Дар Амурсий
Квадрат жизни. Грань вторая. Школа

Смелая задумка

Теплым майским днем, когда все нормальные люди готовятся к экзаменам, наверстывают упущенное за прошедший семестр и не спят целыми неделями, я уже битый час наблюдал за облаками, лежа на крыше нашего дома. Есть еще более нормальные люди. Они отложили важные дела на потом, пусть даже на следующий год, и беззаботно гуляют под ясным небом. Везунчики вдыхают головокружительные ароматы поздней весны до заката, а иногда и до рассвета. Мне же требовалось срочно найти вдохновение, потерянное сегодня, где-то в третьем слое сновидений или вычесанное из головы массажной щеткой. Потому как рисовать без вдохновения, а тем более без гениальной идеи, все равно что в детстве с кислой миной строить домик из кресел подушек и одеял. А ведь мне до сих пор иногда хочется.

Мой безымянный кот во вдохновении не нуждался. Он от рождения просветленный и совершенный. Наш любимец наслаждался теплыми лучами солнца, возлежа в позе сфинкса рядом со мной. Такой же длинный, худой и хвостатый, только мой хвост из головы растет, а у кота, где природа решила. Солнце начало припекать. Кот жмурился, я делал козырек из руки, но не уходил.

Еще неделю назад я должен был начать рисовать картину-панораму, для участия в очередном всеобщем конкурсе «Новое пространство». Все пробные зарисовки беспощадно летели в мусорную корзину, после чего ритуально сжигались на заднем дворе, так как негоже осквернять наш мир таким безобразием. Испробовав сегодня самые абсурдные способы уловить то самое состояние, даже случайно разбрызгивая краску по бумаге, разглядывая отражения деревьев в лужах и делая другие нелепые вещи, я добрался до крайнего метода, проверенного временем.

Оторвав взгляд от облаков, я погладил Кота, и повернул его морду к себе. Вряд ли он уважит меня ответом, но вдруг.

– Рыжий, может ну его, этот конкурс? Есть и другие способы поступить в Объединенную академию изобразительных искусств, правда мне всего парочка известна… Попробовать еще раз пройти вступительный экзамен, зря что ли наше училище закончил, и мама особо порадуется.

Кот самозабвенно урчал, находясь выше моих сомнений и терзаний. Похоже, что давняя мечта, перенять мастерство наших друзей из иных миров и выйти в действительно бесконечное пространство творчества, не ограниченное размерами и культурой родной планеты, уйдет в печальный архив несбывшихся начинаний. Будет потом над чем погрустить, рисуя банальные иллюстрации для одноразовых сувениров и другой ерунды. Размышляя таким образом, я продолжал разглядывать импровизацию природы в небесах, но вместо гениальных идей видел бредовых животных с огромными пастями и множеством лап. Их неудержимо гнал ветер, меняя облик каждую минуту.

Окончательно устав мять спину на твердых металлических листах, я снова обратился к Коту, перешедшему в состояние гибернации. Только узенькие щелочки глаз приоткрыл, счастливчик.

– Котейка, давай поменяемся местами. Я с радостью буду спать в твоем гнездышке и гонять воробьев, может и к корму твоему привыкну с горем пополам, а ты…

Мою бессмысленную речь, сдавшегося лентяя, коим я никогда не был, прервал сигнал коммуникатора. Развернув перед собой интерфейс, и отвернувшись в тень, я чуть не съехал по скату вниз, но увидел рассылку новостей от сообщества, в которое не вступал, если еще дружу с памятью. Я забрался в мансардное окно своей комнаты, прячась от дневного зноя. Хотелось привычным жестом смахнуть уведомление, но остановился, вчитавшись в текст описания. Наверное, привлекла моя профессиональная тематика, ведь последнее время подписывался только на новости творческих школ.

Однако спокойно почитать не удалось, потому что с первого этажа послышался голос папы:

– Стол накрыт, опоздавшим буду благодарен за прибавку к моей порции, – ответом на его призыв стал топот трех пар ног и неразборчивые возгласы младшего поколения.

Бежать я не стал, не столько из-за статуса старшего, сколько от увлечения текстом. Глянув на собранный замок из конструктора, я успел подумать о недалеком прошлом, когда тоже был таким сорванцом. Внизу опять шумели. Папа пытался острить, как всегда неудачно. Он снова старается мирно собрать нашу большую семью без хлопот и напускной серьезности. Перечить родителям не по мне, как и отказываться от домашних вкусностей, поэтому пришлось встать.

