдох и застыл.

– Чего, опять кататься? – крикнул кто-то с другой стороны улицы.

– Василич, ты, что ли?

– А кто? – серая фигура приобрела очертания крупного бородатого мужчины. Он, пошатываясь, переходил дорогу.

– Зачем так нагло нарушаешь тишину? – отозвался Кир.

– Так это, гуляю, сосед. А ты чего, опять кататься?

– Ну.

– Понятно, – фигура приблизилась к Киру, и от неё слегка пахнуло алкоголем. – Отличный мужик ты, Кир, – доверительно сообщил бородатый. – Всё в тебе хорошо, но чудной больно.

Напротив них плавно остановился автобус, открылись двери. Кир пожал руку соседу и вошёл в освещённый салон. Никого не было. Он прошёл к заднему сиденью, присел, отодвинул штору. Прислонился лбом к стеклу. Автобус медленно покатился. Кир знал, что увидит, помнил назубок: вот сейчас закончится дом с его светлыми окнами, поплывут очертания заборов… Потом заброшенное кафе, от которого остались только стены. Кир мечтал, чтобы его восстановили или перестроили, но непременно сохранив мозаику у входа: парусники, памятник затопленным кораблям – образец советского оформления. Он не знал, как этого добьётся, но был уверен, что сумеет: свяжется с градозащитниками, властями, архитектурными бюро. Да мало ли на свете вариантов, чтобы сделать доброе дело!

Вот и первая остановка. Тоже старая архитектура, и её хорошо бы сохранить. Кажется, Кир даже встречал в интернете книгу: зарубежные фотографы ездили по бывшему СССР и снимали вот такие остановки. Правда, эта остановка была слишком типовой, но лишь на первый взгляд. Много ли таких осталось? Автобус проехал мимо пустой остановки. Ровная линия кустов, снова забор, поворот – Кир зевнул, и ещё раз: чем больше он зевал, тем сильнее хотелось уснуть. Волны усталости накатывали на него, глаза начали слипаться.

Вот и спуск к закрытой территории, КПП, колючая проволока. Снова кусты, снова заборы. И на следующей остановке нет желающих сесть в автобус. Водитель увеличил скорость, из форточек Кира обдало ветром. Голова безвольно упала, потяжелевшие веки накрыли глаза, и не было сил противиться сну. Кир увидел разноцветные вспышки, словно в глаза ему бросили россыпь искр, которые ненадолго застыли и растворились в бесконечной мгле.

г. Санкт-Петербург, парк 300-летия Санкт-Петербурга

Полдень.

Неподалёку от скейт-площадки встретились двое мужчин: один в сером костюме и синем галстуке, другой в дизайнерском плаще и круглых чёрных очках. Они обменялись рукопожатиями.

– Приветствую, Вадим.

– Приветствую, Кирилл.

Вадим поднёс ко рту тонкую сигару, в стекле очков полыхнул огонёк.

– Ты как кот Базилио, – не удержался Кирилл: его визави напоминал героя сказки не только круглыми очками. У него были длинная рыжая борода, закрученные усы и хитрая улыбка.

– Знаю, – кивнул Вадим. – Ассоциация первого ряда. А вот ты не слишком изменился.

Кирилл пожал плечами: он не понял, можно ли считать эти слова комплиментом, да и не слишком хотел это знать. Вадим, друг детства и юности, написал ему в полночь короткое сообщение: «Давай встретимся, есть работа». Кириллу стало любопытно, так он и оказался здесь. Они шли по аллее, дул сильный ветер, и Кирилл пожалел, что не надел пальто.

– Почему именно здесь? – спросил он. – Есть же Елагин – там уютнее, к тому же есть кафе. Помнишь, как раньше там зависали всей компанией?

– Я не оглядываюсь на прошлое, – отрезал Вадим. – А Елагин – это прошлое. Все эти дворцы, фонарики. Там нет духа стартапа.

– А здесь есть?

– Сам посмотри.

Впереди сверкала ослепительная башня «Лахта-центра». Кирилл вдруг почувствовал, что ему стало ещё неуютнее.

– Знаешь, о чём я порою думаю? Она как анальная пробка, на которую насадили город, а заодно и всю страну. – Вадим хмыкнул. – Кажется, я знаю, отчего здесь собачий холод. Это место такое – собачье.

– Ну, с собаками здесь гуляют, – согласился Вадим.

– Нет, я не о том. Знаешь, как это место раньше называлось? Когда здесь не существовало ни парка Трёхсотлетия, ни этого района – ничего. Здесь было большое болото, неглубокое, правда. И только в Ленинграде, в конце восьмидесятых за это место взялись, намыли сушу и построили все эти улицы. Так знаешь, как называлось? Собачья отмель! Точнее нет, Собакина, вот. Если быть точнее, то Собакина. Вот так.

– И что с того? – неожиданно флегматично спросил Вадим. Кирилл не нашёл, что на это ответить.

– Да не знаю. Просто информация. Я, когда начинал журналистом, про это писал. Собирал серию материалов: неочевидные факты о Петербурге. Вот и запомнилось.

Вадим пожал плечами.

– По-моему, ерунда какая-то. Кто это всё читает, материалы эти, Собакина отмель – кому это интересно?

– Не знаю, – Кирилл совсем растерялся. – Есть люди любознательные, вот для них.

– Любознательные, значит. Не думаешь, что это глупость – посвящать себя такой работе? Ты ведь на это тратил время, собирал, писал.

– Серия вышла очень интересной, я общался с учеными, краеведами и многие подробности опубликовал впервые – о них просто раньше не писали. Так что знаешь, я совсем не стыжусь той работы. Она была сделана хорошо.

– Речь о другом. Просто это мелко. Ну написал про Собакину отмель – и что? Про Кошакину напишешь, про Крольчакину?

Кирилл остановился.

– Слушай. Я не видел тебя лет пятнадцать, но когда мы дружили. – он осёкся. – Когда мы встречались в те годы, ты ведь знал, что мне интересно. Какие-то такие вещи, гуманитарного характера. Они необязательны, конечно, но к ним тоже есть интерес. И знаешь, я даже немного жалею, что не занимаюсь чем-то таким сейчас. Просто на это сложно жить. Я ушёл в этот пиар, маркетинг, управление и в принципе не жаловался, но теперь. Теперь я решил отойти от всего этого. Так что если твоя работа связана с чем-то подобным, я, пожалуй.

– Ну она явно не про Собакины отмели. Некоторые твои пиар-компании знаю, изучил. А ты в целом представляешь, чем занимаюсь я?

– Организация закрытых мероприятий, – Кирилл решил вести себя как на собеседовании. – Работа с богемой, селебрити. Сливками общества, короче. Вечеринки в стиле «Плейбоя». О тебе много пишут, хотя и не вдаваясь, скажем так, в подробности.

– Я не пиарю себя как личность. Я пиарю стиль жизни. В основном пишут не обо мне, а об агентстве. М-Agency, читаем как «Имедженси». Мы и про имидж, и про воображение, и хоть первая буква – это фамилия, я пиарю не себя. Я хочу, чтобы менялся образ мышления тех, кто заказывает веселье, менялся их образ жизни.

Они бродили несколько часов. Вадим рассказывал свою историю успеха – как из парня, с которым они когда-то вот так же бродили по паркам, обсуждая под пиво новости рок-н-ролла, он превратился в организатора лучших вечеринок в стране. Он был не королём, а теневым управляющим, задающим стиль. Вадим был вхож в любые тусовки – от Comedy Club до первой десятки Forbes. Из многочасового монолога собеседника Кирилл понял только одно: агентство Вадима уже вовсю работает на Западе, а сам он видит своей миссией ни больше ни меньше как захватить умы американских звёзд – спортсменов, моделей, политиков – и внушить им тот стиль жизни, отдыха и потребления, который родился в его голове. Адам Сэндлер с ними работает – с ума сойти! Рэперы, уличные художники, модные современные писатели и режиссёры – все они знали агентство Вадима и работали с ним. Ради своей цели он готов открыть несколько локаций в Штатах, запустить интернет-СМИ и сотни аккаунтов во всех сетях, чтобы менять людей, затачивая их под свое мышление.

– Мы будем спорить с Трампом, – заключил Вадим.

Да уж, не Собакина отмель, уныло отметил Кирилл. Подобные размахи могли впечатлить любого, но Кирилла они скорее угнетали, нежели вдохновляли. Он не мог понять, как этот парень, некогда главный задрот в их юношеской компании, который пил пиво в подъезде и работал официантом в забегаловках, достиг столь невероятных высот. Он не завидовал – просто не понимал. Ведь Вадим же ничего не придумал, не открыл для мира – лишь занял место, предназначенное ему, видимо, с рождения. И теперь он взахлёб описывал свой стиль, превозносил оригинальность сказки, на которую хочет всех подсадить. Кирилл всегда уважал людей, одержимых страстью, но эту не мог разделить – она не пробуждала в его сердце ничего.

– Это ежедневная война, – продолжал Вадим. – Драйв, динамика. Это и есть жизнь, понимаешь? Что ещё можно назвать жизнью, как не бесконечное движение вперёд?

– Если я что-то хочу менять в жизни и в мире, то всё же не это, – осторожно отвечал Кирилл. – Это совсем не моя война.

– Она быстро станет твоей, – Вадим отбивал его аргументы, будто простые мячи в теннисе. – Вникнешь, изучишь, прочитаешь – и вперёд. Всё это уже было. Мы просто возрождаем старое, но только в новой оболочке. Мы просто тырим, если хочешь, то, что делали «Пентхаус» и «Плейбой», и заворачиваем в современный фантик. Ты можешь сегодня жить в США, завтра – в Таиланде, послезавтра – в Лондоне. И везде ты будешь нашим амбассадором. Я так и вижу сотни, тысячи горящих глаз желающих душу дьяволу продать, лишь бы занять такое место, заниматься этим. Это правда.

– Но что я должен делать? – возразил Кирилл. – Ты ведь знаешь. Журналистский опыт, вечное «доколе», потом пылесосы, недвижка, технологии безопасности, банковские технологии, технологии для бизнеса. Спецодежда, фарфоровые изделия, строительные материалы. Чем я только не занимался. Ну что я буду делать у тебя? Это ведь уровень – просто космос.

– Как что? Всё, что умеешь. Продвигать, писать, принимать удары, инициировать схватки, разрабатывать концепции. Только не на покупателей пылесосов, а на весь мир. На всю планету Земля, понимаешь?

Кирилл осознавал, как глупо, кошмарно и даже катастрофично было это для него, но когда Вадим излагал планы по переустройству мира, в памяти вдруг возникла Голландия. Круглая площадь конечной автобуса – неухоженная, простая, с бородавкой мусорной сетки на и без того потрёпанном лице. Полуразрушенная лестница к набережной с её разбитыми причалами, заборами, с неказистым ларьком с сосисками, потрёпанные драные коты, кипарисовая аллея за Круглым пляжем. И солнце. Любил ли он это больше, чем всё другое, что есть на планете? Конечно. Если он и хотел изменить жителей этой планеты, – их повадки, увлечения, привычки и особенно траты – то совершенно иначе, не так, как это видел Вадим. Да и люди в их двух мирах настолько по-разному проживают свои жизни. Кирилл долго не знал, что сказать.

– Понимаешь, Вадим, для меня это одно и то же – что пылесосы, что ты со своим «Плейбоем». Меня всё равно нет. Я здесь только функция, работа на чужую мечту. Мне всё это известно, не раз такое проходил. А я хочу иметь самостоятельную ценность. Вот смотри, у тебя ведь есть помощница, секретарша, заместитель, ну не знаю, как назвать?

Вадим хитро ухмыльнулся.

– Я изучал твой сайт, – продолжил Кирилл. – Всегда, в любом офисе это есть: восхищённая девушка, влюблённая в своего босса. Она называет его супермозгом, поклоняется ему и заставляет остальных, издевается над нерадивыми менеджерами, чьим способностям далеко до руководства. Она заглядывает боссу в глаза, а остальных презирает, верно? У неё есть толстые чёрные очки, она на ЗОЖе, веганка, работает с пяти часов утра и не терпит, если кто-то видит мир иначе. Угадал?

– Ну почти. Это разве плохо?

– Знаешь, где у меня это всё сидит?

– Ты это всё неверно видишь. Смотрел «Бойцовский клуб»?

