Кейт Спайсер
Пропала собака: история одной любви

Kate Spicer

Lost Dog: A Love Story

Copyright © 2019 by Kate Spicer. All rights reserved.

© Шляпин Д. В., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Кейт Спайсер – английская журналистка, пишущая для Sunday Times, The Times, the Daily Mail, the Evening Standard, Vogue. Она сняла три нашумевших документальных фильма, получивших признание на международном уровне. В своей книге Спайсер рассказывает историю о тех переменах, которые принес с осбой ЗОЛОТИСТЫЙ ЛЕРЧЕР.

Он помог ей изменить жизнь в лучшую сторону. Когда пес пропадает, Кейт разворачивает самые МАСШТАБНЫЕ ПОИСКИ, которые только видел Лондон и социальные сети. В них приняли участие Джереми Кларксон, Рики Джервейс, Аманда Холден, Джейн Фэллон и многие другие звезды.

* * *

«Очень наблюдательная и забавная, это одна из лучших и занимательных книг 2019 года до сих пор».

BRITISH VOGUE

«Наполовину любовное письмо, наполовину гимн надежде, «Пропала собака» – не просто книга для тех, кто любит собак. Прямое попадание в сердце».

LITERARY REVIEW

«Пропала собака» уже успела стать одной из моих любимых книг года. Спайсер пишет очень бодро… Вы влюбитесь в это».

ИНДИЯ НАЙТ, SUNDAY TIMES

«Поразительно… гораздо больше, чем история о пропавшем псе».

GRAZIA

До

Часы пролаяли двенадцать раз. И день, когда я решила завести собаку, наступил. Бросаю взгляд на часы моего дилера, но вместо цифр – телевизионные семейные любимцы. Очередь Лесси объявлять о полуночи.

Что, черт возьми, здесь делает детский будильник?

Сердце жилища Тима – не камин, не кухня и даже не телевизор, а большой стол из мрамора и стекла. Готова спорить, все сходили по таким с ума в восьмидесятые, когда молодой Тимбо еще носился с товаром по городу. Сейчас лондонцы сами приходят к нему домой и, сгорбившись над старомодным монстром, через свернутые трубочкой банкноты втягивают кокаин в дыхательную систему, откуда он, всасываясь в кровеносные сосуды слизистой оболочки, попадает в кровоток, разносится по телу и ударяет в мозг. Бум – вспышка дофамина. Чудесный дофамин, наркотик счастья, который вырабатывает и наше собственное тело. Если его достаточно, чувствуешь себя великолепно, даже если на самом деле все на редкость хреново.

Время летит незаметно. Каждый проведенный здесь час эхо невинности взывает ко мне из далекого прошлого, из жизни, по большей части прожитой зря. Кажется, Лесси только что предупредительно гавкнула – все должны лежать в постельках, когда Бэгпус[1] начнет зевать, навевая дремоту. Час ночи. Деткам пора спать. Впрочем, посетителей Тима это не касается. Они всегда страшно общительны, порочны, возбуждены и энергичны; они кричат, признаваясь в самых жутких секретах, спорят, тыча друг в друга пальцами, исполняют унылые, совсем не возбуждающие эротические танцы, с ходу становятся друзьями навек – пока наркотик не выветривается и радость не сменяется отчаянной нуждой в следующей дозе. После этого никто из них уже тебе не друг – кроме Тима, конечно. Старого доброго Тимбо.

Называть Тима дилером не совсем правильно: сначала он просто щедро угощал народ идеальным снежно-белым коксом. Не какой-то разбодяженной мукой дрянью за тридцать фунтов из паба. Грамм аппетитной дорожки Тима стоил сто тридцать фунтов. К нему потянулись торчки из тех, кто «поприличнее» – если можно их так называть. В конце концов Тим сказал «нет» благотворительности, и ему начали платить.

Под часами, чья маленькая стрелка добралась до Мистера Ти[2], сидят два бессовестных банкира. Одного считают гением, финансовые таланты другого куда скромнее, зато он красавчик, – если, конечно, вам нравятся парни в строгих костюмах и с зализанными волосами. Перекрикивая друг друга, они обсуждают LIBOR[3] и сложные финансовые транзакции. Давайте назовем их либористами.

Кроме меня здесь еще одна женщина – молоденькая, с ногами от ушей, в игривых кожаных шортиках и соблазнительной майке-алкоголичке, приоткрывающей сбоку ее симпатичную маленькую грудь. Это подружка банкира, того, что поумнее, но он, впрочем, весь вечер не обращает на нее никакого внимания. Допустим, ее зовут Чика. Внимание Тима колеблется между ней и банкирами. Он увлечен болтовней девицы насчет амбиций стать инфлюенсером – это было бы здорово, потому что офлайн она никому рта не дает раскрыть. Между всеми словно пробежала искра, но мне хватает опыта понять: дело в наркотиках. Это они сейчас говорят и слушают за нас. По возрасту я гожусь Чике в матери, а Тим – пусть не обманывает его черная как смоль шевелюра – вообще сойдет за деда. Утром у нас не останется ничего общего.

Я сижу, склонив голову, изображаю, что внимательно слушаю, хотя на самом деле мне все равно. Просто наслаждаюсь безболезненным бегством от смутного дискомфорта, преследующего меня всю сознательную жизнь, если только я не под кайфом от сменяющих друг друга спорта, выпивки, таблеток, любви и работы – всех этих проверенных анестетиков. Все равно рано или поздно они приводят меня сюда.

Пепельница наполнена доверху, и раз в час в полумрак проваливается очередная знакомая с детства фразочка из часов Тима. В квартире темно, только стол подсвечен свисающей сверху лампой и нашим жадным вниманием.

К четырем утра настроение безнадежно портится, и я погружаюсь в мрачное молчание. Уже не пытаюсь вклиниться в самодостаточный монолог Чики. Горючее заканчивается.

Мне нужно больше. Больше наркотиков.

Шкура мертвого животного пронзительно скрипит под восхитительной кожей ног Чики на белом диване Тима. Такая мебель больше подойдет какому-нибудь плейбою международного уровня. А звук такой, будто парни гоняют на старых машинах. Квартира и в самом деле словно вне времени. Особенно это заметно днем – не могу вспомнить, чтобы шторы когда-нибудь раздвигали. Смотрю вверх. Этих чертовых часов здесь вообще быть не должно. Им место в детской или на семейной кухне, залитой солнечным светом и пахнущей печеньем.

Из гигантского стерео с большими дисплеями несется голос Фила Коллинза. У Тима есть наркотики, а там, где они, всегда найдется кто-то, готовый на секс, но Тим отстаивает рок-н-ролльную часть уравнения[4]. Он занят Чикой, обсуждает монетизацию ее инстаграм-аккаунта, рекламодателей и бренды, которые заплатят ей за контент. «Уверен, ты привлечешь и мужскую аудиторию».

Ко мне потихоньку возвращается цинизм. Когда-то зрелище молоденьких женщин, медленно развращаемых Тимами всего мира, этим старичьем с дорогими наркотиками, я находила печальным и оскорбительным для моих феминистских принципов. Сейчас же просто отмахиваюсь от этой мысли. Обычная в своей повседневности гибель осчастливленных людей меня больше не волнует. Французский писатель Гюисманс писал о «сердце, ожесточенном и иссушенном распутством» – лучше, по-моему, и не скажешь. Хорошие девочки едут в Лондон и быстро портятся – частенько вполне охотно, если судить по моему собственному быстрому падению. Я знаю, это считают трагедией гендерного неравенства, но, как по мне, от этого страдают все.

Чика мельтешит перед нами с важным видом, вещает о своем блестящем будущем. Она еще ничего не поняла. Театрально замерла с телефоном в руке. «Селфи!»

Нет, нет и нет. Ни за что. Так и вижу свои пустые глаза. Затуманенный взгляд, безжизненную в пять утра кожу, седые корни волос и размытую линию подбородка. Я закрываю лицо руками.

– Да ладно тебе! – возбужденно убеждает Чика. – Я вот даже не верю, что вы с моей мамой одного возраста!

– Нет! – я будто кричу на пса, который собрался стащить со стола стейк.

Сама Чика выглядит безупречно. Атласная ткань гладкой кожи, свободное и легкое стройное тело, волосы роскошно отливают природным золотом. С сияющего свежестью лица на меня смотрят красивые глаза, оттененные снизу легкой синевой. Смотрят пристально и слегка обиженно.

– Нет? Но почему?

– Потому что даже если я каким-то чудом и выгляжу нормально, все равно терпеть не могу селфи. Они для убогих нарциссов, и чувствуешь себя по-идиотски.

– Брось, у меня тут классный фильтр, – бормочет Чика, шаря в телефоне. Рассказывает, как много селфи ей нужно каждый день постить в социальных сетях, иначе какой из нее инфлюенсер.

– Я в любом случае не думаю, что все это надо каким-то образом запечатлеть для истории. Хочется – валяй, но уж как-нибудь без меня.

Тим предлагает сфоткать Чику, и она ложится на его дурацкий белый диван, вытворяя ножками что-то очаровательное. Надувает губки, он делает снимок. Прям Дэвид Бейли[5]. Фу. Поправляет ей волосы. Да у нас тут #обыкновенныйсексизм. Мой большой друг Тимбо, озабоченный сексуальный паразит с увесистым денежным мешком. Что ж такого притягательного в средних лет извращенце с небольшим брюшком, неестественно черными волосами и сумкой, набитой самыми дорогими в Лондоне наркотиками?

Один из либористов, тот, что поумнее, все еще в пиджаке, но уже снял галстук и расстегнул две верхние пуговицы рубашки. Намасленные волосы свисают по сторонам пепельно-бледного лица. Парень орет с другого конца припорошенного алтаря о том, что, несмотря на внешний вид, на самом деле он анархист, и Тим это знает. Что им «нужно не что иное, как социальная революция…». Жду, пока он не заткнется – хочу задать разумный вопрос.

– Можно я кое-что скажу, – прошу настойчиво.

Он останавливает меня жестом руки. То, о чем он жаждет поведать, бесконечно и безотлагательно.

– Нет, могу я спросить, – все же выпаливаю я. – Если ты анархист и социалист, тогда почему ты банкир?

Увы, горло у меня пересохло, и последние слова звучат как-то неубедительно, словно слабый треск коры.

– Нас определяет не профессия, а результат наших действий, – парирует парень и продолжает, обращаясь к симпозиуму за столом: – Да, все это, конечно, немного спорно, но пуританский подход к таким вещам – еще более серьезное препятствие для прогресса…

Брутальный, шумный, напыщенный… и явный наркоман; костюм сидит на нем мешком, в уголках рта маленькие V-образные отметины из засохшей пены того же цвета, что и корочка вокруг его любимой измученной ноздри. Похоже, банковское дело дается ему нелегко.

Мне нужно вина – с этой мыслью направляюсь к холодильнику Тима, полному холодного шабли «Вайтроуз». Ммм, вино. Одна мысль о нем разгоняет этот экзистенциальный мрак.

Маленькая импровизированная фотосессия Тима и Чики закончилась, и они переключаются на меня. Но говорить что-то не тянет. Хочется всего лишь выпить чудесного пойла из супермаркета и помолчать. К тому же я не могу придумать интересную тему для беседы.

Чика уже успела сообщить, что она веган, не пьет и не принимает наркотики, и я изумленно смотрю на нее.

– А, сейчас? Ну, это особый случай. Иногда нужно расслабиться.

– В смысле… Ты же пьешь, принимаешь наркотики, и шорты у тебя из натуральной кожи.

– Да, но я позиционирую себя как свободную от зависимостей.

– Ой, прекрати. – У нее отвисает челюсть. – Ты ж вконец обдолбана.

Это что-то новенькое. Раньше мы наших пристрастий особо не прятали. Прошло лет двадцать или больше с тех пор, как я с гордостью носила самодельную гламурно-вызывающую футболку с надписью «Junkie’s Buddy Powder»[6], обыгрывающую бренд знаменитой детской присыпки компании «Джонсон и Джонсон». В девяностые эта майка была главным предметом в гардеробе девушек определенного типа. Еще я часто надевала футболку «Clean & Serene» от клиники Бетти Форд[7], что британцы воспринимали как шутку, а американцы начинали с ходу размахивать брелоками клуба анонимных алкоголиков, полученными в ознаменование десяти лет трезвости. У большинства моих подруг при их образе жизни со временем появился в качестве так называемой «патиэктомии» как минимум один ребенок. Дети дали им то, за что другие платят по тридцать тысяч фунтов: причину быть трезвой. Материнство или реабилитация? У меня не случилось ни того, ни другого.

Тим увязывается за мной на кухню, рассказывая своему ангелу с невинными глазами лани, какие мы с ним старые друзья, как сильно он меня любит и как в ее возрасте я не вылезала из его дома на Маунт-стрит в Мэйфэр. Что у него всегда были благие намерения и всю мою взрослую жизнь он служил мне надежной опорой – подпитывая умеренное пристрастие к кокаину два десятилетия – мол, это то, что друзья делают друг для друга. Он еще и законченный наркоман, что превращает его в приятеля довольно сомнительного.

Чика, заметив мое уныние, включает – боже, помоги нам – терапевтический режим.

– Ты такааая крутая и классная, я прям тобой восхищаюсь. Ты так много думаешь о карьере. Понимаю полностью. Правда. Типа, ты даже и сама-то не знаешь, хочешь ли детей.

Дети. Теперь она уцепится за детей.

– Слишком поздно, – отрезаю с холодностью, которая заткнула бы рот большинству человеческих существ, чувствующих собеседника. Но не Чике. Ее понесло. Она уверена, что ею движет эмпатия, хотя на самом деле – желание болтать, болтать и болтать. И снова болтать. Единственное, что объединяет ее сейчас с Зигмундом Фрейдом, – страсть к кокаину. Если карьера в Инстаграме не задастся, ей прямая дорога в пиар-службу последователей фрейдизма.

– Ничего не поздно. У меня есть одна подруга…

Всю ночь мы с Чикой были лучшими друзьями, но теперь, с первыми признаками отходняка, она начинает меня раздражать. Остатки ночного кайфа улетучиваются. Есть только один вариант продолжить веселье: еще больше наркотиков. Но это перебор. Нужно уходить, и побыстрее.

Я встаю. Чика все твердит о подруге, которой лет двести или что-то вроде того, но она только что родила пятерых близнецов. Меня уже бесят ее милые ножки и услужливое личико, скачущее перед глазами.

В голове слабый унылый шум и смутные неприятные ощущения. И еще более отчетливые, но оттого раздражающие мысли: каковы мои ноги в сравнении с ее, смогу ли я надеть такие же шорты; хватит ли денег, чтобы убрать седую полосу в проборе. Затем картина разворачивается и становится экзистенциальной. Проблески с образами родителей, братьев и сестер, моего бойфренда Чарли, – какой вообще во всем этом смысл? Ненавижу свою жизнь. И работа, работа, работа… словно птица, долбящая клювом голову. Я вновь и вновь оправдываюсь перед собой, будто накосячила бессонной ночью накануне школы.

Повторяю хорошо знакомую ложь: вернусь домой к шести, встану до полудня, буду писать до восьми вечера и сделаю столько же, сколько положено нормальному человеку. Для завтрашней статьи нужно еще тысячу слов, и я ее закончу, я смогу, не надо беспокоиться насчет завтра. С жадностью глотаю вино, словно лимонад, из бокала от «Ридель» – Тим по опыту знает, что такие бокалы без ножек обдолбанным гостям сложнее опрокинуть.

Но навязчивая мысль возвращается снова и снова, и экзистенциальный шум в голове превращается в болезненный визг.

Работа. Работа. Работа. РАБОТА, черт побери! Мой дух цепляется за каждое ребро, утопая в яме живота. Господи, помоги; помоги выбраться отсюда, помоги сказать «нет».

Где-то среди нарастающей кокаиновой тревоги разум пытается достучаться и успокоить. Ты ведь уже была здесь раньше. Ты справишься. Иди домой. Домой, к своему рассудительному парню, который спит в большой удобной кровати. Завтра – это всего лишь еще один день.

Нет, завтра – это уже сегодня. Работа. Работа. Работа.

– Все в порядке, дорогая? – Тим стоит ко мне вплотную, а я опираюсь на кухонный стол, сутулясь и уперев подбородок в грудь. Он вытягивает руки, чтобы обнять, и я неохотно подчиняюсь, как упрямый подросток в бескрайней хватке усатой тетки, старой девы. – Иди, дорогая, иди к Тимбо.

Он ведет меня обратно к столику, где нюхают кокаин, и вручает свою любимую соломинку в виде пылесоса – очередной подарок от одного из остроумных дружков-кокаинистов.

– Нет, спасибо. – Я смотрю на дорожки, аккуратно начертанные бритвой поперек старого зеркала заднего вида от грузовика «Петербилт». У старого Тимбо не водится грязных кредиток и скрученных пятерок. Рядом лежат несколько свеженарезанных бумажных соломинок. Пластиковые слишком жестки для носа.

– Дорогая, я так рад видеть тебя. Как хорошо, что ты здесь.

Пытаюсь придумать ответ, но в голову ничего не идет.

– Приступ мучений, а, Кэти? Вспомни, милая: «Дорога излишеств ведет к дворцу мудрости».

Поросшая мхом фраза. Интересно, у великого мистика Уильяма Блейка случались столь же пустые и жалкие лондонские ночи? Не думаю.

