Корнелия Функе
Живые тени
История, найденная и записанная Корнелией Функе и Лионелем Виграмом

RECKLESS: LEBENDIGE SCHATTEN

by Cornelia Funke

Text copyright c 2010 by Cornelia Funke and Lionel Wigram

Illustrations copyright c 2010 by Cornelia Funke and Lionel Wigram

Based on a story by Cornelia Funke and Lionel Wigram

All rights reserved

© М. Арутюнова, перевод, 2014

© В. Еклерис, иллюстрация на обложке, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Бену, тому, кто соединил в себе и Джекоба, и Уилла, обоих сразу

1. Ожидание

Его все не было.

Я долго не задержусь.

Лиса стерла с лица дождевые капли. У Джекоба это могло значить все, что угодно. Иногда он пропадал там на недели. Иногда на целые месяцы.

Руины были так же пустынны, как обычно, и тишина между обгоревших стен, как и дождь, заставляла ее поеживаться. Человеческая кожа грела значительно хуже, и тем не менее Лиса все реже и реже теперь превращалась в лисицу. Слишком уж остро она в последнее время ощущала, как лисья шкура сокращает срок ее жизни, – ощущала даже без напоминаний Джекоба.

На прощание он так крепко обнял ее, как будто хотел унести ее тепло с собой в тот мир, где родился. Какой-то страх тревожил его, но он, конечно, в этом не сознавался. Ни дать ни взять мальчишка, верящий, что сумеет ускользнуть от собственной тени.

Сейчас там, где они побывали недавно, на крайнем севере, в Свериге и Норге, леса стоят глубоко в снегу, а волки с голоду наведываются в города. А до того было путешествие на юг, так что лисица до сих пор еще вычищала песок у себя из шерсти. Тысячи миль… страны и города, о которых прежде и слышать не доводилось, и все, мол, только для того, чтобы отыскать волшебные песочные часы. Но Лиса изучила Джекоба слишком хорошо, чтобы принять это за чистую монету.

Среди разбросанных камней у ее ног выпускали бутоны дикие первоцветы. На венчиках, поддерживаемых еще не окрепшими стебельками, поблескивала морозная роса. Зима затянулась; прошедшие месяцы скользнули морозцем по лискиной коже. Столько всего случилось с минувшего лета! Страх за брата Джекоба… за него самого. Слишком много страха. Слишком много любви. Всего слишком много.

Она воткнула бледно-желтый цветок в петлицу куртки. Руки… руки позволяли смириться с мерзнущей кожей, которую приходилось терпеть в человеческом облике. Когда Лиса носила шубу, ей не хватало пальцев, умевших прочитывать мир простым прикосновением.

Я долго не задержусь.

Быстрым точным движением она схватила дупляка, запустившего крохотную ручонку в карман ее куртки. Он разжал кулак и вернул золотой талер только после того, как Лиса его хорошенько встряхнула; так лисицы обычно поступают с пойманными мышами. Укусив ее за пальцы, маленький воришка, бранясь, скрылся. Прежде чем уйти, Джекоб всегда подбрасывал ей в карман один-другой золотой. Никак не мог привыкнуть, что она тем временем и в человеческом мире научилась вполне сносно справляться без него.

Что же за страх его терзает?

Впервые Лиса спросила его об этом после того, как они скакали целые дни напролет от одной бедняцкой деревни до другой, только чтобы постоять под засохшим гранатовым деревом какого-то почившего султана. В следующий раз – когда Джекоб три ночи подряд пьянствовал, найдя в одном заросшем саду лишь высохший колодец.

– Ничего страшного. Не беспокойся. – Поцелуй в щеку, беспечная улыбка – эту улыбку она раскусила уже в двенадцать лет. – Ничего страшного…

Она знала, что он тоскует по своему брату, но к этому примешивалось и еще что-то. Лиса смотрела на башню среди руин. Закопченные камни, казалось, нашептывали чье-то имя. Клара. В этом все дело?

Стоило ей подумать о ручье с жаворонковой водой, как у нее мучительно сжималось сердце. Пальцы Джекоба в Клариных волосах, уста, прильнувшие к ее устам. В неутолимой жажде.

Видимо, поэтому Лиса чуть было не ушла вместе с ним. Ведь она даже забралась вслед за Джекобом на башню, но зеркало заставило ее забыть всякую отвагу. Стекло его показалось ей темным льдом, где навсегда застынет ее сердце.

Лиса отвернулась от башни.

Джекоб вернется.

Он всегда возвращается.

2. Ненастоящий мир

Зал аукциона был на тридцатом этаже. Обитые деревом стены, ряды кресел, в дверях – человек с нервной улыбкой, зачеркивавший имена в списке посетителей. Джекоб взял из его рук каталог и отошел к одному из окон. Лес небоскребов, а за ними – обширные озера, похожие на зеркала из серебра. Он только сегодня утром прилетел в Чикаго из Нью-Йорка. В дилижансе путь занял бы недели. Внизу по стеклянным стенам и золоченым крышам гулял солнечный свет. Этот мир вполне мог соперничать по красоте с тем, зазеркальным, но Джекоб испытывал нечто вроде тоски по родине.

Он опустился в одно из кресел и принялся рассматривать окружавшие его лица. Многих он знал: вот – торговец-антиквар, а вот – попечители музеев, а там – коллекционеры произведений искусства. Все – охотники за сокровищами, совсем как он, с той только разницей, что сокровища мира сего не могут предложить никакого иного волшебства, кроме своей красоты и древности.

Между чайником китайского императора и серебряной трещоткой сына английского короля в каталоге аукциона значилась бутылка. Ее-то Джекоб и выслеживал. Выглядела она неброско, и он лелеял надежду, что на нее не найдется других охотников. Ее темное стекло защищал футляр из потертой кожи, а горлышко скрепляла восковая печать.

«Сосуд из Скандинавии, начало XIII в.» – значилось под фотографией. Описание принадлежало самому Джекобу, продавшему эту бутылку одному торговцу-антиквару в Лондоне. Тогда ему показалось очень забавным обезвредить ее узника подобным образом. В Зазеркалье его освобождение грозило благодетелю гибелью, но в этом мире обитатель бутылки был так же безобиден, как накачанный воздух, как пустота за темно-зеленым стеклом.

С тех пор как Джекоб ее продал, бутылка несколько раз меняла владельцев. Он потратил почти целый месяц, чтобы снова ее найти. Время, которого у него не было. Молодильное яблоко, источник вечной юности… Многие месяцы он потратил на поиски того, от чего не оказалось никакого проку, а в груди у него между тем гнездилась смерть. Пора обратиться к более могущественному средству.

Очертания моли над его сердцем делались с каждым днем все темнее: печать смертного приговора, назначенного Темной Феей за произнесение ее имени. Это имя Джекобу нашептала ее сестра между двумя поцелуями. Ни один мужчина на свете не был казнен упоительнее. Попранная любовь… Кроваво-красная кайма, обрамлявшая отпечаток моли, напоминала, за какое преступление он расплачивается жизнью.

Из первого ряда ему улыбнулась женщина-антиквар; несколько лет тому назад он продал ей графин из эльфова стекла (она приняла его за персидский хрусталь). Раньше Джекоб привозил из Зазеркалья много всякой всячины, чтобы погасить долги Уилла или уплатить по медицинским счетам матери. Оно и понятно. А его клиентам было даже невдомек, что на продажу идут предметы из другого мира.

Джекоб поглядел на часы и нетерпеливо покосился на аукциониста. Ну, давай же. Потерянное время. Он даже не знал, сколько ему осталось. Полгода, а может, и того меньше.

Чайник китайского императора снискал до смешного высокую цену, а бутылка, как и ожидалось, очутившись на столе аукциониста, особого ажиотажа не вызвала. Джекоб уже был почти уверен, что окажется единственным желающим ее приобрести, как вдруг в задних рядах поднялась еще одна рука.

На вид покупатель был очень хрупок, почти как ребенок. Бриллиантовые кольца, усыпавшие его короткие пальцы, по стоимости превосходили все, выставленное на аукционе, вместе взятое. Подстриженные ежиком волосы были черными, как вороново крыло, хотя на лицо он был старик. А улыбка, которой он ответил на взгляд Джекоба, свидетельствовала о чрезвычайной осведомленности ее обладателя.

Глупости, Джекоб.

Для участия в аукционе Джекоб превратил в местные деньги пригоршню золотых талеров. Пачка купюр, полученная в обмен на них, казалась ему более чем достаточной. В конце концов, сам он на этой бутылке заработал не слишком-то много. И все же всякий раз, когда он повышал ставку, незнакомец тоже подымал руку, и Джекоб ощущал, как с каждой новой цифрой, которую оглашал аукционист, сердце его в негодовании начинает биться вдвое быстрее. По залу прокатился ропот, ведь сумма уже перевалила за цену императорского чайника. Тут включился со своей ставкой еще один участник – и вновь вышел из игры, когда цена поползла еще выше.

Сдавайся, Джекоб!

И что тогда? Ума не приложить, чего ему тогда искать в этом или в каком ином мире. Его пальцы непроизвольно скомкали в кармане носовой платок, но волшебная сила золотоносного талисмана здесь, в этом мире, так же ослабела, как и чары того, кто был узником бутылки.

К чему все это, Джекоб? Прежде чем до них наконец дойдет, что тебе нечем платить, твой след давным-давно простынет за зеркалом.

Он снова поднял руку, хотя от суммы, оглашенной аукционистом, ему сделалось дурно. Даже в обмен на собственную жизнь это было немало. Он обернулся к своему противнику. Ответившие на его взгляд глаза были изумрудными, как свежескошенный луг. Покупатель поправил галстук, снова улыбнулся Джекобу – и опустил усыпанную кольцами руку.

Ударил молоток аукциониста, и у Джекоба, прокладывавшего себе путь между рядов кресел, от облегчения закружилась голова. Коллекционер в переднем ряду поставил десять тысяч долларов на серебряную трещотку. Сокровища по ту и по эту сторону зеркала.

Кассирша изрядно потела в своей черной куртке, ее переспелая кожа была обильно присыпана пудрой.

Джекоб широко улыбнулся ей и пододвинул пачку купюр.

– Надеюсь, в качестве задатка этого достаточно?

К купюрам он добавил еще три золотых. В этом мире монеты, как правило, тоже охотно принимали в качестве оплаты. Большинство продавцов сочли бы его за простофилю, не имеющего ни малейшего понятия о ценности старинных золотых монет, для тех же, кто стал бы расспрашивать его об изображении императрицы на реверсе, у него была наготове увлекательная история. Но потеющая кассирша бросила на золотые недоверчивый взгляд и призвала на помощь одного из аукционистов.

Бутылка стояла едва ли не в двух шагах, среди прочих предметов, скупленных на торгах. Сквозь стекло даже вблизи нельзя было рассмотреть того, кто за ним скрывался. Джекоб чуть не поддался искушению, минуя охрану, броситься со своей добычей к дверям, но эти далекие от здравого смысла рассуждения прервало покашливание:

– Очень интересные монетки, господин… Как бишь ваше имя?

Изумрудные глаза. Конкурент ростом едва доходил Джекобу до плеча. В левом ухе у него поблескивал крошечный рубин.

– Бесшабашный. Джекоб Бесшабашный.

– Ага. – Незнакомец сунул руку под скроенную по фигуре куртку и осклабился в адрес аукциониста. – Я бы хотел выступить поручителем господина Бесшабашного, – сказал он, протягивая Джекобу свою визитку.

Голос был хриплый, с легким акцентом, который Джекоб никак не мог определить.

Аукционист почтительно опустил голову.

– Как вам будет угодно, господин Ирлкинг. – Он вопросительно посмотрел на Джекоба: – Куда прикажете доставить бутылку?

– Я возьму ее с собой.

– Разумеется. – Ирлкинг снова заулыбался. – Она и без того слишком долго пробыла не на своем месте, не так ли?

Крошечный человечек распрощался еще до того, как Джекоб успел что-либо ответить.

– Кланяйтесь от меня вашему брату, – сказал он. – С ним и с вашей матушкой я знаком очень коротко.

После этого он повернулся и исчез в пышно разодетой толпе.

Джекоб посмотрел на визитку в своей руке: Норебо Джон Ирлкинг. Только и всего.

Аукционист протянул ему бутылку.

3. Призраки

Ненастоящий мир. В аэропорту работник службы безопасности осматривал бутылку так основательно, что, будь Джекоб в Зазеркалье, он бы не выдержал и навел пистолет на его затянутую в мундир грудь. Его самолет приземлился в Нью-Йорке с опозданием, а такси так часто застревало в вечерних пробках, что он затосковал по дилижансу, плетущемуся по заспанным улицам Шванштайна. В грязных лужах перед старой многоэтажкой отражалась луна, с кирпичной стены над подъездом пялились гротескные рожи, которых Уилл в детстве так боялся, что всякий раз перед дверью втягивал голову в плечи. С течением времени их разъел городской смог, и теперь чудовищные физиономии едва можно было отличить от окаймлявших их каменных цветов. И все же, шагая по лестнице подъезда, Джекоб ощущал на себе их оцепенелый взгляд отчетливее, чем когда-либо, и брат его наверняка воспринимал их не иначе. Эти искаженные лица пугали совершенно по-новому, напоминая о том времени, когда кожа Уилла была камнем.

Консьерж при входе сидел все тот же. В детстве он вышвыривал братьев из лифта, когда они слишком долго на нем катались. Мистер Томкинс. Он постарел и растолстел. На стойке, где он держал наготове почту, все еще стоял стакан с леденцами. В детстве он частенько подкупал этими леденцами братьев, чтобы они разносили за него письма по этажам. Как-то Джекоб внушил Уиллу, что Томкинс – людоед, и братишка несколько дней подряд отказывался идти в детский сад из страха пройти мимо консьержа.

Прошлое. В старом доме оно свило себе в каждом углу по гнезду. За колоннами в холле, где они с Уиллом любили играть в прятки, в подвалах, в темных склепах которых Джекоб впервые в жизни (и безуспешно) искал сокровища, в решетчатом лифте, который для них был то космическим кораблем, то клеткой колдуньи, смотря чего требовала игра. Странно было сознавать, с какой настойчивостью близость смерти извлекала это прошлое из памяти – как если бы каждый прожитый миг внезапно снова становился живым и нашептывал: «Может быть, это все, что тебе отпущено, Джекоб».

Дверь в лифте все так же заедала, когда ее пытались открыть.

Седьмой этаж.

На входной двери Уилл оставил для Джекоба записку:

Мы ушли в магазин. Еда в холодильнике. Добро пожаловать домой!

Уилл.

Перед тем как повернуть ключ, Джекоб сунул листок в карман пальто. За это «Добро пожаловать» он заплатил жизнью, но сделал бы это еще раз – только бы знать, что у него снова есть брат. Они никогда больше не были так близки, как в те времена, когда Уилл каждую ночь забирался к нему в постель и принимал за чистую монету все россказни о том, что консьержи порой лакомятся человечинкой. Любовь уходит очень незаметно.

Мрак, обступивший Джекоба за дверью, казался чужим и родным одновременно. Уилл покрасил коридор, и запах свежей краски смешивался с запахом их детства. Пальцы вслепую нащупали выключатель. Новая лампа, комод за дверью тоже новый. Старые семейные фотографии исчезли, а выцветшие обои, на которых даже годы спустя оставалось темное пятно там, где висела фотография отца, уступили место белой краске.

Джекоб поставил сумку на затоптанный паркет.

Добро пожаловать домой.