– Смотрел, – кивнул Кирилл. – И что с того? Ещё я видел мультик – не найду сейчас, названия не помню. Был там человек, сидел себе в мрачном офисе. Нет, на заводе, где производили круглые смайлики. И вот сидят такие люди с унылыми обречёнными лицами, прикованные цепями к рабочим местам, прямо как детали, и делают эти смайлики. А надзиратель ходит, проверяет, не отлынивают ли, соблюдают ли норму. Понимаешь? И вдруг в минуты досуга этот человек придумывает другой смайлик – не круглый, а квадратный. Я стану успешен с новой идеей, думает он. Изменю жизнь людей, налажу новое производство. И знаешь, что он создаёт? Такой же завод с такими же серыми стенами, с замученными людьми, прикованными к рабочему месту. Только теперь они куют не круглый смайлик, а квадратный, и герой из неудачника стал надзирателем, хозяином положения. Что изменилось в мире, кроме его судьбы? Ничего. Вот тебе и мораль. И честно, у меня этот мультик уже много лет перед глазами. Для меня он гораздо важнее, чем этот твой «Бойцовский клуб», и показательнее. Вот она, такая жизнь. И мне казалось, если ты позвал меня спустя пятнадцать лет – это прикинь, одна пятая жизни, а осознанной так больше! – твоего когда-то друга, человека из компании, где все были равны и друг другу интересны. То это какое-то особенное предложение, которое изменит жизнь. Работать по осточертевшей специальности да ещё и на бывшего друга можно лишь в случае достойного предложения.

Вадим некоторое время молчал, будто собираясь с мыслями, а потом неожиданно произнёс:

– Сумма небольшая. Вряд ли будет столько же, сколько ты получал на прежних проектах. Но здесь есть перспектива. Если будет успех – войдёшь в долю.

– Ты серьёзно?! – зло воскликнул Кирилл. – Я не верю таким, как ты. Весь опыт моей жизни призывает вам не верить. Мне уже сорок лет. Я не работаю на чистом вдохновении. Я не какой-то лох, у меня были команды, я был успешным руководителем. Это люди, готовые немедленно работать, но не за фуфло, не за сказки. Неужели ты так бедствуешь, что не можешь положить нормальную оплату? О чём нам тогда говорить, зачем тратим время?

Вадим развёл руками.

– Вижу, что мы из разных миров, – сказал он. – Я сделал тебе лучшее предложение из всех, что ты, возможно, мог услышать за жизнь. И где же признательность?

«Ну да, это было немного глупо», – признал про себя Кирилл.

– А ты думал, что сразу попадёшь в список Forbes? – Кириллу почудилось, что собеседник это не сказал, а прошипел. – Пойми, что я сам не такой, как они. И я не стремлюсь быть таким. Смотри, я хожу в сандалиях.

– У вас, новых богачей, так принято, – Кирилл начал закипать. – Иметь все деньги мира, но не выделяться. Свитерки, сандалики, дешёвые футболочки – вот мы какие, такие же, как вы, народ. Миллиардера, чьё состояние умножается в несколько раз за минуту, внешне не отличишь от специалиста, получающего сорок тысяч и оплату карты «Подорожник» на метро. Но зачем вам все эти деньги, если вы их не тратите? Вы смеётесь над новыми русскими из девяностых, но эти люди собирали автопарки, коллекционировали оружие, драгоценности, строили сумасшедшие дома, окружали себя уютом, в который возвращались каждый день с войн – они жили. А что делаете вы? Для вас цифры на банковской карте – как очки в компьютерной игре. Для вас всё это спорт, турнирная таблица. Вы кому-то помогаете? Кого-нибудь спонсируете? Хотя бы самих себя? Вам не интересно, как можно тратить, вы только копите, копите, копите. В то время как кому-то не хватает денег, чтобы жить, чтобы спасти любимых, чтобы создать что-то дельное и дать ему жизнь в этом мире. Вы хуже тех, что были в девяностые. Те были транжиры и самодуры, но в этом самодурстве они совершали поступки. А вы накопители: деньги к деньгам ради денег, и всё!

– Такие мы, – кивнул Вадим. – К тебе вопрос один – ты с нами или нет? А то вся эта философия окраин утомляет, понимаешь?

– Ну хорошо, – Кирилл почувствовал, что надо сбавить обороты. – Слушай, это всё ваше дело. Но почему именно я? Почему именно мне ты предлагаешь такую работу? Ведь я не стремлюсь быть как вы. Я не люблю вас.

– Ты можешь думать всё что угодно. Любить я не требую, в обязанности это не входит, – равнодушно отозвался Вадим.

– Слушай! Ну а кому из наших друзей ты бы ещё предложил? Помнишь Женьку? А Руса? А Макса помнишь? Мы ведь были твои друзья. Мы тебя выручали, а ты – нас! Мы ездили по этим фестивалям, писали стихи, мы любили, блядь, одних и тех же баб! Почему я? Предложи это им. Ты давно их видел?

– Я не возвращаюсь к прошлому, – медленно сказал Вадим. – Эти засраные квартиры, собаки, разговоры ни о чём: дай в долг, мы же друзья, ну выручи. Слушай! – Вадим вдруг замедлил шаг, приблизился к Кириллу. – Ну не притворяйся! Ты сам брезгуешь и тоже понимаешь: это всё не жизнь – то, как они существуют. Ну придёшь ты к ним, и что дальше? О чём говорить, что делать? Ведь жизнь так развела, что уже не сведёшь, да и зачем? Хоть одна причина?

– Это так, – подтвердил Кирилл. – Мне не нравится это в себе. Когда я заходил к ним несколько лет назад, то словно попал во временную петлю и чувствовал, что не должен быть там. Почему так? Я ведь их никогда не презирал, не издевался, любил их – не знаю, почему, но так сложилось. Они замкнулись, не шутили. Я не знаю, что в их головах, но понял в какой-то определенный момент: им больше незачем говорить со мной. Не мне, а им. Они молчали, а я не знал, как их расшевелить.

– Так и в жопу их, – фыркнул Вадим.

– В жопу. Ты всегда так и думал: в жопу. Человек исчерпал свою функцию, всё, вышедший из строя механизм. Мы могли помочь им: дать работу, как ты мне сейчас, посоветовать что-то, одолжить денег, когда им было очень надо.

– Им всегда надо, – усмехнулся Вадим.

– Я с себя не снимаю вины. Когда-то я поступал плохо: убегал, когда на нас нападали гопники, смеялся, когда наши жестокие приятели придумывали гадости про тех, кто был со мною с детства, потому что правда было смешно. Я не давал в долг, когда мог их реально выручить – только потому, что планировал выпить вечером. Я пользовался ими, и признаю это. И когда я пошёл вверх – не так, как ты, конечно, но по-своему, то ничем не помог им, не позвал их за собой, не стал работать с ними. А ты почему не помог им, что тебе стоило? Ты ведь единственный, кто выбился в люди из нас?

Вадим затянулся сигарой, поднял голову.

– Вся жизнь так устроена. Видишь, я смотрю в небо. А знаешь, кто никогда не увидит неба, потому что не может?

Кирилл понял, к чему он клонит, но промолчал.

– Свиньи. Свиньи не видят неба. Кто-то всегда идёт вперёд. Нельзя оскорблять жизнь вниманием к тем, кто почему-то задержался – пусть догоняют сами.

– Вот, – загорелся Кирилл, – вот что я хотел бы менять в жизни! Чтобы каждый не мог упасть и не было вот этого «оскорблять вниманием», чтобы государство не давало человеку падать или заставляло это делать вас, бизнес. Человеку нужна защищённость, уверенность. Вот на это я бы работал, на такую идею. И клянусь, с огромным энтузиазмом.

– Так что мешает? – прищурился Вадим. – Не предлагает никто? Нет спроса?

– Я уезжаю, – сказал Кирилл. – Я продал квартиру здесь и купил в Голландии.

– Где? – Вадим усмехнулся.

– Я знаю, тебя это насмешит, но это район Севастополя. Он так называется. Я родился там и теперь перееду на родину. Вот и всё.

– Ну и что там? – вяло спросил Вадим.

– Там бухта, ночные огни из окна, тишина, радость. Я никогда не испытывал столько радости здесь! И у меня ещё остались деньги – не столько, сколько у тебя, но мне хватит. Мне только переучиться, получить образование, другую профессию, – Кирилл уставился в одну точку, словно погружался в транс. – Я дал себе обещание: не заниматься ничем чужим, не обслуживать чужие мечты. Не заниматься говном, которое не приносит пользы. Я знаю, что твоё предложение замечательно, но мне очень сложно принять его, извини. Я выгорел, полностью выгорел в этом, или это выгорело во мне. Не знаю.

– Квартиру можно и снимать, – спокойно ответил Вадим. – Это не проблема.

– Это всё, что ты услышал?

– Честно говоря, много лишней информации. Тебе надо знать одно: от моих предложений отказывались редко, но, если такое случалось – ничем хорошим это не заканчивалось. Жизнь у этих людей складывалась так себе.

– У меня всё будет отлично.

Вадим опять поджёг сигару, и Кирилл описал движение в воздухе, словно заслоняясь от дыма.

– Я не так представлял эту встречу. Думал, ты увлечёшься. Ты же профессионал. Разве я предлагаю тебе заниматься говном? Напротив, я предлагаю тебе перестать заниматься говном. Ты узнаешь другой мир, сам другим станешь! Ну чем тебе ещё заниматься? И зачем, главное? Твоя Голландия – это оторванное от жизни место, дно, это же вонючая дыра, понимаешь? Если мы будем сотрудничать, ты о ней навсегда забудешь.

– Я уже много лет хочу в дыру. Я буду счастлив. Ты вообще не слышишь меня, – сокрушённо ответил Кирилл.

– Ничего. Главное, чтобы ты меня слышал. Подумай до вечера и напиши. А сейчас – извини, дела.

Вечером Кирилл напился виски.

Вечеринки, тусовки, селебрити – где в этом я? Нет, это здорово, но. Мне сорок лет. Что от меня осталось? Что-то моё настоящее? Я раздал себя всем, растворился в них, отказывался от себя с каждой новой работой, с каждым новым проектом, с каждым новым годом жизни. И вот куда я пришёл теперь. Я даже не знаю, а был ли когда-то такой я, который не состоял из чужих желаний, чужих задач, из всего чужого? Я же пронизан чужим, каждая моя клетка стала чужой. Я хочу ощутить себя, понять, кто я. Я хочу хоть немного пожить собой. Нет, сейчас точно не время окунаться в другую жизнь, какой бы красивой она ни казалась. Я боюсь забыть. Знаешь, я боюсь забыть, что я вообще могу быть, я боюсь забыть об этом навсегда. Я боюсь этого больше, чем совершить неправильный выбор.

Кирилл занёс палец над клавиатурой, но осёкся и застыл перед экраном. Снова налил виски. Выпил залпом, скривился. Нет, такое отправлять нельзя. Конечно, ещё чуть-чуть – и было бы неловко, стыдно, противно. Виски разливался по организму, согревая приятным теплом, и стало так хорошо, кристально ослепительно ясно.

Кирилл прильнул к монитору и быстро набрал:

Я принял решение отказаться.

Прошло секунд пять, и на экране появился ответ:

Ок.

Кирилл громко расхохотался:

– Двадцать лет уже, сука, ок. Стараешься быть человеком, сохранить хоть какие-нибудь эмоции, хоть что-то, что отличало бы тебя от робота, а вокруг одно ок. Ок-поколение, ок-эпоха, ок, блять, головного мозга.

Он вспомнил, что никогда не отвечал подчинённым ок. Находил ведь другие слова – и получалось, и это было не сложно. Да и подчинённых считал коллегами – не друзьями, конечно, но личностями. Или людьми с задатками – или остатками – личности. А если хотя бы немного видишь в человеке личность, ему никогда не ответишь ок. Зато собственные боссы и руководители других отделов заваливали этими оками с утра до ночи. И от этих оков так захотелось скорее уехать, что всё тело свело, заныло: интересно, а кто говорит ок в Голландии? Матрос, пришвартовывая катер к берегу? Продавец в магазине возле причала? Сантехник, меняющий трубы? Ласковый кот у подъезда, получая свою сосиску? Кто будет там говорить ок? Никто. Никогда. Не будет.

– Я сделал всё правильно, – с удовлетворением произнёс Кирилл, отправляя чат с Вадимом в чёрный список.

Неделю спустя он вспоминал об этой встрече как о чём-то пустом и незначительном, о чём-то из прошлой жизни, которая его больше не интересовала. Он ехал в старой машине по Северной стороне Севастополя и вполуха слушал местного таксиста. Воздух продувал салон насквозь, врываясь мощными потоками во все открытые окна – Кириллу казалось, что они прочищают мозг, соскабливают изнутри, со стенок черепа, накипи и налёты прошлого. Он ехал в новую квартиру, в новую жизнь, в новую реальность. И был счастлив.

– Район вообще хороший, хоть и отдалённый, – таксист вовсю перекрикивал ветер, и порой это получалось. – Зато спокойный. Красивый. Вы сделали хороший выбор. Вот видите – Свято-Никольская церковь, уникальное сооружение: православный храм в форме египетской пирамиды. Архитектор говорил, что хочет запечатлеть вечность! А, каково? Один крест там шестнадцать тонн весит!