– Не узнаешь меры, пока не узнал избытка, – отвечаю тоже цитатой. – А это, поверь, уже избыток.

Эй, мне пора.

– Мне нужно домой.

Начинается гул переубеждений. Предложения вызвать такси. Вариант немного подождать и поехать на «убере» в Ноттинг-Хилл вместе с горячим туповатым красавчиком-либористом. Сердце бьется у меня в груди как мяч для сквоша, а разум подбрасывает мысли о завтрашнем дедлайне – они скачут, как ошалевший терьер с палкой в зубах.

Домой надо было отправиться еще часов шесть назад, в полночь. По-хорошему – в полночь двадцать лет назад, когда все нормальные люди бросили заниматься такими вещами. Мне нужно выбраться отсюда до того, как стрелки часов дойдут до медвежонка Паддингтона. Хотя, невзирая на мое состояние, любопытно, как будет звучать Паддингтон.

– Мне пора.

Я спускаюсь по лестнице. Ждать клетку лифта в этом огромном старинном здании не хочется. Если прибавлю шаг, возможно, удастся сбежать от страха и немного взбодриться. И я бегу по Маунт-стрит, подгоняемая кокаином, шабли и отчаянием, в надежде на живительную силу свежего воздуха. «Баленсиага». «Скоттс». «Марк Джейкобс». Проношусь мимо статусных магазинов и ресторанов и на Одли-стрит останавливаю черный кеб с оранжевыми фарами. Плюхаюсь на сиденье, утыкаюсь лицом в ладони и безмолвно кричу: «Больше никогда. Больше никогда не буду принимать наркотики. Пожалуйста, господи. Пожалуйста, помоги мне. Я должна это прекратить!»

Я дышу, дышу, дышу. Сколь веревочке ни виться, а конец будет. Откинувшись назад, вижу, что водитель смотрит в зеркало на распластанную на сиденье пассажирку.

– Эй, ты в порядке, детка? Не выспалась, ага? Или вовсе не ложилась?

Его добродушно-снисходительное подшучивание на какое-то время меня успокаивает. Я закатываю неестественно расширенные глаза, окруженные вчерашней тушью и потрескавшейся подводкой, и, запинаясь, бормочу: «Что-то типа того».

Затем снова откидываюсь на сиденье. Слева проплывает Парк-лейн. Сколь веревочке ни виться, а конец будет. Зубы стиснуты, плечи до боли напряжены, из подмышек разит. Гоню прочь мысли о людях, которые рано встают, принимают душ, а потом, мятно-свежие, слушают идиотские утренние радиопередачи и торопливо собирают детей в школу. По дороге на работу выстраиваются в очередь за мягким ароматным кофе – социально приемлемым напитком. Все это – обычные занятия нормального, полезного для общества человека. Наверное, они устают. Возможно, у кого-то даже было похмелье посреди рабочей недели. Но как много кретинов вроде меня сейчас корчится на заднем сиденье такси? Вспоминаю о своем брате Уилле. Он живет в паре миль к северу, в Тафнелл-парке. По утрам сонно приветствует младшего сына, разбудившего его игрушкой или абсурдным детским вопросом. Думаю о другом брате, Томе, с задержкой умственного развития. Он сейчас в специальном пансионате на побережье Девона. Ему достаточно пары кружек пива или чашки растворимого кофе. Больно. Как все это больно.

Разделить собственную глупость мне не с кем. Но все же я не одинока. Как-то мне попалось на глаза исследование, где анализировали состав сточных вод в крупных европейских городах. Лондонская моча показала самый высокий уровень потребления кокаина в середине трудовой недели. В 2016 году вышел почти грамм на тысячу человек. А в Болл-парке[8] примерно десять тысяч других портят остаток той же недели. Воистину, это самые успокаивающие статистические данные. Надежный спасательный плот для всякого, кто на рассвете едет на заднем сиденье лондонского такси.

Но по большому счету от этого не легче. Кеб, ворча, ползет мимо Гайд-парка по Бэйсвотер-роуд, я опускаю стекло. В этот утренний час народу здесь немного – кто-то бегает, кто-то выгуливает собак, и еще несколько тех, кто страдает от смены часовых поясов. Я завидую им: они на правильной стороне рассвета. Прислонившись к окошку, вдыхаю свежий и пахнущий зеленью воздух парка. Сколь веревочке ни виться… «Встать в два, работать до восьми».

Чарли любит быть в кровати уже к девяти вечера, потому что у него хорошая работа, которая ему нравится. Раньше ляжешь – раньше встанешь. Если расчеты верны, мне удастся избежать встречи и трезвого осуждения. Клацая каблуками по металлическим ступенькам, поднимаюсь к нашей квартире на втором этаже, открываю дверь. Внутри тихо и пахнет ужином. Сосиски. Сверху доносится поросячий храп. Ясно, этот лентяй решил сегодня подольше поваляться. Уже седьмой час, а он не проснулся на работу, как я надеялась. Раздеваюсь тут же, где стою, оставляю груду прокуренной одежды и белье прямо на кухонном полу, пристойной стороной вверх. С помощью рук и ног поднимаюсь по крутой лестнице в спальню и, пошатываясь в пьяном притворстве, крадусь по комнате.

– Который час? – Его голос приглушен сном и толстым одеялом. Я молчу. Проснувшись получше, он с отвращением ворчит: «Фу, ну ты и воняешь».

Я хочу было сказать, что сейчас три утра. Три и шесть – большая разница. Вот так всегда. На весах ложь и правда, они раздражающе брякают. Сплошное мучение. Мы оба знаем, что сейчас – 6.07. Время подъема Чарли, не считая дней, когда он просыпается в четверть шестого, чтобы пойти в тренажерный зал, или в четыре, чтобы успеть на первый рейс во Франкфурт.

– Прости-и-и-и, – я проскальзываю под одеяло.

– Неудачница, – бурчит он в ответ.

Поверженная, виновато отвечаю:

– Я знаю.

С годами Чарли привык к тому, что на рассвете я с грохотом взбираюсь по белой деревянной лестнице. Частенько я приходила, шатаясь и выдыхая винные пары, а он в это время смахивал пылинки с элегантного костюма, полировал итальянские туфли и набирался сил на целый день в офисе.

В каком бы настроении он ни покидал квартиру, всегда до семи утра, а часто и до шести, финалом было распыление на себя облака джентльменского аромата от старого французского парфюмера. Любая комната, куда он заходил, сразу наполнялась запахом кремовой кожи, лаванды и амальфитанских лимонов. Не важно, мир у нас или ссора, единственное, что я обожаю в нем всегда, – этот аромат. А вот что Чарли безоговорочно любит во мне, остается загадкой. Как человек с солидной должностью, он на редкость терпеливо сносит мои буйные выходки.

Сон этим утром никак не идет, так что я спускаюсь вниз и лезу на кухонный стол, чтобы добраться до запрятанной на холодильнике заначки крепкой выпивки.

– Машина на желтой линии, – доносится голос Чарли из ванной, где он совершает омовение и брызгается тем самым парфюмом за двести фунтов. – Сможешь переставить ее до половины девятого? – Он смотрит на меня и возвращается к зеркалу, качая головой. – Глупый вопрос. Советую оставить текилу и идти спать, Кейт.

Поворот на кожаных подошвах «Феррагамо» – и он выходит, даже не оглянувшись. А я совсем рядом, голая, стою на кухонном столе, опираясь локтем на холодильник. В свободной руке держу рюмку для яйца. Могу только промычать: «Эээ… это мммескаль».

Дверь хлопает, оставляя меня наедине с запахом сосисок, амальфитанских лимонов и осознанием его морального превосходства. Мне лучше. Я дома.

Мои экстремальные ночные привычки явно не способствуют укреплению отношений. Пока я шатаюсь по звездным задворкам и клоакам Лондона, Чарли изо всех сил старается выстроить для меня каркас стабильности. Наше совместное существование – эксперимент противоположностей: вот-вот грозит лопнуть, но каким-то чудом держится. До Чарли моя любовная жизнь представляла собой один и тот же сценарий, основанный на сексуальном экстазе. Связи длились от полутора до двух лет, потом скрепляющий их гормон окситоцин выветривался, страсть иссякала, и с глаз, ослепленных влюбленностью, падали шоры. До Чарли реальность и отношения никогда не складывались в единое целое.

Он появился на пороге моих сорока. Я к тому времени пребывала в горделивой уверенности, что «с мужиками покончено», и размышляла, как дальше с достоинством нести по жизни знамя холостячки. Лежала на диване, притворяясь, что увлечена теледебатами, и листала Твиттер, где все кому не лень упражнялись в остроумии на тему #выборы-2010. Пыталась сосредоточиться на телеэкране, надеясь, что просмотр ночных новостей, чтение «Файнэншл Таймс» и в целом стремление казаться серьезной помогут выйти на новый уровень в работе и не писать больше глупостей вроде недавней статьи для «Эсквайр» под названием «Как я получила проходную роль в порнофильме».

Глаза то и дело возвращались к экрану потертого «Блэкберри». Дзынь – сообщение от незнакомца: «По-моему, твоя история про порнуху очень забавная». Пока шли дебаты, мы переписывались, а потом выяснилось, что собеседник живет совсем рядом со мной. Он предложил встретиться и выпить в «Джули», ресторанчике за углом. Нее, спасибо, у меня и так все хорошо. Бойтесь охотника!

Следующая неделя, еще одни дебаты, и он снова написал. Я призналась, что устала от политики, и за десять минут доехала до «Джули» на велосипеде. По крайней мере, угостит парой стаканчиков их дорогущего джина.

В ресторане у окна сидел блондин с пышной прической и орал на девушку-бармена. Его живот выкатывался за ремень слегка расклешенных джинсов, которые последний раз были ему впору в восьмидесятые. Громкий голос отдавал мажорным акцентом – такие вопли противнее всего. Господи, это и есть парень из Твиттера. Я заказала джин, чтобы вознаградить себя за пустые хлопоты. Выпью и вернусь домой за гомеопатической порцией новостей.

– Кейт? – Я обернулась. Прямо рядом со мной стоял высокий мужчина с коротко стриженными темными волосами, большими, удивительно ясными светлыми глазами и свежей чистой кожей, в новых бежевых «конверсах» и темно-синих джинсах от «Эдвин». С виду он очень складный и полная противоположность орущему придурку.

– Чарли, – он протянул руку. – Ты же из Твиттера?

Мир перевернулся. После нескольких глотков джина я поняла, что заполучила высокого одинокого мужика без очевидных зависимостей, каравана бывших, пивного живота, лысины и долгов. Вокруг хватало одиноких мужчин, самые приличные – «серийные моделисты»[9], а они не стали бы связываться с сорокалетней старухой вроде меня. Эти парни всегда охотятся за горячей трофейной девчонкой – ключевое слово девчонка. Нормальный мужик, заинтересованный в настоящих отношениях с обычной сорокалетней женщиной, которая не выглядит как Эль Макферсон[10], – явление крайне редкое. Что с ним не так?

Мы оба посмеялись над высокомерным обладателем прически в стиле Леди Ди – придурком у окна.

– А я решила, что он – это ты.

– Извини, к сожалению, я – это я.

Я наткнулась на золотую жилу, приложив усилий не больше, чем при укладке волос. Мы стали проводить ночи вместе. Чарли просыпался, мы занимались любовью, он быстро одевался и ехал на работу в Сити, где проводил какие-то важные сделки. Все это казалось мне очень сексуальным. Он уходил, бодрый, в облаке парфюма, а я раскидывалась на его белых простынях и спала еще час-другой.

Конечно, были проблемы, куда же без них. Самая большая – Чарли, хоть и моложе меня на шесть лет, человек взрослый и разумный. И все же сейчас, растрепанная, хлещущая мескаль из рюмки для яйца, я гораздо опрятнее и лучше той, что он встретил шесть лет назад. Я вовсе не старалась соответствовать его стандартам, наоборот, противилась этому. Субботним утром он вставал и сразу брался за дела, пусть даже у него было похмелье. Он никогда не бездельничал и не занимался ерундой. Золотая молодежь вызывала у него отвращение, я же считала, что их жизнь безусловно удалась.

Каким-то образом он поладил с новой подружкой, ленивой и почти всегда без денег. И я каким-то образом поладила с бесконечно энергичным трудоголиком. Временами нам было даже весело вместе. После огромного количества связей – иным женщинам хватило бы и на несколько жизней – я понимала, что нашла лучший в мире вариант. Хотя иногда он становился той еще занозой в заднице.

Затуманенный ум борется с похмельем, а я делаю слабые попытки сосредоточиться на жалкой тысяче слов, ради которых должна встать. Наконец часам к двум вытаскиваю свою тушу из кровати. За это время, курсируя между кухней и постелью, я все-таки выспалась, выпила три чашки чая, съела тост и два пакетика чипсов.

Лежа еще под одеялом, между короткими приступами сна я отправила Чарли несколько лживых сообщений, имитирующих активную деятельность: якобы, невзирая на похмелье, у меня вполне продуктивный день. Для убедительности добавила зеленый блюющий эмодзи: «В магазине ничего не надо». Отказавшись от мысли сдать статью вовремя, поставила будильник на четыре часа: нужно будет навести в доме порядок, чтобы не разозлить трудолюбивого парня.

Впереди – три-четыре дня полужизни, эмоциональной подавленности и неприятного онемения. Отходняк после наркотиков. Сколь веревочка ни вейся, а конец будет.

Все, что мне сейчас нужно, это крепкий кофе. Пора брать себя в руки.

«Коффи плант» на Портобелло-роуд со стенами цвета овсянки и темным бетонным полом служит неким пунктом обмена игл для разборчивых кофеиновых наркоманов. На самом деле примерно так и есть. По утрам здешний туалет всегда занят: посетители средних лет опустошают только что простимулированные кишечники. Здесь готовят отличный кофе, и выбор огромный. Даже если попросите «Гершон терапевтической обжарки», то есть зеленые бобы для прочистки организма, за деревянной стойкой найдется не меньше двадцати семи сортов.

Прислонив велосипед к стене у входа в заведение, я ставлю замок на колесо. Впереди женщина с маленькой дочкой идут очень медленно, я обгоняю их, открывая тяжелую стеклянную дверь, и не придерживаю ее. Она захлопывается прямо перед ребенком. Женщина подскакивает ко мне и, пылая праведным материнским гневом, выпаливает:

– Вы же знали, знали, что она идет за вами!

– Страшно извиняюсь, – упор на «страшно» прозвучал неправдоподобно. Наверное, я выгляжу стервой. – Я подумала, вы сами придержите девочке дверь. С ней все в порядке?

В глубине души сгораю от стыда. Я правда решила, что женщина подержит дверь? Или разозлилась из-за того, что меня пытались вовлечь в благоговейное обожание маленького ребенка? Да, мне очень нужен кофе, но разве надо так за ним рваться? В конце концов, мой сегодняшний день не назовешь перегруженным работой.

В кофейне часто бывает шумно и многолюдно: родители с гиперопекой, визжащие дети, которые носятся вокруг анонимных наркоманов и алкоголиков – они ходят на группы реабилитации в здание Армии Спасения через дорогу. Настоящий человеческий муравейник. Мне такое нравится.

Инцидент в дверях взбудораживает темную материю, которую я запихивала в дальние углы сознания последние лет десять или около того с тех пор, как друзья начали один за другим обзаводиться детьми. Несколько недель назад я ездила на ярмарку с подругами – одной из них только что сделали экстракорпоральное оплодотворение.

Я убеждала ее прокатиться на поезде страха, но она беспокоилась о недавней процедуре. «Не волнуйся, – сказала я ей тогда, – это всего лишь взбодрит твои яйцеклетки. Будут поживее».

Но она не пошла на аттракцион. Ее яйцеклетки сохраняли спокойствие, пока она ждала нашего возвращения. Другая подруга, разделившая со мной место в поезде, заметила: «Знаешь, Кейт, это довольно жестокая шутка. Даже слишком».

Я словно закрыла для себя эту часть личности. Даже не знаю, что именно чувствую по этому поводу. Какой смысл горевать о жизни, которая никогда не билась внутри тебя? Просто смирись и двигайся дальше. Но бередящая, почти измывающаяся тоска накатывает всякий раз, когда заговаривают о детях. И теперь она снова нахлынула, когда эта женщина отчитала меня за то, что я не стала, просунув руки меж колен, согбенно вопрошать: «Можно открыть тебе дверь, великолепная маленькая принцесса?»

Психотерапевт сказал бы: «Хотите поговорить об этом?»

Женщины исчезают, растворяясь в материнстве. Даже если физически они с тобой в одной комнате, все равно более или менее отсутствуют. Подруги, ставшие матерями, не слышат твоих слов, не замечают присутствия или доброго жеста. Иногда мать склоняется над ребенком, будто хочет защитить его от всего мира, включая и тебя тоже. И возникает странное унизительное чувство.

Мужчины тоже так поступают. Помню, у меня был долгий неудачный роман с одним человеком; как-то я осталась у него во время разрешенного посещения сыном. Среди ночи ребенок проснулся, отец прижал его к груди, укутал в кокон своих рук, а мне велел уйти. Я вышла из комнаты и по скрипящим голым половицам направилась к входной двери. Стук дурацки-сексуальных высоких каблуков лишь подчеркивал болезненность изгнания. Такие вещи ожесточают.