Неужели это опять происходит с ним, после всех долгих лет, когда он жил одним только зеркалом? На комоде стояла ваза с желтыми розами. Чувствовалась рука Клары. Пока он не шагнул сквозь зеркало обратно, перспектива увидеться с нею снова приводила его в некое смятение. Он не мог понять, что заставляет трепетать его сердце: может, виной тому воспоминания, а может, действие жаворонковой воды все еще не прошло. Нет, все хорошо. Хорошо встретить ее вместе с Уиллом в мире, с которым его так давно уже ничто не связывает. Очевидно, о жаворонковой воде она Уиллу так и не рассказала. Но Джекоб чувствовал, как память о ней скрутила их обоих в один узел так, словно они заблудились в лесу, а потом вместе нашли дорогу назад.

Комнату матери Уилл оставил почти нетронутой, как и рабочий кабинет отца. В нерешительности Джекоб открыл дверь. Рядом с кроватью стояло несколько коробок с книгами Уилла, а к окну были прислонены семейные фотографии, висевшие прежде в коридоре.

Комната все еще пахла матерью. На кровати лежало лоскутное покрывало – она сама когда-то его сшила. Обрезки ткани в те дни валялись по всей квартире. Цветы, звери, домики, корабли, луна, звезды… Что именно хотело это покрывало поведать о его матери, Джекоб так никогда и не разгадал. Они часто лежали на нем втроем, и она читала им книжки. Дедушка рассказывал сказки про колдуний и фей, – он вырос в Европе, и эти истории сопровождали его детство. За зеркалом Джекоб повсюду встречал родичей этих существ. Истории матери пришли из Америки. «Всадник без головы», «Джонни Яблочное Зернышко», «Брат волк», «Волшебница» и «Великан-сенека». На их след за зеркалом Джекоб пока не напал, но был уверен, что их там видимо-невидимо, как и обитателей дедушкиных сказок.

На ночном столике матери стояла фотография, сделанная внизу, в парке: мама, Джекоб и Уилл. Мама выглядела очень счастливой. И очень молодой. Этот снимок сделал отец. К тому времени он уже, видимо, знал о зеркале.

Джекоб смахнул пыль со стекла. Такая молодая. И такая красивая. Чего же она не смогла дать отцу, что он ушел от нее на поиски? Как часто в детстве Джекоб задавал себе этот вопрос… В уверенности, что это она во всем виновата. И он злился на нее. Злился за ее слабость. Злился, что она так и не разлюбила отца и продолжала ждать его вопреки всякому здравому смыслу. Может быть, она надеялась, что однажды старший сын найдет его и приведет к ней? Не эту ли мечту лелеял он втайне столько лет? Что он в один прекрасный день возвратится домой с отцом и сотрет печаль с лица матери?

За зеркалом существуют особые часы, способные останавливать время. Джекоб очень долго разыскивал такие волшебные песочные часы для императрицы. В Ломбардии крутилась карусель, превращавшая детей во взрослых, а взрослых – опять в детей, а у одного вельможи из варягов имелась музыкальная шкатулка, переносившая в прошлое всякого, кто заведет ее механизм. Джекоб часто спрашивал себя, неужели и вправду это могло изменить ход вещей, или в итоге человек поступил бы точно так же, как сделал это однажды: отец снова и снова стал бы исчезать за зеркалом. Джекоб последовал бы за ним, а Уилл с матерью остались одни.

Джекоб, прекрати! Близость собственной смерти делает человека сентиментальным.

Все последние месяцы ему казалось, будто кто-то вновь и вновь швырял его сердце в плавильную печь, словно оно было слитком металла, не желавшим принимать должную форму. Если бутылка окажется такой же бесполезной, как яблоко и источник, значит ничего сделать нельзя и уже очень скоро от него, как и от матери, останется только фотография в запыленной серебряной рамке. Джекоб поставил фотографию обратно на ночной столик и разгладил на кровати покрывало, как если бы мать могла войти в любую минуту.

Кто-то открыл дверь в гостиную.

– Уилл! Джекоб вернулся. – Кларин голос был почти таким же родным, как и голос его брата. – Вон его сумка.

– Джеки? – В голосе Уилла не осталось ничего от камня, некогда сковывавшего его кожу. – Где ты прячешься?

Джекоб услышал шаги брата по коридору, и на короткий миг перед мысленным взором его всплыла картина: он стоит совсем в другом коридоре, а позади него – искаженное ненавистью лицо Уилла.

Все миновало, Джекоб. Правда, не совсем бесследно, но это даже хорошо. Не хотелось бы забыть, с какой легкостью он мог потерять Уилла.

И вот теперь Уилл стоит в дверях, никакого золота в глазах, кожа такая же мягкая, как у него, только несколько бледнее. В конце концов, Уиллу не пришлось, как ему, много недель скакать через богом забытую пустыню.

Объятие, почти такое же крепкое, как раньше, когда Джекоб заступался за него на школьном дворе перед каким-нибудь драчливым четвероклассником. Да, за это стоило уплатить высокую цену, только бы брат ничего не узнал о ней.

Воспоминания Уилла о времени, проведенном по ту сторону зеркала, были разрозненными, как осколки, из которых он тщетно пытался составить целое. Кому бы пришлось по душе, что из самых значимых недель жизни память сохранила лишь скупые крохи? Слушая вместе с Кларой рассказы Уилла о городах и лицах, Джекоб вновь и вновь убеждался в том, что в то время, когда брат оказался предоставлен самому себе в Зазеркалье, на его долю выпало непомерно много. Складывалось ощущение, что у Уилла имелась вторая тень, следовавшая за ним по пятам, как чужак, и время от времени наводившая на него ужас.

Джекобу не терпелось пуститься в обратный путь, но Клара попросила его остаться на ужин, да и кто знает, доведется ли ему когда-либо увидеть их с Уиллом снова. И он, придав себе, насколько мог, бесшабашный вид, уселся за стол на кухне; ребенком он процарапал в его древесине собственные инициалы своим первым в жизни ножом. Но видно, сноровка выдавать брату выдуманные истории за правду ему порядком изменила. Несколько раз во время рассказа о поездке в Чикаго на пару с одним фабрикантом из Шванштайна и о пристрастии этого фабриканта к бутылочным джиннам Джекоб поймал на себе недоверчивый взгляд Уилла.

Лису он вообще никогда бы не смог провести подобными россказнями. Она упрямо допытывалась от него правды, пусть и искала в неверном направлении, и эта правда так и вертелась у Джекоба на языке, но он молчал. Признайся он – и в глазах Лисы отразился бы его собственный страх, а ему и без того было плохо. Уилла он любил, но для Уилла он прежде всего старший брат. С Лисой же, напротив, он мог быть самим собой. Они редко обсуждали то, что знали друг о друге, ведь она и без того видела в нем много такого, что от других оставалось скрытым, – качество, далеко не всегда приходившееся ему по душе.

– Ты знаком с Норебо Ирлкингом, Уилл?

Брат наморщил лоб:

– Небольшого росточка? С причудливым акцентом?

– Именно.

– Мама продала ему кое-какие дедушкины вещи, когда ей понадобились деньги. По-моему, ему принадлежат некоторые антикварные лавки здесь и в Европе. Но почему ты спрашиваешь?

– Он просил тебе кланяться.

– Мне? – Уилл дернул плечами. – Мама продала ему совсем не все, что его интересовало. Может, теперь он хочет попытать счастья с нами. Странный сыч. Не думаю, что мама была от него в восторге.

Уилл рассеянно погладил одной рукой другую. Он часто проводил рукой по коже, как если бы хотел лишний раз убедиться, что нефрит и в самом деле исчез. Клара тоже приметила этот жест. Призраки… Уилл встал и налил себе бокал вина.

– А если он начнет назначать цену, что мне тогда делать? Подвал битком набит всяким барахлом. Такое впечатление, что наша семья вообще ничего не выбрасывала с тех самых пор, как был построен дом. Там даже нет места для картин, которые мы сняли со стен. А Кларе нужен рабочий кабинет, да и… – Уилл оборвал фразу на полуслове, словно их подслушивали духи родителей в опустевших, ими покинутых комнатах.

Джекоб провел пальцем по инициалам на поверхности стола. Нож тогда он купил тайно.

– Продавай что хочешь, – сказал он. – Можете вообще все вычистить. Если хотите, займите и мою комнату. Я могу спать на софе, все равно я здесь бываю редко.

– Глупости. Твоя комната останется за тобой. – Уилл пододвинул ему бокал вина. – Когда ты отправляешься?

– Сегодня же.

Перенести разочарование на лице брата было уже не так легко, как раньше. Он будет тосковать.

– Все в порядке? – Уилл посмотрел на него с тревогой.

Да, обмануть его уже непросто.

– Разумеется. Тяжело жить на два мира.

Джекоб постарался придать этому замечанию шутливый тон, но лицо Уилла оставалось серьезным. Оно было так похоже на лицо матери. Даже лоб Уилл морщил так же, как она.

– Остался бы здесь. Там же опасно!

Джекоб опустил голову, скрывая от Уилла улыбку.

По-настоящему опасно стало там лишь благодаря тебе, братишка.

– Я скоро вернусь, – сказал он. – Правда.

Он всегда был ловким лжецом. Шансов – тысяча к одному, что обитатель бутылки принесет ему не спасение, а смерть.

Тысяча к одному против тебя, Джекоб.

Ему случалось делать ставки и повыше.

4. Опасное средство

Обратно. Когда Джекоб спустился с башни, дождь под порывами ветра яростно хлестал его по лицу, на мгновение напомнив ему тот, что бежал по оконному стеклу в комнате матери. Он поискал глазами между полуразрушенных стен силуэт лисицы, но в ногах у него прошмыгнул один только гном, отощавший и голодный, какими они по большой части бывают на излете зимы. Где же она?

Лиске редко случалось его не дождаться. Часто она уже за несколько дней чуяла его возвращение. Конечно, он тотчас же подумал о капкане или ружье какого-нибудь крестьянина, оборонявшего своих кур.

Глупости, Джекоб.

Она умеет за себя постоять не хуже, чем он сам. Да и, кроме того, даже к лучшему, если ее не будет поблизости, когда он вскроет бутылку.

Тишина, окутавшая его после шума иного мира, казалась еще более нереальной, чем встреченный им гном, и глазам Джекоба, как всегда, понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к ночному мраку. В море огней того, другого мира скоро забываешь, как здесь в действительности темно. Он огляделся. Нужно найти такое место, где бы жилец бутылки не вырос сразу до небес. Кроме того, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы пострадала башня или зеркало.

Старая часовня во дворце.

Еще одно строение, уцелевшее после пожара, как и башня. Часовня стояла позади запущенного сада, окаймлявшего косогор холма. Джекобу пришлось прокладывать себе путь через заросли саблей. Замшелые ступеньки, развалившиеся на куски статуи, фонтаны, в чьих мраморных раковинах колыхалась прелая прошлогодняя листва. Из нескошенной травы перед часовней торчали могильные камни: Арнольд Фишбайн, Луиза Моор, Кетхен Гримм. Могилы прислуги пожар пережили, но от усыпальницы владельца дворца осталась только куча обугленных камней.

Деревянные двери часовни так разбухли, что Джекоб их с трудом открыл. Внутри она тоже не радовала глаз. Цветные витражи разбиты, скамьи давным-давно разобраны на дрова для обогрева кучки холодных лачуг… Но крыша осталась нетронутой. Помещение едва достигало четырех метров в высоту – в самый раз.

Пока Джекоб извлекал бутылку из кожаного футляра, из-за края пустой чаши, где некогда была святая вода, в тревоге выглянул дупляк. Холодное коричневое стекло почти обжигало пальцы. Узник стеклянного застенка не был выходцем с юга, где в пустыне на любом рынке можно было приобрести бутылочного джинна. Средство, необходимое Джекобу, могли предоставить только северные духи. Они встречались значительно реже и были исключительно зловредными, и потому охотники на северных джиннов могли похвастаться бóльшим числом шрамов, чем сам Ханута. Дух, которого Джекоб собирался выпустить на свободу, так страшно исполосовал своего охотника, что сражение с ним тот пережил лишь на несколько часов. Джекоб сам его похоронил.

Он прогнал дупляка наружу, пока тот не поплатился жизнью за собственное любопытство, и закрыл двери.

«Они все – убийцы, Джекоб, имей в виду! – не раз предостерегал его Ханута от северных бутылочных джиннов. – Их и запирают-то только потому, что они мародерствуют в охотку; они также знают, что в отплату за это их свойство до конца своего бессмертного существования им суждено служить любому заезжему дураку, овладевшему бутылкой. Единственная мысль, которая их занимает, – как бы поскорее избавиться от своего господина и самим заполучить бутылку».

Джекоб вышел на середину часовни.

Узор, высеченный на стекле бутылки, служил узами тому, кто в ней сидел. Перед тем как вынуть нож, Джекоб срисовал его себе на ладонь. Лишь одна задача по сложности превосходила отлов такого джинна: не причинив себе вреда, снова выпустить его на волю. Но что ему было терять?

Печать на горлышко бутылки наложил судья, приговоривший духа к вечному заключению за коричневым стеклом. Джекоб соскоблил ножом воск с пробки. Потом поставил бутылку на каменные плиты пола и быстро отскочил назад.

Дым, поваливший из горлышка, был серебристо-серого цвета, словно рыбья чешуя. Постепенно он принимал форму пальцев, руки, плеч. Пальцы пощупали холодный воздух, потом сложились в кулак. Вслед за плечом, ощетинившись зубцами, словно хребет ящерицы, поднялся загривок.

Осторожно, Джекоб!

Он вошел в полосу дыма, все еще поднимавшегося клубами из бутылки. Над ним вырос череп с низким лбом и прядями волос до плеч. Потом серебристое существо раскрыло рот. Стены часовни, словно живые, содрогнулись от стона, вырвавшегося из дымного рта. Окна разлетелись вдребезги, и воздух, которым дышал Джекоб, наполнился стеклянной пылью. И пока лил дождь из разноцветных осколков, джинн открыл глаза. Белые, как глаза слепца, с зияющими черными дырами зрачков, словно просверленными пулями навылет. Когда их настороженный взгляд наконец остановился на Джекобе, бутылка уже вновь была у того в руке, а пальцы крепко сжимали горлышко.

Громадное тело пружинило, как кошка перед прыжком.

– Нате вам пожалуйста. – Голос бутылочного джинна звучал хрипло после долгого молчания в стеклянной темнице. – И кто же ты такой? А где тот другой, что меня поймал?

Он склонился над Джекобом:

– Никак помер? Ах да, припоминаю, ведь я пересчитал ему все ребра. Но это ничто по сравнению с тем, что я собираюсь учинить с судьей. Все эти годы я рисовал себе в красках, как оборву ему конечности, словно лепесточки, как понаделаю из его костей зубочисток, как буду сморкаться в его кожу…

Часовня наполнилась его осипшей яростью, а рисунок на ладони Джекоба покрылся кристаллами льда.

– Перестань хорохориться! – прокричал он джинну. – Ничего такого ты не учинишь. Ты будешь служить мне, пока не осоловеешь, или я упрячу тебя в такую тюрягу, где тебе подобные лежат штабелями, закупоренные в винные бутылки.

Бутылочный джинн убрал патлы со лба. Они были из гибкого стекла и в любой стране Зазеркалья стоили целое состояние.

– Эй-эй, полегче! – буркнул он. Его лицо было испещрено шрамами, а левое ухо раскромсано в клочья. В холодных краях, откуда он родом, духов вроде него нередко напускали на неприятеля в войнах. – Ну так и быть. Каковы будут ваши распоряжения, мой новый мэтр? – прожужжал он. – Как обычно? Золото? Власть? Растоптанные, словно мухи, враги у ваших ног?

Стекло бутылки было таким холодным, что у Джекоба занемели руки.

Держи ее крепко, Джекоб.