Пассажир кивал и улыбался.

– Сейчас повернём на Голландию. Пивной хороший есть там, что ещё. Да, а вы знаете, что в институте самый настоящий атомный реактор? Ещё при советах поставили, пятьдесят с лишним лет прослужил. На нём обучали студентов. При старой власти вовсю работал, а потом законсервировали. Как в Чернобыле, – водитель хохотнул, и Кирилл, глянув в зеркало, заметил бесовской огонёк в его глазах. – В общем, место уникальное. При Екатерине тут вся знать гуляла, вся богема. И немудрено – такая красота!

Когда такси повернуло вправо, Кирилл вдруг захотел зевнуть. Он прикрыл рот ладонью, таксист продолжал говорить, но его отчего-то вдруг стало плохо слышно. Рот снова открывался сам собой, глаза начали слипаться, и Кирилл попытался взбодрить себя: ещё пять минут – и приедем. Он помотал головой, потянулся – и тотчас провалился в сон.

г. Севастополь, улица Курчатова, 12

Вечер. Квартира на четвёртом этаже.

На столе возле распахнутого окна стояли бокалы, бутылка «Массандры», тарелка с сыром. С моря приятно дул ветер, над бухтой в темнеющем небе висел белый диск луны. Кир любовался девушкой, сидевшей напротив – она смотрела на него взволнованно, с интересом и лёгким восторгом, совсем как в их первую встречу на набережной. Кир прогуливался там каждый вечер, сколько помнил себя.

– Конечно, жаль, что мы даже не можем посидеть в кафе, – сказал он. – С тобой мне очень хотелось бы. Играла бы музыка…

– Знаешь что? – прервала девушка, поднимая бокал. – А пусть это будет тост. Чтоб восстановили ту кафешку на дороге. С парусами. Ты ведь всегда своего добиваешься. Получится и здесь.

– Проще денег накопить и самим её выкупить, и тогда уже сделать всё, что захотим.

– Или так, – согласилась она. – Но даже если там всё будет идеально, то всё равно здесь лучше. Честно. Там не будет такого прекрасного вида. Такого вообще нигде нет, даже на той стороне.

– Теперь это и твой вид, Светлана. Сегодня впервые увидишь отсюда салют.

– Скоро мы будем видеть здесь катера, – улыбнулась девушка. – Они ведь почти решили. Это наше огромное достижение. Твоё.

– Дожмём их, – кивнул Кир. – Но сегодня давай выпьем за другое. За наш праздник! Полгода назад мы встретились, и я до сих пор считаю это лучшим, что случилось в моей жизни.

– Ты так говоришь, как будто мы отмечаем день свадьбы!

– Здесь даже нет загса, – смущённо ответил Кир. – Где мы распишемся?

– Главное то, что мы вместе, что я решила быть с тобой, – девушка взяла его за руку, внимательно посмотрела в глаза. – Я помню, что ты не можешь уехать. Обещаю тебе: это никогда не помешает нам быть вместе.

Кир широко улыбнулся.

– Пьём! – провозгласил он.

Светлана долго смотрела в окно, как окрашивается в чёрный небо, как зажигаются яркие звёзды, складываясь в созвездия. Ночь в Севастополе всегда наступала быстро. Кир заметил, что девушка стала серьёзной, задумчивой.

– Расскажи мне, – сказала она тихо, не поворачивая взгляд. – Я знаю, ты не любишь говорить об этом, отмалчиваешься всегда. Но мне ты можешь верить, я пойму всё, что ты скажешь. И приму это.

Кир разлил вино по бокалам, протянул Светлане.

– Давай, – произнёс он тихо. Девушка отпила глоток и поставила на подоконник, Кир медленно выпил до дна. – Это сложные вещи для наших, – начал он. – Все знают, что есть такой человек, который не может уехать. Невыездной. Живёт на ограниченном пространстве практически всю свою жизнь. Все журналисты – и городские, и столичные – ездили ко мне сюда, ходили со мной по набережной, ахали, охали: как же так? Помню один заголовок: «Гений места». Какой я гений? Разве я сам заключил себя на крохотной части планеты? Никто из них не хотел вникнуть. Или это была отсылка к чему-то, сейчас же для тех, кто пишет – самое главное ссылки, отсылки. А сколько было статей под заголовками в духе «Летучий голландец»? На всю жизнь туалетной бумаги хватило бы. Я вначале охотно рассказывал, но потом, знаешь, надоело. Да и с их стороны интерес потух. Сегодня я часть ландшафта, простой человек с непростой особенностью, но как о сенсации обо мне не скажешь. Всё это утихло – и слава богу. Я рад, что могу жить обычной жизнью.

– А ты помнишь что-то другое?

– Я помню себя с десяти лет. Не точно, не с даты рождения, а примерно. И у меня в паспорте написано, что я родился в Петербурге. Я никогда там не был и только помню пятый класс школы, а что было раньше. Белое пятно.

– А родители?

– У нас были сложные отношения. Когда они узнали о моей особенности, они, как бы это сказать.

– Охренели, – весело предположила Светлана.

– Это тоже, конечно. Но они отстранились. Я никогда их не осуждал: неизвестное, необъяснимое не всегда влечёт человека, иногда оно пугает, особенно если происходит рядом с тобой. Если с этим неизвестным ты вынужден бок о бок жить. А где одно – там и другое: чего, мол, ещё ждать от этого странного мальчика? Ты ведь тоже не верила, а потом испугалась. Так было со всеми, всегда.

– А с ними? Как было с ними?

– С тех самых лет, что помню себя, когда я пытался покинуть пределы Голландии – неважно, каким способом, я постоянно засыпал. Это ощущение с тех пор не изменилось. Если я ехал в автобусе или машине, то мог добраться только до поворота из Голландии – мне ни разу не удалось его преодолеть. Проснувшись, я видел, что еду в обратном направлении, а водитель будил меня на кольце. Я допытывал их: что случилось? Почему они меня не разбудили, прежде чем ехать обратно? Все без исключения всегда отвечали: ты ведь сам сел, в дороге уснул, ну бывает. Я говорил, что этого не может быть, но мне, естественно, никто не верил.

– Я кажется, догадываюсь, – сказала Светлана. – Когда родители поехали с тобой.

– Всё то же самое, – кивнул Кир. – Так было всю жизнь. Мне казалось, что логичнее, если те, кто поедут со мной, тоже заснут на повороте. Но всё оказалось сложнее. Когда кто-то ехал со мной, чтобы не уснуть и посмотреть, что случится, а может, и разбудить, я отрубался, а попутчики ехали дальше. Самое странное, они всегда забывали, что ехали вместе со мной, и когда я напоминал им об этом, неподдельно удивлялись: что ты говоришь такое, мы просто собирались в город по делам.

– Но маму с папой ты убедил?

– Я писал им записки или заставлял самих писать. Они ничего не помнили, но потом, из этих записок, узнавали предысторию, что такого-то числа в такое-то время мы ставим эксперимент. Впоследствии я проделал подобное со многими. Потом стало можно записывать видео, и оно оказывалось единственным доказательством. Я не советовал журналистам проделывать путь вместе со мной или пытаться сделать репортаж. После того, как я засыпал, реальность словно менялась. Они не помнили ни обо мне, ни о том, что мы решили прокатиться вместе, и только потом с удивлением смотрели материал, который отсняли здесь.

– Слушай, – оживилась девушка. – А кто-нибудь хотел с тобой проплыть?

– Родители точно нет. Всё-таки вплавь до города неблизко – неподготовленный человек вряд ли справится, да и судоходство. Им было достаточно транспорта. Я сам нечасто проверяю море. Надежды на то, что особенность вдруг исчезнет, мало. Но когда ты в воде и тебя резко клонит в сон – ощущение не из приятных. Я никогда не засыпал – просто резко разворачивался. Грёб обратно, сколько было сил, только бы не уснуть в море.

– А как же катера?

– С катерами вообще смешно! Я ведь не говорил тебе. Я не могу попасть на катер. Вообще.

– То есть как это? – не поняла Светлана.

– Видимо, особенность, я просто не знаю, как это назвать иначе. В общем, если я нахожусь на причале, катер никогда не подойдёт к нему. Время словно застывает, а люди не идут на причал. А если вижу катер с набережной, он всегда отходит раньше, чем я успеваю добежать.

– А ты пытался ходить туда с кем-то?

Кир усмехнулся.

– Я пробовал здесь всё. Люди забывают, что были со мной на причале, как только мы уходим с него. У них вдруг появляются внезапные дела – в общем, то же, что и с дорогой. Время, которое я могу провести на причале, на самом деле небольшое, ведь катера приходят ровно по расписанию. И если я приду раньше, то катер просто не подойдёт. Когда время, в течение которого катер должен был развернуться, отойти от берега и скрыться из зоны видимости, заканчивается – всё заканчивается и для меня. Для меня проходит столько же времени, сколько и для остальных людей, только я будто проживаю их в какой-то другой реальности и не могу оставаться в ней дольше, чем положено.

– В чём же тогда смысл? – в голосе девушки послышалось разочарование.

– Для меня он простой. Я прихожу туда развеяться, подумать. Смотрю вдаль, любуюсь, мечтаю, строю планы, заряжаюсь силами. Я знаю, что буду один какое-то время. Это место – оно только моё это какая-то дыра в пространстве, и, может, не будь её – я бы меньше любил людей. Это какая-то иллюзия того, что возможно бессмертие. Пустой причал, о который бьются волны – и пока ты на нём, смерть тебя не достанет.

– Но это ведь не так?

– Конечно, – улыбнулся Кир. – Знаешь, мне очень хочется побывать там вечером. Когда горят все эти огни, когда море чёрное. Вечером думается иначе.

– Подожди, подожди-ка! То есть вся эта движуха с катером, подписи за вечерние рейсы – это всё, чтобы ты мог побыть один? Неужели ты так задумал?

– Это лишь приятный бонус. Здесь живу не только я, эти рейсы действительно нужны городу. И пусть я никогда не прокачусь на катере, это польза для многих людей.

– Выходит, ты добиваешься изменений, которыми никогда не сможешь воспользоваться?

– Ну, почему же, – Кир развёл руками. – По-своему смогу.

Девушка помолчала, загадочно улыбаясь. Кир долил им вина, поставил бутылку на пол.

– Скоро будем смотреть салют, – сказал он довольно.

– А где ты проснёшься, если пойдёшь пешком?

– Тебе всё так интересно, – рассмеялся Кир. – Всё там же. Там, знаешь, ощущение такое странное, что перед тобой просто, ты можешь подумать, что я свихнулся, но это как будто стена сна. Ты идёшь и с каждым шагом всё сильнее хочешь спать. А потом вдруг понимаешь, что ещё движение – и ты уже не сможешь контролировать процесс. Ты словно окунаешься в сон и, если успеешь, выдёргиваешь оттуда голову и идёшь обратно. Ну а если нет. Меня всегда будили прохожие. В том, чтобы спать на дороге, нет ничего хорошего. Кстати, родителей больше всего бесило, когда мы пытались преодолеть мою особенность пешком. Десятки раз они смотрели, как я падаю без сил, а когда сами проходили стену – впрочем, для них-то никакой стены не существовало – то просто забывали обо мне. Меня нельзя было перетащить; что-то случалось, и они всегда оказывались там одни.

– Прости, – тихо произнесла девушка. – Ты так и не рассказал, что с ними.

– Не знаю. Я не общаюсь с ними и даже не в курсе, где они. Тогда, в детстве, они посчитали, что я проклят. Хотя можно ли считать мою особенность проклятьем или, как тоже многие считают, даром? Она просто есть. Родителям было страшно и сложно принять, тогда они оставили меня. Это решение показалось им самым правильным. Потом они уехали из страны и до восемнадцати лет присылали деньги, – а дальше сам. Если они первыми не выйдут на связь, я никогда о них не узнаю.

– Мне очень жаль, – сказала Светлана.

– Брось. Мне теперь сорок лет, и я не люблю вспоминать об этом. Столько времени прошло!

– А ты никогда не хотел знать правду? Вдруг это как-то объясняется? Может, ты не один такой? Ведь это всё невероятно. Это загадка природы, то, что человечество считает невозможным.

– Одно время я думал, что в институте проводились эксперименты и что-то пошло не так.

– Институт ядерной физики?

– Ну да, помнишь эту огромную лестницу под охраной – она ведёт в институт. Внушительное здание, красивое, симметричное, его любят снимать с высоты. Вот только местным никак туда не попасть. Там есть реактор, ядерный. Он самый настоящий, и там проводились опыты. Я тоже думал, особенно когда был помоложе: а что, если… чем чёрт не шутит? Но мы ведь живём не в сериале «Секретные материалы».