В конце концов это оттолкнуло меня от знакомых семей с детьми, я чаще зависала с одинокими друзьями, в основном с мужчинами, поскольку большинство подруг стали матерями. По той же причине я приходила к Тиму так часто, что намертво запомнила шестизначный код на его двери. Хотя это не оправдание. Ненавижу оправдания вроде тех, которые выдумывают вечно опаздывающие на работу. Нет, иногда причина уважительная, иногда бабуля действительно умирает. Но по большому счету оправдания – чушь собачья. Оправдания – это для детей.

Отсутствие детей оставило меня без цели: не на что отвлечься, нечем заняться. В отличие от Чарли, мне одной работы недостаточно. Кто-то однажды сказал: «Бороться только за себя – просто защитная реакция, и это горестно». Именно. Так и есть. Никак не заглушить постоянный внутренний крик: «И это что, все?»

Я живу в Ноттинг-Хилл, и здешняя реальность далека от изображенной в фильмах студии «Воркинг Тайтл». Аристократы с безупречными прическами, которые иногда позволяют себе напиться, живут дальше, в Фулхэме и Уэндсворте, а если при больших деньгах – то и в Кенсингтоне. У нас тут есть свои поши, в основном тусовщики или модники с оценивающими глазами. Еще здесь куча бывших наркоманов-джентри и множество модных тори – приятелей Дэвида Кэмерона[11]. Их привилегия государственного школьного образования размывается этническим разнообразием этого уголка нашей страны, одного из самых пестрых в этом отношении. По последним подсчетам, в Северном Кенсингтоне, самом живом и веселом районе королевского боро «Кенсингтон и Челси», живут представители более девяноста различных этнических групп. Так что – да, я иногда весело машу сыну герцога, а в другой раз задеваю человека, который выводит на стене «Ноттинг-Хилл», слоняясь по району в анораке. Здесь живут и «другие» британцы – португальцы во втором, третьем и четвертом поколениях, марокканцы, испанцы или колумбийцы, недавно прибывшие выходцы из Судана и Сомали. И в основе всего этого разнообразия в глаза бросается, особенно в августовский банковский выходной, контингент из Вест-Индии, появившийся вместе с Виндраш[12] в пятидесятых. Их смешение порождает магию. Я знаю здесь всех, но не встречала никого, хотя бы отдаленно похожего на Хью Гранта или его очаровательных, неуклюжих, безобидных приятелей из фильма[13]. Хью живет в Эрлс-Корт на другой стороне района. Все это знают, разве нет?

В очереди за кофе замечаю Кита, элегантного пиарщика из Северной Ирландии. Такой чистенький и опрятный. Не хочу, чтобы он видел меня в состоянии жуткого похмелья. Сжавшись, прячусь за француженкой в мужском пальто от «Кромби», но вдруг замечаю рядом с Китом коричнево-белого уиппета. Желание погладить собаку перевешивает стыд из-за старых потрепанных джинсов.

– Эй, Кит, – окликаю его, выглядывая с улыбкой из-за француженки. – Это твой?

– Кейт! – он приветствует меня обезоруживающе тепло. – Да, это мой мальчик, Кастор. – Собака стоит неподвижно, а я глажу ее от головы по спине. Эффект похож на дозу валиума. Я до сих пор чувствую, что вся пропитана дымом и грязью прошлой ночи, но смеюсь над этим и добавляю подробности, живописуя, почему поздно легла и теперь мучаюсь отходняком. Кит фыркает: «Как же знакомо», – и его смешок звучит в унисон с мрачноватой эмпатией.

– Но сколь веревочка ни вейся… – начинает он.

– Так ведь?

Мы с Китом садимся за столик от «Формика», чтобы выпить наш чертовски крепкий кофе. Я успокаиваю себя, поглаживая шелковистые уши пса, покручивая их пальцами, лаская гладкую мягкую шерсть на его спине. Я почти готова стонать от удовольствия. «Он чудесный, Кит». Пес спокойно и неподвижно стоит рядом со мной.

Я готова зарыдать, как католик у подножия креста, вымаливающий прощение и вечную любовь. Однако вместо этого спрашиваю:

– А какие они, уиппеты? Много нужно с ними заниматься?

– Вообще-то это лерчер[14]. Бог знает, какие породы здесь еще примешаны, точно много уиппета, может, немного лабрадора. Я купил его на ферме в Кенте за сто фунтов. Гулять с ним нужно пару раз в день, потому что он в основном спит.

– Я бы с удовольствием завела собаку.

Мы немного поболтали о работе.

– Мне надо вернуться и доделать статью.

– Да неужели? – Кит цинично приподнимает бровь. – Пойдем лучше прогуляемся.

– Ладно.

В «Ауди» Кита Кастор встает на заднем сиденье, положив подбородок позади меня. Длинная мордочка упирается мне в шею. Мы разговариваем, каково это, держать собаку в Лондоне. «Эти собаки шикарны. Им не нужен двор. Они спокойные. Чистые».

Семейное предание гласит, что собака в Лондоне несчастна. Я всегда хотела собаку, но меня уводили от этой идеи убеждения, вбитые в голову с детства. Например, что собаки и Лондон несовместимы. Мы гуляем по Вормвуд-Скрабс, шестидесяти акрам почти заброшенных кустов и деревьев рядом с известной тюрьмой. Я даже и не знала об этом месте.

Дома я избавляюсь от признаков безнадежной дневной реабилитации. Разглаживаю простыни, взбиваю одеяло, убираю все. Я застилаю постель так хорошо, как сделал бы это сам Чарли. Ну ладно, не настолько хорошо. Но зато не будет никаких вздохов и раздраженного ворчания с его стороны насчет беспорядочной похмельной кровати. Всплеск активности и порыв к совершенству снова наполняют мое истощенное тело энергией. Сколь веревочке ни виться, а конец будет. Но всегда можно взять другую веревку…

Тим пишет смс: «Прикольная вышла ночка. Рад был увидеть тебя». Я удаляю сообщение. Знаю, что Чарли уже идет домой. Его сверкающие туфли топают по улице, под мышкой элегантная кожаная папка с документами. Возможно, он отвечает на важные звонки, но я знаю также, что он при этом гадает, в насколько хаотичном состоянии сейчас квартира, да и его неопрятная, занятая только собой подружка.

Его шаги звенят на металлических ступеньках. Окна запотели от готовки, внутри обнадеживающий аромат тающего в масле чеснока.

Я открываю рот, но он поднимает руку. Он и правда разговаривает по телефону. Думаю, чем бы заняться, пока не смогу сказать то, что очень хочу.

– Да, прости.

– Я видела сегодня Кита, и знаешь, у него есть пес, лерчер, его зовут Кастор. Так вышло, что мы немного погуляли с собакой на Вормвуд-Скрабс, там куча места, реально куча, и это всего в пяти минутах отсюда, и там классно гулять, и я подумала, что нам надо завести пса. Да, мы должны взять собаку.

– Отличная идея, Фокс. – Так он стал называть меня, когда мы еще упивались окситоциновой радостью первой любви. – Ты этим и займешься. Что у нас на ужин?

Часть первая
Пропавшая женщина

Глава первая

Собака к Рождеству – таков был план. Но приобрести лерчера оказалось не так просто. Битых два месяца нас посещали женщины средних лет в туфлях на резиновой подошве и шуршащих анораках. Расхаживали по квартире, ставили галочки, задавали вопросы. Прямо как полицейские.

Нам не позволили взять ни одноглазого Зака, ни Милашку. Женщины всегда упоминали две вещи. Во-первых, про недостаток у нас с Чарли опыта. Господи, неужели держать собаку – это так сложно? У людей вон дети, и они не спрашивали какую-то Морин из «Спасения лерчеров», можно ли им их завести. Чтобы хотя бы начать общаться, я старалась заслужить доверие. Собачники – закрытая группа. Забудьте про «Карлтон-клуб» и попробуйте добиться доверия участников форума «Спасения лерчеров»: легче купить оружейный плутоний в даркнете.

Во-вторых, они с ходу набросились на лестницу и развели серьезную дискуссию о том, как опасна она для лерчера с его тонкими ногами. Слишком много ступеней, извините. Нет. «Но собака никогда не будет подниматься по лестнице в спальню, ведь собаки не спят в спальнях», – упрашивала я их. «Собаки и лестницы несовместимы».

Им хватает самого существования лестниц. Этого я не ожидала. Я завязала со специалистами по лерчерам и обратилась в место попроще, незарегистрированную благотворительную организацию, где занимались спасением всяких животных, от морских свинок до ослов. Здесь мы нашли «Мерлина, четырехлетнего лерчера», комок лохматого меха цвета печенья, как указывалось, и примерно собачьей формы. На сайте была всего одна его фотография, черно-белая, в багажнике машины. Он сидел там словно перепуганный сфинкс. Для меня он выглядел не совсем лерчером, но к этому моменту я уже отчаялась. Я безумно хотела собаку.

Вновь к нам пришла женщина в анораке. На этот раз дома был и Чарли. К смертельно опасной лестнице у нее тоже возникли вопросы, но она казалась более уступчивой, чем предыдущие гости из «Спасения лерчеров». «Ступени слишком крутые, и то, что у них нет спинки, может быть очень опасно».

– Собака никогда не будет подниматься наверх. Я ей не позволю, – заявляю я, старательно изображая суровую властную бой-бабу.

– А я закажу стеклянные спинки для ступеней. Прямо сейчас, – добавляет Чарли.

– О, – следует ответ. – Это может сработать.

Четыре дня спустя, во вторник вечером, мне звонит женщина по имени Сара из сообщества спасателей из Эссекса и сообщает: если я захочу, Мерлин – мой.

– Стекло уже заказали, – говорю ей.

– Отлично, потому что мне нужны фотографии в доказательство того, что это сделано; слышала, ступени у вас и правда крутые.

Я сижу за тяжелым столом из вишни на полпути к завершению статьи о здоровье, которую нужно было сдать еще в понедельник утром. Тысяча двести слов о феномене под названием «дранкорексия», когда, чтобы похудеть, ничего не едят, а только употребляют алкоголь. Материалы по такой теме мне найти несложно.

Пока мы с Сарой говорим по телефону, заметки о дранкорексии покрываются каракулями с изображением собак.

– Он у нас, потому что не прижился у последних хозяев. Его гнобила одна сучка из жильцов, и его снова отдали на «усыновление».

– Какой он?

– О, чудесный мальчик. Он у меня уже три месяца. Не понимаю, почему никак не находит хороших хозяев. Любит прогулки и всегда их очень ждет. Лучше всего, когда вы с ним наедине. Как и большинству подобных собак, комфортнее всего ему жилось бы с одинокой женщиной.

– Мой парень очень добрый человек, очень мягкий.

– Да, это хорошо. Постарайтесь не кричать на собаку, иначе он забьется куда-нибудь в угол, обмочится или вообще убежит. Он мальчик сильный, но чувствительный.

Я слышала, как общаются риелторы, – каждая фраза у них наполнена скрытым смыслом. Складываю воедино «никак не находит… комфортнее с одинокой… забьется в угол… сильный мальчик… чувствительный» и представляю себе уродливого пса с недержанием, который бросается на людей и затем убегает. Собака, которую никто не захотел.

– А мы какие по счету? Третьи хозяева?

– Насколько я знаю, да.

Сара демонстрирует классические для любителя животных навыки общения. Сдержанность в деталях – не от грубости или желания что-то скрыть, а просто из предпочтения не разговаривать слишком много с людьми. Она ничем не выдает, что заметила мою бурную благодарность. Мое любопытство кажется ей неуместным, но я хочу знать больше.

– Мерлина нашли на улице где-то в Манчестере. У него не было чипа или ошейника, поэтому кто знает…

– Есть идеи, что именно в нем намешано?

– Ну, он довольно лохматый, поэтому, мне кажется, не обошлось без лабрадудля и салюки, но точно не скажу.

Лабрадудля и салюки? Это точно не тот царственный лерчер, о котором я мечтала все это время. Мне нравятся лохматые лерчеры: мощные, как дворняги, но с длинными ногами, поджарые, с силуэтом, в котором чувствуется порода; я бы выглядела офигенно круто рядом с таким. Мерлин довольно лохматый, так она сказала, но остается ли лерчер лерчером, если его скрестили с лабрадудлем? Скорее это какой-то лабрапуки или салабрапу. В любом случае, что бы ни получилось, это никак не благородный цыганский лерчер древних кровей, о котором я мечтаю.

В голове проносится множество неприятных мыслей. Не в последнюю очередь дает о себе знать потребительский подход к покупке живого существа. И теперь, когда я уже согласилась принять Мерлина, я гадаю, что не так со спасением животных в Эссексе вообще и с этой собакой в частности. Если мужик дает тебе понять, что ты ему нравишься, надо его послать – он может оказаться двинутым.

– Мне кажется, ему с вами будет хорошо. Даже не понимаю, почему вам так долго отказывали.

Но ведь все это займет несколько недель. Мне нужно подумать, действительно ли я хочу собаку. Поэтому слова Сары: «Можете забрать его в субботу», – застают меня врасплох.

Слишком скоро. Не знаю, хочу ли я Мерлина. Мы разве не можем сначала навестить его и посмотреть, как там с химией между нами? Разве не должно быть более тщательной проверки от обладателей анораков и тех, кого эти самозваные собачьи социальные работники предлагают новым хозяевам? Я не хочу собаку с генами пуделя или лабрадора. Я хочу лерчера.

– В эту субботу?

Нужно было сказать Саре о моих опасениях.

– Да. Встретимся в полдень у парковки «Террок Сервис». Захватите сто шестьдесят фунтов – плату за «усыновление», и поводок.

– Увидимся там. Отлично. Спасибо. Шикарно. Еще раз спасибо. Большое вам спасибо.

Похоже, еще одно важное жизненное решение отдано на волю судьбы – как вероятность забеременеть, карьерный рост или выживание в старости. Чарли на судьбу не слишком полагается. У него есть планы на ближайшие лет пять и пенсию. И он встает в пять утра, чтобы отправиться в спортзал.

Я звоню матери.

– Мам, мы нашли себе собаку. Он…

– О нет, это кобель? Не заводи кобеля. Они убегают. Они везде метят, они…

– Мне пора. Извини.

Я совсем позабыла о маминых предрассудках насчет кобелей, латентной собачьей мизандрии, до причины которой я так и не докопалась. Как и большинство женщин, она любит, фыркая, бросать: «Мужики!» Не все женщины ее поколения были Глорией Стайнем[15] или депутатами-лейбористами; для менее заметных дам ее времени война полов осталась пассивно-агрессивной, и выиграли они ее не с помощью трудов знаменитых феминисток, а маленькими победами на домашнем фронте.

В ее варианте отрицание патриархата сводилось к тому, чтобы никогда не заводить кобеля и постоянно жаловаться на мужа. Мне лично все равно, какого пола моя собака, но сейчас я порадовалась, что это кобель, а не сучка. В сорок шесть с половиной меня все еще по-детски бодрит то, что мы с матерью во многом не похожи.

Мы оба с нетерпением ждем появления пса. Ни дня не проходит без того, чтобы мы не обсуждали, какой он, наш новый мальчик. Чтобы уверить себя в том, что обеспечим животному прекрасную жизнь, мы осматриваем места будущих с ним прогулок. Я показала Чарли закуток под моим столом, где у пса может быть собственный «кабинет», укрытие подальше от людей, темное и тихое, где он – рядом со мной – сможет спокойно сидеть и ничего не делать. Мне нравится представлять, что он спит у моих ног. Может, и напишу больше в компании коллеги-пса.

В промежутке между решением взять собаку и ее появлением дома царит приподнятое настроение. Появилось что-то еще, кроме работы, о чем можно подумать.

Ночами перед поездкой в Эссекс за собакой я сидела в кровати, поглощая как чтиво для перелетов книжку Джеки Дрейкфорд «Лерчер дома». И пыталась расшевелить Чарли всякими впечатляющими цитатами про охотничий инстинкт, глистов или идеальный собачий стул.

«Лерчеры легко начнут избегать вас, если посчитают, что вы их не достойны… Лают мало, но обладают большим разнообразием звуков, известных как «разговоры лерчеров»… Лерчеры все делают вместе с вами, а не для вас, и, пока они считают, что вы их заслуживаете, это самые верные компаньоны».

– Ммм, очень интересно, – бормочет Чарли под одеялом.

«Сырые мясные кости дополняют естественный рацион, и их следует добавлять к еде три-четыре раза в неделю…»

– Ты меня слушаешь?

В ответ раздается невнятное бурчанье вперемежку с брутальным звуком выпускаемых газов: нет, не слушает.

«Лерчеры…»

Храп. Ну хватит. Я читала часами, а он спал.

Если честно, мы пытаемся примирить наши две слишком разные жизни. Чарли живет в безумном темпе, подгоняемый амбициями и двойным макиато. Сон для него – время вынужденного простоя. И тут я, со всеми моими сиестами, пропущенными дедлайнами и абсолютным беспорядком. Желание завести собаку и ее поиск создали общую умиротворяющую точку фокусировки, которую мы отчаянно искали с тех пор, как год назад стали жить вместе.

Суббота – день, когда мы забираем Мерлина. Мой левый висок пульсирует легким похмельем от текилы: вечер я провела на концерте группы «Либертинс». Я шла вообще в другое место и ничего такого не планировала, просто оказалась рядом и увидела пару знакомых. Артисты выступали, а помпезные гости, украшающие вечеринку своим присутствием, как обычно, громко говорили. Они никогда не в восторге от того, что их пригласили, но ведут себя так, словно находятся здесь по праву рождения. Халява, сэр! Этих людей зовут везде и еще немного приплачивают. Потому что заполучить их – уже честь.