Проходя через царство хаоса своей комнаты-мастерской, я огибал островки одежды, рифы из смятой бумаги и держал на всякий случай вытянутую руку впереди. Мне не терпелось дочитать. Сильно увлекшись, я не заметил, как спустился по добротной дубовой лестнице и вошел в гостиную. По глазам резанула ослепительная белизна ее высоких стен, украшенных моими полотнами. Все уже собрались. Младший Данька заметил опоздание самого пунктуального художника, и радостно корчил рожицы, торжествуя над моим редкостным проколом.

Мама собиралась сказать что-то нелестное в мой адрес, но я успел ее опередить:

– Похоже, мне несказанно повезло. Пап, наконец можно с чистой совестью забыть про этот безнадежный конкурс. Нашлась отличная замена. Там вероятность успеха больше, пусть и потрудиться придется полгода.

– Сынок, тише, я полностью разделяю твой восторг, – в привычной для себя манере проговорил папа, накладывая салат на тарелку. – Тебя сейчас переполняют эмоции, поэтому сперва съешь свою порцию, уложи скачущие в голове мысли ровными рядами, а в желудке слоями еду, и расскажи нам связно о своей находке, – он даже ложкой орудовал также последовательно, как говорил.

Внутренне согласившись, я сел на свое место, рядом с Дашей, которая, не скрываясь радовалась новым вестям. Она уже целый год ждет отъезда старшего брата. Видимо устала от моей опеки и заботы. Я мало разделяю ее мнение, ведь искреннее стараюсь, но в целом согласен, пора уезжать и становиться самостоятельным. Вспомнились три прошлых года учебы в соседнем городе, но это несерьезно. Я с радостью взялся за еду, вдумчиво пережевывал, но вкуса почти не замечал, потому что уже строил грандиозные планы о предстоящем событии, и грезил наяву. Вопреки моей рассеянности, в голове подбирались нужные слова, припомнились уже известные случаи и несколько защитных доводов. Кто знает, вдруг родители окажутся недовольны задумкой.

Неожиданно узрев дно своей тарелки, я обратился к папе, вытирающему рот Даньке:

– Все обдумал. Сейчас будет защитная речь, – в ответ мне Олег с Игорьком подскочили со стульев, ухватив тарелки, и умчались на кухню. – Вместо долгого участия в конкурсах для космических гениев, не говоря об открытии личного клуба, мне хочется пройти испытание в «Старшей школе изобразительных искусств», – немного помедлив, я рискнул добавить. – С глубоким погружением. Это с лихвой обеспечит будущее поступление.

Папа расплылся в улыбке, покачивая головой, в чем-то внутренне соглашаясь, зато мама, уже наводившая порядок, всплеснула руками, вобрала побольше воздуха, затем выпалила:

– Ты хоть представляешь, что это такое? Я не имею ничего против современной науки, но глубокое погружение, это же насилием над разумом. Ты представляешь, что с тобой может случиться? Сам же знаешь, во что превращаются погруженные. Чего стоят только эти безумные боевые арены, с клановыми бойцами. Я не…, – папа мягко прервал ее проест, взяв за плечи и усадил в кресло.

– Дорогая, ты слишком сгущаешь краски, – сказал он. Все не так плохо, к тому же наш отрок уже вполне взрослый, чтобы принимать решения и нести ответственность. А для боевой арены ему надо лет восемь в клане жить и тренироваться, так что не перегибай. Я прав? – обратился он ко мне.

– Да, папа. Меня больше пугают традиционные способы поступления в Объединенную академию, чем несколько напряженных месяцев в Старшей школе. Знаю, там все иначе. Я успел прочитать, что важна даже не столько учеба, сколько поведение и поступки учеников. А вы меня отлично воспитали. Всего полгода. Это не смертельно.

– Ты сейчас сильно воодушевлен и думаешь о получении желаемого любой ценой. Имей ввиду, что попасть в школу с глубоким погружением, не значит пройти ее. Сейчас все кажется простым, когда ты сидишь в уютном родительском доме, – он поднял руки вверх, словно сдаваясь. – Нет-нет. Не говорю, будто эти школы непроходимы. Но суженное сознание не позволяет учиться в полную силу.

Я откинулся на спинку стула, гладя на Дашку, внимающую нашей беседе, ведь ей тоже пора определяться с будущим, и сказал:

– Чтобы там ни было, попробую. Мне, честно говоря, надоело уже год работать для конкурсов, как ты говоришь, в уютном доме. Пусть будет жестко… Я справлюсь. Там важна разумность, и она у меня есть, хоть отбавляй, но можно и прибавить.