– Отдай ее мне! – Бутылочный джинн склонился так низко, что его стеклянные волосы защекотали Джекобу ключицы. – Отдай мне бутылку, и я принесу тебе все, что ты пожелаешь. Но если ты оставишь ее себе, я буду день и ночь ждать случая, чтобы тебя прикончить. Слишком уж долго я не видал ничего, кроме коричневого стекла, и твои крики развеют тишину, от которой мне до сих пор закладывает уши.

Мысль об этом вызвала на его лукавой физиономии восторженную улыбку. Бутылочные джинны славились своим красноречием и болтали почти так же охотно, как убивали.

– Ты получишь свою бутылку! – крикнул Джекоб. От пепельной кожи так разило серой, что его едва не вырвало. – В обмен на каплю твоей крови.

Зубы, обнаженные джинном, были такими же серыми, как и его тело.

– Моей крови? – В его ухмылке сквозило нескрываемое злорадство. – Да тебе никак грозит смерть? От яда? От болезни? Или, может, от проклятия?

– Не твое дело! – отрезал Джекоб. – Ну что, идет, или как?

Ухмылка сделалась кровожадной. Едва завладев бутылкой, джинны первым делом обычно откусывали человеку голову. Джекоб был наслышан о двух охотниках за сокровищами, которые подобным образом завершили свои дни. У бутылочных джиннов очень мощные челюсти.

Тебе придется как следует повертеться, Джекоб. Как следует.

Джинн протянул ему руку.

– Идет.

Даже его мизинец оказался длиннее, чем вся человеческая рука.

Джекоб крепко сжал бутылку в кулаке, хотя стекло обжигало ему кожу:

– Ну уж нет. Сначала кровь.

Джинн оскалил зубы и издевательски склонился к нему:

– Почему бы тебе не добыть ее самому?

Джекоб только того и ждал.

Он ухватился за один из стеклянных волосков и стал по нему карабкаться. Джинн попытался его схватить, но прежде, чем он успел это сделать, Джекоб засунул ему бутылку глубоко в ноздрю. Дух взвыл и попробовал вытянуть ее своими грубыми пальцами.

Давай, Джекоб.

Он вспрыгнул ему на плечо и рассек ножом раскромсанную ушную мочку. Оттуда брызнула черная кровь. Джекоб натер себе ею кожу, а джинн в это время все еще безуспешно пытался выудить бутылку из ноздри. Он так пыхтел и стонал, что в воздухе звенели льдинки. Джекоб спрыгнул с его плеча. Упав на шероховатые плиты, он едва не переломал себе ноги.

Поднимайся, Джекоб!

Над ним разлетелась на кусочки крыша часовни – джинн от ярости уперся в нее своею зубчатой спиной. Джекоб шмыгнул к двери.

Беги, Джекоб.

Он помчался к высоким елям, росшим позади часовни, но найти защиту под их ветвями не успел, его подхватили ледяные пальцы и подняли высоко в воздух. Джекоб почувствовал, как под ними треснуло его ребро. Опасное средство – кровь джинна.

– А ну, вытаскивай обратно!

Дух сжал его еще крепче, и Джекоб взревел от боли. Огромные пальцы подняли его вверх, пока он не дотянулся рукой до ноздри.

– Если ты уронишь бутылку, – прохрипел джинн, – у меня еще будет предостаточно времени, чтобы переломать тебе все кости!

В этом сомневаться не приходилось. Но джинн прикончит его и в том случае, если получит бутылку назад.

Терять нечего.

Пальцы Джекоба нащупали горлышко бутылки и сомкнулись вокруг ледяного стекла.

– Вы… ни… май! – Голос джинна источал холодную жажду убийства.

Джекобу спешить было некуда. В конце концов, может статься, это последние минуты его жизни. Наверху, на холме, виднелась башня, взмывавшая над руинами в темное небо, а под нею куница объедала свежие почки с дерева. Пришла весна.

Жизнь или смерть, Джекоб.

Еще один разок.

Он вытянул бутылку из ноздри и метнул ее так сильно, как только мог, в купол часовни.

Крик ярости, исторгнутый джинном, заставил куницу оцепенеть. Серые пальцы так крепко смяли тело Джекоба, что ему показалось, будто он слышит треск своих переломанных костей. Но сквозь боль пробивался звон разбитого стекла. Огромные пальцы разжались – и Джекоб упал.

Падать было очень высоко.

От удара перехватило дыхание, и тут над ним взорвалось тело джинна, как если бы кто-то начинил его динамитом. Серая плоть разлетелась мириадами клочьев. Словно каскады грязного снега, обрушивались они на Джекоба, а он лежал тут же и слизывал с губ черную кровь. На вкус она была сладковатой и обжигала язык.

Он получил то, что хотел.

И остался жив.

5. Альма

На освещенных газовыми фонарями улицах Шванштайна уже много лет как не осталось ни одной практикующей ведьмы. Ведьмы олицетворяли собой прошлое, а обитатели Шванштайна верили в будущее. Чем вверять себя колдовству и горьким травам, они предпочитали обращаться к врачам, приехавшим из Виенны. Лишь в том случае, если современная медицина оказывалась бессильной, они отправлялись в деревню к востоку от дворцового холма.

Дом Альмы Шпицвег стоял в двух шагах от кладбища, но, несмотря на его близость, она всячески старалась отсрочить прибытие туда своих пациентов. Официально у нее был обычный врачебный кабинет. Альма врачевала раны и переломы так же, как и городские лекари. Иной раз даже прописывала те же самые таблетки. Скотину и гномов она лечила с неменьшим тщанием, чем людей. Ее одежда меняла цвета смотря по погоде, а зрачки были такими же узкими, как у ее кошки.

Дверь в Альмин кабинет была еще на замке, когда Джекоб постучал с черного входа. Ему пришлось долго ждать, прежде чем она открыла. Было видно, что у нее выдалась тяжелая ночь, но при виде его она посветлела лицом. В этот рассветный час она выглядела в точности так, как Джекоб воображал себе в детстве ведьму, но Альму ему доводилось уже видеть с различными лицами и в разных образах.

– Нынче ночью я как раз о тебе вспоминала, – произнесла она, в то время как ее кошка, мяуча, приглашала его зайти в дом. – Там наверху, среди руин, бесчинствует острозуб, недавно он пытался утащить ребенка. Не мог бы ты с ним наконец расправиться?

Острозуб… Первое существо, встретившееся ему в Зазеркалье. У Джекоба все еще красовались рубцы на руке от его желтых зубов. Сто раз он пытался изловить хищную тварь, но острозубы – хитрюги и мастера играть в прятки.

– Я постараюсь. Обещаю.

Джекоб взял на руки урчащую кошку и последовал за Альмой в лишенную каких-либо украшений комнату, где она практиковала старую и новую медицину. Когда он снял пальто и показал черную кровь на рубашке, она лишь устало покачала головой.

– Что на этот раз? – вздохнула она. – Нет чтобы хоть раз в жизни явиться ко мне с гриппом или расстройством желудка… Я и на смертном одре буду себя винить, что не воспрепятствовала твоей учебе у Альберта Хануты.

Старого охотника за сокровищами Альма всегда недолюбливала. Слишком уж часто Джекоб искал у нее пристанища после побоев Хануты, да к тому же она, как и всякая нормальная ведьма, ни во что не ставила охоту за сокровищами. Впервые Джекоб повстречал ее среди руин. Альма шептала заклинания над росшими там травами.

«Прокляты? Да сейчас полмира проклято, – только и сказала она, когда он спросил про руины и то, что о них рассказывают. – Проклятия рассеиваются скорее, чем дурные запахи. Там, наверху, – всего-навсего обгоревшие камни».

Чего искал двенадцатилетний сирота в развалинах сгоревшего дворца, она не поинтересовалась. Возможно, потому, что и без того знала ответ. Она взяла Джекоба домой, дала ему одежду, не привлекавшую любопытных взглядов, и предупредила относительно дупляков и золотых воронов. В первые годы, приходя в Зазеркалье, он всегда находил у нее теплую еду и ночлег. Альма лечила его, когда его впервые укусил волк, накладывала швы на сломанную руку после того, как он попробовал погарцевать на заколдованном коне, и объяснила, от каких обитателей этого мира стоит по возможности держаться подальше.

Сейчас она соскребла немножко черной крови с его кожи и принюхалась.

– Кровь северного джинна. – Ведьма в тревоге посмотрела на него. – Для чего тебе это?

Она приложила ладонь к его сердцу. Потом расстегнула рубашку и провела рукой по печати с молью.

– Идиот! – Альма ткнула его костлявым кулаком в грудь. – Ты опять был у феи! Я ведь тебя предупреждала, чтобы ты не лез на рожон!

– Мне нужна была ее помощь!

– Ну и? Почему же ты не пришел ко мне? – Она открыла шкаф, где хранила свои инструменты для менее современной медицины.

– Это было проклятие феи! Ты не смогла бы мне помочь.

Ведьмы бессильны против волшебства фей.

– Речь шла о моем брате, – добавил он.

– Неужели твой брат стоит того, чтобы пожертвовать ради него жизнью?

– Да.

Альма промолчала, лишь на мгновение задержала на нем взгляд. Потом взяла нож из шкафа и отрезала Джекобу прядь волос. Не успела она потереть прядь между пальцами, как волосы охватило пламя. Ведьмы – они такие, все, что угодно, спалят голыми руками.

Альма поглядела на пепел на кончиках пальцев, потом перевела взгляд на Джекоба. Подушечки ее пальцев были белыми как снег. Ему не нужно было объяснять, что это значит. Однажды он уже вырвался из оков колдовства. Тогда он тоже попросил Альму проверить, снято ли с него проклятие, и пепел у нее на пальцах оказался черным.

Кровь бутылочного джинна действия не возымела.

Он застегнул рубашку.

Ты покойник, Джекоб.

Видела ли Красная Фея, как все эти месяцы его надежды одна за другой оборачивались миражом? Наблюдает ли Миранда за ним сейчас? У фей имеется множество путей узнать то, что они хотят знать. Вероятно, она ждет не дождется его смерти с тех самых пор, как нашептала ему имя своей сестры.

Нет, Джекоб. С тех пор, как ты ее покинул.

– Сколько времени у меня в запасе? – спросил он.

Сочувствие в глазах Альмы было хуже, чем ее гнев.

– Месяца два-три, может быть, меньше. Каким образом она тебя прокляла?

– Вынудила меня произнести имя своей темной сестры.

Альмина кошка терлась о его ноги, утешая. Никто, глядя на нее, не заподозрил бы, какой опасной она бывает, если посетитель ей не по вкусу.

– А я-то думала, ты разбираешься в феях гораздо лучше меня. Ты что, забыл, какую тайну они делают из своего имени?

Альма подошла к старой аптечке, в ящичках которой можно было найти все, что поставлял в качестве целебных снадобий зазеркальный мир.

– Имя ее Красной сестры я произносил несчетное множество раз.

– Ну и что ж? С Темной все по-другому. – Корень, извлеченный Альмой из одного ящика, напоминал выцветшего паука, сложившего ножки под брюшком. – Она могущественнее остальных, но не прячется, как они, под защитой своего острова. Это делает ее уязвимой. Она не может позволить, чтобы кому-нибудь стало известно ее имя. Вполне возможно, что она даже своему возлюбленному его не открыла! – Она принялась толочь корень в миске, а потом высыпала порошок в мешочек. – Сколько времени ты уже ходишь с молью на груди?

Джекоб сунул руку под рубашку, отпечаток едва прощупывался.

– Сначала Красная спасла мне этим жизнь.

Улыбка Альмы была пронизана горечью.

– Она усердствовала только для того, чтобы ты скончался согласно ее сценарию. Феям нравится играть с жизнью и смертью… И я уверена, ей было вдвойне сладко отомстить тебе руками собственной могущественной сестры. – Она протянула Джекобу мешочек с растолченным корнем. – Вот. Это все, что я могу сделать. Примешь щепотку, если опять начнутся боли, – а боли непременно начнутся.

Она налила в миску холодной колодезной воды, и Джекоб поспешил смыть с себя кровь бутылочного духа, пока она не разъела ему кожу. Вода окрасилась в серый цвет, под стать коже джинна.

В свой последний день рождения он составил список сокровищ, которые бы ему в жизни хотелось найти. Это был его двадцать пятый день рождения.

Старше тебе сделаться не суждено, Джекоб.

Двадцать пять.

Платок, протянутый Альмой, пах мятой.

Джекоб не хотел умирать. Он любил свою жизнь. Ему не нужно было никакой другой, только побольше этой.

– Можешь сказать, как это произойдет?

Альма открыла окно и выплеснула воду наружу. Светало.

– Темная прибегнет к печати сестры, чтобы заполучить обратно свое имя. Моль над твоим сердцем пробудится к жизни. Это будет… неприятно. Как только она отделится от твоей плоти и улетит, ты умрешь. Может быть, тебе останется несколько минут, может быть, час… Но спасения ждать неоткуда. – Она резко отвернулась. Альма не любила, чтобы ее видели в слезах. – Я бы очень хотела тебе помочь, Джекоб, – сказала она тихо, – но феи сильнее меня. Это свойство бессмертия.

Кошка смотрела на него. Джекоб провел рукой по ее черной шерсти. Семь жизней. Он всегда думал, что и у него их не меньше.

6. Что теперь?

На кладбище позади Альминого дома несколько надгробий стояли еще с тех давних времен, когда, устав от холодов на родине, в Аустрию переселилось изрядное количество троллей. Волшебное умение обрабатывать дерево принесло большинству из них целое состояние, и потому их надгробные плиты зачастую были вызолочены. Джекоб не знал, как долго он там простоял, разглядывая искусно вырезанные картины, описывавшие деяния очередного мертвого тролля. Тем временем мужчины, женщины и дети спешили на работу. По грубо настланной мостовой мимо кладбищенских ворот громыхали рыдваны. Дворняга лаяла вслед оборванцу, производившему свой ежедневный обход бедняцких домов. А Джекоб все стоял, уставившись на могилы, и никак не мог собраться с мыслями.

Он был так уверен, что ему удастся найти путь к спасению. В конце концов, не существовало на свете такого, чего он не мог отыскать. Это убеждение сопровождало его с тех самых пор, когда он сделался подмастерьем Хануты. Лучший охотник за сокровищами всех времен… С тринадцати лет у него не было никакой другой цели – и не нужно ему было титула выше. Но видимо, его призвание – находить лишь то, чего желают другие. Зачем ему понадобился хрустальный башмачок, дарующий любовь до гроба, дубинка, способная победить любого, гусыня, несущая золотые яйца, или раковина, с помощью которой можно подслушивать своих врагов? Он просто хотел быть тем, кто способен найти все эти чудесные вещицы, не более. И он их находил. Но едва он принимался искать что-нибудь для себя, как все оказывалось напрасно: так было с его отцом, так же было теперь и с волшебным средством, которое должно было спасти ему жизнь.

Не повезло, Джекоб.

Он повернулся спиной к могильным плитам с их позолоченной резьбой. На большинстве из них были высечены трактирные драки или состязания в выпивке – славные подвиги троллей редко отличались достоинством, – но на некоторых изображались предметы, которые мертвый умел при жизни выпиливать из дерева: живые марионетки, поющие столы, поварешки, умевшие сами варить и сами наливать…

Что расскажет о тебе твое надгробие, Джекоб?

«Джекоб Бесшабашный, родился в другом мире, погиб от проклятия одной из фей…» Он нагнулся и поправил крошечный памятник, под которым покоился гном.

Перестань себя жалеть.

Твой брат вернул себе кожу.

На один миг он так страстно пожелал, чтобы Уилл вообще никогда не проходил сквозь зеркало, что ему сделалось дурно.