Болтовня, болтовня, болтовня. Знаешь, Патти Смит[16] это поддерживает. О, потрясающе! Обожаю Патти. Болтовня, слухи, болтовня, слухи. Сплетни. Дорогая. Люди, места, вещи. Дорогая. Дорогуша. Люди, места, вещи. Кто-то из них успешен, кто-то попал сюда благодаря браку, рождению, красоте, деньгам, всему сразу или просто кого-то знает и служит кому-то компанией. Все очень яркое, кругом шелковые палантины и длинные вечерние платья. Мимо проплывает стайка моделей.

Пить я не собиралась, но пью. Все же оплачено. Вот и я решила пропустить одну «маргариту» или даже четыре. Похмелье часто собирает жатву в знаменательные дни свадеб, похорон, важных интервью, высоколобых культурных ночных шоу, куда второй раз вас никогда не пригласят. Так почему бы не отнести сюда и канун обретения первой собаки?

На вечеринке я рассказываю некоторым гостям, что завтра поеду за собакой. Кто-то отвечает: «И что?», кто-то – «Потрясно!». На самом деле всем плевать. Впрочем, учитывая тотальный эгоизм и безразличие присутствующих, я могла забирать хоть тигра-альбиноса, и дождалась бы самое большее вежливых зевков.

Чарли не пошел на концерт. Он редко ходит со мной на мероприятия: «Мне неинтересно быть приложением к тебе».

Будильник звонит в семь, и Чарли выдает: «Так», подразумевая «время собираться».

Он-то с утра бодр и свеж. Полежав еще немного, снова говорит: «Так», – и встает. Приняв душ и дозу кофеина, Чарли успел одеться и завершить утренние сборы парфюмом еще задолго до того, как я оторвала голову от подушки. Он даже ухитрился немного закупиться и подготовиться к финансовому экзамену.

Подлинные физические страдания этим утром мне причиняет не свет, а похмелье, которое, разумеется, дает о себе знать; причем проблема скорее ментальная. Ощущение такое, будто маленькое создание аккуратно крадется туда-сюда по лобной доле мозга, препятствуя моим исполнительным функциям, тем из них, которые заставляют тебя встать и показать им всем.

Мои собственные ограничения усиливает избыточная активность Чарли. Чем больше он делает внизу, тем меньше у меня сил встать. Меня атакует звук готовящегося на кухне смузи. И дело не только в шуме. Дело в том, что он зеленый и создан для Чарли знаменитым, нестерпимо прекрасным диетологом. Я прикидываю, успеем ли мы захватить пачку чипсов с перцем и солью.

– Так. Ты уже встаешь? – доносится вопрос снизу. Я знаю, что на самом деле он хотел сказать: «Вали на хрен из кровати, ленивая корова».

– Да, да.

Я натягиваю вчерашние шмотки, скатываюсь вниз, пытаясь уловить остатки приятного запаха, и бодрящимся голосом спрашиваю:

– Можно мне чашку чая?

Раздраженный необоснованным желанием получить сибаритский эликсир типа крепкого ассама с молоком, он огрызается:

– Нет, Кейт. – Очевидно, он уже далек от чайной части дня. – Нам надо идти.

Как ошпарило. Похмелье повышает чувствительнось. Меня только что наказали за то, что я – это я.

Чарли знал, во что ввязывался. Он утверждает, что влюбился, когда увидел, как я грызу яблоко за рулем побитой Honda CR-X, стоившей мне всего четыреста фунтов. Вместо сломанного люка на крышу я натянула мешок для мусора. Я называю ее моей «Порше Банана».

– Почему не ездишь на моей машине? – спросил Чарли, когда я не прошла техосмотр. – Я ее почти не беру.

Это была увертюра к долговременным отношениям.

Я представила полторы тысячи фунтов, которые помогли бы привести «Банану» в порядок, соотнесла это со стремительно сужающимся рынком фриланс-журналистики и ответила: «Да, спасибо, если ты точно не против».

– Нисколько. Люблю вдыхать запах твоих духов, когда сажусь в машину после тебя.

Так мило и романтично. «Люблю вдыхать…» Но не в том дело. Это был переломный момент, тогда почти незамеченный, хотя очень важный. Я отказалась от части своей независимости. Чарли начал мне помогать. В мире равенства, который я выдумала, у меня была куча денег. Беда в том, что я выстроила это ощущение в миазмах бесконечного кредита, выданного на двадцать лет. Все эти «не-твои-цыплята-денежки» теперь возвращались домой на насест – не только у меня, во всем мире, – и с тех пор я жила в тесных отношениях со счетами по кредитной карте, налоговой службой и финансово подкованным парнем.

Этому равенству есть альтернатива, о которой я знаю от поколения матери: мужчина, который тебя поддер-живает.

Нет, Чарли не богач. Мы живем в маленькой милой квартирке, я плачу за ипотеку чуть меньше, чем он, а он больше кладет на счет в банке. Учитывая налоговый дисбаланс, я чувствую себя обязанной стирать ему носки. Еду чаще покупает он, чем я. В этом году взял на себя мои налоговые счета. Вроде бы все это здорово, но ощущение, что предаешь свои идеалы. И вообще, ничто в жизни не дается даром, детка.

Женщины иногда выбирают отношения по типу откровенной сделки. У каждого есть то, что нужно другому: с него деньги, с нее секс. Это совсем не то, чего я хотела.

Но трудно говорить о балансе сил, если ты на мели. Споры вокруг денег Чарли всегда выигрывает. Мать постоянно твердила мне: «Когда финансовые проблемы стучатся в дверь, любовь вылетает в окно». В этом есть определенная ирония, ее судьба вполне вписывается в схему «позволь мужчине поддержать себя». Я не хочу быть такой. Но похоже, что мы движемся именно в эту сторону.

– Так, – повторяет Чарли. – Пойду заберу машину.

Господи, он когда-нибудь прекратит говорить «Так»? Пока нет машины, я сделала себе чай и жду его у нашей задней двери на Тредголд-стрит. На самом деле это всего лишь калитка в ветхий переулок с задними входами в дома наших соседей с Гренфелл-роуд и Тредголд-стрит. Наша передняя дверь – задняя дверь второго этажа, к которой ведут гремучие металлические ступени. Если хотите жить в фешенебельном Ноттинг-Хилл, забудьте о роскоши типа парадного входа, если, конечно, вы не богаты. Только в этом случае передние двери – действительно парадные. Ну а если вы мегабогаты, то у вас еще и бассейн в подвале.

Мы уже выехали в центр, и я вспоминаю, что забыла снять наличные, которые надо отдать за собаку, так что нужно остановиться у банкомата. Чарли, хотя ничего не говорит, прямо-таки пышет раздражением из-за моей предсказуемой несобранности.

После напряженной пятиминутной тишины он вдруг спрашивает:

– Как у тебя сейчас с деньгами, Кейт?

Ага, вот и один из специальных вопросов-наказаний. Вопрос провокационный, и он знает, что это отличный повод открыто на меня злиться. Он задает его, только когда у нас наступает период едва сдерживаемой враждебности. Сердце у меня падает. Не лучшее время для беседы о финансах. Если я открою, что денег в банке у меня хватит ровно на собаку из третьих рук, ситуация скатится в разговор о кредитоспособности и о том, как безалаберным подходом к деньгам я хороню наш шанс на высокий ипотечный рейтинг.

Выбора нет. Надо соврать.

– Неплохо, – отвечаю весело. – Пара тысяч в банке, и еще несколько тысяч мне должны.

Раздражение у него не проходит, но в вербальной форме целиком переносится на пробки и других водителей; он прямо как уличный пьяница с синдромом Туретта, ругающий подхваченные ветром бумажные пакеты. Я съеживаюсь на пассажирском сиденье, придавленная вчерашней текилой и растущей горой обид.

– Да ладно тебе, Чарли, сегодня ведь такой хороший день. Я волнуюсь, а ты? Мы забираем нашу собаку.

– Ммм, ага, – бормочет он, и я жду, пока атмосфера в машине разрядится и в наше общение вернется тепло.

– Сука! – водительнице «Приуса».

И в таком духе проходят следующие полчаса на М-25.

– Долбаный козел! – Чарли бьет кулаком по клаксону: белый фургон подрезал его на перекрестке.

Сосредоточься на собаке. Думай о хорошем. Думай о животном, которого ты еще не встретила, которое вот-вот придет и будет жить в твоем доме.

– Сара сказала, мы не должны кричать при нем. Если кричать, он описается, – говорю моим специальным, размеренным и очень спокойным тоном. – Ты точно остынешь до того, как мы заберем собаку?

Почти невозможно произнести в такой ситуации что-то, звучащее не пассивно-агрессивно.

– Да, конечно, – отвечает Чарли предельно спокойным тоном, который он расчехляет, когда я начинаю говорить своим «очень спокойным» голосом. С каменным лицом он смотрит на дорогу. Мгновения тишины длятся до тех пор, пока очередной «Приус» не влезает в чужой ряд.

Я громко вздыхаю.

– По какому поводу вздохи?

– По такому – не знаю, как еще снять напряжение в машине. Разве нельзя просто радоваться этому дню?

– Радость – понятие преувеличенное, – бурчит он, но, по крайней мере, не орет снова «козел!». Хоть какое-то перемирие.

– Я вот думаю, сколько его какашек соберу за год?

Чарли вопрос игнорирует, но посчитать несложно. Понятия не имею, сколько раз в день испражняется собака, наверное, максимум два. Может, чуть больше после сытных дней типа Рождества. Хотела было над этим посмеяться, но какой смысл – моя аудитория только и делает, что грозит кулаками водителям «Приусов».

Как перестать волноваться из-за пса? Никак. Принимаюсь листать Инстаграм. Открыла страницу Чики. Кажется, у меня развилась легкая одержимость крупными планами ее блестящих губ и динамичными фото во весь рост в мини-шортах. Обычно она заботится только о том, как бы подчеркнуть великолепные ноги, но сегодня запостила мотивационную цитату: «Каждая женщина – твоя сестра; относись к ней соответствующе».

«Сестренка!», «Подписываюсь!», «Обожаю тебя», «В точку». Внизу, должно быть, штук тридцать комментариев, все сопровождаются сердечками и эмодзи типа «дай пять». Странно. Как будто она Эммелин Панкхёрст[17], кричащая: «Свобода или смерть!»

Я тоже написала: «Ты о чем вообще? Да каждая сеструха только и жаждет, что стащить твои шмотки и устроить кулачные бои за место под солнцем!»

Бессильная немая злость на Чарли слегка улеглась, вытесненная подстегнутыми Инстаграмом завистью и уязвленным чувством превосходства. Как же это работает – смесь горячих шортиков, блеска для губ, макияжа и тупого феминизма? Она ведь просто маленький глупый ребенок. Как ей удалось заполучить еще почти пятьдесят тысяч подписчиков с той ночи у Тимбо? Мне тоже захотелось орать «Сука!» водительницам «Приусов».

– Скажи, я несносная и придирчивая? – спрашиваю Чарли.

– Да, иногда ты бываешь слегка стервозной, – отвечает он ровным тоном. Но в голосе звучит нежность, и день сразу окрашивается другими цветами. Я оживаю, настроение поднимается. – Но я знаю: какой бы злой ты ни была снаружи, в глубине души тебе еще хуже, и стараюсь этого не замечать.

Свой комментарий под постом Чики я завершила плачущим от смеха эмодзи и иксом, обозначающим поцелуй. Надеюсь, это нейтрализует язвительность. Саркастичные люди, которые пишут заумные комменты в чужих профилях, – те еще гады, но раз уж я катаюсь по полу от смеха, а после дарю поцелуй, то я лучше такого дебила.

Чика никогда не бывает злой или саркастичной; иногда подшучивает над любовью к пончикам, а когда она и ее друзья собираются вместе, то фотографируются с высунутыми языками, но… я обрываю эту мысль: чувствую, что завожусь. Так бывает, если слишком долго листаешь Инстаграм.

Убираю телефон в бардачок.

Все остальные перекрестки мы минуем почти без ругани, и вот наконец «Террок Сервис». До двенадцати еще далеко – как оказалось, мы выехали в удачное время. Вот же досада. А Сара написала, что опоздает. Теперь придется торчать в унылом зомби-сборище среди бетона и припаркованных «Воксхолл Зафира»[18]. Мы заказываем жутко дорогой, но отвратительный кофе, посещаем туалет, язвительно проходимся по людям, нагруженным подносами с лакомствами из «Криспи Крим» или «Бургер Кинг». На автозаправочной станции есть чем заняться – можно посидеть в большом массажном кресле, поиграть в автоматы в двух развлекательных залах или купить дорожную подушку для сна. Но мы с Чарли – средний класс, а городскому среднему классу делать все это запрещено. Нет, нет, что вы, я не стану есть сосиски в тесте от «Греггс»![19]

Обычно я получаю огромное удовольствие, если покупаю на заправке что-то перекусить. Потому что, когда я была маленькая, мне это запрещали. За все мое детство мы ели там всего раз; ни мать, ни отец, ни отчимы, ни мачеха никогда ничего подобного не делали: в те времена родители из среднего класса останавливались на станции только для того, чтобы отвести ребенка в туалет, и ради этого приходилось целый час вопить и подпрыгивать на сиденье (что было легко, потому что тогда детей ремнями безопасности еще не пристегивали).

Чипсы. Возьму пачку «Фрэззелс».

В середине и конце семидесятых мои родители, представители среднего класса, нашли автозаправочным станциям подходящее применение – там они передавали друг другу детей и чемоданы после того, как заканчивалось очередное разрешенное посещение.

Не хочу спорить с Толстым, но все-таки считаю, что многие несчастливые семьи очень похожи. Мать с отцом разводились хрестоматийно для беспорядочных семидесятых: битва за детей, поливание друг друга грязью, ненависть к бывшим и всякие гадости. Это прежде всего, а также – куча денег на адвокатов, обиды, крики и нервные срывы при передаче отпрысков, судебные разбирательства, смертельная вражда из-за имущества. И все это на публике; единственное, чего не видят окружающие, – слезы. Их я пролила очень много.

Показывать, как я скучаю по маме, живя с отцом, было неприемлемо. Я плакала по ночам, и никто не обнимал меня, чтобы помочь заснуть; все мои письма к матери прочитывали до отправки, а попытки походить на нее высмеивали. Я жила в доме, где меня наказывали за то, что я – ее дочь. Я любила отца и мачеху и верила: то, что они рассказывают о маме, было отчасти правдой. Но вряд ли мне нравилось выслушивать это в семь, девять или двенадцать лет. Не нравится и сейчас, когда мне сорок шесть с лишним. Она – моя мама, и говорить гадости о ней и бабушке, когда та была жива, на мой взгляд, имели право только мы с братьями и еще два наших дядюшки. Если же такое позволял себе кто-то еще, мне сразу хотелось дать ему по башке. Но я сдерживалась, потому что боялась мачеху. Сейчас я зла ни на кого не держу, но все это наградило меня кучей проблем, наименьшая из которых – отвращение к автозаправкам. В них и правда нет ничего хорошего, кроме чипсов.

– Ненавижу эти станции, они мне напоминают…

Чарли кивает и перебивает меня:

– Ух. Только глянь на того мужика с огромной коробкой пончиков. Вряд ли он собирается поделиться с одиннадцатью коллегами. Что-то я их нигде не вижу.

Вспоминая о том, как родители передавали нас друг другу, я снова ощущаю детскую панику и полную беспомощность. Даже у мамы во время разрешенного посещения я считала дни, часы и минуты, а под конец – секунды, пока не приходилось прощаться с ней на очередные два месяца или больше. Сама мысль об этом погружает в тоску.

Но я ее отгоняю. Ведь это было давно, целое поколение или больше назад. Похоже, я жду сочувствия прошлым несчастьям. Откатываю к исходной точке и завожу шарманку:

– Это место меня нервирует. Мне нужно позвонить психотерапевту. – Голос плаксивый, как у типичной обитательницы Лос-Анджелеса, пальцами изображаю пафосные «кавычки».

– Перестань. Похоже на мою бывшую жену, – бесстрастно произносит Чарли.

Никаких эмоций, нет даже довольного фырканья. Я возвращаюсь к пакетику чипсов.

Шум трассы тает в воздухе позади нас, среди бегущих облаков пробивается слабое январское солнце. Все нормально, ты здесь не затем, чтобы тебя вырвали из рук матери. Или чтобы сесть за руль «Приуса». Или съесть сосиску в тесте от «Греггс». Мы приехали забрать собаку.

У нас будет собака.

Почти час проходит в таком подвешенном состоянии. Наконец Сара пишет: «В зеленой легковушке. Сзади у фонаря».

Очень информативно. Все это место – гигантское море легковушек и фонарных столбов. И «сзади» чего именно? Я подробно описываю ей, где мы находимся.

Мы всматриваемся в машины, вытягиваем шеи.

В этом вихре предвкушения тут же забываются и печальное детство, и вчерашнее похмелье. Ну где же он?