Мама успокоилась, или только сделала вид. На папином лице читалось одобрение. Не ожидал, что они так быстро согласятся. С другой стороны, в худшем случае потеряю полгода, да и то, любой опыт полезен. Мы пришли к общему согласию и до конца следующего дня обсуждали детали предстоящей учебы, а я успевал изучать сведения в сети. К счастью, сборы вещей не требовались. Сейчас всем известно, что для глубокого погружения нужен только ты, остальное дадут на месте. На информационном портале Учебного центра нас приятно удивило отсутствие платы за обучение. Вместо нее значился неясный пункт, об интеллектуальной, но пассивной помощи для ученых, которые заняты изучения мозга, личности и чего-то еще.

На следующий день, после подачи заявки, меня пригласили явиться уже завтра. Вполне большая фора, даже расслабиться можно. Оставалось лишь добраться до областного центра, в тот самый Учебный центр, где и произойдет глубокое погружение. Мне хотелось проявить полную самостоятельность, однако родители вызвались в роли сопровождающих, и транспорт мне не доверили. Мама отказывалась слушать возражения, правда я особо не перечил, решив избавить ее от лишних волнений.

Тем не менее, за час до отъезда, она забыла о том, что я почти взрослый человек, и продолжала увещевать как маленького:

– Пойми меня пожалуйста, поступления случаются не каждый день, особенно такие, поэтому позволь нам находиться рядом все время. В школе ты будешь избавлен от нашего докучливого присутствия. Может временно забудешь, как и все свое прошлое. Поэтому будь молодцом, и давай лучше вылетим заранее, – но это уже было сказано в сторону папы, с самого утра, суетящегося в ангаре.

На мое счастье, неугомонные близнецы вместе с Дашей отбыли в самую обычную школу, шутливо попрощавшись со мной. Беззаботное детство, даже завидно. Тем временем папа вывел во двор наш старенький гравилет, остановив его прямо над цветочной лужайкой, и деловито осматривал кормовой отсек. Не знаю от чего, но его изящные обводы, похожие на морские волны, нравились мне больше, нежели современные капли или эллипсоиды. У папы под ногами крутился Данька, больше месяца не летавший на переднем сидении. Он точно устроил бы грандиозны концерт, будучи безразличным к моему будущему. Однако нас выручили гости. Мой дядя, со своим семейством, увлекли нашего непоседу в сад, заняв игрой.

Видимо этого момента и дожидался отец, потому как сразу скомандовал:

– Все по местам. Двигатель в порядке. Через час будем на месте, а с такой погодой, лететь одно наслаждение, – он лихо захлопнул свою дверцу, и дождавшись активации ложементов, рванул вверх, распугав стаю голубей.

Нежданный союзник

Папа прикрыл глаза от наслаждения. Он жал акселератор до скрипа собственных суставов, я с затаенным дыханием глядел на мелькающие по сторонам облака, мама тоже сомкнула веки, дабы не стать свидетелем покорения барьера световой скорости в атмосфере, и мысленно писала завещание, все, как всегда. Пролетев над знакомыми полями, мы опередили нужное время на добрых полчаса, и уже садились на вертикальной парковке в пункте назначения. Прежде мне не приходилось бывать в этом величественном здании, поэтому я попросил родителей не спешить, дабы полюбоваться удивительными интерьерами и грандиозным холлом, который пронзал все этажи многоступенчатой башни. С парковки я заметил брошенные во все стороны невесомые мосты, которые соединяли длинные корпуса с ядром Учебного центра.

Пока мы двигались по длинному, полностью прозрачному мосту-коридору, папа привлек мое внимание:

– Имей ввиду, игра уже началась. Все, что сейчас будет происходить, может отразиться в будущем, уж я-то знаю. А еще знаю твои редкие заскоки, поэтому не отказывайся от полезных союзов с другими учениками. Это не обязательно, но полезно. Подробности мне не известны, но…

– Папа, я это уже знаю. За прошедшие дни перечитал все возможные форумы и посвящен во все тайны этого жуткого ритуала, – на мои слова отец сделал интеллигентное лицо, давая понять, что шутка не удалась, но это меня не огорчило. – Поверь, я вполне сознательный, неужели ты сомневаешься в своих способностях воспитателя?