– Не знаю, – развела руками девушка. – Мне кажется, с тобой возможно всё.

– По-моему, всё проще. Там занимаются наукой, изучают реальность. Паранормальные явления им ни к чему. Там работают профессора, военные, но никак не охотники за привидениями. Да и сам я придерживаюсь научной картины мира. Если бы я представлял какую-то тайну, был бы важен для исследований, науки, – поверь, со мной бы уже что-то сделали, и моё мнение интересовало бы их в последнюю очередь. Но я не нужен никому, за пределами Голландии меня считают или вымыслом, или городской легендой. А наши вроде знают, но ведь никто не видел, как всё происходит. Разве что никогда не встречали меня в городе – ну так может, я сам не хочу уезжать? А легенду придумал, да хоть бы и просто так. Нет, – Кир покачал головой. – Я не хочу выяснять правду, природу. Бог с ней, с этой особенностью – она не главное, что есть в моей жизни.

– Но вдруг, – осторожно начала девушка, – ты бы смог выбраться?

– Нет, – моментально ответил Кир. – Я никогда не скажу про это место «выбраться». Когда-то я переживал, что не смогу найти работу, но мир стал другим. Многое можно делать, не выходя из дома – и учиться, и зарабатывать, и помогать другим. У нас здесь аж двух человек кредиторы прессуют – за просрочки по надуманным процентам. Эти микрофинансы, знаешь? Сейчас налаживаю контакт со спецами, подводим юридическую базу. Со всей страны люди на связи – кстати, тот же Петербург. Я раньше думал: как же хочу побывать там, ведь это моя родина, а я ничего не помню. Хотел бы съездить в центр Севастополя. Я знаю, как он красив. Да что говорить – в минутах двадцати отсюда пляжи Любимовка, Учкуевка, парк, храм в стенах Инкермана, а я их видел только в интернете. Но и здесь есть море. Я был бы несчастен только в одном случае – если бы не мог попасть к морю. Поверь в то, что не могут понять другие: мне отлично здесь, я люблю эту жизнь и место, где живу.

– Я тоже полюбила это место. Не будь его, мы бы не встретились.

– А ещё я полюбил тебя. Я очень рад, что ты сюда приехала. Я счастлив.

– И я, – ответила Светлана. – Представляешь, за всю жизнь я приезжала сюда только один раз – когда появилось жильё в работу.

– Ну да, – кивнул Кир. – Ты же у нас риелтор.

– Да, всю жизнь подбирала квартиры людям и наконец-то нашла себе. Я влюбилась в это место, оно красивое, тихое.

– Оно будто из прошлого, – добавил Кир. – Насколько я могу судить обо всём остальном мире. А ты жила и даже не знала, что оно есть.

– Многие не знают, что в городе есть такой район. Когда я предлагала Голландию, почти всегда сначала спрашивали, где это, и сразу отказывались. А я нашла здесь квартирку, продала свою на Остряках – и вот я здесь. Там район такой – одни панельки, моря нет. Правда, и здесь из окна его не видно: мне не так повезло, как тебе. Но я больше никуда не хочу отсюда.

Кир невольно улыбнулся, увидев счастливое лицо Светланы.

– Теперь и тебе повезло с видом, – сказал он. – Знаешь, я больше всего хочу, чтобы здесь, в этом маленьком мире, всё было хорошо. Иногда я даже рад, что не могу уехать. На весь мир меня не хватило бы, а здесь я знаю буквально всё. Какой кот где живёт и куда гулять ходит – и то знаю. – Девушка рассмеялась. – Подожди, – Кир посмотрел на часы. – Сейчас начнётся салют.

Они подняли бокалы.

Когда отцвели все цветы в небе, распустились цветы любви. Фары последнего автобуса свернули на чёрной дороге, белый мотылёк плясал под потолком квартиры, и Кир, увидев, как засобиралась Светлана, сказал:

– Я провожу тебя.

Они шли через кольцо конечной, оживлённо беседуя, и в этот момент Кира окликнули по имени. Мужчина обернулся. Из залитой светом кабины автобуса махал рукой водитель.

– Петро, последний рейс? – отозвался Кир.

– Он самый, – крикнул водитель. – Ты забыл кое-что, слышишь? Целый день с ним катаюсь.

Кир подошёл ближе и увидел в его руке тёмный продолговатый предмет.

– Да не может быть!

– Отчего же не может? – удивился водитель. – Мне чужой паспорт не нужен. А кредитов уже понабрал! – он добродушно рассмеялся. – Шучу, конечно.

– Так ведь я же. – пробормотал Кир, открывая паспорт. Всё верно: вот его фото, фамилия, адрес, в боковом кармане – СНИЛС. – Всегда ношу его с собой.

Водитель пожал плечами.

– Выпал, видать.

– Ладно, Петро, спасибо! Я твой должник.

– Ты теперь должник Генбанка, – было заметно, что водителю понравилась шутка. Кир не отреагировал: он нащупал странное уплотнение между обложкой и паспортом. Немного повозившись, извлёк сложенный в несколько раз лист бумаги.

– Что это? – спросила подошедшая Светлана. – Паспорт?

Кир кивнул.

– А как вообще тебе выдали паспорт?

– История долгая. Но хорошо иметь много знакомств. Петро, ты в курсе, что это за хрень?

Вместо ответа затарахтел автобус.

– Мне ехать надо, – пожал плечами водитель.

Кир развернул бумагу, и Светлана прочитала вслух:

– «Дорогой Кирилл. Пусть тебя не удивляет эта форма обращения, но ты мне уж очень дорог. Хотя никогда не подумал бы и даже не смог представить. Может, мы вместе сможем найти ответ». Что это, Кир?

– Не знаю.

Они переглянулись.

г. Санкт-Петербург, набережная реки Фонтанки, частный Центр психологической поддержки

Полдень. Приём у психоаналитика.

В просторном кабинете с видом на реку на кожаном диване сидел мужчина в чёрной рубашке и крупных, немного старомодных очках. Он смотрел в пол перед собой. Напротив него за длинным столом из светлого дерева сидел психоаналитик – крупный мужчина с бородой. Он заинтересованно изучал мужчину.

– Продолжайте, Кирилл, прошу вас.

Тот встрепенулся.

– Я приезжал на Троицкую балку, Ушакову балку – это такие места в Севастополе, они напротив Голландии, через море. Я подолгу смотрел вперёд, зная, что там это место, этот маленький город в городе, куда я не мог попасть. Катера никогда не ходили – я довольно быстро понял, что Голландия закрыта для меня со всех сторон; не было способа, которым я мог бы туда попасть, – мужчина развёл руками. – Только вечерами я видел её огни, самые манящие в мире, огни, от которых хотелось плакать. Рыдать. Честно говоря, я и сейчас.

– Мне кажется, вам всё-таки важнее высказаться, – заметил психоаналитик.

– Да, я понимаю, рыдать можно дома бесплатно. Я вообще-то так не делаю, просто накатило.

– Накатило, – почему-то повторил собеседник. – Да, интересный у вас случай.

– А вы думали, я буду вам рассказывать про неразделённую любовь? – встрепенулся Кирилл. – Да, Семён Иванович? С этим ведь приходят ваши пациенты?

– Так ведь и у вас она, неразделённая. Знаете, совершенно любую проблему можно рассматривать как неразделённую любовь.

Кирилл промолчал, не зная, согласиться или нет.

– Вот почему бы вам не переехать просто в Севастополь? Огромный красивый город. Ну, сам я там не был, конечно, но в вашей картине мира и с ваших слов это так. Голландия лишь маленький район, не самый удобный в плане доступности – прошу не счесть за иронию – и не самый котируемый, так? Поселились бы в центре, у моря, или в каком-нибудь частном доме. Да где угодно.

– Не забывайте, что я там родился.

– Воспоминания о детстве работают в том случае, если оно было счастливым и человек очень хочет вернуться в эти прекрасные дни, особенно на контрасте с последующей жизнью. Это ведь не ваш случай: у вас и жизнь ничего, и сами говорили, что не помните себя до десяти лет, и ваши первые воспоминания связаны уже с Санкт-Петербургом. Выходит, вам не по чему ностальгировать? Вы знаете только факт, голый факт от родителей. Вы там родились. Всё.

– Я понимаю, но это внутреннее ощущение – с ним не поспоришь. Да, я знаю, на свете немного людей, которые бы согласились со мной, но мне Голландия кажется раем. Раем, в который никогда не попаду. Вот только за какой грех? Ведь не изгоняют же из рая просто так? – Кирилл с надеждой посмотрел на психоаналитика, но тот лишь пожал плечами.

– Возможно, вы устали и очень хотите в тихое и спокойное место.

– Может быть. Может, – нервно отозвался Кирилл. – Если бы моя жизнь не рушилась. Я не понимаю, во что она превратится в ближайшее время. Я хочу за что-то зацепиться! – он закричал. – Мне нужна помощь!

– Тише, тише, – примирительно сказал психоаналитик. – Зацепитесь за разговор со мной. Расскажите, что было дальше? Что вы делали после того, как впервые поняли, что не можете попасть в Голландию?

– С ума сходил, что я делал, – огрызнулся Кирилл, но уже спокойнее. – Когда таксист разбудил меня на Захарова, я чуть с ним не подрался – этот козёл утверждал, что подобрал меня на повороте из Голландии и привёз точно по назначению, но я ведь точно помнил, что ехал как раз с Захарова и заснул на этом самом повороте. Но когда такое же случилось со вторым таксистом, потом с частником и наконец водителем автобуса, конечно, я всё начал понимать. Поверить было сложно, но от того, что всё это происходит на самом деле, уже было не отвертеться. А что бы вы делали, если бы купили квартиру, решив начать новую жизнь, но никак не могли бы попасть туда?

– Не знаю. Никогда не оказывался в такой ситуации, – Кирилл услышал в его словах лёгкое удовлетворение. – А что делали вы?

– Остался в Севастополе. Поселился в гостинице. Решил, что утро вечера мудренее. Хотел всё обдумать, но, если честно, обдумывать было сложно. С таким не придёшь в полицию, не обратишься куда-то за помощью. Ведь это невозможная ситуация! Я мог бы загреметь куда похуже, ну вы, конечно, понимаете? Ну а дальше. Дальше я понадеялся на чудо. Решил просто заснуть и поехать в Голландию на следующий день – вдруг ничего этого не повторится, и всё будет в порядке. Наивная, глупая надежда. Но я доверился ей и даже смог уснуть.

– Но всё, конечно, повторилось, – сокрушённо сказал доктор.

– Да. И мне пришлось вернуться. На последние деньги снял квартиру в Петербурге, на Дыбенко. Подумать только! Мог ли я предположить, что когда-нибудь буду жить на Дыбенко? Там даже эмси Вспышкин умер, помните, был такой дед? Понимаете, я же хотел переучиться, чтобы не заниматься больше всем. Чем я занимался всю жизнь, в общем.

– Это уже интересно. И кем бы вы хотели стать? Простите за такой, слегка детский вопрос.

– Да кем угодно. В те дни я чувствовал, что лучше бы пошёл матросом на катер, чем всё это продолжать.

– Да, из вашей профессии, похоже, не так-то просто уйти.

– Я стал жить на Дыбенко, стараясь реже выходить из квартиры, – Кирилл пропустил иронию мимо ушей. – Голландия не отпускала меня. Я стал изучать её и очень скоро понял, что это не такое уж простое место. Например, в девятнадцатом веке там выращивали устрицы для императорской семьи и даже для французского короля. Их возили в специальном вагоне-холодильнике прямо в Париж, представляете?

– Устрицы, – мечтательно улыбнулся психоаналитик.

– А ещё в Голландии есть восемьдесят подземных казематов с боеприпасами – восемьдесят! И подземный госпиталь, который использовали во время войны. Похоже, что он существует до сих пор. Но главное, что я узнал, Семён Иванович, – то, что в Голландии находится Институт ядерной энергии, и на его территории есть действующий атомный реактор.

– И, конечно, этот факт привлек ваше особое внимание?

– Разумеется. Я вам даже зачитаю, – Кирилл достал телефон. – Сейчас открою. Вот, из открытого источника: «Реактор создали на основе оборудования атомной подлодки второго поколения, и восемнадцатого апреля тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года был проведён его первый физический пуск. Исследовательский ядерный реактор стал первым в системе высших военно-морских учебных заведений СССР. Реактор использовался в научных целях и для подготовки гражданских специалистов в атомной отрасли. С тех пор реактор проработал безаварийно и хорошо себя зарекомендовал. Много работ было выполнено для космоса и ВМФ, проводилось испытание техники на радиационную стойкость». А вот другой источник: «Кроме того, с реактором провели ряд экспериментальных работ по исследованию различных материалов для повышения КПД, надёжности и устойчивости термоэлектрических преобразователей ядерной энергии в электрическую. Часть экспериментальных данных была включена в справочники ядерных констант». Представляете? А сейчас этот реактор законсервирован, как чернобыльский бункер.