Отыщи волшебные часы, Джекоб. Обрати время вспять и не езди больше к фее. Или разбей зеркало, прежде чем Уилл успеет пробраться за тобою вслед.

Какая-то женщина открыла заржавевшую калитку в кладбищенской стене. Она положила несколько цветущих веток на могилу. При виде ее он отчетливо представил себе Лису, ведь в скором времени, пожалуй, то же самое предстоит делать ей. Впрочем, она, скорее, положит на могилу букет полевых цветов. Фиалки или первоцветы. Ее любимые.

Он повернулся и направился к воротам.

Нет. Волшебные песочные часы он искать не будет. Даже если ему и удастся повернуть время вспять, произойдет в точности то же самое. И это хороший конец. По меньшей мере, для брата.

Джекоб открыл ворота и обратил взгляд к холму, где на фоне рассветного неба вырисовывалась башня возле руин. Что ж теперь? Пойти обратно к Уиллу и рассказать ему, как обстоят дела?

Нет. Еще нет.

Сначала он должен найти Лису.

Если кому-то он и обязан открыть правду, то ей.

7. Напрасно

Темная Фея попятилась. Джекоб Бесшабашный. Как неприятно видеть это лицо. Весь страх в нем, всю боль… Смерть, принесенную ему ее именем, она ощущала почти физически, будто рану на белой коже.

Месть исходила не от нее. Пусть она и наблюдала его страх в водах того самого пруда, возле которого он обратил ее кожу в древесную кору.

Ее Красная сестра наверняка видит те же самые картины в водах породившего их обеих озера. Чего она хочет добиться, умертвив его? Что его гибель усмирит боль от измены или залечит ее уязвленную гордость? Красная слишком неопытна в любовных делах.

Пруд сделался таким же темным, как небо над ним, а в легкой ряби вод морщилось лишь собственное отражение феи. Вода исказила его, как если бы вдруг рассеялась вся ее красота. Что ж из того? Кмену все равно больше нет дела до нее. Его интересует только тленная плоть его человеческой жены.

Шум города проник в ночной сад.

Темная отвернулась. Не видеть бы всего этого: ни себя, ни неверного возлюбленного своей сестры. Иногда ей хотелось снова покрыться листьями и корой, как он заставил ее сделать когда-то.

На брата он был ни капельки не похож.

Моль, усевшаяся ей на плечо, на ее белой коже казалась лоскутом ночи. Но даже это время суток принадлежало теперь другой. Кмен все чаще проводил ночи у своей куколки-принцессы.

И чего добивалась сестра всем этим страхом и всей этой болью? Любви они не вернут.

8. Ханута

На дороге в Шванштайн у ворот ткацкой фабрики уже толпились рабочие. Ее сирены призывали к утренней смене, и Джекоб едва удержал в узде старую лошадь, одолженную ему Альмой, когда их утренний вой заспорил с перезвоном церковных колоколов. Кобыла в тревоге навострила уши, как будто налетели драконы, но все, что она улавливала, были лишь звуки нового времени. Вой сирен. Тиканье часов. Машины торопили время, и оно спешило вперед.

Многие из рабочих, зябнущих у ворот, с завистью посмотрели Джекобу вослед, когда он проехал мимо. Охотник за сокровищами, карманы битком набиты золотом, баловень судьбы, появляется и исчезает, когда ему заблагорассудится, и не знает ни забот, ни однообразия, которые так отравляют им жизнь. В любой другой день зависть на их усталых лицах встретила бы его понимание, но в то утро Джекоб охотно променял бы свою судьбу на участь любого из них, хотя это означало бы работать по четырнадцать часов в день, а получать по два медных гроша за час. Все это лучше смерти будет[1]. Верно ведь?

А утро, как назло, стояло расчудесное. Раскрывающиеся почки на деревьях, свежая зелень… даже грива старой лошади, казалось, дышит весной. Так глупо. Может быть, зимой умирать было бы легче, но Джекоб сомневался, что доживет до зимы.

На обочине дороги спал мальчик, прижав к груди грязный узелок, чтобы какой-нибудь дупляк не позарился на то малое, чем он владел. Впервые очутившись в Шванштайне, Джекоб был не старше – разве что несколько более упитанным, заботами Альмы.

В ту пору заостренные фронтоны зданий напоминали ему картинки в пожелтевших сборниках сказок, принадлежавших бабушке и дедушке, а сажа в воздухе куда больше пахла приключениями, чем смог другого мира. Приключениями пахло решительно все: кожаная упряжь дилижансов, даже лошадиный помет на грязной булыжной мостовой и отбросы после забоя скота, в которых ковырялись несколько голодных гномов. Спустя несколько месяцев он встретил Альберта Хануту и окончательно отдал свое сердце Зазеркалью.

Ставни на окнах заведения «У людоеда» были еще закрыты, когда Джекоб привязал Альмину лошадь у входа в корчму. Только дверь в его каморку оставалась незаперта, как он ее и оставил. В его отсутствие там иной раз ночевала Лиса. Всю дорогу он обдумывал, что ей скажет. Но так и не придумал ничего, что прозвучало бы убедительно.

В горнице корчмы новый повар Хануты полоскал грязные стаканы после прошедшей ночи. Ханута нанял в повара отставного солдата, когда устал выслушивать жалобы гостей на еду, которую готовил он сам. Тобиас Венцель потерял левую ногу на войне с гоилами и очень много пил, но стряпал так, что пальчики оближешь.

– Он наверху, – сказал он, когда Джекоб прошел к нему за стойку, – но будь осторожен: у него болят зубы, да еще гоилы повысили налог.

Гоилы были у власти в Аустрии уже более полугода, но никто в Шванштайне не догадывался, что это случилось не без участия братьев Бесшабашных. Хотя даже если бы слухи и разошлись, что с того? Мужчины возвращались с войны (те, кому удалось выжить, конечно), гоилы отстраивали новые фабрики и прокладывали новые дороги, торговля от всего этого расцветала, и даже бургомистр остался прежний.

В столице еще взрывались бомбы и росло движение сопротивления, но бóльшая часть страны вполне примирилась с новыми господами, а на троне императрицы сидела ее дочь, беременная от своего каменного супруга.

Ханута лишь гавкнул ворчливо: «Что там еще?», когда Джекоб постучал в его комнату. Каморка, где обитал старый охотник за сокровищами, была, как и горница трактира «У людоеда», от пола до потолка завалена реликвиями тех лет, когда он еще зарабатывал своим прежним ремеслом.

– Нате вам пожалуйста, – пробурчал он, прижимая руку к опухшей щеке. – А я-то уж подумал, на этот раз ты и впрямь больше не вернешься.

Зубная боль. Ничего общего с тем, что человек надеется найти в Зазеркалье. В Виенне Джекобу однажды тоже удалили зуб. На схватку с людоедом потребовалось меньше мужества…

– Ну и как? – Ханута смерил его взглядом прищуренных глаз. – Нашел бутылку?

– Да.

– Вот видишь! Я же говорил, пара пустяков.

Ханута вытер перо о рукав своей деревянной руки и уставился на листок бумаги, лежавший перед ним. Он писал мемуары с тех пор, как один подвыпивший посетитель втемяшил ему в башку, будто они могут принести ему целое состояние.

– Я ее нашел, да… – Джекоб подошел к окну. – Вот только кровь не подействовала.

Ханута отложил перо в сторону. Он старательно изображал беззаботность, но хорошим актером никогда не был.

– Проклятье, – пробормотал он. – Ну что же… Придумаешь еще что-нибудь. А что насчет яблока? Ну того, из заколдованного сада султана, ты знаешь…

Джекоб уже изготовился ответить, но старик вдруг сделался таким печальным, что ответ свой он проглотил. Очевидно, Ханута сам поскакал бы на поиски лекарства, если бы узнал правду. Да, он постарел. От протеза у него ныла культя, и потому старик надевал его все реже и реже. Вдобавок он стал так туговат на ухо, что пару раз чуть не угодил под пролетку на рыночной площади. Эх… Кожа Джекоба помнила каждый удар мозолистой ладони, когда-либо полученный от учителя, но всем, чего он в этом мире добился, он был обязан Альберту Хануте и его науке. И потому он выбрал ложь во спасение.

– И правда! – воскликнул он. – Яблоко! Как это я забыл?

Уродливое лицо Хануты растянулось в улыбке облегчения.

– Ну вот и отлично. Ты справишься. На худой конец, имеется еще источник.

Джекоб отвернулся, чтобы старик, не дай бог, не прочел на его лице правды.

– Черт! В такие дни я жалею, что людоед не откусил мне голову заместо руки. – Ханута снова прижал ладонь к больной щеке. – У тебя еще остались болотные коренья?

Коренья помогали от боли. Впрочем, если их принять, несколько дней подряд кажется, будто тебя преследуют блуждающие огни. Джекоб вынул из рюкзака жестяную коробку, заменявшую ему дорожную аптечку: болотные коренья, трава от лихорадки, бальзам для ран, приготовленный Альмой, йод, аспирин и пара антибиотиков из другого мира. Он выудил из коробки корень и протянул Хануте. Коренья напоминали сушеных гусениц и на вкус были препротивными.

– А где Лиска? Она здесь?

Она давно уже почуяла неладное, но, покуда теплилась надежда, Джекобу удавалось уговорить себя, что правды ей лучше не знать. Теперь ему не терпелось увидеть Лису.

Но Ханута, засовывая корень в искривившийся от боли рот, только покачал головой.

– Нет, – прогундосил он. – Уже несколько недель не показывалась. Карлик хотел подрядить тебя на поиски пера человека-лебедя, а тебя не было, вот Лиска и вызвалась. И нечего на меня так смотреть! Она гораздо осторожнее тебя и умнее, чем оба мы, вместе взятые. Перо-то она добыла, но лебедь укусил ее за руку. Ничего страшного. Пока не заживет, она побудет у карлика. На золото с твоего дерева он купил какую-то полуразвалившуюся крепость. Лиска прислала тебе адрес.

Он приподнял челюсть людоеда, служившую ему вместо пресс-папье, и протянул Джекобу конверт. Герб на нем был вытиснен золотом. Дерево, которым Джекоб оплатил его услуги проводника в гоильскую цитадель, сделало из карлика Эвенауга Валианта богача.

– Если с ней увидишься, захвати для нее вот это. – Ханута протянул ему маленький сверток, перевязанный шелковой ленточкой. – Скажи Лиске, это от Людовика Ренсмана. У его отца адвокатская контора там, за церковью. Людовик хорошая партия. Жаль, ты не видел его лицо, когда я сказал ему, что она уехала. – Он насмешливо закатил глаза.

Последняя женщина, с которой Ханута крутил роман, была богатая вдова из Шванштайна, но ей пришлось не по душе, что он развесил у нее в гостиной чучела волчьих голов.

– А-а-ахххх! – Ханута с облегчением упал на кровать. – На вкус болотные коренья еще гаже, чем волшебный чай, но дело свое делают!

Спал он под тем же истрепанным одеялом, под которым раньше храпел в трущобах. Наверное, оно навевало ему сны о былых приключениях.

Джекоб разорвал конверт с письмом Лиски, золото прилипло к пальцам. Ее почерк был гораздо разборчивее, чем его собственный, хотя это он научил ее писать. В письме содержалось лишь холодное приветствие и описание, как проехать.

Да, он долго отсутствовал.

– Гальберг… – пробормотал он. – Больше десяти суток езды верхом отсюда. И на что сдалась карлику крепость в этих забытых Богом горах?

– Почем мне знать? – Взгляд Хануты мало-помалу стекленел. – Его, видать, влечет назад, на лоно природы. Ты же знаешь, какими сентиментальными становятся карлики с возрастом.

Да, но только не Эвенауг Валиант. Вероятно, карлик обнаружил под горой серебряную жилу. Джекоб сунул Лискино письмо в рюкзак. Перо человека-лебедя… Опасная добыча, однако Ханута прав. Лиска поднаторела в поиске сокровищ не хуже, чем он.

– Отчего бы тебе не напиться? – пролепетал Ханута, колошматя рукой воображаемые блуждающие огни. – Яблоко от тебя не убежит! – Он захихикал над своей шуткой, словно ребенок. – А если оно тебе не поможет, ты всегда можешь пройтись по моему списку.

Список Хануты. Он висел в горнице корчмы, под старой саблей с зазубринами: список всех магических предметов, которые он искал, но так и не нашел. Джекоб знал его наизусть – там не было ничего, что могло бы его спасти.

– И правда, – сказал он и положил Хануте еще один болотный корень рядом с подушкой. – А теперь спатеньки.

Десять дней. Чертов карлик. Оставалось только надеяться, что Альма права и у него еще есть в распоряжении немножко времени. Если смерть заграбастает его до того, как он снова увидится с Лиской, ему даже не приведется свернуть Валианту за это его короткую шею.

9. В горной глуши

Десять суток пути на лошадях… Изучив маршрут по заляпанной жирными пятнами карте Хануты, Джекоб предпочел сесть в поезд. Крепость Валианта была неприступной, и любая лошадь, взбираясь наверх, переломала бы себе все ноги. По счастью, в последние годы карлики так поднаторели в прокладке туннелей с помощью подземных взрывов, что поблизости возникла настоящая железнодорожная станция.

На поезде путешествие продлилось четыре дня и четыре ночи. Долгий срок, если едешь со смертью в багаже. В каждом туннеле Джекобу становилось трудно дышать, словно ему на грудь уже сыпалась с лопаты земля. Он пробовал отвлечься чтением мемуаров одного охотника за сокровищами, разыскивавшего для некоего вельможи из варягов жар-птиц и изумрудные орехи, но, пока глаза цеплялись за печатные буквы, внутреннему взору открывались совсем иные картины: гоил, выстреливший ему прямо в сердце, кровь на рубашке, Валиант перед свежевыкопанной могилой, потом опять Красная Фея, нашептывающая ему имя своей сестры. Четыре дня…

От погруженной в дрему железнодорожной станции, где он вышел, наверх, к скалистой вершине, вела подвесная канатная дорога; там-то и располагалась крепость Валианта. Ее стены едва виднелись из сугробов, и Джекоб изрыгал проклятия в адрес карлика с тем большей яростью, что потратил целый золотой в обмен на кусачего осла какого-то крестьянина, чтобы одолеть последний отрезок пути.

На вид крепость была совсем невзрачной. Левая башня развалилась, другие явно угодили под сокрушительный обстрел, но Валиант встретил Джекоба перед обветшалыми воротами с такой самодовольной ухмылкой, будто выторговал дворец самой императрицы.

– Недурно, правда? – бросил он Джекобу, пока угрюмый карлик-слуга принимал из рук гостя сумку. – Я – владелец крепости! Да, знаю. Ремонт несколько затягивается, – добавил он, заметив, как Джекоб скользнул взглядом по изрешеченным шрапнелью башням. – Сюда наверх не так-то просто подогнать стройматериал. А к тому же… – Он покосился на слугу и понизил голос: – К тому же твое дерево меня подвело. С некоторых пор с него не сыплется ничего, кроме клейкой пыльцы.

– Вот как?

Джекобу стоило немалых усилий скрыть злорадство. Самому ему так и не удалось в свое время наладить дружбу с деревом.

Валиант провел пальцами по усикам, которые он решил сохранить. Они сидели у него над верхней губой, словно сороконожка; любой карлик, носивший окладистую бороду, по нынешним временам рисковал прослыть безнадежно отсталым.

– Как у тебя дела? Все охотишься за чем-нибудь? – Он бросил на Джекоба настороженный взгляд. – Ты что-то бледен!

Да уж, дела неважные… Возьми себя в руки, Джекоб. Еще не хватало, чтобы карлик догадался, что с ним на самом деле.