Отец улыбнулся, красноречиво промолчав, выражая полное согласие. Видимо он до сих пор считает меня ребенком, как и мама, вот и продолжает по привычке давать ценные советы. Я был не против, наверно это форма заботы. Между тем, без лишней спешки мы добрались, до центрального холла и информационного центра, ведь с яркими указателями, тут точно не заблудишься. Я ненадолго выпал из реальности, завороженный интерьерами. Мне сразу подумалось, что архитектор, выдумавший эту фантастическую конструкцию, раньше проектировал космические станции, или просто был их фанатом. Мне понравились правильная и одновременно сложная геометрия стен, незаметно переходящих в перекрытия, такие же затейливые и брутальные. Налюбоваться всласть мне помешали, потому что настало время подавать документы на прием.

Пока сотрудники занимались своей работой, я глянул на папу и приготовился получить новый ценный совет, потому что мне хорошо известно его умудренное выражение лица в подобные моменты. Однако он заговорил миролюбивым тоном:

– В этой Старшей школе искусств, или как там ее, ты вряд ли вспомнишь мои слова. Прошу, настроиться сейчас, говорят это помогает. Придержи свой вольнолюбивый характер. Там тебя некому будет мягко остановить в фанатичном стремлении к свободе. Ни к чему ссориться с преподавателями. Для этого сейчас расслабься, и думай о всех, как о друзьях. Должно помочь.

– Пап, но ведь я всегда был честен и поступал правильно, – мне пришлось отвернуться от стойки и зашептать. – Они меня просто не понимали. Мне не нравится, когда мной манипулируют и к чему-то принуждают. Очень трудно, знаешь ли, преодолеть свою суть. Но я постараюсь, и вообще, там можно характер временно подправить.

– Мое дело предупредить, но ты меня услышал, – проговорил отец, возвращаясь вниманием к стойке для гостей.

Я заметил, что мама с интересом читает выложенные листовки, то и дело притопывая каблуком по приятно звенящему полу. Видимо она и не пытается превосходить свою танцевальную суть. Я усомнился, а может быстро прорезалась тяга к неповиновению, потому что сильно переделывать свою личность перехотелось. Наверно это очень неприятно и даже страшно стать кем-то другим, хотя откуда мне знать.

Мой прием затянулся, потому что девушки, сидящие за столом, связались с техническим отделом, прося разрешить сетевой конфликт. Мне стало немного скучно наблюдать борьбу с электроникой, и я обернулся лицом к холлу. Работа неизвестного зодчего увлекала меня куда больше. Могучие опоры, похожие на стержни игольных антенн, поддерживали десятки этажей. Ограждения балконов напоминали борта межсистемных крейсеров, а фигурные пластины на потолках открыто показывали красоту оборудования, которое обычно прячут с глаз долой. Задрав голову вверх, я беззаботно поворачивался на месте, и неожиданно замер, заметив стоящего справа человека в официальном костюме, уже прошедшей моды. У меня внутри что-то екнуло. Казалось, будто стою здесь один. Незнакомец давно наблюдал за мной, и на его лице читался неподдельный интерес.

– Добрый день юноша. Прости, что случайно подслушал, и оторвал тебя от важного дела, но была затронута важная мне тема. Сразу скажу, ты мне подходишь. Счастливое совпадение, не иначе, – он доброжелательно улыбнулся, сразу располагая к себе. – Я-то собирался искать помощника среди ожидающих, а тут ты объявился.

– В каком смысле подхожу? – от удивления я забыл о правилах приличия, и поспешил исправиться. – Да, добрый день. Только мне не хочется помогать незнакомому человеку.

– Твоя правда, и мне нечего скрывать. Я подавал заявку на роль преподавателя скульптуры. Художественная школа здесь одна, и путь у нас один. Однако мои интересы не связаны с искусством, а находятся в области дипломатии, но это не важно. В глубоком погружении можно побыть кем угодно. Мне пора получить повышение, и руководство советовало попасть в любой социальный проект. Вот и выбрал, то, что ближе, более мирное, а способности творческие подгрузят, да и вкус у меня какой-никакой есть.

Я на мгновение задумался над подлинностью учителей в подобных школах. Знаю, что учитель нужен как критик и ускоритель, поэтому природа таланта наставника не так уж важна. Мне было немного страшно договариваться с первым встречным, тем не менее его внешность не вызывала опасений. Гладко выбритое, массивное и в тоже время вдохновенное лицо, украшенное приподнятыми светлыми волосами. Этот дипломат напоминал поэта, особенно манерой, время от времени вздергивать подборок. Не сомневаюсь в его образованности и даже высоком вкусе, который читался даже в чистоте речи, и необычном крое деловой одежды.