– Там тоже была авария? – с недоверием спросил Семён Иванович.

– Нет, это из-за политики. Его ведь могут продолжать использовать… Скажем так, неофициально. Могли же повлиять долгие годы его активной эксплуатации на какие-нибудь процессы? Гипотетически, по крайней мере. В общем, так у меня родилось предположение: возможно, в институте проводились секретные эксперименты и, как это водится, что-то пошло не так. Ведь у нас такие вещи не афишируют. Когда я ездил покупать квартиру, то видел огромную лестницу за несколькими заборами под охраной. Мой риелтор, Светлана, как раз говорила, что это и есть тот институт – огромное симметричное здание на вершине холма, его ещё фотографируют с высоты: красиво! Туда никого не пускают, даже местным дороги туда нет.

Психоаналитик задумчиво погладил бороду.

– Но вы же понимаете, что у этой версии мало шансов оказаться правдой. Даже если предположить, что в институте проводились некие испытания и случилась авария, например, это не могло повлиять на жизнь одного человека. Ещё можно допустить, что всю вашу Голландию накрыло бы неким куполом, так что никто не мог бы туда проникнуть – и то фантастика! Но чтобы один человек? Это как-то за гранью, нет?

– Всё это я понимал. Но ведь и испытания бывают разные. Чёрт его знает, чем они занимаются там под прикрытием! Почему я не помню себя до десяти лет? Ни единого воспоминания! А ведь это осознанная жизнь, несколько классов школы!

– Мне кажется, Кирилл, как бы это сказать мягче, что эту проблему всё-таки стоит рассматривать в отрыве от деятельности института.

Кирилл замялся.

– Наверное, то есть, конечно, но я всё же пытался разобраться. Понимаете, у меня не было выбора, всё это происходило со мной, не с кем-то! Я писал в институт, звонил, отправлял запросы, но никакая связь с Голландией не работала. Думаю, что до них даже мои электронные письма не доходили.

– Странно. Интернет ведь не зависит от фактических границ.

– Понимаете, в этой истории нет ничего, что бы не было странно. Я пробивался через министерства – меня, разумеется, отбривали, через какие-то связи в журналистской среде, ведь сам институт был от меня отрезан. Но ничего не получилось, ничего.

– Разумеется. Вряд ли подобная организация станет отчитываться о секретной деятельности перед каждым любопытствующим.

– Я не любопытствующий. Я сообщал прямым текстом, что происходит со мной, и был готов, чтобы меня забрали, изучали, не знаю там, ставили эксперименты, – только бы выяснить правду.

– В таком случае их нежелание общаться тоже можно считать в известном смысле оправданным, – покачал головой доктор. – И что вы делали потом?

– Оставил эти попытки, – разочарованно сказал Кирилл. – Нужно было жить дальше, и мне не хотелось делать это в съёмной квартире на Дыбенко. Я позвонил Светлане, севастопольскому риелтору, и не особо рассчитывал на понимание. Но думал, что она может как-нибудь перепродать квартиру, дистанционно, без моего участия. Или хотя бы сдавать её, чтобы я мог жить в другом месте. Но то, что она сказала, просто убило меня.

– Что она вас не знает? – предположил Семён Иванович.

– В том-то и дело, что нет. Она меня узнала, но как только я договорил, принялась ругаться: мол, вы меня разыгрываете, держите за идиотку, – и вообще не звоните мне. Я долго не мог понять, что происходит, а потом она сказала: Кирилл, в этой квартире уже живут. Кто? Я не мог поверить. Кто ещё живёт в моей квартире? И она сказала: вы. Так просто! Вы же и живёте. Я не понимал, что с этим делать. Это был удар, к которому я не был готов. Которого просто не мог предположить.

– К такому сложно подготовиться.

– Именно. Именно! Вы понимаете. А она не поняла. И был ещё странный момент: я набирал её несколько раз и не мог дозвониться, а потом она вдруг перезвонила. И сказала, что находится в Голландии. Но ведь у меня не было связи с Голландией! Я просил, умолял дать поговорить с собой, но она сказала, что я сумасшедший, и бросила трубку. Она больше не стала со мной говорить, сколько бы я ни звонил. Хотя она вроде жила не в Голландии, а дозвониться в Севастополь я мог. И я решил тогда – чем чёрт не шутит, поеду снова – вдруг получится, и я прорвусь в Голландию, справлюсь со сном и тогда выясню всю правду.

– Как я понимаю, не получилось.

– Нет. Но произошло кое-что другое. И к этому я тоже не готовился. Конечно, моя надежда, которую я считал последней, не оправдалась. Я решил поехать на обычном рейсовом автобусе. Хотя он был и не совсем обычный – помню под лобовым стеклом огромную надпись HOLLAND. Так вот, я, конечно, не смог справиться со сном, но когда очнулся и стал приходить в себя, первым делом увидел на полу перед собой чёрное пятно. По мере того, как я возвращался в реальность, пятно приобретало всё более отчётливые очертания, и наконец я понял, что это паспорт. Я поднял его, думая отдать водителю, чтобы тот вернул владельцу, и машинально заглянул внутрь. От того, что я там увидел, меня аж подбросило: на фото был я сам, а рядом с фото – мои имя, фамилия, отчество, дата рождения – всё совпало. Но одновременно я увидел и место рождения – Санкт-Петербург, и отделение, которым выдан паспорт – отдел УМВД по району Нахимовский города Севастополя. Я перелистнул на прописку и. Тогда я похолодел. Я был прописан по тому самому адресу на улице Курчатова, где находилась купленная квартира. Это был не мой паспорт, это был другой я, альтернативный, из Голландии. Представляете?

– С трудом, – улыбнулся собеседник.

– Прямо в автобусе у меня сложился пазл: этот другой я был заперт в Голландии, и если я не мог туда попасть, то он, наоборот, не мог оттуда выбраться. По странной случайности у него выпал паспорт, который нашёл я, потому что мы, совершенно необъяснимо, совпали во времени. И тогда я решил написать ему весточку.

– Весточку? Что за странное слово?

– Я исходил из того, что если не могу ни попасть в Голландию, ни дозвониться туда, ни даже найти в соцсетях хоть кого-то, кто живёт в Голландии, то и обычное письмо по адресу моей… или его квартиры туда никогда не дойдёт. Тогда я написал записку, где рассказал всё, что со мной случилось, написал, что догадываюсь, что он не может уехать из Голландии так же, как я не могу туда попасть. Я написал, что мы можем помочь друг другу, можем разобраться в том, что случилось, вместе и найти выход, победить судьбу. Я попросил его выйти на связь. Тот звонок Светланы-риелтора убедил меня, что проблема связи с Голландией – односторонняя, и если я не могу связаться с кем-то оттуда, то со мной из Голландии связаться можно. И даже если сам он не может, то может попросить кого-нибудь другого. Я написал ему все контакты. Сел в тот же автобус, и когда мы подъезжали к повороту, вложил в паспорт весточку и положил на пол. Почему я назвал её весточкой? Бог знает. Это слово такое, в нём слышится чудо. Но теперь я не надеялся на чудо, я был уверен в нём. Я знал, что он выйдет на связь, как только прочитает – а прочитает он обязательно, ведь паспорта обычно возвращают, тем более там, где все знают друг друга. Я вернулся сюда, на Дыбенко, и стал ждать.

Психоаналитик промолчал.

– Должно быть, ответа вы не получили? – наконец спросил он. Кирилл отрицательно покачал головой:

– Я не верю, что он не отвечает просто так. Мне кажется, он в большой опасности – не знаю, в какой, но я разберусь.

– Кирилл, вам для начала нужно разобраться в себе.

– Я очень хочу разобраться, очень! И я хочу, чтобы вы помогли мне.

– Понимаете, Кирилл, – Семён Иванович снова погладил бороду. – Я оказываю психологическую помощь. Я не смогу помочь вам попасть в Голландию или разобраться с секретными атомными исследованиями. Я даже вряд ли смогу проверить, правда ли всё, что вы рассказали.

– Это и не нужно, – отрезал пациент. – Подкрутите там какие-нибудь винтики в моём мозгу. Дайте таблетки. Мне нужны силы продолжать всё это дальше. У меня впереди борьба. Мне кажется, что я нашёл свою борьбу, и это прекрасное, замечательное чувство. Моя борьба настоящая, и вполне возможно, она займёт мою оставшуюся жизнь. Я отблагодарю вас, Семён Иванович. А потом уеду.

– Ну что вы, что вы. Я сделаю, что смогу.

– И вы знаете, я что-то в вас вижу. Мне кажется, я не зря здесь. Я что-то чувствую в вас, чувствую, вы мне поможете.

Семён Иванович задумался, посмотрел на Кирилла.

– Помогать – это моя работа, – наконец сказал он уклончиво. – Куда вы теперь собираетесь, если, конечно, не секрет?

– В Севастополь, – Кирилл пожал плечами. – Куда же ещё. Возьму там квартиру в кредит, буду жить ближе. Ну вы поняли. Буду ездить. Буду пытаться пробить. Буду писать ему, добиваться связи, искать правду. Буду ходить на море наконец. После всего, что случилось, я точно не останусь в Петербурге.

– Вам дадут кредит?

– Да, есть связи. Пока ещё есть. Помогут. Я хотел начать новую жизнь и начну её, пусть и не такой она мне представлялась.

– Что же, – оживился психоаналитик. – По рукам. Запишитесь на новый сеанс – и начнём работать. А сейчас. – он выразительно посмотрел на Кирилла.

Клиент встал и подошёл к вешалке возле двери. Надел длинное чёрное пальто, повернулся к Семёну Ивановичу.

– Интересно вы одеваетесь. Разве что шляпы не хватает шляпы.

Кирилл улыбнулся.

– Я всегда любил такой стиль, но работа вынуждала притворяться современным. А я, знаете, в глубине души совсем не современный человек. Может, поэтому меня так и тянет в места, которые кажутся воплощением прошлого. Ведь эта Голландия – она филиал прошлого в нашем времени. И, может, потому-то я и не могу туда попасть? Потому что нельзя попасть в прошлое? Потому что движение может быть только в одну сторону.

Только теперь Кирилл обратил внимание на шкаф за спиной психоаналитика. Кажется, там стояла открытая бутылка коньяка. Семён Иванович внимательно посмотрел на Кирилла.

– На сегодня наше время вышло. Продолжим в следующий раз.

г. Севастополь, улица Курчатова, 12

Рассвет.

В пять часов, как и каждый день до этого, загудели корабли в Севастопольской бухте. Кир любил этот звук: из его квартиры он не слышался слишком громким и казался приветливым, заряжающим энергией на предстоящий день. «Они посвистывают», – так Кир говорил о кораблях.

Обыкновенно, проснувшись, он шёл к морю – если, конечно, был сезон: с поздней весны до ранней осени; это было неизменным ритуалом, Кир не пропускал ни дня. Так и в этот раз – он отправился на местный Круглый пляж на территории возле Центра морских исследований. За пляжем, как и много лет назад, виднелась стена с большой головой Ленина, которая словно приглядывала за отдыхающими. Искупавшись, Кир часто стоял, обсыхая, и, хитро прищурившись, смотрел на вождя, как будто ожидая от него каких-то действий. Справа и слева от Ленина поднималась лестница, но Кир отчего-то не любил её – он неизменно шёл мимо институтского общежития к набережной, издалека наблюдал за катером, потом заходил в утренний магазин, покупал еды и отправлялся домой, чтобы приступить к работе. Приветствовал сонных соседей, подкармливал проголодавшихся за ночь котов.

Дизайн он освоил самостоятельно – по онлайн-тренингам и книжкам, и в последние несколько лет делал сайты для крупных фирм, подрабатывал презентациями – спрос на его работу был высоким, деньги были. «Я довольно хорошо освоил несколько профессий, которыми можно заниматься дистанционно, – говорит Кир. – И потому на хорошем счёту. Могу себе позволить связываться только с теми, кто мне симпатичен и чью деятельность я готов поддержать».

– Ну дальше названия брендов, опустим? – молодой человек в синей рубашке с запотевшим от волнения лицом перелистнул страницу. Кир едва заметно улыбнулся.

Кому-то он может показаться непритязательным – что ж, в современном мире обязательных амбиций непритязательность становится протестом, право на неё ещё необходимо отстоять. Кир всей своей жизнью доказывает, что можно остаться собой, жить счастливо и гармонично, стоит только найти своё место и стать в этом месте своим. «Есть люди простые сами по себе, а есть пришедшие к простоте через отрицание сложности. Наверное, это и есть мой путь».

– Я такое говорил? – перебил Кир.

– Подождите.