– Кажется, я его вижу, – указываю на нечто, катящееся к нам по асфальту. Кончик носа торчит из спутанного комка шерсти цвета старых спортивных носков. Спина выгнута, плечи сгорблены, как у огромной грязной креветки, голова низко опущена. Да уж, не красавец. Наполовину дворняжка, наполовину маппет с анорексией. Я машу Саре, она приветствует нас с куда меньшим энтузиазмом – кивает и натянуто улыбается.

Этот незнакомец через минуту-другую войдет в нашу семью. На краткий миг, глядя на него, я запаниковала: а смогу ли его полюбить? Но какой грациозный прыжок, какой охотничий шаг! В них есть что-то благородное, такое впечатление, что суставы пса из резины. Собаке каким-то чудом удается быть одновременно и грязной дворняжкой, и абсолютно королевским лерчером.

Итак, вот он. Сара сдержанно извиняется, явно не считая это обязательным.

– Держите, – протягивает поводок. – Простите, от него пахнет. На него стошнило другого пса.

Это сильное и нежное ощущение, когда обхватываешь руками голову собаки, чтобы сказать: «Привет!» – и чувствуешь маленький твердый череп под мягкой шерстью и тонкой теплой кожей. Он смотрит на меня настороженными глазами цвета старых каштанов, их окаймляют темно-коричневые веки. Под глазами кожа слегка запавшая и темная, словно у него было несколько бурных ночей. А пахнет он как жидкость, скопившаяся на дне мусорного бака. Мое сердце замирает. Внутри открывается неведомый клапан.

– Привет, мальчик. Привет. Будешь жить с нами.

Чарли берет пса пройтись по парковке, чтобы он сделал свои дела прежде, чем мы вернемся в Западный Лондон. Пес оставляет здесь первую из тысяч кучек, которые нам предстоит подбирать за ним все следующие годы. Должно быть, он сильно «отчаялся».

Я остаюсь с Сарой, чтобы расплатиться. Вручаю ей сто шестьдесят фунтов. Она не глядит на меня, но я чувствую неодобрение и разочарование. Я предпочитаю относить себя к простым людям. Но сейчас, в жилетке из меха койота, стоя рядом с женщиной, которая спасает белок и хомяков и носит акриловую парку вкупе со старыми розовыми резиновыми сапогами, я понимаю: это не так.

Очевидно, она ожидала пачки потолще.

– Извините, мне больше нечего дать.

В воздухе висит недосказанность, как-то связанная с ее преданностью животным, моим меховым (правда, из секонд-хенда) жилетом и представительной служебной машиной Чарли.

– Еще за ошейник. Мне пришлось его купить, – добавляет Сара.

Ощущение такое, будто я обманываю нищего у метро.

– Простите, но у меня в самом деле больше ничего нет.

Что правда, то правда: денег нет вообще. Чтобы заплатить за собаку, я сняла со счета все до последнего пенни, а за остальное – лежанку, ошейник, поводок, еду и прочее – собиралась платить кредитной картой.

Мы прощаемся, и она даже как-то смягчается.

– Надеюсь, он вам понравится. Мерлин – чудесная собака.

– Вообще-то я хочу поменять ему имя.

– Что? – чуть не вскрикивает Сара, явно оскорбленная. – Я его назвала Мерлин!

Понятия не имею, почему она присвоила ходячему ершику трубочиста имя мифического средневекового мага. Спрашивать не буду, не то совсем испорчу о себе впечатление. Но пес не похож на колдуна. Скорее на волка. Я буду звать его Вулфи.

Путешествие домой – сплошное счастье: мы оба с восторгом и любопытством смотрим на пахнущего тухлятиной странного зверя. А он сидит себе у меня между коленей на коврике.

Все водительницы «Приусов» как по волшебству испарились. И не попалось ни одного козла, на которого стоит орать. Может, у Вулфи и вправду магические способности.

На полпути мы останавливаемся, пес выходит вместе со мной, потом запрыгивает обратно в машину на заднее сиденье. Уселся себе и глядит в окно, раскрыв пасть так, будто широко улыбается. Я не могу остановиться, постоянно оборачиваюсь и снимаю его, тут же с нескрываемым возбуждением отсылая фотографии моей семье.

Мы вновь тормозим, на этот раз в зоомагазине в Килберне недалеко от дома, чтобы купить лежанку и шампунь – нужно же смыть с собаки блевотину. Я поснимала с полок все собачьи лежанки, и пес послушно пробует каждую из них, как Златовласка. Остановился на самой большой, свернувшись в ней как змея. Это напомнило мне фарфоровую фигурку, которая была у меня в детстве, – спящего щенка: он идеально помещался в маленькой плетеной корзинке. В глубине души я знала, что лежанка все равно недостаточно велика и собаки не всегда спят, уткнувшись носом в хвост, но все равно ее купила. Я хочу купить ему все.

Консультант в зоомагазине говорит, что Вулфи наделал лужу в отделе сухого корма. Я уверенно отвечаю, что это не он. Консультант, вытирая лужу, реагирует спокойно и корректно: «Все нормально, такое случается постоянно. Не беспокойтесь».

Но я не просто хочу верить, что моя собака не из дурней, страдающих недержанием, которые делают лужи в зоомагазине. Я это знаю точно. Какой смысл защищаться от обвинений в том, чего моя собака не совершала? Мой пес не из тех, кого оставляют в одиночестве больше чем на час в день. Почему я так уверена, что это не он надул? Потому что Вулфи все время невозмутимо бегал вокруг полок на длинном поводке и старался мне угодить, втискиваясь в слишком маленькую лежанку. Он не пакостил за моей спиной.

– Должно быть, это другая собака, – говорю я с полной уверенностью.

Дома я раздеваюсь, чтобы помыть пса в душе, в нашей маленькой ванной комнате рядом с кухней. Самой ванны у нас нет – еще один вынужденный компромисс, если хочешь жить в Ноттинг-Хилле. Я седлаю Вулфи и держу за ошейник, чтобы не сбежал. Тру его, полощу, он же, страдальчески склонив голову, терпеливо ждет. Все это, конечно, потребовало немалого времени. Я не учла, что владение собакой подразумевает еще и такое. Не подумала о многом, что не исчерпывается поиском хороших мест для прогулок.

Мокрое тело пса похоже на скелет, глаза выпирают из черепа, как большие черные стеклянные шарики. Я вытираю его белым полотенцем, и сам он несколько раз отряхивается, прежде чем отправиться к толстому черно-синему турецкому ковру рядом с маленькой дровяной печкой. Он ложится и, пока сохнет, становится все больше и пушистее, пока не начинает напоминать миниатюрного яка. Грязно-матовый оттенок старых носков сменился насыщенным цветом печенья «Рич Ти» с золотистыми подпалинами, разбросанными хаотично, так что выглядит его шерсть точно фрактал, всегда немного по-разному.

Телевизор включен, но я смотрю только на пса, впитывая каждую деталь. Шерсть на груди белая, красивая. Живот слегка сужается к бедрам, и на бледно-розовой, как у поросенка, коже меха почти нет, только странное коричневое пигментное пятно. Длинные ноги изогнуты и охватывают друг друга, точно пушистые спагетти. Мы с Чарли сидим рядом на диване, глядя на третьего члена семьи. И оба улыбаемся.

– Посмотри на него. У нас теперь собака.

Вулфи поднялся, сделал впечатляющую растяжку, в которой инструктор по йоге распознал бы позы «собака мордой вверх» и «собака мордой вниз». Потом замер у моего колена, втягивая носом то, что должен сообщить ему воздух. Взглянув на меня, легко запрыгнул на диван между нами и положил подбородок на бедро Чарли.

Глава вторая

Вормвуд-Скрабс, вот куда мы отправились после полудня в ближайшую субботу. И в воскресенье тоже. После пары прогулок на специальном длинном поводке я решилась отстегнуть пса.

Мы идем вдоль восточной окраины Скрабс рядом с полосой неухоженного леса.

Когда я отпустила его в первый раз, он не сразу понял, что обрел свободу, и сначала шел рядом с нами. Потом осторожно начал удаляться. Дюйм за дюймом, фут за футом, засеменил своей дорогой, постоянно оглядываясь и проверяя, все ли у нас в порядке. «Гуляй. Хороший мальчик».

Пес потрусил дальше, обнюхивая землю. Отбежав на несколько футов, увеличил скорость, и, уверившись в свободе, сделал небольшой почетный круг рваным галопом. Остановился и отпраздновал волю парой прыжков, достойных лошади на ковбойском родео, а затем принялся обнюхивать кустарник.

– Кажется, его давно не спускали с поводка, – говорю я. – Интересно, Сара давала ему побегать?

– Может, и другие хозяева не давали, – добавляет Чарли.

Я подзываю пса:

– Ко мне. – Он подбегает. – Какой хороший мальчик. – Вулфи вежливо сидит, пока я кормлю его собачьим лакомством и глажу по спине. – Хороший пес.

В понедельник Чарли, как обычно, идет на работу. А я? Как только появился Вулфи, всем, кто согласен слушать, я сообщаю, что у меня «отпуск по уходу за питомцем». Мне нужно несколько свободных дней, чтобы подружиться с лерчером. Мы с Вулфи изучаем окрестности на шести ногах.

Я выхожу на традиционную семиминутную прогулку за кофеином: от нашей задней двери на Тредголд-стрит к северу, вокруг кенсингтонского спортцентра, мимо приемной хирурга и через Уолмер-роуд – на кратчайший путь, который отделяет кварталы муниципального жилья из красного кирпича 1930-х годов от тех, что построены в шестидесятые. Это настоящий крысиный лаз, узкий и темный, но Вулфи нравится. Здесь, на тридцатиметровой улочке, он чаще втягивает воздух и оставляет метки. Я читала, что в таких случаях нужно дергать за поводок, заставляя собаку идти вперед, но маленькая полоса пешеходного асфальта, усеянная собачьим дерьмом, доставляет Вулфи такое удовольствие, что мне не хватает выдержки во всем следовать советам Барбары Вудхауз[20]. Пусть повеселится.

Тем не менее я решила, что на этот раз мы не пойдем, а поедем, потому что со всеми важными собачьими делами и приседаниями, чтобы подобрать утреннее дерьмо, пока дойдем до «Кофи Плант», я захочу уже не кофе, а обед.

Наутро и мои волосы, и собачья шерсть после сна торчат в разные стороны. Мы выезжаем на моей старой «мини». Пес сидит рядом на потертом кожаном сиденье, сосредоточенно и прямо. Мохнатая морда попеременно смотрит то прямо вперед, то налево в окно, то направо на меня; Вулфи – мой второй пилот, прямо как Чубакка на «Тысячелетнем Соколе».

Газетный киоск, кофе, прогулка – в таком порядке. Я паркую машину на степенных старинных белых улицах Кенсингтона недалеко от дворца. Мы делаем полный круг по Кенсингтонским садам и Гайд-парку.

Возвращаясь к машине, замечаю «Кенсингтон Вайн Румс» – пятьдесят сортов вин по бокалам. Пожалуй, возьму один, а к нему – зеленый салат и мясную нарезку.

Осторожно просовываю голову в дверь.

– Вы не против собак?

– Мы любим собак, – отвечает официант-ирландец, протирая бокалы за стойкой.

Есть же правило – не пить в одиночку, верно? Пить наедине с собой в обеденное время – прямой путь к алкоголизму. Если, конечно, вам нечего праздновать, а у меня повод есть. У меня теперь собака. И я в «отпуске по уходу за питомцем».

«Отпуск», наверное, дурацкая затея. Фрилансеру никто не платит, если он не работает. За все тридцать лет трудовой жизни я наслаждалась максимум шестьюдесятью днями оплачиваемого отдыха. Но эти самовольные каникулы просто изумительны.

– У вас есть легкое красное вино под ланч, такое, знаете, детское?

– Может, божоле? – предлагает ирландец. – Или… – тут его интонация меняется, дабы польстить мне предположением, что я опытная леди средних лет и разбираюсь в том, что заказываю, – австрийский блауфранкиш?

Естественно, польщенная, я подтверждаю:

– Блауфранкиш, но маленький, сто двадцать пять. – Ну разве я не молодец? Такая маленькая порция! Я так довольна собой, что не сомневаюсь: сто двадцать пять граммов хорошего вина – оптимальная гомеопатическая доза, питательная и здоровая.

Вулфи растянулся рядом, положив подбородок на пол; его органы чувств спокойно обследуют помещение. Он едва шевелится, сдержанно принимая от меня кусочек французской колбасы или ленту байоннской ветчины.

Я листаю газеты. Вскоре пес поднимается, чтобы обнюхать винные стеллажи слева. Официанты по очереди с ним нянчатся.

Идеальная композиция; столик на одного означает, что я могу есть и пить без необходимости с кем-то разговаривать, а с благодарными челюстями Вулфи еду не придется выбрасывать; и я пью за ланчем, потому что у меня есть компания; и… минусов в этой ситуации я вообще не вижу. Разве что, если взять еще бокал вина, машину придется оставить и забрать позже.

– Как вам блауфранкиш? – спрашивает официант. Как выяснилось во время короткой беседы, он учится в докторантуре Имперского колледжа.

– Очень понравилось!

– Еще бокал?

– Почему бы и нет!

Основная часть нашей квартиры подчинена потребности Чарли в чистоте. Беспорядок его расстраивает, а меня чистота не бесит, поэтому я обуздала природную неряшливость. Это нормально, но мне нужна и собственная комната – и не только для того, чтобы писать[21].

У моего кабинета много имен: «рабочая комната», «мастерская», «гостевая», «западное крыло», «помойка». И чаще всего – «там» из фразы «просто швырни это туда».

По полу «там» разбросана бумага, стены увешаны картинками. Громоздятся полки с книгами, сложенными стопками и впихнутыми, как попало. Каждое свободное место занято открытками, сломанными брелоками от «Тиффани», сотнями старых блокнотов… и стикеры, стикеры повсюду. На них идеи рассказов, фитнес-задачи и всегда суммы денег, которые я должна всем, от налоговой до матери.

Если стирка и меня нет дома, Чарли всегда ставит сушку для белья посреди моей маленькой комнаты. Если где-то в квартире я бросаю одежду или обувь, а на Чарли нападает желание убираться, вещи отправляются сюда же. Иногда я обнаруживаю, что дверь в комнату не открывается, потому что по пути к сушилке он обронил пару мокрых мужских носков.

В этом апофеозе бардака, а порой и отчаяния, стоит мой вишневый стол. Сидя за ним, я вижу переулок за домом. Готовясь к прибытию Вулфи, я в числе прочего соорудила для него под столом уютное гнездышко. Решила, что это будет только его убежище, где люди никогда его не побеспокоят, и пусть он знает об этом.

Теперь я, похлопывая по этому месту, зову его. Он приходит и послушно ложится под стол, хотя по собственному желанию вначале делал так редко. Но мне очень нравится, когда Вулфи там. Дошло до того, что я стала его туда заманивать: покупала у халяльного мясника на Портобелло-роуд маленькие мешочки за один фунт с бараньими голяшками и бросала одну вниз, чтобы лежание у моих ног ассоциировалось у пса с раем, наполненным разными вкусностями. Когда я ем за работой – а это бывает куда чаще, чем короткие вылазки на обед, – то в завершение трапезы ставлю тарелку на пол, чтобы он уничтожил остатки. Все что угодно, лишь бы его удержать. Люблю, когда он там.

Но обычно Вулфи, приняв взятку, съедал ее и шел спать куда-нибудь в другое место, где сильнее пахнет человеком, вроде груды оставленной для стирки одежды на полу в ванной или на диван; куда-нибудь, где можно вытянуть длинные ноги и, расположившись поудобнее, наблюдать, что происходит вокруг.

Собачья лежанка оказалась тесной для большого мускулистого тела Вулфи. Надо было довериться интуиции, а не безумному желанию тратить, тратить и тратить. Не первый раз я покупала что-то слишком маленькое, хотя точно знала: оно не подойдет.

Приобретение собачьей лежанки – такой же безответственный шаг, как покупка ботинок от «Гарет Пью» тридцать восьмого размера. Я заказала их онлайн и потом мучилась в этих колодках со своим тридцать девятым. А еще вспоминается белый узкий топ с высоким воротником, в который вписались бы только сиськи размером с пчелиный укус и спина без грамма жировых отложений. Для Чики в самый раз. Но не для меня. То же и с лежанкой. Все мы живем надеждой.

Я вытащила ее из-под стола и вместо нее набросала старых одеял, добавила потертую мягкую подушку и рваный индийский шарф. Со временем я стала кидать туда все что угодно, вроде старого дырявого носка или чего-то еще, что не жалко выбросить. Вулфи понравилось, и теперь он приходит чаще. Я работаю, уткнувшись пальцами ног в теплый шелковистый живот, о чем всегда и мечтала. Гнездо – кабинет Вулфи, и он посещает его, как и другие излюбленные уголки дома, когда хочет заняться наиважнейшим делом: поспать. А спит он двадцать два часа в сутки. Но я больше не пишу одна. У меня есть коллега. Со штатным сотрудником по имени Вулфи моя рабочая жизнь улучшилась. Купленную в спешке кровать я перенесла в гостиную и похлопала по ней, приглашая пса опробовать ее там. Он послушно улегся и свернулся калачиком, чтобы уютно поместиться внутри. Но через пять минут уже запрыгнул на диван. Тогда я убрала лежанку совсем.