– А в чем предложение? – я наконец решился спросить, хоть и притомил будущего скульптора долгим молчанием. – В дипломатии и юридических делах я мало что смыслю.

– О-о, поверь, хватит простых человеческих качеств. Ежели природных качеств будет мало, можешь загрузить новые, временные. Я ищу, образно говоря, сотрясателя устоев, и школа как нельзя лучше подходит для этого. Да-да, не удивляйся. От тебя потребуется иногда будоражить застоявшиеся массы людей. Задавать провокационные вопросы или указывать на заблуждения, а мое дело их разрешить, в меру своей лояльности. Мои успехи отобразятся в финальном отчете искина¹, и твой балл осознанности будет повышен. В итоге все довольны. Ты будешь иметь мое покровительство, а я потенциал для деятельности.

– Все это здорово, но в школе я все забуду, возможно и родителей. Мне что, записку себе писать?

– Все проще. Полагаю ты уже согласен? Для начала создай ментальную привязанность к скульптуре, уж не знаю, насколько она тебе нравится. Подправь характер, добавив качеств правдоруба и искателя справедливости. Чтобы не забыть, мы пропишем это перед погружением в личные установки.

Услышанное показалось мне любопытным. Повеяло духом приключений. В безопасности же я сомневаться перестал, вспомнив систему строго надзора искусственных интеллектов. Поэтому сказал:

– Скульптура меня и так всегда привлекала, поэтому с радостью займусь ей. Неужели все это работает, – мой собеседник утвердительно кивнул. – Ладно, а если я провалю задание, или вообще весь курс?

– Да, риск есть всегда, без него скучновато. Насчет программы, важно желание правды, справедливости. Это все прописывается. Не волнуйся, оператор поможет. Не знаю, как это работает, но в нужный момент ты поймешь, что делать. Об остальном я сам позабочусь, и тебя в своей программе тоже пропишу. Судя по твоему лицу, ты уже рвешься в бой. По рукам? – он радушно улыбнулся, вновь излучая волны позитива, и закрепил договор крепким рукопожатием. – Значит договорились. Перед погружением можешь взглянуть на схему связей новых участников. Попросишь у кого-нибудь из персонала. Найдешь там и нашу ниточку.

– Договорились. Я и так верю, ведь в организациях с глубоким погружением никто никого не обманывает, технически не получится. Правда, родители нашу задумку могут не одобрить, но это мое дело, и роль бунтаря мне нравится.

Будущий скульптор извлек из портфеля блокнот и начал делать пометки, наверно касаемые меня. Я не стал ему мешать, и вернулся к созерцанию холла, хотя сам уже мысленно представлял себя в роли сотрясателя устоев. Вскоре моему нежданному партнеру выдали документы. Приняв их, он коротко попрощался со мной, уходя к лифтам. С запозданием я понял, что забыл спросить имя, извечная моя проблема. Толку мало будет, потому что сразу могу забыть, а потом стесняться и обращаться обезличено. Догонять скульптора я не стал, зато новым взглядом посмотрел на людей, идущих в погружение, которые толпились перед четырьмя лифтами. Раньше я не задумывался, что в подобные проекты идет кто угодно и может преследовать самые разные цели, всего-то и надо, знания в мозг погрузить и характер подправить. Тут же вспомнилась статья, где писали о вероятности сращивания новых черт и навыков в случае успешного применения, поэтому нужно быть осторожным. Иначе стану непойми кем, что родители не признают.

– Проснись и пой! – папа дернул меня за плечо, кивнув головой в сторону информационной стойки. – Не зевай. Забирай бумаги, уже готово.

На первом листе в глаза бросилась строчка о новой ускоренной схеме погружения и подготовки. Вместо недели проверок требовалось пройти всего три зала, на двадцать седьмом этаже, который принадлежит Старшей школе изобразительных искусств. Идя к лифтам, я успел прочитать, что участника погружения можно сопровождать до момента гибернации, чему искренне обрадовался, и мне приятно, и мама не будет волноваться. Но сначала программирование личности, настройки поведения и прочие тонкости, с игрой сознания.

Друг

Папа попросил бумаги, заметив мое чтение на ходу, видимо не хотел, чтобы я споткнутся. Лифт привлек меня больше, чем разноцветные бланки, и я впервые ощутил себя космонавтом, потому что кабина, отделанная пластинами из белого металла, напоминала капсулу кольцевого подъемника на главном орбитальном причале, только уступала размером, раз в десять. Слушая тихое и мелодичное жужжание рабочего механизма, я любовался раскрывающейся панорамой столичного города.