– Нет. У меня все отлично, – возразил он. – Я тут искал кое-какие вещицы, но так ничего и не нашел.

Лучшее вранье – это правда без важных подробностей.

Слуга, отворивший им дверь в крепость, был человеком. Ни один карлик не дотянулся бы до ручки двери, и ничто иное не свидетельствовало о достатке Валианта более красноречиво, чем слуга из людей. В то время как он принимал у Джекоба покрытое льдинками пальто, Валиант рассказывал ему, во что обошелся каждый предмет интерьера, украсивший прихожую, где дуло из всех щелей. Все вещи без исключения предназначались для людей – на собственные габариты карлики предпочитали закрывать глаза, – но взор Джекоба не услаждали ни вазы из Мавритании, ни гобелены, изображавшие коронацию последнего карликового короля.

– Она наверху, – сказал Валиант, заметив его взгляд. – Вчера я ей вызывал врача, хотя она об этом и слышать не желала. Вы проводите слишком много времени друг с другом. Она уже стала такой же упрямой, как и ты. Но она добыла чудесное перо. Даже ты не смог бы достать лучшего!

Валиант поселил Лиску в уцелевшей от огня крепостной башне. Когда Джекоб вошел в комнату, она спала на кровати, слишком большой для карлика, но слишком маленькой для человека, так что сама Лиска в ней едва помещалась. Ей повезло. Лебедь выдрал у нее всего лишь клок мяса. Джекоб приподнял окровавленную рубаху, лежавшую рядом с кроватью на полу. Когда-то ее носил он. От Клары Лиска переняла убеждение, что мужская одежда гораздо практичнее.

Джекоб натянул ей одеяло на перевязанное плечо. В последние месяцы она так изменилась. От девчонки, впервые представшей перед ним в человечьем обличье около пяти лет назад, мало что сохранилось. Лисья сущность заставляла ее годы лететь быстрее, так что ему постоянно приходилось увещевать ее насчет слишком частых перевоплощений. Настанет день, когда ей придется выбирать между лисьей шкурой и возможностью прожить долгую человеческую жизнь. Ему хотелось верить, что в момент принятия решения он окажется рядом, но теперь уж вряд ли доведется.

Он убрал ей рыжие пряди со лба. На ночном столике рядом с кроватью лежало перо. Джекоб взял его в руки и улыбнулся. Одно из перьев она припасла для себя. Так учил его и Ханута: «Что бы ты ни разыскивал для заказчика, никогда не забывай приберечь что-нибудь и для себя». Безупречный экземпляр. Джекобу редко приходилось видеть что-либо более прекрасное. Самое простое – это похитить его из гнезда, но даже и это было рискованно. Люди-лебеди чрезвычайно задиристые. Страшное горе превратило их в лебедей, и лишь кровным родственникам под силу освободить их и вернуть им человечье обличье. Однажды Джекоб чуть не поплатился глазом, разыскав пернатого сына жены булочника. Стоило притронуться к чему-нибудь пером человека-лебедя, как предмет этот тут же исчезал и обнаруживался снова в том месте, куда переносили перо. Таким макаром Ханута заполучил множество сокровищ. Правда, это действовало не всегда. Кое-что порастерялось по дороге.

– Даже и не думай. Перо – мое.

Глаза Лиски все еще были сонными. Она уселась и вздрогнула, нечаянно оперевшись на поврежденную руку.

Джекоб положил перо обратно на ночной столик.

– С каких это пор ты ходишь за сокровищами без меня?

«Я по тебе очень соскучился», – хотел было добавить он, но выражение ее лица оставалось холодным – как всегда, когда он слишком подолгу отсутствовал.

– Задача не бог весть какая сложная. Да и неохота было ждать.

Он и не заметил, когда она успела превратиться во взрослую женщину. В его глазах она была всегда прекрасна, даже когда была щупленьким существом, недовольно выкусывающим у себя из шерсти репей. Прекрасна, как все дикое и свободное. Но тем временем она научилась сохранять лисью красоту, будучи в человечьей коже.

– Ты слишком часто превращаешься, – заметил он. – Если не будешь осторожна, то скоро станешь старше меня.

Она откинула одеяло.

– Ну и что из того? – На ней было рыжее платье, способное превращаться в лисью шкуру. Она всегда спала в нем, из страха, что кто-нибудь его похитит. – Перестань обо мне без конца печься. Раньше ты этим не злоупотреблял.

И правда, Джекоб, к чему это? Вот увидишь, она и без тебя отлично разберется.

Но он этого не увидит.

Он вынул из рюкзака сверток, который вручил ему Ханута.

– А ты мне не рассказывала, что у тебя в Шванштайне имеется богатый поклонник.

Лиска разорвала бумагу и улыбнулась. Шаль. Она провела рукой по зеленому бархату и отложила шаль к перу.

– Да что это с тобой? – Она поглядела на него вопросительно. – Ты нашел то, что искал?

– И да, и нет.

– Как это понимать? – Она натянула рукав на перевязанное плечо. – Не хочешь ли наконец рассказать мне, что ты разыскиваешь?

Ну давай, Джекоб. Тебе же надо с ней поделиться. Она – единственная, кому ты можешь об этом рассказать.

Он так скучал по ней. И ему надоело без конца прятать свой страх.

Он расстегнул рубашку:

– Я искал лекарство.

Красная кромка вокруг моли выглядела так, словно кто-то окропил ее свежей кровью.

Лиска с трудом перевела дух.

– Что это? – Голос ее прозвучал более хрипло, чем обычно.

Ответ она прочла у него на лице.

– Значит, вот какая расплата. – Ей стоило немалого труда выглядеть спокойной. – Я догадывалась, что братец твой получил назад свою кожу не за просто так.

Глаза ее наполнились слезами. Глаза лисицы, коричневые, как потемневшее от времени золото. Неизвестно, был ли это цвет, данный ей от рождения, или он впервые появился вместе с лисьим мехом.

– Которая из фей это сделала?

Ну говори же что-нибудь, Джекоб. Что-нибудь, что ее утешит. Но только что?

Он подошел к ней и вытер ей со щек слезы.

– Покинуть одну из них означает смерть, а я умудрился испортить отношения сразу с обеими.

Лиска обвила его руками.

– Сколько тебе осталось? – шепотом выдохнула она.

– Не знаю. Я больше вообще ничего не знаю.

Снова полуправда. Джекоб спрятал лицо в ее волосах. Ему ни о чем больше не хотелось думать. Дорого бы дал он за то, чтобы возвратилось время, когда он с Лиской ходил на поиски потерянных чар и жил с чувством, будто он бессмертен и весь мир принадлежит ему. Он воображал себе, что будет делать, когда станет таким же старым, как Ханута; мечтал, как купит замок где-нибудь в Этрурии или как выудит пиратское золото из Белого моря. Ребяческие мечты. Одно утешение, что способность мечтать он не утратил бы до своего сотого дня рождения. Вместо всего этого ему приходится обдумывать, в каком из миров будет его могила.

В дверь постучали.

Валиант приглашения не дожидался. Едва карлик вошел в комнату, Лиска высвободилась из объятий Джекоба. Фантазия Валианта истолковала Лискины слезы вполне в романтическом духе, а Джекоб и не собирался открывать ему истинную их причину.

– Как насчет того, чтобы поужинать? – В улыбке Валианта улавливалась двусмысленность. – В меню нынче косуля. Понятно, звучит не слишком аппетитно, но я выписал из Виенны одного повара, который даже из старого осла приготовил бы праздничный пир! – Он сделал жест в сторону Лиски. – Спроси вот у нее, если не веришь!

Лиска выдавила улыбку.

– Косулю стоит попробовать.

10. Глубоко под землей

В столовой Валианта гуляли такие же сквозняки, как и во всех остальных помещениях его крепости, и Лиска была благодарна Джекобу за куртку, которую он набросил ей на плечи. Правда, теплая одежда не могла прогнать тревогу за его жизнь, как огонь в камине, куда слуги Валианта подбрасывали сырых поленьев, не мог прогнать холод.

Стол, стулья, тарелки, рюмки, даже приборы явно предназначались для людей, только стулья были оснащены ступеньками, чтобы карлик мог вскарабкаться по ним, не прибегая всякий раз к помощи слуги. Валиант был в превосходном расположении духа и, по счастью, истолковал молчание Джекоба как следствие усталости с дороги.

Ты потеряешь его, Лиска.

Слова стягивали ее сердце железным обручем.

Ей было стыдно за то, что она искала причину его долгого отсутствия в Кларе. После всех этих лет ей бы следовало знать его получше. Но она так устала – вся эта безнадежная любовь, вожделение, тоска по нему… Ей пошло на пользу покинуть Шванштайн и побыть какое-то время одной, почувствовать собственные силы. Быть счастливой без него. Страстная любовь ничего хорошего с собой не приносит, и уж тем более печально влюбиться в того, для кого любовь – всего лишь дурман, способный рассеяться, стоит только хорошенько проспаться. Пару раз она даже подумывала вообще в Шванштайн больше не возвращаться. Но теперь все было по-другому. Как она могла оставить его одного?

Валиант поинтересовался, как им косуля.

И в самом деле, как? Даже мясо в тарелке казалось лишь напоминанием о смерти. Лиска воткнула вилку в кусок и покосилась на Джекоба. Когда он боялся, он всегда выглядел очень юным. И очень ранимым.

«Ты дала клятву его оберегать, – нашептывало ей ее сердце снова и снова, – в тот самый день, когда он вызволил тебя из капкана». И что из того? Что толку в клятвах, если приходится тягаться со смертью. А смерть – что голодный волк в лесу. Отца Лисы она настигла вскоре после ее рождения, так что Лиска даже не помнила его лица, а три года спустя добычей смерти стала ее сестра.

Но только не Джекоб!

Пожалуйста, только не он…

Валиант уже в третий раз доверху наполнял свою тарелку и доказывал Джекобу, что дальше гоилы двинутся войной на Лотарингию, а никак не на Альбион. И кого это интересовало? Или еще: действительно ли родит дочь императрицы гоильскому королю младенца? За окном, словно оголодавший зверь, завывал ветер, а ночь была почти такой же зябкой, как Лискин страх.

– Да. Я знаю, на совете карликов я высказывался против! – Валиант явно перепил. Это делало его еще болтливее. И зубочистка, которой он выковыривал из зубов мясо косули, конечно, была позолоченной. – Копать так глубоко граничит с алчностью, но на сегодняшний день ничто не приносит бо́льшего дохода, чем залежи железной руды. – Карлик дождался, пока слуга унесет грязные тарелки, и наклонился к Джекобу, сидевшему напротив. – Копать под Мертвым Городом они вовсе не собирались. Эти идиоты заметили его только тогда, когда практически уткнулись в ворота.

– Неужели? – пробормотал Джекоб.

Он почти ни к чему не притронулся.

Лиска швырнула двум догам у камина кости, скопившиеся у нее на тарелке. Лисица в ней знала доподлинно, какой это деликатес. Валиант своих собак недолюбливал: они были такими огромными, что карлик превосходил их ростом едва ли на одну ладошку. Однако они перешли к нему заодно с прочим внутренним обустройством крепости.

– Им бы насыпать перед воротами груду камней и забыть о его существовании. – Зубочистка Валианта упала в подставленную ладонь слуги. – Ты же знаешь, я за здоровый бизнес. И кому они все это сбудут, даже если проникнут внутрь?

Джекоб вылил себе из бутылки жалкие капли вина, оставшиеся от Валианта.

– Проникнут куда?

Очевидно, слушал он так же невнимательно, как и Лиска.

– Да в склеп! О чем, по-твоему, я здесь битый час распространяюсь? Она что, тебе ничего не рассказывала?

Валиант бросил на Лиску укоризненный взгляд. Видимо, этой своей историей он угощал ее уже в тысячный раз. Но она была поглощена собственными мыслями, и бесконечные лекции о карликовой истории и карликовой политике ей докучали. Одна из собак подошла к ней и стала принюхиваться к ее руке. Наверное, учуяла лисицу под человечьей кожей.

Валиант понизил голос:

– Это усыпальница того короля с имечком, от которого язык сломаешь. Кусьмунта, или как его там. Ну, ты знаешь… Истребителя Ведьм.

Джекоб опустошил свой бокал.

– Гуисмунда?

– Да. Вроде того. Все держат в совершенной тайне. – Валиант махнул одному из слуг, указав на пустую бутылку вина. – Как прикажешь это понимать?! – рявкнул он на слугу. – А ну, неси новую!

– С недавних пор многие виноделы добавляют в красное вино эльфовую пыльцу! – проворчал он, обращаясь к Джекобу, в то время как слуга суетливо поспешил прочь. – Спрашивается, чего они раньше до этого не додумались. Они держат эльфов в клетках. В сотнях клеток. Уму непостижимо! – Он поднял бокал, приглашая Джекоба присоединиться. – За современность!

Джекоб заглянул в свой бокал, словно там плавали узники-эльфы.

– Его что, ограбили, этот склеп? – Голос его звучал так равнодушно, словно он поинтересовался у Валианта о его портном.

Карлик пожал плечами.

– Ты ведь знаешь карликовый совет. Экономят на спичках. Из охотников за сокровищами, которых они туда отправили, назад ни один не вернулся. Но я так тебе скажу: оно и к лучшему! Кому охота иметь оружие, способное с любой войной покончить в два счета? Где здесь бизнес?

Карлик разглагольствовал дальше, а Лиска почувствовала, что Джекоб ищет ее взгляда. Она не знала, чего было больше в его глазах: проблеска надежды или страха, что надежды не оправдаются. Истребитель Ведьм. Она попробовала вспомнить, что за истории охотники за сокровищами связывали с этим именем, но в голову ей приходило только то, что на каждом кладбище ведьм имелся камень, проклинавший этого короля.

– Можешь отвести меня к склепу?

Валиант уже облизывался при мысли о грандиозной прибыли, которую можно будет извлечь из войны, и вопрос Джекоба заставил его внезапно замолчать. Рот карлы скривился в такой злобной усмешке, что потешные усики наехали на золотые зубы.

– Стало быть, так и есть. Я-то уж думал, у тебя и впрямь появилась совесть. А все опять свелось к бизнесу. Ведь так?

Джекоб взял бокал у него из рук.

– Можешь отвести меня туда? Мне необходим твой ответ до того, как ты свалишься со стула.

Валиант отнял у него бокал.

– Кому ты хочешь его продать? Гоилам? Или ради разнообразия тебе вздумалось осчастливить своим содействием какого-нибудь людского короля и таким образом замолить свои проделки в соборе, что ты учинил на пару с каменнолицыми? Джекоб Бесшабашный, охотник за сокровищами, решающий, кто будет править миром…

Лицо Джекоба слегка побледнело. О Кровавой Свадьбе и о той роли, которую ему довелось на ней сыграть, он вспоминал не слишком охотно.

Он возразил карлику хриплым от раздражения голосом:

– Я помогал не гоилам, а моему брату.

Валиант насмешливо закатил глаза.

– Да, ясно. Ты у нас святой. Но тебе все равно следовало бы радоваться, что гоилы хранят в тайне, кто во время Кровавой Свадьбы уберег их каменную шкуру. Сейчас возмущение против них растет больше, чем когда-либо. Нападения в Виенне – ничто по сравнению с беспорядками у них в северных провинциях. В Пруссии и Гольштейне покушения в порядке вещей, а Альбион снабжает повстанцев оружием. Мир – это бочка с порохом. Никогда еще торговля взрывчаткой и боеприпасами не развивалась лучше. Лилии фей, веретена ведьм… – Карлик презрительно хрюкнул. – Да разве ж это товар? Прошлогодний снег! Торговля оружием! Вот за чем будущее. А руки рабочих-карликов собирают очень удобные в обращении бомбы!