Кир предпочитал, чтобы всё в жизни было по расписанию – так больше сделаешь и не будешь жалеть о напрасно прожитом дне. Он даже, как встарь, практиковал полуденный сон – с обязательным ритуалом перекуса фруктами и чтения научной фантастики. Но перед этим сном он успевал проделать столько дел, на которые у многих не хватает и недели. До обеда занимался работой, потом час – на зарядку, и вот Кир уже заходил на местные форумы, группы Голландии в социальных сетях, читал. Объявления типичные: люди писали, если им было скучно либо если требовалась помощь. В первом случае постили котиков и цветы, во втором – писали капслоком, ставили множество восклицательных знаков. У кого-то сломалась техника, а на новую денег нет, где-то прорвало трубу, обветшала мебель, заболело животное, понадобились советы, кто-то не может найти фильм или редкую книгу, кто-то просит подсказать хорошего, опытного врача, кто-то столкнулся с юридической проблемой и не знает, как её решить, кто-то, моряк со стажем, долго не может уйти в рейс. Конечно, Кир не может всем помочь самостоятельно, но у него особенный талант – он знает, как всё разрулить: кого с кем связать, кому кого посоветовать, как уменьшить затраты на поиск тем людям, у кого на счету каждая минута. За долгую жизнь в Голландии он узнал почти всех жителей, и, что невероятно, почти с каждым подружился. Он помогает не только тем, кто оказался в трудной жизненной ситуации, а любому человеку с любым повседневным вопросом, если знает и чувствует, что может помочь.

– Как-то вот так.

Молодой человек выжидающе смотрел на Кира. Тот встал и прошёлся по комнате.

– Знаете, честно сказать, я уже столько читал о себе, что удивить меня трудно. Вы делаете из меня какого-то супермена, а я обычный человек. Я могу быть и злым, и недовольным, и вялым. Да и не всё получается – я как-то отпустил воров в автобусе и не смог вернуть деньги женщине. Она была в отчаянии. То, что вы пишете – это образ, не более.

– Но именно он и нужен, – взволнованно, но твёрдо сказал парень. – Я понимаю, что в реальности мы люди, но мне нужен герой. Людям нужен герой.

В углу комнаты работал ноутбук – кажется, транслировались новости: слышались крики, взрывы.

– Так ли уж нужен? И кому конкретно? Вот вы скажите, где всё это собираетесь печатать?

– Пока не знаю, – смутился парень. – Где возьмут.

– Мне казалось, что вы журналист конкретного издания.

– Я писатель. Начинающий. И я пишу роман, ну или повесть, как выйдет. Это была так, заготовка, чтобы вы поняли общее, так сказать, настроение.

– Ничего себе, – присвистнул Кир. – То есть вы хотите меня обессмертить?

– Вряд ли сегодня писатель так сможет сказать, – замялся парень. – Но нашей литературе не хватает такого героя: сейчас, знаете ли, преимущественно пишут о травмах, о толерантности, о феминизме, об истории много пишут – как притесняли народы в советское время, о всяких хосписах и волонтёрах, да о том, как загадочной внешности барышни на петербургских крышах пускают мыльные пузыри. А вы – обычный человек, живёте в маленьком районе, любите его и беспокоитесь, неравнодушны к природе, цените жизнь, вы такой подчёркнуто здоровый и нормальный человек. Вы, извините, конечно. Вам никто не говорил, что вы похожи на известного актёра?

– На Деревянко, что ли? – усмехнулся Кир. Парень кивнул. – Я как-то раз заметил. Увидел с ним какой-то фильм и понял: да, определённое сходство есть. Хотел проверить, нашим рассказал, и представляешь – здесь никто его не знает. Пожимают плечами: мол, кто такой? Даже я здесь гораздо известнее.

– А представляете, он вас когда-нибудь сыграет? – с придыханием спросил парень.

– Для этого нужно стараться, в первую очередь, вам.

– С таким героем я постараюсь. Премию за вас, конечно, не дадут, если только какой-нибудь настоящий писатель не обратит внимание. Так что на всякий случай буду вести страницу в Фейсбуке.

Раздался звонок телефона, и Кир показал жестом: тихо.

– Алло! Валентина Степановна, рад вас слышать! Как нога? Как в целом самочувствие? Врач так и не приехал? Погодите, – Кир подошёл к ноутбуку, убавил громкость. – Я знаю лучшего в этой области – костная хирургия, да. Ну как, знаю – через пару контактов. Проработаем его? И насчёт квоты всё пробью, узнаю, не волнуйтесь, Валентин Степановна. Держитесь, вы у нас красавица! – Кир положил трубку, жестом подозвал молодого писателя: – Вот смотри, что показывают. Который день уже.

На экране шла трансляция из Соединённых Штатов: крупные афроамериканцы в кожаной форме стояли на невысокой сцене с микрофонами, а несколько девушек и парней поочерёдно подходили, становились на колени и целовали им обувь. Негры довольно склабились и бросали снисходительные фразы.

– Что думаешь? – вдруг спросил Кир.

– Вы меня извините, конечно, – писатель протёр вспотевший лоб, – но это просто как в порно. Нет, я не то, что фанат…

– Вот я смотрю на это всё и думаю: как же хорошо, что никогда не смогу попасть туда.

– В смысле не смогу? – удивился парень.

– Так, – Кир замер. – Ты разве не знаешь, что я.

– А, засыпаете? Знаю, конечно, просто забыл. Для сюжета это не нужно.

– Даже так? – удивился Кир. – Что же, главное, чтобы к нам сюда ничего не пришло такого. Я иногда фантазирую: а что, если вдруг начнётся война? Не где-то там, не в Севастополе даже, а прямо вот здесь, в этом месте – на этой конечной, на набережной? А потом говорю: нет, ты что, Кир. Это помутнение. Разве здесь может начаться война? Это же рай, а в раю не бывает войн.

– Идеально, – просиял парень. – Образ что надо! Это будет отличная книга, уверяю вас, я смогу!

– Ну заходите, – Кир протянул руку. – Если надо – будем обсуждать.

Когда он очнулся после дневного сна, у кровати сидела Светлана и улыбалась.

– Так непривычно, – пробормотал Кир.

– Ты сам дал мне ключи, – улыбнулась девушка. Он обнял её, поцеловал. – Ты помнишь про катера?

– Ах да! – Кир смешно хлопнул себя по лбу. – Первый день по новому расписанию: десять рейсов. Неплохо!

– Пойдём встречать?

– Конечно. Слушай, сейчас только сполоснусь. Потом пообедаем, поболтаем? А вечером прогуляемся до причала. Я так рад тебе.

– И я, – нежно сказала Светлана, обнимая Кира.

Когда он отправился в ванную, девушка долго стояла у окна и смотрела вдаль, туда, где тянулись друг к другу две длинные линии молов, закрывавшие Севастопольскую бухту. Между ними медленно перемещалось большое военное судно. Светлана достала телефон, открыла сообщения и отправила короткое слово:

Сегодня.

Когда на город опустился вечер, Кир со Светланой отправились к набережной. Они шли мимо баскетбольного поля, залитого ярким светом, где играли мальчишки.

– Эй, парни, как игра?

– Отлично, Кир! Поздравляю с катерами!

Кир показал большой палец и улыбнулся. Они спускались по лестнице, Светлана шла с ним под руку и выглядела торжественно.

– Сегодня ты впервые побываешь там вечером.

– Мы будем вдвоём, – ответил Кир. – Всё по-настоящему: только ты и я. Пока не уйдёт катер.

– Я потом всё забуду, – улыбнулась девушка.

– Теперь это будет наше место. Наше с тобой. Будем смотреть на огни, слушать волны.

У металлического ларька возле причала привычно скопились дети. Они шумели, громко спорили – Кир видел это здесь каждый вечер.

– Привет, мальчишки! Катер через полчаса?

– А то ты не знаешь, – рассмеялся кто-то из детей.

Кир повернулся к Светлане и жестом показал на причал.

– Прошу, – галантно поклонился он. – Главное прийти туда, пока никого нет.

– А если кто-то уже будет на причале? Как сработает твоя особенность?

– Точно так же. Человек проторчит на причале, а потом забудет, что с ним было, и пойдёт по своим делам. Я прихожу заранее – вдруг кому-то понадобится на катер. Ведь для всех остальных катер есть, мы в это время находимся в разных мирах.

– То есть мы сейчас будем в другом мире? – восхитилась Светлана. – Ты приглашаешь меня туда?

– Именно, – Кир протянул ей руку.

Они дошли до конца причала, постояли, глядя, как вдалеке идут большие суда, и на их величественном фоне, словно водные паучки, скользят по глади воды, покачивая фонариками, маленькие ялики и лодки.

– Красиво, – протянула Светлана.

– Я искупнусь, – вдруг сказал Кир. – Люблю прыгать отсюда, когда никого нет. Главное – далеко не отплывать, а то уснёшь.

– Иди, – улыбнулась девушка. – Пловец снов.

Кир быстро скинул футболку, шорты и шумно нырнул в воду, окатив бетонный причал брызгами. Девушка вскрикнула и посмотрела под ноги. По причалу рассыпались листы бумаги – и Светлана сразу догадалась, что они выпали из кармана Кира. Она присела, взяла пару листков, пробежалась взглядом.

…Пойми, вместе у нас больше шансов одолеть преграду, будь это чей-то тайный замысел или невероятная ошибка в мироздании.

Я люблю Голландию и больше всего на свете хочу попасть туда. Уверен, ты можешь понять мои чувства и то, что мотивирует писать тебе снова и снова. Надеюсь, ты найдёшь возможность дать ответ.

Ты знаешь, я в отчаянии. Не понимаю, почему ты поступаешь так. Ведь я – это ты, и разница между нами лишь в том…

У вас там есть институт, в котором ядерный реактор. Я никогда не смогу попасть туда, у меня даже нет связи с Голландией, а у тебя, как я понимаю, связь с внешним миром сохранена… Больше всего в этой истории мне непонятна природа столь странного разделения. Нужно попасть в институт, любым способом… Я понимаю, что это звучит как бред, что шансов мало, но это единственная зацепка…

Я всё ещё не теряю надежды. Моя жизнь изменилась, я никогда не думал, что она может стать такой. Я живу напротив вашей бухты, я каждый вечер смотрю на огни и мечтаю попасть туда. Я знаю, что разгадаю загадку, смогу узнать правду и преодолеть необъяснимое проклятие. Но почему ты не делаешь этого? Почему ты не хочешь помочь мне, да хотя бы просто рассказать… что у вас там происходит. Объединив усилия, мы могли бы…

Я рассказал тебе всю свою жизнь, но не дождался в ответ ни слова…

– Одно и то же, – девушка отложила бумаги и громко крикнула. – Кир!

Мужчина подплыл к причалу, довольно улыбнулся.

– Что это? – спросила Светлана.

– Весточки. Ну, так он их называет. Я захватил, чтобы выбросить, и забыл.

– Он?

– Да. Вот уже несколько лет кто-то мне постоянно пишет, представляясь мной. Только я с той, другой стороны, понимаешь? Он раньше жил в Петербурге, а теперь переехал поближе – в Аполлоновку, это напротив нас, через море.

– Он не может попасть сюда.

– Я считал бы, что всё это розыгрыш. Если бы… ты понимаешь сама. А то, что он пишет про институт, это вообще, по-моему, сумасшествие.

– Но это же ты, – прервала Светлана. – Это второй ты, такой же!

– Это и есть самое дикое, – Кир подтянулся, взобрался на причал.

– Я не понимаю, как возможно такое раздвоение.

– Почему ты ему не ответишь? Это ведь так просто.

Кир выразительно посмотрел на Светлану.

– Он здесь не нужен, понимаешь? Его здесь никогда не будет. Ему просто не место здесь. Ты почитай его – это пропащий человек. Ничто не спасёт его.

Над бухтой Голландии раздался гудок катера, отходящего на Аполлоновку. Его не слышали только двое.

Севастополь, Аполлоновская бухта, Яличный переулок

Ночь.

Кирилл прошёл по улице вдоль побережья, свернул направо, на узкую каменистую тропу между старых одноэтажных домов, в одном из которых теперь жил. Ветер с моря приятно обдувал спину. Кирилл неторопливо брёл к дому, обдумывая очередной прожитый день – с тех пор, как мужчина сюда переехал, дни были похожи друг на друга до неразличимости. Впереди громко завыла собака, и внезапно в паре метров от Кирилла зажёгся яркий фонарь. Кирилл рефлекторно закрыл глаза, развернулся – и тут же получил удар в живот. Он согнулся и захрипел.

– Кирилл Анатольевич? – раздался громкий голос возле уха.

– Да, – простонал Кирилл. – Есть же более вежливые способы выяснить, с кем.

Новый удар пришёлся на затылок.

– Что за дурацкая шляпа? Выкинь её на хер.