Содержать собаку, как выяснилось, не слишком дорого. Я беру для Вулфи блоки замороженного собачьего мяса – потроха, говядину, баранину, индейку и тому подобное. Называю это «песьими котлетками», он получает их раз в день вдобавок к остаткам нашей еды. Кости мы ему тоже даем. Больше я ему ничего не покупала, разве что мячик, за которым он иногда бегает. А ничего другого ему, в общем-то, и не нужно.

Как-то я взяла Вулфи на званый ужин к подруге Анабель в Куинс-Парк. Три пары, и я одна: вечер Чарли считает временем подготовки к работе на следующий день. Так что моя пара – Вулфи. Я немного сомневалась, не странно ли явиться туда с собакой. Решила, что в целом да, немного странно. Но поскольку ожидаются мой брат Уилл с женой, а Анабель – моя хорошая подруга, возможно, все они будут рады познакомиться с моим новым мальчиком. Кроме того, это удобно: вместо того чтобы тащить пса домой закоулками Западного Кенсингтона после прогулки по Вормвуд-Скрабс, я пройду оттуда по Скарбс-лейн милю или около того на север, через Харроу-роуд.

Вулфи запрыгнул на пассажирское место рядом и сидит, сосредоточенно глядя вперед; мой Чубакка снова со своим Ханом Соло.

Какое-то время я просто наблюдаю за ним. Он это знает, но неподвижно смотрит перед собой, как часовой у Букингемского дворца. Лишь один раз резко повернул голову вправо и оглянулся, прежде чем вернуться к строгой протокольной позе.

Я веду машину, поглядываю на него и улыбаюсь. Это не просто улыбка, у меня в груди словно что-то расцветает. Наблюдать за Вулфи – огромное удовольствие. Я опустила окно, и он осторожно потянулся к ветру, шерсть у него сплющилась и отлетела от носа. Радость, которую ему это доставило, сложно описать. Будь у меня в ухе глаз, я смотрела бы на собаку часами.

Дорога от Скрабс до Анабель недолгая, если б не пробки. Включаю приемник. Он настроен на «Радио-4», потому что оно интересное и все такое. К тому же слушать его полезно для работы – ты всегда в курсе новостей. Ага, программа по искусству. Мои горячие уши ревниво внимают сладкому вкрадчивому голосу Мелани Оксбридж.

Мелани Оксбридж – не ее настоящее имя. Она журналистка примерно моего возраста, но гораздо более успешная. С тех пор как она написала первую книгу блестящих и удивительно забавных феминистских эссе, ее постоянно показывают по телику и приглашают на радио.

Я не люблю Мелани Оксбридж. Мы раньше общались. Говоря о феминизме, единстве, справедливости, этих правильных вещах, она всегда слегка проходится по тем «возлюбленным сестрам», которые хотя бы немного не похожи на нее. В медиасреде таких Мелани Оксбридж несколько. Она получше других, но я знаю по опыту: сути это не меняет.

В начале нулевых мы с дорогушей Мелани ездили в пресс-тур на юг Франции. Обдуваемые легким ветерком, лежали рядом у бассейна только что отстроенного отеля на другой стороне залива Сен-Тропе. Зачем устроили эту поездку, так и неясно, но нас водили в прекрасные рестораны, и, пока «работали» вместе, то есть валялись у бассейна, потягивая розовое вино, мы как-то сблизились. По крайней мере, я так думала. Женщины, бикини, бассейн… Я немного ослабила оборону и, когда речь зашла о планах на жизнь, дала понять, что хочу замуж.

– Замуж? А зачем тебе замуж?

Я тут же осознала, что ляпнула несуразицу, и попыталась вскарабкаться обратно на феминистскую платформу.

– Ну, я бы надела белую тройку, как у Бьянки Джаггер, а не дурацкий торт из кружев, и еще произнесла бы речь. Нет, я не покупаюсь на сказку, просто…

На самом деле я хотела замуж. Мама говорила давным-давно, что у меня будет свадьба, и я мечтала об этом празднике, о линии, которая подведет итог безалаберности, о разной романтической суете. Почему я так этого хотела? В первую очередь потому, что была дурой, и рядом с Мелани это стало кристально ясно. Какой уж тут феминизм.

– Просто я… я… – больше сказать было нечего.

И тут же на меня лавиной обрушилась до предела заезженная лекция о бессмысленности брака.

– Кто написал эти сказки? Мужчины. – Я пискнула, что мне это известно, но она не слушала. – Брак – это патриархальный институт, созданный для контроля над женщинамин. Брак – основанное на байках проклятие, институт с такой гадкой историей, что даже мерзко становится. Это полная чушь.

Я в принципе не возражала: моей предусмотрительной матери брак не принес ничего хорошего, только приучил ставить домашние дела выше собственных суждений. Но я чувствовала себя униженной и попыталась выцарапать обратно хоть немного доверия.

– Я просто… просто хочу закатить большую вечеринку, только и всего.

Моя хрупкая самооценка тридцатилетней молодой женщины рухнула, как новорожденный жеребенок с подкосившимися ногами. Я только что купила первое дорогое бикини и, счастливая, прохаживалась в нем вокруг бассейна, покачивая бедрами не хуже Урсулы Андресс. Но легкий ветерок из мистраля превратился в ураган, который напрочь выдул из меня всякое эго. Остаток пресс-тура я провела в глубокой тоске, усугубленной тем, что кроме старой доброй Мел там присутствовал мой бывший с новой подружкой, и вдобавок – парочка мерзких коров на важных редакторских позициях в глянцевых журналах. Все это четко отпечаталось в памяти как ночной кошмар у бассейна новехонького отеля на другой стороне залива Сен-Тропе.

К слову, лицемерная сучка вышла замуж даже не один, а два раза – естественно, из-за налогов или еще по какой-то уважительной причине, связанной с детьми. Я же осталась гордой старой девой, хотя обычно старой деве полагается быть девственницей.

И вот я уже кричу радиоприемнику:

– Ну и кто из нас теперь феминистка, Мелани? – На слове «дважды» иронично поднимаю вверх два пальца, поддерживая руль коленом. – Ну так как, Оксбридж? Ну давай, давай, скажи.

Ответ очевиден – все еще она. Противно слушать ее долгую и занудную болтовню, которая вызывает смешки у неглупой ведущей. Мелани играет в феминизм и по-прежнему выигрывает.

Сестренка? Ага, конечно…

Она – просто бесплотный голос из радио. Но она что-то там комментирует, а я – нет. Голос Мелани звучит очень уверенно, и я ненавижу ее. Ненавижу себя за то, что ненавижу ее, и ненавижу ее за то, что она вызывает у меня такие чувства.

Щелк – переключаю станцию. «Радио-3». Остановимся здесь. Мощная симфоническая музыка. Малер, кажется.

На мгновение воображаю, что живу в Лондоне, в доме, где полным-полно книг. Может, даже веду бойкую колонку, которую все любят читать просто забавы ради, но на самом деле она невероятно глубока и раскрывает подлинные основы политического и культурного ландшафта. У меня берут интервью. Я сижу за столом, заваленным книгами, и люди вроде меня реальной разглядывают полки: «Господи, она читает такие толстые книги!» Ну да, это ведь та женщина, которой нравится слушать «Радио-3». Нет, не нравится. Слишком скучно и нагоняет еще больше тоски.

Сегодня вечером шкала успеха покажет истинное положение дел. Учтут все: работу, тело, ум, насколько белые у тебя белки глаз, подборку книг рядом с туалетом. Там обычно оценивают все.

Неприятный диалог с собой не прекращается, крутится в животе, как глист-акробат. Значит, нет Малеру.

Переключаюсь на «Радио-2». О, сплошной релакс. Тут обычно всякие шоу крутят. Невинные звуки. Фу. «Радио-2». Легонькая попса для взрослых, ведущая к полной деградации, а затем к умиранию. Я что, настолько напугана окружающим миром, что должна окружить себя звуковым эквивалентом тортиков «Мистер Киплинг» и абсолютно безопасной легкой музыкой? Акробат крутанулся еще раз.

«Радио-5»? Еще чего не хватало.

«6 Мьюзик». Вот это другое дело, это для меня. Средних лет, все еще классной, когда-то державшей дома винил. Когда-то лежавшей в своей тинейджерской спальне, слушая The Fall, Джона Пила и Энни Найтингейл. Проблема в том, что нет у меня в машине «6 Мьюзик».

Господи. Не жизнь, а катастрофа. Все, это уже слишком. Я убавляю громкость до щелчка, радио выключилось.

Пес на сиденье рядом свернулся калачиком, он как большая золотая монета, черные глаза-пуговки выглядывают из-под косматых бровей. Смотрит на меня, я – на него. Ах да, у меня же есть собака. Ленточный червь внутри немедленно подыхает, в сердце воцаряется любовь. Пес принимается вылизывать себе задницу; это просто чудесно.

Никакого постороннего шума, рядом со мной пес из третьих рук. Становится легче. Я торможу у «Боро Вайнз», покупаю бутылку бургундского алиготе из холодильника. Будет вино, да и вообще – куча поводов для хорошего настроения. Мелани почти забыта. Выгуливаю Вулфи пару минут рядом с винным магазином. Хватка Мелани слабеет. Пуф! И вот она окончательно испарилась.

– Знакомьтесь, это Вулфи. – Анабель открывает дверь, и я, топая, захожу, а она порхает вокруг, очаровательная и безмятежная.

– Ты великолепна! – объявляю с порога. – Шикарное платье.

Она заводит шарманку про то, что оно уже очень старое, а я целую ее в щеку и все твержу, как классно она выглядит. На мне самой турецкие армейские брюки, купленные на рынке Портобелло. Их с воодушевлением, но очень по-любительски перешили в афганской прачечной на Лэдброк-гроув. Футболка у меня заправлена наполовину, так что из дома я вышла «на стиле», как выразилась бы мама.

Стеф, жена моего брата, и Анабель, особенно когда они вместе, вызывают у меня изумление. Впечатляющие женщины, что тут скажешь. Куда до них какой-то Оксбридж! Большинство моих подружек на шкале успеха – маркеры женских достижений. Иногда мне кажется, что они – рок-звезды.

Стеф и Анабель выглядят всегда сногсшибательно, и с годами у них все больше интересных новостей. «Мы едем на Ибицу». «Я получила работу в Нью-Йорке». «Я редактор». «Я в свободное время строю дом в стиле модерн». «Слышала новости о Дэвиде Кэмероне?» «Да, я же вчера ужинала с Шерил Сандберг».

Но сегодня вечером, выходя из дома, я чувствовала себя такой классной. И это ощущение не покидает меня, несмотря на компанию двух шикарных особ. В основном потому, что со мной собака, которая деликатно изучает дом и при этом смотрится чертовски круто. Моя (наша) очередь получать дозу вербальных аплодисментов. Стеф: «Дорогая, он невероятный!» Анабель: «Боже, я уже его обожаю!» Стив: «Вы только посмотрите на этого парня». Уилл: «Здорово. Он прямо как Что-За-Беспорядок[22]. Помнишь эту книгу?»

– Он такой классный, Кейт, – хвалит Стеф. – И такой большой. На нем можно детей катать.

– Нет! Они ему позвоночник сломают.

Вулфи прошелся по углам комнаты, оглядывая будущее место преступления. Анабель и Стив из тех представителей среднего класса, которые обманывают себя, считая, что обладают неким эстетическим видением. На самом деле его нет. Они купили в пригороде здоровенный дом в стиле Тюдоров и перестроили его – убрали внутри стены и потолки. В огромном пространстве поместилось бы десять, а то и больше таких квартир, как наша с Чарли. И, в отличие от фахверковых соседских домов в стиле неотюдор, они выкрасили все в черный. В итоге дом мы называем «Звезда Смерти».

Слышится мультяшный хруст. Оказывается, Вулфи пошел за Стивом в кладовку и обнаружил кошачий корм. Прямо сейчас пес поедает контрабандное мясо.

Стива это не забавляет.

– Эй, пес ест еду Одри. А ну кыш отсюда! – Он тыкает Вулфи ногой, но тот продолжает есть. – Кейт, следи за своей собакой! – укоряет он меня по-доброму.

Поджаренные сердцевины артишоков, сбрызнутые хорошим оливковым маслом, кончились, как и маленькие оливки. Каждая тарелка, каждый бокал или блюдо рассказывают историю непринужденной изысканности, всюду смешение старого доброго фарфора и причудливых вещиц, найденных то на блошином рынке в Париже, то в палатке ремесленника в Бамако – хозяева несколько лет назад побывали в Мали. Проглатываю постоянно возникающее желание спросить: «Где вы это взяли?» В будущем я хотела бы жить так же. Никаких чипсов с вином.

Я до абсурда горда своей собакой, но понимаю, что должна себя сдерживать. Я не родила ребенка, просто купила из третьих рук жалкого вида лерчера. Разговор продолжается. Что можно рассказать о собаке? Ничего особенного. Прикусываю язык, хотя так и тянет говорить еще и еще. Стеф препарирует недавно просмотренную документалку об охоте на крупную дичь. По ее словам, фильм «демонстрирует нюансы и аспекты аргумента, который обычно представляют в простых и гораздо более эмоциональных бинарных терминах». Она под таким впечатлением, что усаживается смотреть картину еще раз вместе со старшими детьми, чтобы те научились мыслить в разных измерениях. В разговор встревает Анабель:

– Большинство мировых проблем сводится к тому, что в споре участвуют всего две стороны. Когда мальчики были помладше, я брала их с собой в публичные галереи Палаты общин. Достойный уровень дебатов очень важен, но его все больше и больше недооценивают.

Уилл, Стив и я безмолвно внимаем их красноречию.

Если чувствуешь себя не в своей тарелке, лучше всего выпить. Я беру штопор и начинаю открывать свое вино чуть более поспешно, чем принято. Вижу, что на кухне выстроились и другие бутылки – лучшее, что можно найти в супермаркете или магазине за углом, но ничего интересного. Налей себе самый большой бокал своего отличного вина. Пойло из супермаркета пригодится потом, после того как снимешь напряжение.

– Открою бутылку? – спрашиваю, вонзив штопор в пробку.

– Есть уже откупоренная, Кейт, – отвечает Стив, но верный друг официанта вместе с пробкой уже выскакивает из горлышка. Хлоп!

– Ой, а я и не заметила, – лгу, не моргнув глазом. – Хочешь немного? – Наливаю себе большой бокал и делаю первый живительный глоток.

Мы садимся за мраморный стол перекусить. Вулфи ведет себя хорошо. Не сомневаюсь, что так будет и дальше, ведь он с самого начала вполне мог сожрать драгоценную породистую кошку Стива, но этого не случилось. Я как-то об этом даже не подумала. Слышу, как он шумно пьет воду. Должно быть, кошачий корм вызывает у собак жажду. Это веселит, и я тихо хихикаю. Одно из удовольствий быть хозяйкой собаки – каждый день наблюдать такие забавные сценки. Никогда не думала, что хруст, с каким пес поедает кошачий корм, может быть таким приятным.

Вулфи крадучись входит в комнату, ложится, долго елозит длинными лапами и, наконец, растягивается на полу. Немного подремав, вдруг встает и забирается мне на колени. Три фута неуклюжих ног, костлявой задницы и всего остального.

– Это нормально? – удивляется Стеф.

– Не думаю. – Я поражена не меньше, но обнимаю Вулфи и борюсь с желанием положить голову ему на плечо, закрыть глаза и зарыться лицом в шерсть. Его присутствие рядом – самый чудесный наркотик.

Вечером по пути домой мне и в голову не приходит завернуть к Тиму: я не чувствую себя брошенной и не тоскую. Я ничего не ищу. Я просто счастлива.

В кабинете Вулфи бардак – из-за того, что он старается создать укрытие из хороших запахов и безопасности. Его кабинет всегда на одном и том же месте, как и диван. Но место под моим столом не стоит путать с песьей постелью – понятием, обозначающим любую временную лежанку. Ею может быть что угодно, брошенное на пол, чтобы пес там спал, когда мы, например, с ним в гостях. Специальной собачьей лежанкой дело не ограничивается; среди прочего песьей постелью оказывался и мой меховой койотовый жилет из секонд-хенда, и макинтош «Берберри», который я вынула из мусорного ведра, куда его выбросил Чарли. В ход пошел даже старый саронг[23]; иногда за неимением лучшего годится и полотенце. Я могу опустить на пол что-нибудь мягкое, похлопать рукой и сказать: «Это песья постель!» – Вулфи подходит и послушно ложится – ну или частично ложится, если это все же полотенце.

Мы с собакой посещаем огромное количество разных мест, и концепция временной постели понадобилась для того, чтобы Вулфи всегда знал, где его место. Иначе он ложится на все, что отдаленно напоминает диван, – банкетки в ресторанах, бархатные кушетки, диваны других людей, ну, или как на вечеринке у Анабель, на мои колени.

Вскоре после того, как у нас появился Вулфи, я начала петь. Делая круги по Скрабс, я напевала первый куплет «Dear Lord and Father of Mankind»’. У меня появился собственный репертуар из музыкальных номеров Вест-Энда и заведомо плохих рэп-песен, которые я зачитывала исключительно чтобы повеселить Чарли, выкарабкиваясь из кровати темным февральским утром для прогулки с Вулфи.

– Меня зовут Вулфи / и я здесь, чтоб сказать / самое время идти в парк погулять / Я тут и там понюхаю / и кучу навалю / А когда закончу / Как следует посплю / Йоу. – Спускаясь по той самой опасной для собак лестнице, я кричу вниз Чарли, совершающему обычный утренний ритуал: – Ты видишь меня, ты слышишь меня?