В улыбке его было столько экстаза, словно он заглянул прямехонько в рай.

– Что там в этом склепе? – Лиска посмотрела вопросительно на Джекоба.

Валиант провел салфеткой по влажным от вина усикам.

– Самый смертоносный арбалет, какой когда-либо существовал на свете. – С каждым словом его язык ворочался все тяжелее. Лиске пришлось изрядно поднапрячься, чтобы разобрать словесную кашу. – Одна стрела в генеральскую грудь – и вся армия лишь груда трупов. Неплохо… даже у гоилов нет ничего похожего.

Лиска недоуменно поглядела на Джекоба.

И что все это значит? Неужели он хотел потратить оставшееся у него драгоценное время на поиски каких-то там сокровищ?

– Моя доля – пятьдесят процентов, – пробубнил Валиант. – Нет… шестьдесят. Или можешь забыть.

– Я дам тебе шестьдесят пять, – сказал Джекоб, – с тем условием, что завтра же спозаранку мы выступаем.

11. Вместе

Эльфовая пыльца и красное вино. Джекоб проводил Лиску до двери в ее комнату, а Валиант тем временем завел беседу с картинами на стенах, закинув ноги на свой слишком высокий стол, на своем непомерно большом стуле, в своей до смешного громадной крепости-полуразвалюхе. У каждого собственные детские мечты, ради которых он согласен на все.

У Лиски разболелось плечо, хотя она собрала все свое мужество, чтобы не подавать виду. Джекоб разыскал внизу в кухне сонного слугу, и тот подогрел ему миску с водой. Клюв человека-лебедя был не самым гигиеничным орудием, так что напоследок Джекоб обработал рану бальзамом Альмы.

Укусы, ножевые раны, обожженные пальцы… Лиска так же, как и он, наверняка давно сбилась со счета, сколько раз за все эти годы они врачевали друг другу раны. Ее тело Джекоб изучил почти так же подробно, как свое, но тем не менее он ловил себя на мысли, что прикасается к ней с робостью. Она была частью его, его тенью. Младшая сестра, лучший друг. Джекоб любил ее так сильно, что другая любовь казалась ему чем-то таким, от чего он обязан был ее уберечь: голодные игры, которые лучше прекратить, прежде чем они заведут слишком далеко. Он сожалел, что не последовал этому правилу тогда, у феи.

Пока он накладывал на Лискино плечо свежую повязку, она не произнесла ни слова. Часто ее молчание служило выражением безоговорочного доверия, связывавшего их друг с другом. Часто, но не теперь. Джекоб отворил окно и выплеснул в ночь розовую от крови воду. Несколько снежных хлопьев залетело в комнату.

Лиска встала рядом с ним и поймала их на ладонь.

– Что ты задумал? Хочешь обменять арбалет у Темной Феи на твою жизнь? – Она высунулась из окна и вдохнула морозный воздух, как будто он был в силах избавить ее от страха.

– Парочка сотен тысяч погибших за спасение моей головы? С каких это пор ты столь дурного мнения обо мне?

Она посмотрела на него.

– Ради брата ты бы пошел на это. Ты бы на все пошел ради него. Почему же не ради самого себя?

Да, почему, Джекоб? Не потому ли, что он вырос с сознанием, что жизнь Уилла гораздо ценнее, чем его собственная? Ах, да что там говорить…

– Ни обменивать, ни продавать арбалет я не намерен, – решительно произнес он. – Истребитель Ведьм воспользовался им трижды. Первая стрела сразила генерала Альбиона. Это повлекло за собой гибель пятидесяти тысяч бойцов. Вторая досталась главнокомандующему Лотарингии и унесла жизни семидесяти тысяч солдат. Несколько недель спустя Гуисмунд сделался королем обеих этих земель.

Лиска вытянула наружу руку, подставив ее прямо под снегопад.

– Мне кажется, я знаю, что было дальше.

Я позабыла эту историю, она на меня всегда наводила ужас.

Снежинки украшали ей кожу ледяными узорами.

– Случилось так… – она роняла слова в ночь, словно они и приходили из тьмы, – что младший сын Гуисмунда лежал на смертном одре… Гарумет – так, кажется, его звали. Его отравила одна ведьма, чтобы отомстить его отцу за гибель сотен ее сестер. Гарумета терзали такие ужасные боли, что Гуисмунд не мог выносить это зрелище. Он пустил ему стрелу из арбалета прямо в сердце, но сын, вопреки ожиданиям, не умер, а, наоборот, исцелился. Впоследствии, говорят, он возненавидел своего отца, но прожил еще долгие годы.

Она закрыла окно и обернулась:

– Все это только сказки, Джекоб.

– Что ж из того? В этом мире все похоже на сказку. Я должен погибнуть оттого, что произнес имя феи. – Он подошел к ней вплотную и стряхнул снежинки с волос. – Так неужели на свете не найдется места оружию, которое убивает, стоит им воспользоваться из ненависти, и возрождает, если за него берутся из любви?

Лиска покачала головой:

– Нет, ни за что.

Они оба знали, кому придется стрелять.

Джекоб схватил ее за руки:

– Ты слышала, что сказал Валиант? Из склепа еще никто живым не выходил. Но будь уверена, нам это удастся. Или прикажешь дожидаться, пока смерть приберет меня к рукам?

Что она могла на это возразить?

12. Живые тени

Ничто в долине, в недрах которой карлики откопали склеп, не выдавало ее былой красоты. А ведь когда-то она славилась своими утопающими в цветах косогорами. Цветы-зеркалики даже самое безобразное лицо отражали невыразимо прекрасным, но продажа железной руды приносила прибыль гораздо скорее.

Долина раскинулась среди обрывистых утесов Гельвеции, на расстоянии почти суток езды к западу от крепости Валианта. Гельвеция была страной миниатюрной, и ей требовалось изрядное количество золота и трудолюбия, чтобы настроить своих могущественных соседей на дружеский лад. Когда-то она принадлежала Лотарингии, но благодаря войску великанцев-наемников завоевала независимость. С тех пор как единственного сына последнего гельветского короля утащил острозуб, крошечным государством стал управлять парламент. Парламент этот заключил мир с гоилами и позволил им переправлять воинские подразделения через свои горы. На вопрос Джекоба, сколько карлики заплатили за разработку месторождений железной руды в цветущих долинах Гельвеции, Валиант ответил лишь снисходительной улыбкой. Страна нуждалась в туннелях, если она хотела иметь такие же скоростные поезда и дороги, какими гордились ее соседи. И никто не прокладывал их лучше, чем карлики.

Когда Джекоб вылез из экипажа Валианта, сапоги его завязли глубоко в снегу. Вид жалких лачуг, сгрудившихся вокруг шахт, никак не свидетельствовал о том, что здесь из земли добываются целые состояния, а дым, валивший из труб, выписывал в небе письмена покрытого сажей и копотью будущего.

Перед клетями, ожидая, пока их спустят в недра земли, толпились дети-карлики. Они умели забираться гораздо глубже, чем способен человек, и к тому же не ведали страха перед кобольдами, делающими ремесло зазеркальных горняков еще опаснее, чем в мире по другую сторону зеркала.

– И вот это, по-твоему, здоровый бизнес? – спросил Джекоб карлика, проходя с ним мимо изможденных карапузов. – Дети, добывающие железную руду?

– Ну и что из того? Они бы и без меня этим промышляли, – невозмутимо парировал Валиант. – Жизнь – ужасная штука!

Лиска наблюдала за женщинами, разгружавшими тендеры, на которых вывозили руду из шахт.

– Слыхал ты историю о том, как владельца одного месторождения в Аустрии его рабочие продали кобольдам? – шепнула она карле.

Валиант встревоженно поглядел на Джекоба.

– Ты бы присматривал за ней получше! – проворчал он и с отвращением оттолкнул одного из детей, потянувшегося было грязными ручонками к его волчьей шубе. – Она высказывается уже в духе тех анархистов, что малюют свои лозунги на фабричных стенах.

– Ты мне гораздо больше нравился, занимаясь менее почетным бизнесом, – заметил Джекоб, помогая карапузу подняться на ноги. – Давай покажи нам склеп, пока нас кто-нибудь на морозе не прибил за твою шубу.

За проржавевшей колючей проволокой – три здания, медные коньки на крышах, чтобы отгонять горных духов, рельсы, фабричные трубы, сточная канава… И не подумаешь, что карлики обнаружили здесь что-либо, помимо руды.

Лиска огляделась:

– А отсюда виден Мертвый Город?

Валиант покачал головой и указал на запад:

– Только если гора напротив станет стеклянной.

Истребитель Ведьм приказал отстроить город, объединив благодаря арбалету Альбион, Аустрию и Лотарингию, а Гельвецию сделав сердцем единой огромной империи. Зильбертур – так он окрестил тогда столицу, но теперь ее называли просто Мертвый Город, ибо ее обитатели исчезли в день кончины Гуисмунда. Их лица, словно ископаемые окаменелости, незряче таращились из полуразрушенных стен. Джекобу никогда не доводилось видеть руины собственными глазами, ведь даже Ханута предпочитал обходить Мертвый Город стороной. Спустя четыре столетия после падения города врачи все еще предостерегали от прогулок по его опустевшим улицам.

Валиант отворил калитку в ржавом заборе. Цепочка висела оборванная, а следы вели по грязному снегу к подъемникам шахты.

– А я думала, вы вообще закрыли это месторождение, – удивилась Лиска.

Валиант дернул плечиком.

– Время от времени сюда наведывается кто-либо из бригадиров за чем-нибудь необходимым. Последнего охотника за сокровищами посылали неделю назад. – Он скривил рот в самодовольной ухмылке. – Я поставил три унции золота на то, что дурья башка назад не вернется.

Джекоб толкнул калитку.

– Три унции золота? Недурно. А какую ставку ты сделал по моему поводу?

Улыбка Валианта сделалась сладчайшей, словно мед.

– Ты что, меня за дурака принимаешь?

Лиса направила свет шахтерской лампы в скважину, над которой висели клети подъемника. Валиант тревожно огляделся, но ни один из охранников, следивших по ту сторону колючей проволоки за рабочими, не обратил на них внимания.

– Во избежание могущих возникнуть недоразумений еще раз повторяю, – приглушил голос карлик, – я…

– …созвал нас сюда, только чтобы попросить у Джекоба совета. – Лиска вошла в трепыхающуюся клеть. – Ты уже столько раз произнес эту басню, что даже твои собаки смогли бы ее повторить. Вот только я забыла, что там было дальше. Мы украдем арбалет, а тебя утащат кобольды, и ты не сумеешь нас остановить? Или это они украдут арбалет, а мы тебя утащим?

– Очень смешно! – огрызнулся Валиант. – Ты, очевидно, еще не осознала, на какой риск я пошел ради вас! Совет карликов меня пристрелит, если что-нибудь заподозрит! Никто, кроме совета, ничего не знает о склепе!

– Никто – кроме членов совета, их секретарей, их супруг, горняков, обнаруживших склеп… – Джекоб подсадил карлика в клеть. – Я бы не слишком полагался на надежность ваших тайн. А что до «пристрелят» – все глупости, ты всегда сумеешь вывернуться. Уж я-то знаю доподлинно. Иначе я бы тебя сам уже сто раз пристрелил.

Клеть опускалась в бесконечную глубину. Когда она коснулась дна шахты, свет их фонарей выхватил из мрака грубо вытесанные стены штрека, от которого ответвлялось множество проходов. Деревянные опоры поддерживали низкий свод. Мотыги и лопаты валялись среди отвалов пустой породы. На плоском камне лежали обычные жертвоприношения для кобольдов: смолотый кофе, куски кожи, монеты. Если они исчезали, рабочие могли вздохнуть спокойно. Если же оставались нетронутыми, то скоро из темноты начинали раздаваться пронзительные крики, удары камней и острые, как гвоздь, пальцы буравили глаза и уши.

Валиант выбрал штрек, ведущий на запад, туда, где наверху меж гор раскинулся Мертвый Город. По пути им попалась громоздкая бурильная машина – в родном мире Джекоба она заняла бы место в каком-нибудь музее, но Валиант гордо выставил ее в качестве последнего слова в карликовом инженерном деле. Бур оставил в скалистой стене арочный проход, за ним в глубину вела крутая широкая лестница с потухшими факелами по стенам. Клейкая копоть от них все еще покрывала железные поручни. У подножия лестницы открывалось просторное помещение. Несколько забытых газовых ламп вырисовывали на каменном полу бледную заводь света, посреди которой храпел великанец. На нем был мундир карликовой армии, и он поднялся, пошатываясь, на ноги только тогда, когда Валиант грубо пнул его в бок.

– Это у тебя называется «нести караул»? – накинулся на него карлик. – За что мы платим вам в три раза больше, чем любому охраннику из людей?

Великанец поднял свой шлем и робко встал навытяжку, хотя Валиант едва достигал ему до колен.

– Никаких происшествий! – доложил он, еле ворочая отяжелевшим спросонок языком. – У меня приказ никого…

– Да, да, ясно! – нетерпеливо перебил его Валиант. – Но я привел сюда одного прибывшего издалека эксперта. Вот разрешение.

Конвертик, который он выудил из кармана, был таким изящным, что неуклюжие пальцы едва смогли его ухватить, и Валиант заговорщически подмигнул Джекобу, в то время как великанец растерянно воззрился на крошечную штучку.

– Что такое? – снова завопил на него Валиант. – А ну, посмотри мне в глаза! Я знаю, для вас все карлики на одно лицо, но мое тебе следовало бы хорошенько выучить. Я – один из владельцев этого месторождения.

Великанец подавил зевок и поправил на голове шлем. Сунув миниатюрный конвертик в карман мундира, часовой сделал шаг в сторону. Дверь, показавшаяся позади его массивного туловища, была окаймлена фризом из черепов. Прорези на переносицах говорили, что черепа некогда принадлежали ведьмам.

Гуисмунд, Истребитель Ведьм… Ханута как-то поведал о нем Джекобу на одном завшивленном постоялом дворе. Он так упился тогда, что едва выговорил это имя:

– Гуисмунд… да… Ни один человек на земле не разбирался в колдовстве лучше его. Знаешь, как его прозвали?

Джекобу почудилось, будто он слышит в ответ свой собственный голос, звенящий мальчишеский голосок:

– Истребитель Ведьм!

Все, ради чего он последовал за старым Ханутой, сосредоточилось в этом имени: опасность, тайна, посулы заколдованных богатств, способных превратить в золото жизнь, такую скучную и тоскливую по ту сторону зеркала.

Уже тогда Хануте не понадобилось объяснять Джекобу, откуда возникло прозвище Гуисмунда. Ни по ту ни по другую сторону зеркала людям не свойственно появляться на свет с даром к колдовству, но в Зазеркалье существовал один способ этот дар обрести. Ужасный способ, и Гуисмунд был далеко не единственным, кто им не погнушался: нужно выпить еще теплую кровь умерщвленной ведьмы.

– Сколько ведьм он убил?

Ханута заново наполнил свой стакан жгучим спиртным – позже за эту привычку он поплатится рукой и едва не поплатится жизнью.

– Почем мне знать? Сотни. Тысячи… никто их не считал. Говорят, он принимал каждую неделю по стакану крови.

Джекоб разглядывал остатки герба, еще различимого на выложенной золотом двери: коронованный волк, бокал крови, тут же – арбалет…

Позади них великанец сидел, прислонившись спиной к скалистой стене.

Лиска бросила на него задумчивый взгляд.

– Ваш страж подозрительно сонлив, – заметила она Валианту.

– Эльфовая пыльца, – посетовал карла. – У этих громил с дурьей башкой всегда припасена щепоточка в кармане. Просто невозможно отучить.