Кирилл понял, что нападавших двое, но разглядеть их не мог: лицо ослеплял фонарь. Один из бандитов прижал его к стене и злобно прошипел.

– Долги когда отдавать будешь?

– Какие дол-ги? Кому? – испуганно лепетал Кирилл.

– За халупу свою. Ничего лучше, чем это, не додумался взять в кредит?

Нападавшие рассмеялись.

– Это мой дом, – возразил Кирилл. – Никакая не халупа, тут море, радость.

Несколько точечных ударов обрушились на него – кажется, теперь били фонарем. Кирилл упал, но его снова прижали к стене.

– Сука, говори по делу.

– Слушайте, я ведь с вами почти расплатился, – простонал Кирилл, выплёвывая выбитый зуб.

– С кем это с нами? – оскалился бандит.

– Ну, с вашими ребятами.

– А теперь расплатишься с нами. От тебя не убудет, верно? Верно, сука?

– Прекратите меня бить! – отчаянно закричал Кирилл. – Прекратите! У меня нет столько денег! Я работаю продавцом в магазине кофе. Когда были, я отдавал. Здесь нет другой работы. Ничего нет. У меня совсем нет денег!

– А ну прекрати орать! – нападавший зажал ему рот, и Кирилл вдруг почувствовал, как что-то острое и холодное упёрлось ему в бок.

– Порежу.

Кирилл замычал, бешено задёргал головой.

– Будешь говорить по существу и тихо, понял? Если что-то пойдёт не так, – бандит поднёс нож к глазам Кирилла. Тот несколько раз кивнул. – Говори.

– Послушайте, у нас же ведь не девяностые, – взмолился Кирилл.

– Вы же эти, коллекторы, да? Что за методы?

– Самые эффективные, – неожиданно спокойно ответил нападавший. – И сейчас ты в этом убедишься.

Кирилла снова принялись бить, и скоро он перестал понимать, что происходит. Он уже не видел ни нападавших, ни света фонаря, ни очертаний вечерней улицы. Перед глазами замелькали искры, звёзды, молнии. Какое-то время он вообще ничего не чувствовал, а потом с удивлением обнаружил, что перед ним вырисовываются силуэты людей – и это были не нападавшие. Он мог бы подумать, что это сон, но помнил всё, что с ним происходило несколько минут назад, и понимал, что вряд ли спит. Скорее, перед ним разворачивалась виртуальная реальность, и она всё больше походила на гигантскую страницу «Инстаграма», развернувшуюся в чёрной пустоте.

Искры, летевшие перед глазами, превратились в сердечки, заструившиеся сбоку экрана. Силуэты стали отчётливы, и Кирилл узнал Вадима с его рыжей бородой и вьющимися усами. Он держал в руке селфи-палку и крутился на месте, заливисто хохоча. Вадима окружало множество людей; все они двигались в хаотичном танце, обнимались друг с другом, пили вино из огромных бокалов. Вадим покрутил палку, и теперь Кирилл видел, что они в огромном зале с длинными столами, уставленными едой, напитками и усыпанными белым порошком, который все то и дело вдыхали через свёрнутые купюры. Вдруг заиграла громкая музыка, и Вадим начал двигаться в такт, а картина за его спиной сменилась: вместо шикарно одетых гостей с бокалами там появились обнажённые женщины, которые ласкали мужчин и друг друга; пары хаотично объединялись и рассыпались, образуя новые и более причудливые конфигурации, словно в живом калейдоскопе – и вот уже сливались в едином порыве трое, пятеро, десятки распалённых тел.

Кирилл всматривался в лица, пока наконец не узнал некоторых. Его пронзил ужас: он увидел Савельева, своего недавнего босса, а вместе с ним и других, на кого когда-то работал; имён многих уже и не помнил. В разнузданной оргии он заметил и Вику Сулимову, одну из первых своих начальниц, руководительницу логистической компании – да, Кирилл поднимал престиж и таких контор. Увидев её, он невольно поморщился: ох и стерва была, сколько выпила из него соков! Как и все в этой чудовищной компании, она кричала, истерично хохотала и стонала – то ли от удовольствия, то ли от презрения к нему, Кириллу. Он с ужасом заметил, как вся компания вдруг повернулась к нему; кто-то свистел, кто-то и вовсе вытягивал средний палец. Вадим обернулся к ним и заорал, перекрикивая музыку:

– А теперь давайте поинтересуемся у нашего друга, как идут его дела. Раз, два, три, хором!

Музыка внезапно утихла, и в сознание Кирилла ворвался хор нескольких сотен голосов:

– Эй, Кирилл Анатольевич, уважаемый, не расскажете нам, как поживает Собакина отмель? А как Голландия? И главное, – хор стих, и на первый план вышел смеющийся голос Вадима. – Всем нам здесь интересно: как там ваша самостоятельная ценность? Как ваша борьба? Вы уже победили?

Кирилл простонал, зашевелился. Наваждение развеивалось. Он осознал, что лежит на земле, прислонившись головой к стене дома.

– Похоже, мы от него ничего не добьемся, – донёсся отдалённый голос, будто из трубы.

– Нет, так не пойдёт. Хочешь остаться без работы? Сегодня значит сегодня.

Кирилл разлепил глаза. У него изо рта вытекала струйка крови.

– У меня всё отлично. Всё, всё отлично. Борьба, продолжается.

Нападавшие подскочили к нему.

– Эй, ты чего там бормочешь?

Один из них схватил Кирилла за шиворот, поднял и вновь прислонил к стене.

– Твоя борьба сейчас закончится. Считаю до трёх. Нам нужны деньги, понятно?

В глазах снова потемнело, и среди чёрного небытия возникла электрическая надпись: ОК.

– У меня есть квартира, – прохрипел Кирилл. – В Голландии.

– Где?

– Там, – Кирилл махнул рукой в сторону моря. – Я собственник. Забирайте, забирайте её, – он стал оседать на землю, чувствуя, что теряет сознание, но бандит вцепился мёртвой хваткой, не давая упасть. – Перепишу хоть сейчас, подпишу, все документы.

Нападавшие ухмыльнулись.

– Вот это уже дело! У нас как раз всё с собой. Всё необходимое. Сейчас мы зайдём к тебе в гости, ты угостишь нас чайком – и завершим сделку. И давай только без глупостей.

Кирилл кивнул из последних сил, его взяли под руки и потащили к дому.

Дорогой Кирилл! Хочется по привычке написать «дорогой я», но теперь я окончательно понимаю, что ты – это не я. Я обязательно ответил бы, я не смог бы не выйти на связь. Ты смог. И теперь я, кажется, знаю причину, почему так произошло.

Я писал тебе в самые сложные моменты своей жизни. Ты знал всё обо мне – кем я был, чем занимался, о чём мечтал, как пришёл к той роковой точке, которая изменила всё. Я рассказывал тебе и то, что было после. Я остался без собственного жилья, которое занимаешь ты (как ни странно), работы и средств к существованию. Вернуться к прежней жизни я не мог, одна мысль об этом сводила меня с ума. Я жил в пустых стенах в самом гадком районе Петербурга и мечтал о тёплой, солнечной, приветливой и доброй Голландии. В которой живёшь ты. Мне нужно было место, где я мог жить, и однажды в какой-то момент мне стало так плохо, что я даже думал обратиться за помощью к Вадиму, бывшему другу. Он предлагал мне другую жизнь, от которой я отказался лишь потому, что эта жизнь не моя. Она мне не предназначена.

А теперь я живу своей жизнью. Я переехал в Севастополь, как ты знаешь, в Аполлоновку, но так и не смог быть другим. От себя действительно не убежишь, куда бы ты ни бежал. Я всё так же работаю за маленькие деньги, всё так же выполняю чужие задачи, только теперь работаю продавцом. Я по-прежнему не люблю свою работу и считаю свою жизнь неудачной. Но я ни разу не изменил той цели, которую наметил для себя однажды. И эта цель – как бы странно это ни прозвучало – была ты. Но ты не сбылся, не стал настоящим и, как я понимаю теперь, никогда не станешь.

Долгое время я думал, что сошёл с ума. Да и как иначе? Как принять то, чего быть не может? Я предполагал, что меня стало два – я раздвоился на «себя в Голландии» и «себя вне Голландии». Или реальности стало две – в одной существую я, а в другой – ты, и этим реальностям нельзя соединиться. Но потом кое-что осознал, и это осознание было столь ярким, ослепительным и очевидным, что я до сих пор не понимаю, почему оно не пришло раньше, мне потребовалось столько времени, проведённого в отчаянии и ужасе, чтобы к нему прийти. Тебя не существует, Кирюха, ты понял? Тебя нет, ты только плод моего воображения.

Я обратился к психоаналитику, и он сказал писать тебе. Это такая терапия – выписаться. Исписаться – можно сказать и так, исписать тебя. С каждой весточкой, с каждой очередной строчкой я отписывался от тебя. Ты становился всё дальше, ты растворялся в этих буквах, переселялся в них, становился ими. Я избавлялся от тебя, Кирюха, а ты этого и не знал.

Психоаналитик поверил мне. Был один шанс из тысячи, но он не сразу – и всё же поверил мне. Он помог мне избавиться от тебя и поможет мне разгадать тайну. Сколько бы времени ни прошло.

Конечно, тебе повезло больше. Значительно больше, чем мне. Место, в котором ты заперт, кто-то может назвать вонючей дырой – я встречал много таких людей. Но это не так. Ты в прекрасном месте, возможно, лучшем месте на земле. Ты там, где мечтаю быть я – тот, кем хотел стать я. Ты то, что у меня не получилось. Я никогда не умел готовить мясо, не любил людей, котов, розы, не знал, что делать с детьми. А алкоголь любил. Я никому не помогал, меня ничто не волновало. Я не видел ни в чём красоты, а может, просто не успевал видеть. Я не занимался любимым делом. Я не наслаждался каждой секундой своей жизни, да что там – не наслаждался ею вообще.

Но всё это было у тебя. Я придумал твою жизнь, потому что мне казалось, что именно такой она должна быть, чтобы чувствовать себя счастливым. Всё то, что ты любишь, Кирюха – всего этого нет, и тебя нет, и нет такой Голландии, в которой ты живёшь – вся она выдумана, вся, кроме топографических деталей, которые я успел запомнить. В твоей жизни всё вымышлено, и самого тебя не существует, и всего этого не может быть. Ты живёшь только потому, что я позволяю тебе жить.

Вот так, Кирюха. Эта моя весточка последняя. И сегодня я наконец покидаю тебя. Остаток жизни я проведу один на один со своей тайной. Но это уже будет без тебя. А ты живи как хочешь. Может быть, ты застынешь. Или растворишься, рассыплешься. Может, разрушится всё вокруг тебя – я не знаю, что там происходит с теми, кого забывают раз и навсегда. Но, как бы то ни было, меня всё это больше не волнует. Я больше никогда о тебе не вспомню.

Севастополь, ул. Курчатова, Южный КПП

Нескончаемый день.

– Эй, Кирюха! Ты чего такой сосредоточенный?

Мужчина в серых брюках и бежевой рубашке окликнул мальчика лет десяти, сидевшего на скамейке. Тот увлечённо изучал помятый лист бумаги и не сразу понял, что от него хотят.

– Зазнался, Кирилл Анатолич? – рассмеялась женщина в синем платье.

– Не, мам-пап, не слышал, – скороговоркой отозвался мальчик.

– Что это там у тебя? Где нашёл? – поинтересовался отец, скорее для порядка.

– Да не знаю, бумажка какая-то. На причале валялась. Мам-пап, я схожу искупнусь, ладно?

– Мы с мамой в кафешку идём, там.

– С парусами? – перебил мальчик.

– сегодня у Дины Иосифовны юбилей, поздравим. Ну да, с парусами, твоими любимыми. С нами не хочешь?

Мальчик помотал головой.

– Ну давай, искупаешься – и сразу домой, ладно?

– Ладно, – мальчик подошёл, обнял маму, улыбнулся и стремительно побежал по улице. Он пересёк дорогу, преодолел несколько пролетов лестницы – и вдруг его окликнули.

– Привет, Кирилл! Как поживаешь?

Мальчик увидел темноволосую девушку с забавным маленьким носиком на круглом жизнерадостном лице. Она стояла среди розовых кустов, держа в руке красный секатор.

– Здравствуйте, тётя Альбина! Смешная у вас штука. Что это?

– Ухаживаю за цветами, чтобы были красивей всех. – Кирилл понюхал розы, поколебался и сорвал маленький цветок. – И какая я тебе тетя? – девушка старательно изобразила обиду, но та будто не прижилась, и мальчик снова прыснул со смеху. – Мне двадцать лет всего.

– Вы хорошая, – неожиданно ответил Кирилл. – Всегда вас добрым словом вспоминаю.