– Фокс, это нелепо, прекрати. Ты убрала постель?

– Я, пожалуй, заключу контракт с лейблом. Брошу к чертям журналистику. Прямо сейчас брошу и вплотную займусь карьерой певицы. Думаю, тебе тоже стоит уволиться, потому что, когда мы подпишем контракт, дел будет выше крыши.

Вообще, не такая уж безумная идея. Если из банкротства «Энрон»[24] сделали мюзикл, а про Джерри Спрингера[25] сняли целую оперу, то почему бы и мне не дать шанс Вест-Энду. «Вулфи! Мюзикл». Может, даже на Бродвее поставят.

Со временем Чарли стал присоединяться к нам с Вулфи. Взаимное желание подурачиться словно бы получило второе дыхание. В основном все наши самые счастливые моменты, проведенные вместе, сводились к тому, что мы несли чепуху и вели себя как десятилетние. Знаете, как говорят: у пары, которая способна танцевать чечетку в трусах в полседьмого утра, определенно есть будущее.

«Почему вы идете задом наперед?» – спрашивают меня люди на улице, а я улыбаюсь и выдаю отговорку, потому что не могу сказать правду: «О, я стараюсь быть ответственной владелицей собаки и проверяю, не пропустила ли где какашку».

А правда в том, что мне нравится просто смотреть на Вулфи, который идет чуть позади, на моего спасителя, спасителя моих отношений. Это так захватывающе – наблюдать за его собачьими делами, как он обнюхивает что-то, бегает, кого-то выслеживает в городской зелени. Примерно так я себе представляла религиозное обращение. «Я – свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни»[26].

Я не могу не смотреть на него. Оказывается, собака – это так потрясающе; воистину потрясающе. Мой Бог. Или, точнее, мой пес.

Но это даже пугает, не укладывается в голове. Последние тридцать лет я старалась соответствовать, преуспевать на работе, веселиться и наслаждаться жизнью, попутно жонглируя обычным набором неврозов. И все, чего я хочу сейчас, – просто возиться с Вулфи. Мне больше нет дела до того, что волновало раньше. Если вдруг грустно, я смотрю на него и говорю: «Эй, ты, че-как?» И он лениво стучит хвостом по полу, даже не просыпаясь. Это и правда бодрит – пара взмахов хвостом. Подумать только: раньше, чтобы ощутить прилив радости, мне были нужны наркотики.

По утрам на улицах рядом с домом по дороге в «Кофи Плант» я не раз видела впереди крупного, довольно неприятного мужика. Он шел к Портобелло-роуд, а рядом быстро семенила маленькая черная сучка стаффордширского терьера. На вид дядька явно опасный: мрачное выражение лица, короткая толстая шея, плотное телосложение. Словно вырос из плевка Невероятного Халка. Собаку он обычно спускал с поводка и, если она убегала слишком далеко, рычал «Ко мне» или «Стоять» с такой жуткой гримасой, что я задумывалась: а любит ли он свою собаку, как я? Или награждает дома пинком под зад и забывает о ее существовании?

Еще я гадаю: отчего иногда мозг у меня взрывается, а внутри все переворачивается? Я слышу, как Вулфи легонько причмокивает, устраиваясь спать на диване рядом со мной, и сердце бьется сильнее – почему, почему?

Разве это нормально?

На прогулке в парке Вулфи неудержимо тянет к информативным ароматам задниц других собак. Пока псы обнюхивают друг друга, мы, владельцы, пялимся в телефон или ведем необременительный светский разговор – по времени ровно столько, сколько занимает общение собачьего носа с собачьим анусом.

Иногда мы ограничиваемся мимолетной улыбкой или удивленно поднятыми бровями. Но обычно – кратким комментарием типа: «Надо понюхать чей-то классный зад», «О, тут у нас бегло говорящий сфинктер», «Изучаем ваше резюме» или «У вашей собаки аболютно шикарная задница». Если хозяин идиот, он тянет своего пса в сторону со словами: «Перестань, это отвратительно». Но такое случается редко.

При встрече с другим лерчером число тем для разговора существенно возрастает.

Если у вас лерчер, вы точно знаете: обязательно надо обсудить, что в вашей собаке намешано. Кто у него? Бедлингтон, уиппет? Он, наверное, помесь шотландской борзой и грейхаунда и немного колли? Комбинаций множество, учитывая, сколько всего порой воплощается в лерчере. К примеру, если в миксе есть салюки, вы, скорее всего, услышите: «Этот подлец постоянно сбегает». Салюки – арабские пустынные собаки, они способны целый день нестись по дюнам. У них выносливость верблюда, скорость скаковой лошади и тело супермодели. Тонкие. Боже, какие они тонкие. Похожи на гребенки, слегка задрапированные мехом, с водевильными перьями вместо хвоста. Удивительные звери. Волшебные. Безбашенные. Стремительные.

Насчет происхождения Вулфи у меня никогда нет удовлетворительного ответа. Если честно, я никогда бы и не стала отвечать. Владельцы собак – как клуб любителей автомобиля «Фольксваген-Жук»: они бесконечно преданы своему бренду. Я не считаю себя хозяйкой помеси лабрадора с пуделем. Насколько могу судить, у меня все-таки лерчер. Но я стыдливо замалчиваю то, что узнала от Сары, точнее, то, что она думает о собаке. И уж точно не стану ни с кем делиться тем, что в Вулфи есть лабрадудль.

«Сколько ему?» – еще один непростой вопрос. Если ответ: «Мы точно не знаем», значит, пес из приюта, и можно смело рассказывать свою более или менее трагичную собачью историю. «Мы его третьи владельцы». «Наш из Румынии». «Мою выловили из озера». «У него куча проблем».

Естественно, обсуждаем поведение. Нервничает ли собака, возвращается ли, когда зовут. Если речь о борзых, главный вопрос – как с охотничьим инстинктом? Быстрый пес замечает движущуюся цель, и ты не успеваешь ухватить его за ошейник – слышен только свист рассекаемого воздуха. Что это было, молния? Или борзая метнулась за кошкой? Трудно сказать наверняка.

У Вулфи охотничий инстинкт довольно слабый в сравнении с тем же Кастором, который гоняется за кошками с азартом маньяка. После того как кошки в переулке несколько раз почесали Вулфи нос, он больше не трогает; бегает за белками, только если их замечает; а вот за оленями – всегда.

Когда мне говорят, что у меня чудесная собака, я сияю от счастья, словно сама ее родила.

Красота без раздутого эго, любовь без условий, благородство без родословной, обернутые в мех. И все это – рядом со мной. Я не так уж люблю хвастаться и не слишком уверена в себе. Когда кто-то отпускает комплимент, я сразу выискиваю скрытое оскорбление. Но слыша, что мой пес прекрасен, просто отвечаю:

– Я знаю.

Обычно Вулфи заглядывается на тощие задницы собак-сородичей, а таких тут полным-полно. Не знаю почему, но в Западном Лондоне от лерчеров деваться некуда. Их здесь просто навалом.

Серым утром понедельника на торфяной дорожке у Казарм Гайд-Парка, где размещается Дворцовая кавалерия на Кенсингтон-Гор, мы столкнулись с Сесилом. Вулфи заметил задницу, которую обнюхивал раньше, и рысцой направился к ней, приведя хвост в восторженный режим «автомобильные дворники в проливной дождь». Сотня молодых кавалеристов и какая-то странная женщина занимались церемониальными упражнениями в полном обмундировании: алых солдатских куртках и подобии ведерок для шампанского на голове с султанчиками из конского волоса. Длинные палаши бьются о сильные бедра, обтянутые узкими белыми брюками и высокими сапогами из черной кожи.

Пока Сесил и Вулфи долго обнюхивают друг друга, мы с его хозяйкой занимаемся примерно тем же на фоне гарцующих лейб-гвардейцев.

– Это, похоже, надолго.

– Ага, – слышу в ответ. – Очень в стиле Джилли Купер[27].

Останавливаемся немного поболтать. Мелькающие ягодицы кавалеристов нам не мешают. Интересуюсь, есть ли у нее дети.

– Да.

– Спрашиваю, наверное, потому, что у меня самой детей нет, но, боже, я так люблю мою собаку. По-моему, это немного странно. Понимаете?

– О нет, нет, нет, ничего странного. Нет! – Всплеснув руками, она поворачивается ко мне. – Я очень хорошо тебя понимаю, подруга. Сама обожаю Сесила. Кажется, люблю его даже больше, чем детей.

– Да ладно?

– Да!

– Не может быть!

– Я серьезно!

Я не слишком ей верю, но открыться так приятно, что мне все равно.

– Я безнадежно влюблена в моего пса. И я невероятно счастлива, только посмотри на нас. А все это… – Я неопределенно машу рукой куда-то в сторону цокающих копыт и задниц, безупречно подпрыгивающих перед нами под аккомпанемент конных трубачей и барабанщиков. – Мир собак – совсем другой, новый. А ведь когда-то я считала себя крутой.

– А я когда-то принимала наркотики с придурками-пошами, – признается она.

– Я тоже, но если не попадались поши, то с кем угодно. А сейчас мой единственный наркотик – собака.

– Точно, – она зарывается руками глубже в карманы парки. – И у меня так.

– Скажи, а ты когда-нибудь думала, как круто выглядит волчья шерсть?

Она ответила, что нет. Тем не менее Саша стала моей первой подругой по выгулу собак.

Сейчас есть и другие, у всех – лерчеры.

Как-то в воскресенье Кастор, Кит, Вулфи, Чарли и я гуляли по Вормвуд-Скрабс и познакомились с Анной и лохматым лерчером Вэлли, в котором намешано непонятно что. Она к нам присоединилась, и в итоге все так классно закрутилось, что мы решили не останавливаться и хлопнуть по праздничной пинте в «Корове». Здорово провели время, и вечер продолжился в нашей маленькой квартире. Заглянули Уилл и Стеф с детьми. Мой старший племянник Сэм принес игрушку для Вулфи, как мы шутили, его пушистого крестного отца.

В какой-то момент я оглядела сборище со своего места у батареи под окном. Вот мы, все здесь, дети в спальне смотрят фильмы на ноутбуке, а собаки свернулись клубком и спят на диванной подушке и диване.

Я смеюсь, снимаю все это и отправляю в Инстаграм.

Вот в чем суть успеха – постить в Инстаграме фото импровизированного, но по-настоящему счастливого времяпрепровождения. Показываю фото каждому: «Отличная картинка». Да! Мысленно вскидываю руки в победном жесте. Я живу в мечте. Иду-бегу на кухню и открываю шампанское. Юхуу! – восклицают все, когда я передаю его по кругу в наших разнокалиберных бокалах: «флейтах», «купе» и новых, название которых я вообще не помню. Чувствую себя свободно и раскованно. Если бы захотела прикрепить хэштег, это был бы #живукакдавнохотела. Это наша первая собачья вечеринка.

Об «отличной картинке» я не вспоминала до следующего дня, пока не вышла, покачиваясь с похмелья, прогуляться с Вулфи в Вормвуд-Скрабс. Ничего себе, столько лайков! Один из них – от красотки-инфлюенсера, которую я встретила у Тима в тот день, когда решила завести собаку. Чика. Число ее подписчиков подбирается к шестидесяти тысячам. Мы виделись всего раз в жизни, но она оставила коммент с целующим смайликом: «Он такой обаяшка, дорогая. Когда познакомишь?»

Пес делает меня популярной в соцсетях.

Фотографии, где мы с Вулфи вместе, собирают куда больше лайков, чем все остальные, даже те, где присутствуют знаменитости. Не то чтобы я постоянно общалась со многими известными людьми… но, по правде говоря, собака отлично их заменяет.

Я прокручиваю ленту Чики. Фото у бассейна – Палм-Спрингс, крупный план идеального упругого тела в купальнике из прозрачной сетки и лайкры со всевозможными обнажающими плоть вырезами, и никакого целлюлита. Снова Чика, на ступенях оштукатуренного белым таунхауса в Ноттинг-Хилле. Она в крохотных шортиках и высоких ботинках до лодыжек: выглядит очень естественно. Вот она собралась на показ мод в Милан – значит, может достать туда билеты – в шмотках лейбла, принадлежащего жене какой-то рок-звезды. Чика становится все более знаменитой. Она бросила красавчика-либориста и встречается теперь с известным плейбоем-пошем. Одним из тех, кого по-прежнему можно встретить у Тима. Я и правда как-то видела его там, у этого столика из ада. Красавчик. Плохой мальчик. И очень богатый. В постели по-любому настоящий дьявол.

Я что, завидую?

В самом деле?

Раздумывая об этом, рассеянно тереблю густой мех под шеей Вулфи.

Я правда завидую?

Неужели я тоскую по сказочной декадентской жизни?

На мгновение вспоминаю смятые простыни, сигареты в постели, лень, раздолбайство, судорожные рывки в аптеку спустя двое суток, острые ощущения, восторг, хаос и ощущение одиночества в такой блистательной жизни.

Завидую ли я?

Не-а.

Все это выглядит как чертовски тяжелая работа.

– Пойдем, мальчик. Погуляем.

Нельзя сказать, что теперь я живу тихо и по-христиански, поднимаясь с восходом и прославляя все божьи творения, как новоявленная Мэри Поппинс из Западного Лондона. Но жизнь любителя собак оказалась по мне. Да будет она благословенна!

Я все еще хожу иногда на так называемые «звездные тусовки» и «светские события». Каждый там чувствует себя немного по-дурацки. Особенно те, кто покупает билеты. Некоторое время назад я поняла, что эти приемы на самом деле вовсе не приемы; это мероприятия по налаживанию связей, за которые бренды платят, чтобы приблизиться к знаменитостям. Ну а для знаменитостей это очередной шанс попозировать для фотографов.

Одна из таких вечеринок должна состояться в музее Виктории и Альберта, и я одолжила платье от Гарета Пью, в которое кое-как втиснулась. Оно в полоску, как столбик у парикмахерской, а сзади волочится шлейф. Приступаю к знакомой процедуре облачения в вечерние доспехи. Накладывание ритуальной боевой раскраски пробуждает дрожь предвкушения и неизвестности: кто знает, где закончится вечер? Подготовительная программа рождает пусть краткий, но головокружительный миг тщеславия, подогревающий эго. Кульминация любви к себе, без которой даже гипотетически выходить за порог не стоит.

Толстый слой темных теней оттенка металлик на веках; щеки доведены до цвета слоновой кости хайлайтером и тональником; консилер скрывает вечные круги под глазами. Волосы я выпрямляю феном, потом взбиваю, чтобы казалось, что так они лежат всегда.

Теперь туфли. С появлением Вулфи каблуки становятся все ниже. Я встаю, чтобы оглядеть гардероб, и вижу: собака, привыкшая спать на любом брошенном на пол куске ткани, свернулась на подоле свисающего со стула платья. Он решил, что это песья постель. «А ну, кыш! Вулфи!»

Мода, конечно, не мой конек, но я годами кружу на ее периферии. Когда пишешь для продвинутой прессы и в колонки о стиле жизни, в какой-то момент все возвращается к моде. Если одежда служит нам броней, то люди из мира моды могут свободно разгуливать хоть по минным полям.

Чарли уехал на несколько дней, он где-то за океаном. Представим, что я снова пущусь во все тяжкие. На этот раз не надо будет утром мучительно лепить образ упорядоченной нормальности. Есть шанс стихийно загулять на всю ночь и ненадолго вернуть себе раздолбайский досуг. Вечером, перед уходом, я как следует выгуляла пса. Собака, которая хорошо погуляла, счастлива и спокойна.

В музее Виктории и Альберта сучка у дверей приветливо машет, чтобы я проходила мимо охраны. Дома весь этот набор – платье, волосы и прическа – буквально заставляли меня искриться самодовольством. Сейчас, надувая губы перед боковым зеркалом такси и проверяя консилер под глазами, я одновременно рассматриваю других гостей, оказавшихся в пересечении кругов моды и светского общества. Как результат, моя гордая осанка никнет, и я чувствую себя нищей, неуклюжей и совсем обычной. Но это ощущение настолько знакомо, что мне, в общем-то, все равно. В конце концов, стремление к чему-то – всегда следствие ноющей боли несоответствия.

Внутри все толпятся вокруг тех, кого мнят себе ровней. Любые разговоры за пределами этих групп – манерные, короткие и снисходительно любезные. Но это с теми, кого сочтут достойными. А с отчаянными альпинистами, карабкающимися на вершину чужого социального веса, вести себя будут нарочито прохладно. Надменность – старомодное слово, но при описании монстров, обитающих в светском обществе, оно незаменимо.

Мимо проскальзывает редактор модного женского глянца, гуманоид на каблуках и в платье от «Селин». В последний раз мы виделись на не столь пафосном мероприятии и проболтали тогда минут двадцать.

– Ребекка! – с улыбкой делаю шаг и встаю прямо перед ней. Поступок недопустимый, но я полагаю, что наш тогдашний разговор расширил рамки социальных стандартов. Не то чтобы мы обсуждали что-то серьезное, насколько я помню. Но точно зашли дальше обычного: «люди-места-вещи – кто, где, когда… и сколько стоит платье».