Под лучами полуденного солнца ярко блестели полированной сталью крыши домов и прозрачные купола общественных зданий. В воздухе неслись сотни гравилетов и даже глайдеров, непривычных для меня, как для жителя маленького поселка. Внизу расстилалось разнообразное буйство растительности, в виде разноцветных газонов, больше похожих на луга из детских сказок с картинками. Хаотично росли семейки деревьев, почти как в дикой природе. Среди этого великолепия двигалось множество людей. Пусть маленькая, но столица.

Опытный глаз художника уже примеривался к городской красоте, в поисках хорошей композиции, но мама меня окликнула:

– Ты рискуешь уехать на этаж Университета математики и информатики. Выходи скорее, – она уже покидала кабину, и благо, что не потянула за шиворот как маленького, подумаешь, засмотрелся.

Мы оказались в мягко освещенном пространстве, с удивительно оформленным вестибюлем округлой, неправильной формы. Приятно радовало отсутствие вездесущих призрачных голограмм и прочей электронной чепухи. Я заметил, что здесь постарался настоящий фанат ярких цветов всего спектра и плавных линий. Казалось, будто находишься внутри морской раковины. Возможно, я неверно понял замысле автора, но был очарован, хоть и искушен в знании современных стилей.

Когда мы прошли дальше, стало ясно что, я поспешил с выводами. Главный зал напоминал огромное живое существо, где люди играли роль микроорганизмов, блуждающих среди мышц, сосудов и сухожилий. Автор – гений, если сохранил красоту за счет радостных красок, и создал впечатление, что все пространство устремляется куда-то в одну точку, возможно, к мозгу, но его не было видно. Я мигом вообразил здание школы таким же оригинальным. Воображение унесло меня в будущее, и я уже предвкушал удивительную учебу.

Посреди этого торжества творческой мысли, на широчайшеей центральной колонне, перетекающей в потолок, находился портрет солидного зрелого человека, уже поседевшего, однако сильного и волевого. Его роскошные борода и усы, намекали на высокий статус, что подтвердила искусно выполненная подпись. Я имел честь лицезреть нового директора. Пока он не представлял для меня интереса, и я продолжил осматриваться. Судя по табличкам над входами в секторы этажа, здесь предусмотрели все для комфорта посетителей, от покоев ожидания и кафе, до выставки с еще какими-то залами, названия которых разглядеть не получилось. Людей было неожиданно много, благо свободного места хватало. Мы, правда, походили на бактерий в этом пространстве.

Я заметил стилизованный под общий стиль, но узнаваемый терминал, и взял талон для очереди, но папа тут же перехватил его, и, покачав головой, сказал:

– Ага, еще не скоро, полчаса, не меньше. Может заглянем в кафе? Я не прочь перекусить после такого полета.

– Не. Лучше подожду здесь. Если хочешь, идите вдвоем, я вполне сыт, – убедившись в лояльности родителей к моему мнению, я отправился рассматривать выставку современного творчества.

Задумка пополнить багаж впечатлений не удалась. Двигаясь от одной картины к другой, я совершенно не вникал в их содержание, полностью погруженный в свои мысли о будущей учебе, и тщетно пытался сосредоточиться хотя бы на крупных полотнах. Мне никто не мешал, видимо ждущие погружения уже давно оценили эти странные работы, или просто не питали страсть к спектральной живописи.

Мое одиночество нарушил задорный голос, эхом отозвавшийся в этом объемном закутке:

– Здорово. Ты новенький, только что прибыл? – сказал парень экстравагантной наружности и примерно моего возраста. – Эй, я здесь, привет, – он быстро протянув крепкую руку, походящую не художнику, а фермеру или строителю.

– Привет. Только что занял очередь, – я показал ему свой талон. – Еще долго ждать, может больше получаса. А потом новую жизнь конструировать пойду, ведь именно так здесь говорят, верно?

Мой ровесник шустро ухватил талон, пробежал по нему глазами, и затараторил с восхищением:

– Надо же, зеленый. Вот так повезло. Я уже почти неделю жду. Мало того, что оранжевый получил, так еще у них, видите ли, база данных глючит. Пришлось в номере поселиться. Вроде как этим вечером обещали отправить, – он шлепнул себя ладонью по лбу. – Будем знакомы, я Алекс, вечный студент недоучка – переучка. Так получается. Я в поиске, сам себя не знаю.