Джекоб прислушался, но все, что он улавливал, это затрудненное дыхание великанца. Эльфовая пыльца? Возможно. Он вынул из кармана перчатки. Ему подарила их Лиска, после того как в одном склепе он едва не поплатился пальцами из-за волшебной сигнализации, которой склеп оказался оснащен. Сама она, как и все оборотни, могла противостоять подобным чарам.

Но Валиант нервно поглядел на Джекоба:

– Для чего еще перчатки?

– Покуда ты ни до чего не дотрагиваешься, они тебе ни к чему. Ты что, и вправду хочешь пойти с нами?

– Разумеется.

Голос карлика звучал не слишком уверенно, но уж больно ценная маячила добыча. Это соображение перевешивало даже страх перед мертвым чародеем.

Обменявшись с Лиской взглядами, Джекоб нажал рукой на коронованного волка. Много сил, чтобы открыть дверь, ему не потребовалось. Кое-кто явно уже открывал ее до него.

Запах, заструившийся им навстречу, был едва уловим. Могильные гвоздики – самое простое средство защитить мертвых от жадности живых. Ядовитый клубень сохраняется столетиями. Джекоб задержал Валианта, а Лиска сняла с пояса мешочек и дала каждому по зернышку размером не больше яблочного семечка.

– Ешь! – велела она Валианту, когда тот недоверчиво на нее покосился. – Если не хочешь через несколько шагов уподобиться заплесневелой корке хлеба.

– Следи за тем, куда ступаешь! – шепотом давал ему указания Джекоб. – Ничего не трогай и попридержи язык, в особенности тогда, когда тебе кто-нибудь примется задавать вопросы.

– Вопросы? Кто-нибудь?

Валиант засунул зерна в рот и в замешательстве уставился на открывшийся перед ними коридор.

В стенах темнели могильные ниши. Лиска вовремя схватила карлу до того, как тот налетел спиной на мумифицированный труп.

– Как ты считаешь, почему они похоронены именно здесь? – зашипела она на него, в то время как Джекоб заталкивал мумию обратно в нишу. – Ведь это склеп чародея! Они наверняка ждут не дождутся, чтобы пробудиться.

Человек, которого они обнаружили еще через несколько шагов, скончался всего несколько дней назад. Могильные гвоздики укрыли его ковром мертвенно-зеленых цветов. Не успела Лиска перешагнуть через труп, как тотчас же началось нашептывание.

– Кто вы такие? – Голоса раздавались из могильных ниш.

Валиант в ужасе замер, но Джекоб подтолкнул его дальше.

– Ничего не отвечай! – прошелестел он ему на ухо. – Пока ты им не отвечаешь, они не смогут причинить нам зла.

На мумиях были перевязи с гербом и броня поверх полуистлевшей одежды. Большинство рыцарей Гуисмунда приняли смерть вслед за своим повелителем, но, если верить записям современников, лишь немногие пошли на это добровольно.

Они нашли еще пять свежих трупов: не вернувшиеся охотники за сокровищами. По некоторым трупам, несмотря на ковер гвоздик, было заметно, что над ними поработали мечом.

А вокруг шелестел погребальный хор мертвецов. Никогда еще Джекоб не видел такого ужаса на ушлой физиономии Валианта. Даже Ханута становился в усыпальницах бледнее, чем где-либо еще. Джекоба они обычно оставляли безучастным. По его опыту, места обитания живых бывают гораздо опаснее. Но, проходя мимо погребальных ниш, он вдруг почувствовал на груди моль, словно прикосновение холодной ладони.

Гляди на них, Джекоб. Скоро ты станешь таким же, как они. Кожа что пергамент, оскал челюстей, паутина в пустых глазницах.

Он с трудом переводил дух, и Лиска это заметила. Не издавая ни звука, она придвинулась к нему и вышла вперед, словно надеялась отвлечь смерть, глядевшую на него из каждой ниши. Они дошли до поворота. Запах могильных гвоздик между тем густо набряк в воздухе, налипая им на кожу, словно дешевые духи. И внезапно они очутились перед плотной завесой из мертвецов. Двенадцать мумифицированных рыцарей свисали с потолка, преграждая путь. Правда, одно из тел оканчивалось уже на ребрах, остальное кто-то отсек парой добрых ударов сабли. Нечего сказать, изящный способ прокладывать себе путь через занавес из трупов, но назначение свое он выполнил. Видимо, карлики нанимали на службу не одних только болванов.

Валиант от отвращения выругался, хотя он был единственным, кому не пришлось нагибаться под изувеченным телом. Вознаграждение ожидало их позади ужасного занавеса: еще одна дверь с выкованным на ней золотым изображением мужчины.

Корона указывала на его королевское происхождение, накидка из кошачьих шкурок – на чародея из людей. На плече у него восседал золотой ворон, символ несметных богатств, а на ногах красовались семимильные сапоги, намекавшие на необъятные просторы его владений. В правой руке он сжимал арбалет. За этот арбалет Истребитель Ведьм якобы продал душу дьяволу. Сказки. Но Джекобу довелось увидеть в Зазеркалье наяву слишком многое из того, что считалось сказками, чтобы усомниться в правдивости этой истории.

Дверь с золотым изображением Гуисмунда была приоткрыта. Охотник за сокровищами, чей труп лежал за нею, наверняка мнил себя уже у цели, совершенно позабыв о том, что всякая западня стоит открытой, словно приглашение. На теле, насколько Джекобу удалось увидеть через щелку, не было никаких видимых повреждений, но ужас, застывший на восковом лице, служил весьма красноречивым предостережением. Лиска заглянула ему через плечо.

– Чары теней? – прошелестела она.

Да, судя по всему. Джекоб поставил фонарь на пол и вынул нож. Смола, которой он натер лезвие, примешивала к затхлому воздуху запах древесной коры. Рядом лисица меняла обличье. Иной раз лисье чутье было гораздо полезнее, чем лишний пистолет.

Забудь, что это вопрос твоей жизни и смерти, Джекоб. Наслаждайся охотой.

И вновь – знакомое возбуждение, смешанное со страхом и желанием его преодолеть. Перед ним не устоишь. Лиске объяснять это было не нужно. Она протиснулась впереди него через дверь.

Склеп был огромен.

Фрески на стенах поражали яркостью красок – неудивительно, ведь со дня написания их окутывал мрак. Это были столь мастерски выполненные картины ада, что складывалось ощущение, будто языки пламени лижут тебе кожу. На одной из стен сквозь огонь гарцевал сам Гуисмунд в рыцарских латах. У дьявола, к которому он направил коня, были рога, но на этом сходство с нечистой силой из родного мира Джекоба и заканчивалось. В остальном выглядел он как обычный человек в одеждах богатого торговца. Фрески на потолке представляли величественную бесплотную процессию духов погибших, покидавших свои безжизненные тела на поле боя. Колонны, поддерживавшие потолок, были из того же темного мрамора, что и саркофаг в центре усыпальницы. Четыре каменных рыцаря преклонили вокруг него колена, опираясь на мечи – такие же черные, как гроб, у которого они бдели.

Позади Джекоба досадливо выругался Валиант.

Саркофаг был открыт.

Они пришли слишком поздно.

Джекоб обернулся к лисице. Когда на ней мех, не так легко прочесть ее чувства, но с годами он научился и этому. Отчаяние, стоявшее в ее глазах, было страшнее его собственного. Недолго суждено было теплиться надежде, что, может быть, он все же останется жить.

Разбитая крышка саркофага лежала между коленопреклоненными рыцарями. Рядом с ее обломками покоился страж, для которого Джекоб приготовил свой нож: двойник Гуисмунда, безликий исполин, подобный тени, отброшенной вечерним солнцем на каменные плиты. Лужа крови вокруг него доказывала, что к жизни его вызвало колдовство, доступное только ведьмам – и тем, кто пил их кровь.

Подобная тень умела убивать так же бесшумно, как при жизни следовать за своим господином. Джекоб склонился над ней. Из горла торчал кинжал. Пахло смолой. Стоит выдернуть нож из горла, как исполин тотчас же снова пробудится к жизни. Кто бы его ни прикончил, он об этом знал. Джекоб выпрямился. На один миг ему послышались между колоннами шаги, но, когда он обернулся, позади него стояла только лисица.

– Эльфовая пыльца! – Она бросила на Валианта презрительный взгляд.

Джекоб нагнулся к ней:

– Он еще здесь?

Она повела, принюхиваясь, носом. И покачала головой.

Проклятье.

Джекоб сунул кинжал обратно за пояс. Не многие охотники за сокровищами умели невредимыми пройти мимо великанца или знали, какая смола обезвреживает тень мертвеца. В своих поисках они по большей части обходили друг друга стороной, но Джекоб знал их всех, по крайней мере по именам. Кто же из них здесь побывал?

– Чертов мерзавец! – Валиант стоял над обломками крышки гроба и смотрел в распахнутый саркофаг. – Корону он себе тоже прихватил! – бранился он. – А кто его надоумил выкромсать и сердце? Неужто седобородые из карликового совета по новой принялись торговать с темными ведьмами?

Мертвеца в саркофаге разложение не тронуло, но у него недоставало правой руки и головы, а там, где прежде билось сердце, в груди зияла дыра. Углубление, как горло и культя правой руки, было запечатано золотом – значит, труп в таком виде и положили в гроб. Валиант потянулся было за скипетром, лежавшим рядом, но Джекоб грубо его одернул.

– Видишь пожухлые листья под ним? Они заколдованы. Или отчего, по-твоему, его не коснулось разложение?

Он осмотрелся. Пол в склепе был выложен зелеными мраморными плитами, но от колонн к гробу, словно лучи компаса, пробегали четыре полосы из алебастра. Джекоб взял шахтерскую лампу, которую карлик поставил рядом с гробом, и прошелся вдоль одной из алебастровых полос. Она была инкрустирована буквами из белого золота. На светлом камне эти буквы едва различались.

ГЛАВАТА НА ЗАПАД

Всякий охотник за сокровищами знал этот язык. Ведьминский. Лиска посмотрела Джекобу вослед, а он между тем шагал вдоль второй и третьей полосы.

РАКАТА НА ЙУГ

НА ИСТОК СРЦЕТО

Надписи легко было перевести:

ГОЛОВА НА ЗАПАДЕ

РУКА НА ЮГЕ

СЕРДЦЕ НА ВОСТОКЕ

Может быть, эта охота еще не окончена.

Джекоб приблизился к четвертой полосе. Надпись на ней была существенно длиннее, чем на остальных:

ЗАЕДНО ТИЕ ПОСЕДУВААТ ОНА

ШТО КОПНЕЕ ДА ПОСЕДУВААТ ПОЕДИНЕЧНО,

ВО ШУМАТА, КАДЕ ШТО СИТЕ

ЗАПОЧНАТИ

– Зачем ты надевал перчатки? Забери у него скипетр! – начал канючить Валиант. – А на другой руке – еще перстень с печатью.

Джекоб не обратил на карлу никакого внимания. Он напряженно вглядывался в буквы.

ВСЕ ВМЕСТЕ ВЛАДЕЮТ ОНИ ТЕМ,

ЧЕМ ЖАЖДЕТ ОБЛАДАТЬ

КАЖДЫЙ В ОТДЕЛЬНОСТИ,

В УКРЫТИИ, ГДЕ ОНИ ВСЕ

НАЧИНАЛИ

Нет. Тот, другой, арбалет не нашел. Еще нет.

– Джекоб. – Лиса была еще в меху.

Шаги…

Едва слышные.

Джекоб поднял лампу. Между колонн как будто мелькнула какая-то фигура, темная, как камень, за которым она попыталась укрыться.

Лисица бросилась на чужака еще до того, как Джекоб успел ее удержать. Охотничий инстинкт делал Лиску легкомысленной, а Джекоб, устремившись следом за ней, ругал себя за то, что не обыскал как следует склеп. Он услышал визг Лиски и едва не споткнулся о нее. Она упала между колонн и, пока поднималась на ноги, меняла образ. В тот же миг позади них раздался вопль карлика, зовущего их на помощь.

На незнакомце, оттолкнувшем карлика с дороги, была одежда из ящеричных шкурок, а темно-зеленые прожилки выгодно подчеркивали текстуру его черной ониксовой кожи. Гоил. Джекоб ринулся было на него, но, как назло, в ногах у него замешался Валиант, и гоил, прикрывая за собой дверь в склеп, насмешливо сделал ему ручкой. Валиант завизжал и, спотыкаясь, покатился вслед за ним. Он впился ногтями во фриз из черепов и с таким остервенением принялся трясти дверь, что у него под руками начали крошиться кости.

– Почему ты его не пристрелил? – кричал он. – Быть запертым в усыпальнице! Так ты себе представляешь прекрасную смерть?

Лискин лоб был весь в крови. Джекоб в тревоге отвел ей назад волосы, но рваная рана под ними была не слишком глубокой.

– И как ты его не заметила?

– У него нет запаха.

Она злилась. На саму себя, на чужака, который их надул.

Нет запаха. Джекоб посмотрел на тень с покрытым смолой кинжалом в горле. Гоил знал толк в своем деле.

– Мы здесь с голоду сдохнем! – Валиант озирался, словно крыса, угодившая в мышеловку.

Джекоб направился обратно к алебастровым полосам и стал изучать буквы.

– Скорее уж задохнемся.

Лиска приблизилась к нему.

– Я возьму его след, – прошептала она ему. – Обещаю.

Но Джекоб покачал головой:

– Забудь про гоила. Арбалета у него все равно нет.

Он смотрел на буквы. Они были тем следом, по которому нужно идти.

Ты покойник… Еще нет.

– Чем это вы там занимаетесь, черт вас побери? – Голос Валианта заполонил склеп настоящей карликовой паникой. – Сделайте же наконец что-нибудь! Ведь это наверняка не первый склеп, где вы оказались запертыми!

Тут карлик попал в точку. Джекоб вернулся к саркофагу и взялся руками в перчатках за скипетр. Среди строителей королевских усыпальниц бытовало поверье, что их повелитель лишь уснул и в один прекрасный день проснется. Потому они клали ему в гроб ключ. Хотя в пробуждение безголового короля поверить было особенно трудно.

Дверь в усыпальницу мгновенно распахнулась, едва Джекоб выписал скипетром в воздухе имя Гуисмунда. Валиант с облегчением заспешил на свободу, но Джекоб перешагнул через мертвого охотника за сокровищами, лежавшего перед дверью, и прислушался. Рыцари-висельники раскачивались потихоньку туда-сюда, и ему почудилось, что он слышит вдалеке шаги.

– И откуда этот гоил разнюхал про склеп? – брюзжал Валиант. – Ну, если совет карликов отрядил его без моего согласия, я…

– Глупости! Зачем бы ему понадобилось усыплять великанца, если бы за всем этим стоял твой карликовый совет? – перебил его Джекоб. – Нет. – Он снял с мертвеца за дверью куртку. – Его называют Бастардом, и он единственный гоил, который мало-мальски понимает в охоте за сокровищами.

– Бастард… ну конечно! – Валиант провел рукой по лицу. Капли холодного пота все еще поблескивали у него на лбу. – Тот, который запросто может подкоротить конкурентам пальчики.

– Пальчики, язык, нос… Слава у него та еще.

Джекоб завернул скипетр в куртку мертвеца.

– Ты не находишь ли, что было бы справедливо дать вот это мне? – промурлыкал Валиант и одарил его своей наиневиннейшей улыбкой. – Это еще не большая цена. За все мое гостеприимство, так сказать… неоценимую помощь…

– Ах за помощь? – Лиска взяла у Джекоба из рук сверток со скипетром. – Ты задолжал мне еще половину за перо, но мы готовы тебе немного уступить, если ты достанешь нам лошадей и провиант на дорогу.