– Эээ… привет, – губы у нее едва двигаются, но, судя по глазам, я застала ее врасплох. Отвечаю, как принято, таким же односложным безразличным приветствием, и она направляется дальше, на пастбища более сочные, чем бесплодная и бессмысленная я. Мимо дефилирует жена знаменитого дизайнера-гея. Я недавно брала у нее интервью, и это невероятная женщина. Здороваюсь, напоминаю, что мы встречались, и подобострастно-вежливо благодарю за уделенное время.

– Я получила массу интересных откликов на статью. – Ложь. Ничего я не получала; она далека от читателей воскресной прессы из Средней Англии и слишком для них необычна, чтобы они сочли интервью интересным. Английский у нее так себе; я сносно говорю только на ресторанном французском, но испытываю настойчивое желание польстить ей – просто чтобы хоть что-то сказать, а не потому, что меня действительно волнуют ее чувства. С дурацким акцентом подлизываюсь к ней на чужом языке: «Vous êtes une inspiration pour les femmes anglaises»[28].

Она кивает с нетерпеливой фальшивой судорогой, призванной изобразить улыбку. Да уж, тут ловить нечего. Мы неловко расходимся. Храбрые соратницы по неглубокому погружению в пространство моды и стиля жизни.

Несмотря на провалившиеся и уничтожающие моральный дух попытки завязать разговор, атмосфера кажется мне неожиданно теплой. Это странно и пугающе, потому что сливки общества – среда не самая дружелюбная. Когда адреналин от приветствий улетучивается, я ощущаю неловкость и даже страх перед толпой чужаков. Это плохо, ведь марафон только начинается.

А вообще – пошли они все. Готовясь ко второму заходу, я высматриваю людей, которые действительно будут рады меня увидеть. Платья у них не такие роскошные, фотографируют их реже, зато их приветствия искреннее. Заметив знакомую, направляюсь к ней. Я знаю ее достаточно хорошо, чтобы, приблизившись, ликующе выдохнуть через плотно сжатые губы. Это означает: «Как я рада, наконец кто-то свой». Вместе с тем я сохраняю покер-фейс и не даю отразиться на нем спасительному облегчению.

– Классно вылядишь, что за платье?

Поп-звезда, на которую работает моя приятельница, известна своей скупостью. Несмотря на постоянные перелеты частными джетами и прочую звездную повседневность, Грейс выживает на тридцать тысяч фунтов в год.

– Так, от одного дизайнера, – отвечает она. – Одолжила, само собой.

– Само собой. Как и я, – закатываю глаза. – Здесь так много плохо одетых людей. Мне кажется, они из тех, что заплатили за свои билеты.

У Грейс восхитительные блестящие волосы, она хорошенькая, кожа и глаза еще не выдают признаков привыкания к окружающей среде. Она, в отличие от большинства игроков в здешнем высшем обществе, очень чувствительна. Бывает, ей нужно пожаловаться, и тогда я открываю перед ней шлюзы сочувствия. Сегодняшний вечер не исключение: оказалось, что ее вновь перемалывают челюсти «модного заговора». Надо выслушать, выбора у меня нет, тем более что войти в контакт с другими дамами на приеме явно не получится.

– Она притащила за собой всю команду, – начинает Грейс. – Я намекнула, что вырез у нее слишком глубокий, и двое других помощников уставились на меня. Стилист буквально прошипел: «Дорогуша, мы как-нибудь и без твоего участия обойдемся. Кофе и машины, дорогая, кофе и машины», – так они обычно ставят ассистентов на место. Я расплакалась, но, слава богу, она не заметила.

Глаза Грейс наполняются слезами, и я ее обнимаю. Ее волосы пахнут кокосом и миндалем.

– О, милая. Они просто модные дешевки. Меня всегда удивляло, что они умудряются пользоваться словом «дорогуша» как отравленным дротиком.

– Самая что ни на есть подлая девчачья банда, даже если там есть мужики. Никогда к этому не привыкну. – Из-под набрякшего нижнего века скатывается слеза.

Чувствую легкое отторжение, но в то же время горжусь собственной добротой и эмпатией, особенно когда вокруг даже пообщаться не с кем. Выпиваю полный бокал «Рюинар Блан де Блан», оно гораздо лучше обычной бесплатной шипучки на вечеринках и отлично пошло. Мы с Грейс кружим по краю толпы, я не оставляю попыток ее развеселить: «Только посмотри на эту свинью в платье… Господи, а он сюда как попал, с девяностых к моде отношения не имеет. Впрочем, как я сама здесь оказалась, с моим весом больше чем пятьдесят кило. Черт!»

Поднять ей настроение оказалось несложно.

– Как насчет смыться? – предлагает она.

– Супер. Я только за, милая. Ну их, этих модных уродов. Нам здесь не место.

Мне тоже становится весело, даже несмотря на то, что афтерпати будет в отеле «Чилтерн Файерхауз», а мы в категории ПОН – Пошли Отсюда Нахер. Большинство людей на планете входят в категорию ПОН.

Мы с Грейс собираем отряд – человек семь. Наш приятель снял два номера в модном отельном кондоминиуме, и мы едем в город в чьем-то «Мерседесе». Втиснувшись в салон из кремовой кожи, я целую Грейс в шею.

– Мерзкие, мерзкие людишки, нахер их всех. Спорим, сейчас они уже нюхают в сортире дерьмовый кокс… к пятидесяти все они станут накачанными гиалуронкой уродами. Кстати… – делаю комическую паузу, – у тебя есть что?

– Нет, но я бы не отказалась от пары дорожек.

– У меня нет зависимости. Просто нравится аромат.

– Вкусняшка, – говорим мы в унисон и хихикаем над этой древней, но забавной шуткой. Я весело провожу время, от стада мы отбились. Лучше не знать, что будет дальше.

Мы пьем джин-тоник за восемнадцать фунтов в пафосном частном клубе «Мейфэр» – я поворачиваюсь к Грейс со словами: «Надеюсь, кто-то за это платит». Потом пара новых друзей тащит нас на вечеринку в таунхаусе в Челси. Из огромной, нетронутой и, похоже, вообще ни разу не использовавшейся кухни слышны легкие постукивающие звуки: кто-то распределяет дозы кокса на столике цвета молочного мрамора. Из невидимой аудиосистемы доносятся звуки «Beast of Burden» «Роллинг Стоунс». Странно: у богатых обычно унылый музыкальный вкус и на их вечеринках слишком много хаус-компиляций, собранных модными пятизвездочными парижскими бутик-отелями.

В саду группка людей выдыхает облачка пара в холодный воздух, беседуют они с необычной сосредоточенностью и интересом. Каждый уже принял дозу, а потому «открыт и дружелюбен». Это означает, что вы можете заговорить абсолютно с кем угодно, даже со знаменитостями, и вам ответят.

В мой пылающий экстазом мозг закрадывается мысль: интересно, что сейчас делает Вулфи?

Внутри пара безумных кокер-спаниелей проносится по паркету к хозяину, который приветствует их с тревожной заботой и радостью. Здесь как минимум человек двадцать, все еще веселые и оживленно болтают; общее настроение не падает, вечеринка полна жизни. Но я не просто хочу домой к моему псу, мне это необходимо. Au revoir. Заткнув шлейф платья поглубже в трусики, я делаю шаг навстречу свежему воздуху, который словно проходит прямо сквозь меня, наполняя энергией. Выбираюсь на улицу и останавливаю такси.

Дома Вулфи уже стоит и ждет, виляя задницей из стороны в сторону. Тихо тявкает от счастья, уткнувшись в мои колени. Здесь, по мнению собак, от нас пахнет лучше всего. Я опускаюсь на корточки, встречаюсь с ним лицом к лицу, нос к носу, глаза к глазам.

– Ммммулфи, – расцеловываю его, хотя в собачьих учебниках пишут, что собаки не любят, когда их целуют и держат за голову. – Давай! Пойдем! – Он танцует вокруг, а под конец садится в молитвенную «давай поиграем» позу «собаки головой вниз». Я натягиваю первое, что попалось под руку – меховую жилетку из секонд-хенда, – сую ноги в грязные резиновые сапоги, задираю платье еще выше, надеваю солнечные очки и, спотыкаясь, выхожу в раннее лондонское утро, чтобы направиться к Скрабс, с солнцем за спиной и с собакой рядом.

Мне, наверное, следует чувствовать себя отвратительно, но, глядя, как Вулфи резвится в траве, срывается с места, обнюхивает все вокруг и стремительно несется обратно ко мне – голова на бегу то поднимается, то опускается, мех развевается на ветру, – как я могу снова сползти в яму самоосуждения и отчаяния?

Неуклюже бегу за ним, спотыкаясь в сапогах и путаясь в грязном подоле бедняги «Гарета», а он описывает вокруг меня широкие круги, прежде чем опустить голову и рвануть обратно на максимальной скорости. Внезапно останавливается для экстренных дел, разворачиваясь на месте и возвращаясь к пропущенному раньше притягательному уголку, чтобы усердно его обнюхать. Тщательно проверив траву на присутствие дерьма, я нахожу хорошее местечко, снимаю жилет и расстилаю подкладкой вниз. Зарываюсь лицом в плотный мех на шее Вулфи, вдыхаю запах печенья и теплого сена. У меня из груди вырываются гортанные звуки, как у довольного животного. Пес сияет широкой собачьей улыбкой.

– Мммм, мммм, ммммм… – эту радость не передадут никакие слова, только звуки.

Какой-то тип пробирается сквозь огромную стаю ворон – они что-то клюют во влажной рассветной траве. С ним немецкая овчарка и спаниель. Кроме них, других млекопитающих вокруг не наблюдается, и Скрабс выглядит пустынным, хотя, наверное, это не так. Ходят слухи, что в глубине леса и на его окраине живут бездомные. Я видела, как появляются и исчезают палатки. На типе синяя форменная куртка и казенные ботинки – скорее всего, тренер полицейских собак или, что вероятнее, охранник из близлежащей тюрьмы. У него служебные псы, натасканные на поиск наркотиков. Он смотрит на меня.

– Доброе утро! – говорю, едва сдерживая смех. Сижу здесь в платье за две тысячи фунтов, задницей на теплой жилетке и с безумно лохматым лерчером на руках. Тип молча кивает.

Что это у нас – моцион перед сном или первая прогулка нового дня? Спустя какое-то время, скорее праздно бездельничая, чем совершая выгул, мы возвращаемся домой. Я болтаю с псом, смеюсь над тем, какая я идиотка и какой он красавец. Готовлю на кухне графин воды с лимоном, чтобы взять с собой в кровать. Заметив большой пакет чипсов с черным перцем и уже хрустя ими, добавляю его к общей груде лечебных материалов, которые нужно захватить в спальню. Завтра они мне понадобятся.

Сижу в постели. Простыни с годами стали шелковисто-гладкими и все еще хранят запах свежести. Вулфи возится внизу, устраивается на диване на ночь, которая на самом деле уже день. Слышу шуршания и поскрипывания, и уже по нему скучаю.

– Вулфи? – зову его, задаваясь вопросом, захочет ли он прийти и готова ли я пригласить его в мир людей. А как же мои ответы «аноракам»: «Собака наверху, что вы, никогда!»? Внизу секунд на тридцать наступает полная тишина. – Вулфи! – Осторожный скрип, клацанье когтей по крашеным деревянным ступенькам. И вот он уже стоит наверху, тяжело дыша, глядя на меня и широко раскрыв пасть. Он улыбается. Я хлопаю по кровати.

– А ну-ка! Вулфи! – Он останавливается рядом, улыбаясь и как бы спрашивая: «Ты уверена?» А потом с удовольствием запрыгивает на матрас и сворачивается клубком у меня в ногах. Я засыпаю, раскинувшись, как морская звезда, голова пса лежит у меня на икре. Хватит с меня позы эмбриона. Прилив окситоцина просто крышу сносит.

Больше Вулфи никогда не спал внизу.

– Извините? – прочирикала я в спину «Халка», того мрачного мужика со стаффом. Мы с Вулфи идем недалеко от него по пути в «Кофи Плант». Всю дорогу от Элджин-Кресент до Лэдброк-гроув я набиралась храбрости подойти и прямо спросить: «Ваша собака – любовь всей вашей жизни?»

– Она – моя единственная. – Его смех грохочет, как поезд подземки. Мелькнули золотые коронки на зубах. Затем он снова возвращается к прогулке.

Это успокаивает. Если любовь к собаке – форма душевной болезни или проявление склонности к ней, то от этого недуга страдает огромное количество вполне обычных людей. Вот и хорошо, я расслабляюсь. Послушай, говорю себе, было ведь даже академическое исследование в Эдинбургском университете. И выяснилось, что окситоциновый ответ на присутствие рядом собаки заложен у нас в генах. Отличные новости. Еще одну проблему можно переложить на родителей. На этот раз это даже не моя вина.

С того мерзкого визита к Тиму, который побудил меня охотиться на Вулфи, прошло уже несколько месяцев.

Он позвонил как-то вечером, когда я гуляла на Вормвуд-Скрабс, и поинтересовался, не рядом ли я. Сообщил, что у него в Ноттинг-Хилл какие-то дела.

– Нет, – вру я. – У меня дедлайн.

Он заводит болтовню о новой подружке. Она совсем молоденькая и, похоже, обожает анальный секс. Теперь она у Тима фаворитка. У меня с языка чуть не срывается, что она с ним только из-за денег и наркоты.

– Я не хочу это знать, Тим, пожалуйста.

Пес тем временем шныряет по краю зарослей, где живут бездомные, и я рассеянно за ним наблюдаю. Как они пробираются сквозь толщу деревьев и кустов? Как вообще тут выживают?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тряпичный кот, персонаж популярного британского детского телесериала. (Здесь и далее прим. ред.)

Вернуться

2

Мультипликационный и телевизионный персонаж, воплотивший личность американского актера с соответствующим псевдонимом, Лоренса Тьюро.

Вернуться

3

London Interbank Offered Rate – лондонская межбанковская ставка предложения по взаимному кредитованию.

Вернуться

4

Имеется в виду «секс, наркотики, рок-н-ролл».

Вернуться

5

Дэвид Ройстон Бейли (род. 1938) – известный английский фэшн- и портретный фотограф, один из основоположников жанра английской «модной» фотографии.

Вернуться

6

В приблизительном переводе – «порошок для нарков». Обыгрывается сходство с оригинальным слоганом – «Johnson’s Baby Powder».

Вернуться

7

Элизабет Энн Блумер Форд (1918–2011) – супруга президента США Джеральда Форда, известная благотворительной деятельностью, направленной на борьбу с алкоголизмом и наркоманией.

Вернуться

8

Лондонский стадион, переоборудованный для проведения бейсбольных матчей.

Вернуться

9

Сленговое выражение, обозначающее любителей завязывать отношения исключительно с девушками-моделями.

Вернуться

10

Элеанор Нэнси Макферсон (род. 1964) – австралийская топ-модель, актриса и дизайнер.

Вернуться

11

Дэвид Уильям Кэмерон (род. 1966) – британский политик, лидер Консервативной партии, 75-й премьер-министр Соединенного Королевства

Вернуться

12

«Поколение Windrush» – мигранты, приглашенные в Великобританию из стран Карибского бассейна в 1948–1971 годах для восполнения недостатка в рабочей силе, возникшего после Второй мировой войны. Термин происходит от имени корабля «Empire Windrush», на котором прибыла первая партия переселенцев.

Вернуться

13

Имеется в виду фильм «Ноттинг-Хилл» (1999) режиссера Р. Митчелла, главные роли в котором сыграли Хью Грант и Джулия Робертс.

Вернуться

14

Лерчер – порода, возникшая путем скрещивания шотландской борзой, уиппета и других пород охотничьих собак. Четкого стандарта породы нет, возможны ее вариации.

Вернуться

15

Глория Мари Стайнем (род. 1934) – американская журналистка, социальная и политическая активистка, лидер американского феминистского движения в конце 1960-х и начале 1970-х годов.

Вернуться

16

Патти Смит (род. 1946) – американская певица и поэтесса. Ее называют «крестной мамой панк-рока» благодаря ее дебютному альбому «Horses» 1975 года.

Вернуться

17

Эммелин Панкхёрст (1858–1928) – британская общественная деятельница, лидер британских суфражисток. Неоднократно подвергалась преследованиям и тюремному заключению.

Вернуться

18

Марка городского минивэна.

Вернуться

19

Сеть британских пекарен.

Вернуться

20

Барбара Вудхауз (1910–1988) – известная дрессировщица собак и лошадей, автор популярных книг по собаководству.

Вернуться

21

Аллюзия на высказывание, принадлежащее британской писательнице Вирджинии Вулф (1882–1941), ставшей популярной в феминистских кругах со второй половины XX века – «У каждой женщины, если она собирается писать, должны быть свои средства и своя комната».

Вернуться

22

Щенок афганской борзой, главный герой серии детских книг британского писателя Фрэнка Муира.

Вернуться

23

Традиционная мужская и женская одежда народов Океании и Юго-Восточной Азии. Представляет собой отрезок цветной ткани, которую обертывают вокруг пояса.

Вернуться

24

Enron – американская энергетическая компания, обанкротившаяся в 2001 году.

Вернуться

25

Джеральд Норман Спрингер (род. 1944) – американский телеведущий, продюсер, актер и бывший политик.

Вернуться

26

Евангелие от Иоанна, 8:12.

Вернуться

27

Джилли Купер (род. 1937) – широко известная британская писательница, работающая в жанре женской прозы.

Вернуться

28

«Вы вдохновляете английских женщин» (фр.).

Вернуться