– А вот цветы больше не рви, – теперь девушка старалась показаться строгой. – Они ведь живые. А жизнь надо уважать.

– Пусть это будет привет от вас, – мальчик вдруг застыл как вкопанный, как-то дико посмотрел на Альбину. Девушке стало не по себе.

– Ну иди уже, – неуверенно проговорила она. – Водичка сегодня что надо.

Мальчик дошёл до металлических ворот, вгляделся в крупную табличку. Массивный герб с серпом и молотом проржавел, в нескольких местах от него отвалилась краска. Не лучше выглядели буквы, расположенные под ним, некоторых даже не хватало:

МНСТЕРТВО ОБРАЗНИЯ ССС

СВАСТОПЛСКОЕ ВСШЕЕ ВОЕННОРСКО НЖЕНРНОЕ ЧИЛЩЕ СВВМИУ

Поверх надписи чёрным маркером было выведено страшное: ГР.ОБ. Кирилл даже не подозревал, что это может означать, но эта табличка его завораживала. Каждый раз, отправляясь на море, он останавливался и подолгу увлечённо её изучал.

Придя на Круглый пляж, он скинул футболку на песок и бросил сверху розу. Сунул руку в карман и вдруг вспомнил: весточка. Что-то нужно было с ней сделать; Кирилл порыскал глазами вокруг и нашёл зеленую бутылку с пробкой; таких на местной набережной всегда было достаточно, взрослые мужики пили из них что-то своё. Прищурившись, Кирилл посмотрел на большую голову Ленина: не осуждает ли его Ильич? Но Ильич выглядел безмятежным, и мальчик принял это как знак одобрения. Он добежал до моря, ополоснул бутылку и аккуратно поместил внутрь свёрнутый в трубочку лист. Взгляд упал на розу; недолго думая, Кирилл схватил её, приложил к бутылке.

– Поместится, – сказал он, вставил стебель в горлышко и медленно протолкнул, стараясь не повредить цветок. Когда дело было закончено, он изо всех сил вдавил пробку и несколько раз перевернул бутылку, хмыкнул: вроде надёжно.

Оставив одежду на песке, мальчик добежал до аллеи в конце пляжа, прошёл между высоких кипарисов и оказался на втором причале: сюда не подходили катера, и он выглядел заброшенным. Кирилл дошёл до конца причала, где стоял одинокий фонарь, поднял голову и увидел разбитую лампу. На щёку упала крупная капля. Мальчик поднёс руку к щеке, протёр – и тотчас упала другая, за ней ещё несколько, и уже спустя какие-то секунды полил мощный летний дождь: капли затанцевали на причале, разбиваясь о бетонную поверхность. Мальчик подошёл к краю, замахнулся что было сил и громко крикнул:

– Лети!

Бутылка шлёпнулась в воду, и Кирилл, довольный тем, как далеко удалось её бросить, со всех ног помчался на пляж, забежал в воду и сразу же поплыл. Тяжёлые капли нещадно хлестали его по голове, а прямо над ней, где-то высоко в небе, вдруг вспыхнула яркая трещина молнии. Но мальчика это не смущало, он вовсю работал руками, отдаляясь от берега, а когда устал, развернулся на спину и так лежал, качаясь на воде. Справа виднелась набережная с большими кипарисами, высотное здание общежития, качели, низкий забор, вдоль которого прогуливались люди. Парочка на скамейке кормила котов. Устав лежать, мальчик перевернулся, снова сделал гребок – и как вдруг в ужасе вскрикнул.

Перед ним, на расстоянии пары метров, чуть выше поверхности моря, застыл крупный, размером с футбольный мяч, светящийся сгусток. «Шаровая молния? – подумал мальчик, и сердце бешено заколотилось в груди. – Здесь, над морем? Откуда? Но ведь так не бывает, – пробормотал он негромко и тут же сорвался на крик. – Так не бывает, мне же в институте говорили! Мне же обещали!»

Шар висел, источая мертвенное сияние, и мальчик медленно повернул голову: на причале, откуда он бросил бутылку, ярким светом вспыхнул фонарь. Кирилл зажмурился и развернулся к берегу. Сгусток, словно выжидая, не менял положения.

– Эй, помогите! – крикнул мальчик, и вдруг заметил, как сильно изменился берег. Его очертания словно размылись в тумане, и Кирилл едва различил серую стену общежития. На набережной больше не было ни людей, ни котов – да и самой её как будто не было. Всё, что казалось прежде таким живым и знакомым, превратилось в плохо прорисованную чёрно-белую схему. Кирилл услышал странный звук, похожий на потрескивание – так звучат помехи в эфире радиостанции. Он повернулся к шару, и в тот же миг всё залил яркий свет.

Его что-то больно ударило. Серые стены общежития рассыпались, как горстка пепла, ледяное море разбилось на куски, стремительно летящие во все концы вселенной, и начался бесконечный – как тогда показалось, – полёт.

Крафт

Прервав полёт над прудом, маленькая чайка камнем кинулась вниз, схватила кусок хлеба и так же стремительно взлетела. Рыжая утка-огарь вытянула шею, открыв было клюв ущипнуть чайку, но так и осталась ни с чем. Высоко над деревьями летали похожие на чаек птицы с огромными крыльями. Было приятно смотреть на их кружение, да и вообще вверх, в небо. Хотелось задуматься о высоком, как наверняка сказал бы кто-то из прохожих. Был обычный московский день, с утра обещали грозу и ветер, но они так и не начались.

– Здесь уже кормят, – нетерпеливо пропищал недовольный голос.

– Пойдём дальше, – рассудительно ответили ему.

– Везде кормят, – заметил третий, старческий.

Митя не стал оборачиваться. Он отломил от горбушки батона кусок и запустил как можно дальше. Несколько крякв резко рванули к пище, ринулась туда и чайка. Из зарослей рогоза вынырнул шустрый утёнок, схватил кусок хлеба и уплыл от взрослых птиц, огибая их резкими зигзагами. Утки вытягивали шею, нападая на птенца, но он оторвался от всех преследователей и стал поедать добычу. Митя отломил ещё кусок, бросил в другую сторону – и птицы устремились туда. Он посмотрел на оставшийся ломоть, переложил в другую руку, сильно отклонился назад и зашвырнул в пруд. Увидев крупный кусок, к нему помчались чайки, самая прыткая выхватила хлеб, но другие тотчас набросились и, не успев взлететь, птица выронила добычу. Кряквы и чайки, истошно крича, бросились делить хлеб, а Митя достал новую буханку. Самые смелые птицы выходили на берег, приближались к нему вплотную, глядели пристально. Казалось, их можно схватить, вот только Митя боялся, что утка извернётся и укусит. Он рассыпал хлеб вдоль берега, и птицы торопливо подъедали его. Между неповоротливыми кряквами сновали воробьи и синички, выхватывая крошки, а пара ворон на ближайшем дереве высматривала, на кого напасть. Митя удовлетворённо хмыкнул, глядя на птичью возню. Из воды вылез суетливый огарь; прижав к земле голову и вытянув шею, он быстро распугал мирных крякв.

– Огари агрессивные, – сказал Митя. – На этом пруду их мало, а на моём, возле дома, они захватили всё. Слышишь, Алён?

Он обернулся. Рядом стояла высокая блондинка, худая как спичка, с круглым лицом, большими глазами и маленьким вздёрнутым носиком, из-за которого Мите всё время казалось, что она вот-вот расплачется. Но она улыбнулась.

– Ты, кажется, уже рассказывал, – осторожно ответила она.

– Ну да, – кивнул Митя. Он протянул хлеб, Алёна отломила кусок, но не спешила кормить птиц. Её лицо стало задумчивым.

– Дай мне-то хлеб, – раздался визжащий детский голос. Он был настолько близко, что Митя обернулся. Со всех ног к воде бежал мальчик с батоном, за ним торопились родители. Ребёнок не переставая кричал, размахивал руками. Алёна заметила, как дёрнулись уголки губ Мити, как он надвинул на лоб кепку, застегнул пуговицы плаща и пошёл к пешеходной дорожке. Она направилась было за ним, но вдруг остановилась, дёрнула за рукав:

– Смотри!

Большая птица, из тех, что летали выше деревьев, спустилась к воде, выхватила рыбу и, взмахнув тяжёлыми крыльями, устремилась в свои небеса.

Войдя в подъезд, Митя завернул к почтовым ящикам. Выгреб рекламные листовки, газеты, программки местных депутатов.

– Платёжка, – буркнул себе под нос. На дне ящика нашёлся и конверт с надписью «Подарок». Толстый.

Кряхтя, Митя порылся в карманах плаща, отыскал ключ, несколько раз провернул в замочной скважине.

– Заело, что ли? – покрутил ещё, выругался. Наконец дверь поддалась. Его резко обдало теплом – квартира нагрелась, пока хозяина не было дома.

– Душно, – проворчал Митя, сбрасывая ботинки. Кинул платёжку и конверт на тумбу. – Подарок же, ну вот и как выкинешь!

Прошёл на кухню, сполоснул руки, распахнул окно. В помещение ворвался свежий воздух, на подоконник, жадно водя носом, запрыгнул большой рыжий кот.

– Вот и хорошо, – приговаривал Митя, насыпая коту корм. Затем прицепил магнит на холодильник – такие приходили каждый месяц вместе с предложением банка взять кредит.

Митя долго возился на балконе. Проделал дырки на дне пластикового горшка, поискал подставку, вернулся в коридор и достал из кармана плаща каштан. Отнёс в ванную, намочил, вернулся к горшку и закопал каштан в землю. Обильно полил из графина с водой. Постоял на балконе, посмотрел на вечерний город.

Решил занять конец дня фильмом. Неспешно листал сайт торрентов, читал аннотации, отзывы. Смотрел подборки: «10 жизнеутверждающих фильмов, вселяющих оптимизм», «ТОП-7 про любовь», «12 фильмов с неожиданным финалом, которые никого не оставят равнодушным». Переходя по ссылкам, Митя качал головой, скептически ухмылялся и бубнил под нос: фигня какая-то, это видел, ну, может, нормально, фигня. На колени запрыгнул кот, заурчал, потёрся о руку. «Фильм поднимает важные для современного общества проблемы гендерной идентичности, – прочитал Митя. – Главный герой, трансгендер, ежедневно справляется с насмешками, ненавистью и агрессией. Его жизнь особенно трудна в патриархальном обществе».

– Чёрт, – Митя сжал челюсти.

Не глядя закрыл страницу с фон Триером и, нервно вздохнув, с «Паразитами». Заинтересовался «Золотой перчаткой», но скачивать не стал: герой казался похожим на персонажа Слейтера из старого фильма «Он был тихоней», и не хотелось смотреть на такой типаж снова. Глянул, что там со «Звёздными войнами», не вышел ли новый сезон сериала «Достало», в оригинале Sick Of It.

Зевнул, ненадолго застыл перед монитором: кажется, среди новинок совсем не было интересных. Принялся листать новости, чтобы убить время, и наконец один из материалов привлёк внимание. Митя наклонился над экраном, погрузился в чтение и даже перестал гладить кота:

Все люди смертны. Большинство умирают от старости. Кто-то погибает насильственной смертью, другие – внезапно из-за опасных патологий организма или непосильных чрезвычайных нагрузок, которым подвергаются в относительно короткий промежуток времени. Но есть и те, кто, казалось бы, скончавшись, всё же возвращается к жизни через несколько минут, словно «воскреснув», по какой-то неведомой причине.

Митя засопел, стараясь быстрее проглотить буквы и фразы, чтобы добраться до сути статьи, но краем глаза заметил, как загорелся экран телефона. Высветилось имя и замельтешил кружок с изображением трубки. Митя поднёс палец к телефону, долго раздумывая, куда сместить кружок, вверх или вниз экрана, и машинально продолжал читать статью:

…состояние человека, при котором возвращение к полноценной жизни ещё возможно, так как процессы жизнедеятельности ещё полностью не угасают.

– Заходи, выходной же, – услышал наконец в трубке. – Эй, ты чего там, спишь?

В окне резко качнулась ветка, и Митя почувствовал смутную тревогу: о чём-то это ему напомнило, вот только никак не мог вспомнить о чём. Он встал из-за стола и подошёл к окну. Друг жил на первом этаже, поэтому Митя смог разглядеть молодую маму с ребёнком, которые удалялись по узкой дорожке вдоль дома. Они держали по охапке листьев. Митя проводил их взглядом. Друг недоумённо посмотрел на него и продолжил жевать фисташки.

– Каштан, – сказал наконец Митя.

– Ну, – вяло отозвался друг.

– Мне нравятся каштаны. Когда смотрю на каштан, то словно оказываюсь в другом месте. Как будто в другом городе или, может быть, даже в другом времени.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Из песни «Команда молодости нашей», слова Н. Н. Добронравова.

Вернуться