– Провиант на дорогу? Зачем?

Невинность улетучилась. На лице Валианта она и без того смотрелась чужеродно, словно сыпь.

– Можешь отправляться обратно в склеп, если тебе не терпится это узнать. Я уверена, Бастард был не так слеп, как ты.

Джекоб стоял перед дверью в усыпальницу и разглядывал золотое изображение Гуисмунда. Оставалось только надеяться, что гоил разгадает загадку Истребителя Ведьм не раньше его.

Ну дела! Как будто ему мало было того, что приходилось бегать наперегонки со смертью.

13. Тот, другой

В зале, где их принял Горбун, было так темно, что Неррон едва мог различить собственные руки. Гардины из темно-синей парчи поглощали свет, проникавший через высоченные окна; от пламени свечей, горевших рядом с троном, не испытывали боли даже глаза гоилов. Король Лотарингии был очень умным человеком. Он приложил все старания, чтобы его каменнокожим гостям было как можно уютнее, ведь гость, чувствующий себя как дома, менее бдителен.

Шарль Лотарингский уже много лет как распрямил свой скрюченный хребет с помощью волшебного корсета из рыбьих костей, но прозвище Горбун, к превеликой его досаде, так за ним и закрепилось. Поскольку он был человеком тщеславным, седину в бороде и в волосах он приказал облагородить растолченным серебром и очень переживал из-за морщин, избороздивших ему кожу в силу возраста, пристрастия к табаку и любви к хорошему вину.

Приближаясь к нему, лорд Оникс почтительно склонил голову. При лотарингском дворе старомодную помпезность, которую так любили Ониксы, встречали с презрением. Никаких коленопреклонений, никаких мундиров, только в случае официальных торжеств. Горностаевую мантию и парчовый жилет своих предков Горбун отдал на растерзание моли. По душе ему были скроенные по последней моде костюмы из черного шелка, а кроме того, он питал склонность к тоненьким табачным палочкам, введенным в обиход при лотарингском дворе послом Альбиона. Одну из таких палочек он зажал сейчас двумя пальцами. Сигареты. Для слуха Неррона само название отдавало чем-то вроде кусачего насекомого. Говорят, Горбун прячется за их дымом, чтобы ничего нельзя было прочесть по его лицу. Шарль Лотарингский напоминал того коронованного кота, который выдавал себя за вегетарианца, в то время как из уголка его пасти торчал мышиный хвостик. Вокруг него клубился густой серый чад, и его гостю пришлось всячески подавлять кашель, пока он не оказался на безопасном расстоянии от трона.

– Ваше величество.

Голос старого Оникса не выдал ни капли его отвращения к людям. Его темное лицо так же виртуозно скрывало ненависть, как и непомерную жажду власти. Ниясен – на их языке его имя означало «тьма», что подходило в равной мере и к его облику, и к душе. Неррону он приказал оставаться невидимым, пока он его не позовет. Нет ничего проще. Бастард уже поднаторел в искусстве быть тенью.

– Твой охотник за сокровищами оказался таким же нерасторопным, как и работники, завербованные карликами. Ты меня здорово подвел. – Горбун махнул слуге, стоявшему с серебряной пепельницей позади трона. – Очевидно, ты сильно преувеличивал, расписывая мне его таланты.

Неррон чуть не выхватил у него тлеющую табачную палочку и не затушил ее о его царственный лоб.

Спокойно, Бастард. Ведь это король.

Но он никогда не умел держать свои чувства в узде и совсем не был уверен, что желает этому научиться.

– Как я и предвидел, ему удалось открыть склеп, и арбалет для него не составит проблемы! Смею напомнить вашему величеству, что, не будь наших лазутчиков, вы вообще никогда не узнали бы о существовании склепа. Карлики питают иллюзию, что они, как и мы, под землей у себя дома, но недра земли не содержат ни единой тайны, о которой гоилы не имели бы представления.

Нет. Старый лорд не смог замаскировать высокомерие в своем голосе. Оникс. Он всегда считался самой благородной мастью среди каменнокожих – пока себя не объявил королем карнеоловый гоил. От остервенения, с каким Ониксы ненавидели Кмена, плавилась их каменная кожа. Они даже выдали врагам расположение гоильских укреплений, только бы его свергнуть, а сума-тюрьма, куда Горбун завел привычку по их наущению упрятывать своих врагов, от кменовых шпионов раздулась до такой степени, что отказывалась служить дальше. Просто чудо, что король гоилов еще жив. Неррон был наслышан о сотне наемных убийц, натравленных на Кмена Ониксами, но телохранители Кмена знали толк в своем деле, пусть даже нефритового гоила с ним рядом больше не было… К тому же на его стороне все еще оставалась Темная Фея.

Старый Оникс обернулся.

Ну наконец-то.

Выход Бастарда.

Неррон отделился от колонны, за которой стоял, и приблизился к трону. Сиденье было изготовлено якобы из челюстей великанца. Как бы там ни было… все эти истории лишь тщатся доказать, что человек с давних пор был властелином этого мира. Исторические изыскания гоилов на этот счет куда более точны. По сравнению с эльфами, феями, ведьмами люди – просто новорожденные. Любая саламандра под землей имеет за плечами более долгую историю, чем они.

В ответ на взгляд, которым смерил его король, Неррон, приближаясь к трону, тут же вообразил себе, как рыбьи плавники его волшебного корсета впиваются Горбуну между ребер. Не то чтобы он не привык к подобным взглядам. Ни красоты, ни знатности происхождения, другим служивших от этих взглядов защитой, у него не было. В детстве он внушил себе, что его выковала из ночного мрамора одна фея, а зеленые прожилки на его коже были лишь остатками листвы, которые она при этом использовала.

Вкрапления малахита в коже Неррон унаследовал от матери. Официально Ониксы заключали браки только с Ониксами, но большинство из них были весьма охочи до всего, что им вовсе не принадлежало. Надо сказать, что от своих внебрачных детей они требовали совсем других качеств, чем от законных сыновей. Неррон уяснил себе это сравнительно рано. Чтобы выжить, бастард должен был уметь ползать и извиваться, точно змея. Но он владел также и другими змеиными добродетелями: искусством быть невидимкой, обманывать. Искусством ужалить, возникнув из тени.

Неррон опустил голову так низко, как сделал бы это старый Оникс. Справа и слева от Горбуна стояли два его телохранителя. Их взгляды были холодны, как трясина, откуда они явились. В охране у лотарингского короля служили водяные. Кожа у них была почти столь же нечувствительной, как у гоилов, а шесть глаз делали их прирожденными телохранителями.

– Итак? – Горбун смотрел на Неррона так же холодно, как и его водяные. – Почему арбалет все еще не у меня, если ты действительно побывал в склепе?

Власть предержащие все на одно лицо, неважно, с человеческой кожей или с каменной. Власть – это то, что их сближает, но они жаждут больше, больше, больше.

– А его там никогда и не было. – Голос Неррона был не бархат, не то что у Горбуна или лорда Оникса, он был грубым и шершавым, как солдатская одежда.

– Ах вот как? Тогда где же он?

– Во дворце Гуисмунда, в Мертвом Городе.

Горбун стряхнул пепел с черных брюк.

– Не мели ерунду. Дворца больше нет. Он исчез в день его смерти, вместе с десятью тысячами подданных Гуисмунда. Эту историю мне рассказывали еще мои няньки, ведь, в конце концов, Гуисмунд – один из моих предков. Есть у тебя в запасе что-нибудь еще, кроме расхожих баек охотников за сокровищами?

Ох, этот гоильский гнев. Он разливался, словно кипящее масло, по артериям Неррона. А ведь прежде, когда зиме не видно было конца, народ Лотарингии скармливал своих королей драконам.

Твое прокопченное мясо пришлось бы им очень по вкусу, горбатый королишко.

Неррон!

Он заставил себя улыбнуться:

– У трупа Гуисмунда не хватает сердца, головы и руки. Это значит, что он воспользовался старинным ведовством чародеев. Надо спрятать три части целого в трех друг от друга удаленных местах, и тогда исчезнет то, что действительно хотят скрыть. Видимо, это был его дворец. Указания в усыпальнице нельзя истолковать иначе. Да и найдется ли тайник надежнее? Как только части трупа будут собраны воедино, он появится снова.

Вот, пожалуйста. Глаза под тяжелыми веками поглядели на него с несколько большим уважением.

– И что же? Ты знаешь, где искать эти три недостающие части?

– Разыскивать утраченное – мое ремесло.

И он найдет их. Если только Джекоб Бесшабашный его не опередит. Из всех охотников за сокровищами на свете в склепе надо было нарисоваться именно Бесшабашному! А Неррон ему еще и тень Гуисмунда убрал с дороги! Появись Бесшабашный несколькими часами позже – надписи на полу он бы уже не прочитал. Бутылочку с кислотой Неррон держал наготове. Досадно. Очень досадно.

Пару раз их пути уже чуть не пересеклись. Бесшабашный обошел Неррона в поисках хрустального башмачка. Его портрет красовался на первой полосе каждой газеты. Неррон вырезал их и сжигал в надежде сглазить своего конкурента. Но Джекоб Бесшабашный стал с тех пор еще популярнее, и если кто-либо интересовался корифеями в охоте за сокровищами, то до сих пор называли его имя.

До сих пор, Неррон.

На этот раз он его побьет.

Глаза Горбуна стали темными, словно павлинья яшма. Мир превратился в мышиную нору, а он стал котом, притаившимся рядом с ней и поджидавшим добычу.

Пусть думает, что ты всего лишь его мышка, Неррон. Только так сильные мира сего позволяют самостоятельно вести охоту.

Горбун что-то шушукнул одному из своих водяных в покрытое коростой ухо. Удивительно, как проворны они на суше.

Когда водяной выскользнул за высокую дверь, в темный зал упала полоска дневного света, и Шарль Лотарингский принялся внимательно изучать свои ногти, словно сравнивая их с когтями гоила.

– Благодаря арбалету, – произнес он, – Лотарингия обрела бы возможность держать в узде ваших забияк. И вы наверняка понимаете, что я не могу препоручить его поиски исключительно одному гоилу.

Гоил. Он выговорил это слово так, как они все произносили его своими мягкими губами: как если бы у них во рту было что-то тухлое, что-то такое, что хотелось срыгнуть и выплюнуть.

Лицо Ниясена превратилось в маску из черного камня. Ничто другое не вызывало в Ониксах большей ненависти ко Кмену, чем то, что он вынудил их пойти на альянс с мягкокожими. Один только дух людской вызывал у Ниясена тошноту. По голосу его, правда, этого определить было нельзя.

– Разумеется, ваше величество, – произнес он с мастерски наигранной почтительностью, – кого вы имеете в виду в качестве сопровождения?

Вернулся водяной. Перед тем как снова занять пост у трона, он буркнул что-то своему господину. Шарль Лотарингский наморщил мягкий лоб. Человеческая кожа беззащитна, как кожа червей, извивающихся на солнце. Странно, что они не высыхают.

– Мой сын Луи, – в королевском голосе звучали одновременно нотки раздражения и невольной любви, – как я слышал, сейчас на охоте, но, как только он вернется, все будет готово к его отъезду. Эта задача станет замечательной подготовкой к его будущей ответственной роли наследника престола.

Луи Лотарингский. Неррон опустил голову. А за чем он охотится? За камеристками своей матери? Неррон кое-что слыхал о кронпринце, и ничто из этого не предвещало добра.

– Но будет очень трудно обеспечить его безопасность.

Неррон не смог скрыть досаду в своем голосе. Он работал один, всегда один, а эта охота обещала стать главной в его жизни.

Старый Оникс бросил на него предостерегающий взгляд.

А что? Лучшим назовут того, кто достанет арбалет! Власть. Земля. Золото… Существовало много такого, за что бы Оникс и Горбун запросто продали своих детей и жен. А Неррон желал только одного: быть лучшим в своем деле. Ни на земле, ни под землей не нашлось бы ничего иного, чего бы он жаждал более страстно. Но ни утраченного дворца, ни арбалета ему не видать как своих ушей, если в погоне за сокровищем ему придется нянчиться с каким-то там принцем. А при наличии такого серьезного соперника об этом вообще можно забыть. О Бесшабашном Неррон Ониксу не рассказывал. Это было его личное состязание. Нанимателям достаточно будет узнать, что охота позади, а Бесшабашный в проигрыше.

Взгляд Горбуна сделался таким же холодным, как кожа его водяных. Короли всегда исходят из того, что общество их сыновей следует воспринимать как незаслуженную честь, пусть даже сами они не слишком высокого мнения о своих отпрысках.

– Вот ты и позаботишься о его безопасности. Я приказал пристрелить моего лучшего охотника после того, как мой Луи вернулся с охоты весь в ссадинах. – Коронованный кот выпустил когти. – Дополнительно я приставлю к Луи моего лучшего телохранителя.

Приехали.

Может быть, принцу прихватить с собой на охоту за сокровищами еще и портного? Или слугу, снабжающего его эльфовой пыльцой? Говорят, Луи до нее падок.

Неррон опустил голову и представил себе, как зеленые соцветия плесени из склепа Гуисмунда расползаются по коже Горбуна.

А Джекоба Бесшабашного он побьет, чего бы ему это ни стоило.

14. Всего лишь визитка

Он мчался, давно не чуя под собою ног, карабкаясь все дальше, по кочкам, раздирающим в кровь кожу; через лес, гораздо темнее того леса, где ему повстречался Портняга; вслед за человеком, который, как он думал, был его отцом, хотя тот ни разу не обернулся. Иногда ему хотелось его только нагнать. Иногда – убить. Это был мрачный лес.

– Джекоб! Проснись!

Он вскочил. Рубаха на нем взмокла от пота, так что он озяб в холодном воздухе ночи. В первую минуту он не помнил, где находится. Он даже не знал, в котором из миров, пока не увидал над собой между ветвей две луны и Лиску, склонившуюся к нему на коленах.

Фландрия, Джекоб.

Топкие луга. Ветряные мельницы. Широкие реки. В последней гостинице их сожрали постельные клопы, а потому они решили ночевать под открытым небом. Путь их лежал к побережью, где они намеревались сесть на паром в Альбион.

– Все в порядке? – Лиска смотрела на него в тревоге.

– Да. Всего лишь страшный сон.

С дуба над ними заухала сова. У Лиски был все еще озабоченный вид. Конечно, Джекоб.

С тех пор как она узнала правду, смерть ей мерещится в любом твоем насморке.

Он взял ее руку и положил себе на сердце.

– Слышишь? Бьется. Ясно и ровно. Может статься, проклятия фей действуют только на тех, кто родился по эту сторону зеркала.

Лиска попыталась улыбнуться, но вышло не очень убедительно. Они оба знали, о чем она подумала: его брат был вовсе не из этого мира, а кожа его все-таки превратилась в нефрит.

Четыре дня назад они покинули месторождение и с тех пор на отдых почти не останавливались. Что означали надписи на полу в склепе, Джекобу было более или менее понятно, но доказательство этому они получат лишь тогда, когда в руках у них окажется арбалет. То, что голова, сердце и рука мертвеца понадобились, чтобы что-то спрятать, они оба поняли, едва увидали изуродованный труп, – это было очень распространенное колдовство. Но то, что Гуисмунд таким образом спрятал не только арбалет, им поведали алебастровые слова. Они с Лиской крутили их и так и эдак и сошлись на том, что они могли значить только одно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Джекоб вспоминает сказку братьев Гримм «Бременские уличные музыканты», где эту фразу осел говорит петуху. Здесь и далее сказки братьев Гримм цитируются в переводе П. Н. Полевого.

Вернуться