Я представился менее самокритичным способом, и решил побольше узнать о нашей будущей школе у засидевшегося постояльца, пока мы двигались по выставочному пространству. Алекс оказался нормальным творческим человеком, несмотря на жуткую эмоциональность и бойкость, которые отражались и во внешности. Дикая, прическа состояла из светлых волос, сделанная разрядом тока, смешно светилась напротив света. Видать, компенсировал простоватое лицо. Он явно считал все необычное, от одежды до поведения, символом творчества, зато не шел на поводу у моды, как и я. Для меня его безразмерные изумрудные штаны, расстегнутая наполовину рубашка с черепами, и привычка хохотать, запрокинув голову были абсурдны, но в целом с Алексом было интересно. Мы могли бы сдружиться, я сам тот еще фрукт, правда в другом.

Неожиданно, припомнив папины слова, я прервал словесный поток нового знакомого:

– Наверно вселенная специально задержала тебя до моего появления. Сегодня вместе отправимся, только там мы все забудем и вряд ли снова подружимся, – я заранее знал, что он может предложить, но сыграл простака, не желая навязываться.

– Это отличная идея, – выпалил Алекс, взмахнув руками и чуть не сорвал ближайшую картину, затем притворно испугался, отбежал в сторону, и поманил меня. – Заключим союз, не вижу проблем. Проще всего выбрать общее занятие, и что-то там прописать, не помню. Еще говорят о крепкой фиксации в мозгах, через сильное переживание, но вряд ли ты хочешь получить в глаз, да и мне не охота… Давай через увлечение. Я хочу стать мастером паркура. Баловался в детстве, только шишек набил, и быстро скис, а там гляди получится. Между прочим, увлечение обязательно надо выбрать, хотя многие на него забивают в погружении.

– Паркур? Да уж, смело. Кстати, я подобный союз заключил, но с учителем. Но мне тоже интересно что-нибудь новенькое. Дома только рисую, гуляю, и с папой на гравилете рекорды скорости ставлю… Считай выручил, а то голову сломал бы с самостоятельным выбором, – сказал я, и мысленно вернулся в детство. – Раньше всегда восхищался этими уличными ловкачами.

– Насчет помощи. Вовремя ты вспомнил. У тебя как с силой воли? Прилежно учишься? – на мой короткий кивок Алекс радостно подпрыгнул. – Шикарно. Тогда точно связь пропишем. Мне нужен порядочный друг, который может волшебные пендали отвешивать. Ведь я ленивый, страшно сказать. Боюсь и конструктор качеств не поможет.

– Это запросто. Я дома младших каждый день гоняю. Правда они не всегда тому рады. Но я лояльный. Надеюсь, в погружении не испорчусь, – вспомнив своих братьев, которым еще далеко до старших школ, я подумал о будущем, о самом главном. – Алекс, а зачем ты поступаешь?

– Хочу реставрировать старинные раритеты. Шутка, – он хихикнул. – Представь меня с микроскопом, пинцетом и тоненькой кисточкой… Ладно, не надо… Слышал про недавно адаптированную курортную планету? Там парки приключений делать начали. Вот я и хочу, как идейный художник туда влезть, но на учебу конкурс, – он схватился за голову. –Это только половина дела. Ты же видишь, я немного псих. Баламут. Вот и подумал, успокоюсь немного, может мозги на место встанут, после погружения-то.

– Для баламута у тебя серьезный подход. А мне, наоборот, посмелее бы стать. Знаю, что характер иногда меняется. Хорошую ты идею подбросил. Подумаю. Еще время есть…

Родители болтали о чем-то в кафе, наверно папа опять успокаивал маму. Я слушал рассказы Алекса о его бесчисленных попытках взяться за ум и найти себя. Все старались делать вид, словно нас не ждет сложное погружение в непредсказуемый мир; счастье в самообмане. В какой-то момент, когда я потерял нить повествования своего нового друга, в кармане оживился талон, сообщая о конце ожидания. Алекс пожелал удачи мне, как редкому везунчику, и напоследок напомнил об уговоре. Тем временем отец уже стоял у информационного табло, на котором высветилось мое имя. Он снова был рядом, и заготовил тысячу полезных советов. Мама торопила нас, дабы не заставлять ждать сотрудника учебного центра.

Советчик

Над свободным столиком призывно светился мой номер. Было немного страшно, но папа просто подтолкнул меня в спину, и даже на пятку наступил, пока я колебался. Пришлось собраться с духом, все же не на заклание иду. Мы обменялись приветствиями с молодым советчиком, попросившем обращаться к нему Владислав, только без должности, и приступили к делу. Он оказался весьма разговорчивым и сразу пообещал сделать новую версию меня лучше оригинала. Мама охнула, папа промолчал, а я в предвкушении замер, даже страх куда-то пропал.

– Для начала предупреждаю. Ты можешь слушать любые советы, но выбираешь самостоятельно, – Владислав бегло глянул анкету, утвердительно покивал и продолжил. – Все понятно. Определимся с любимой дисциплиной, к которой возникнет привязанность.

Оставшись верным договору с будущим учителем, я обозначил скульптуру. Помощник заполнил первую строку, вывел план личности на двойной экран, и дело пошло. Я нешуточно удивился количеству вопросов, за которыми следовали новые пометки в плане, но Владислав сказал, что мы быстро справимся.

– Перейдем к самому интересному. Выбирай черты характера, по две из каждого списка. В нашем проекте это обязательно. Дело в том, что личность в погружении сжимается, и ей нужен хоть какой-то стержень, или внятный облик. Скажу открыто, в школе глубоко погружены все, от уборщика и заведующей, до директора, а значит всем нужно дать почти равные возможности. Раньше были случаи опустошения, и это не здорово. Подозреваю, ты уже со всем ознакомился?

– Да, еще дома, на информационном портале, мне нужно…, – я уже собирался высказать пожелания, но мама прервала.

– Позвольте мне взглянуть, – она вгляделась в таблицу. – Как же так? Почему мой ребенок должен принимать еще и отрицательные, буквально вредные свойства? Разве нельзя одновременно быть усидчивым, любознательным, скромным и вежливым. Ради чего заранее усложнять и без того непростую учебу?

Помощник молча указал на спираль, символ равновесия за своей спиной, играющий роль символа Учебного центра, а после паузы прокомментировал:

– Смысл есть. Во всем должен быть баланс и скрытый потенциал. Будь мы идеальны, не стало бы повода работать над собой, смысл развития, обучения теряется. Не стоит забывать, что в глубоком погружении на первом месте стоят не достижения в учебе, а проверка совершенства личности. Ученики должны доказать свою высокую сознательность перед искусственным интеллектом, если желают чего-то большего, в вашем случае поступление в Объединенную академию Искусств.

Мама осталась довольной развернутым ответом, и промолчав, вновь подсела к моему отцу, сохранявшему полную невозмутимость. Видимо, он отлично все знал заранее, даже больше моего, и только наблюдал.

– Хочу добавить то, чего мне не хватает, – робко сказал я, замер, но продолжил уже смелее. – Хочу настойчивость с самостоятельностью. Из второй колонки выберу мятежный нрав и скептицизм, – я заметил мамину попытку вставить свое замечание, и понял, что надо продолжить. – Это то, с чем мне удастся справиться, в силу своего характера, вы же меня отлично знаете. Я всегда поступаю правильно, даже когда критикую или отказываюсь.

Вопреки моим ожиданиям папа, с неподдельным удивлением в голосе пробормотал:

– Сомневаюсь, что у мятежника меньше проблем, чем у любителя поспать или чревоугодника, зато скучно точно не будет, как тебе, так и окружающим. Молодец сынок, я бы тоже что-то похожее выбрал, – счастливым голосом договорил он, и получил укоряющий взгляд от мамы.

Глядя на разную реакцию родителей, я впал в замешательство. Как ни крути, а почти весь мой выбор был совершен в пользу других людей, хотя вряд ли я придумал бы нечто гениальное, имея полную свободу выбора. Только самостоятельность манила меня, как самый труднодостижимый дар, от которого я как-то раз отказался, вернувшись домой, и теперь рассчитывал закрепить его навсегда. Благо, ума хватает честно видеть свои упущения.

– Мама, я хорошо с собой знаком и поступаю сознательно. Например, скептицизм меня может действительно спасти. Сама знаешь, что моя доверчивость иногда выходила боком, ударом по бюджету и даже по ребрам.

– Хорошо. Принято, и противоречий не вижу, – сказал Владислав, переключая страницу на экране. – Остается выбрать увлечение для разгрузки мозгов. Там это важно. Не скромничай, попробуй что-нибудь необычное. Нужные знания и способности заложат при погружении. Возможно, ты с ними навсегда срастешься.

– Надо подумать, – для вида я пробежал глазами по списку, немного волнуясь. – Пусть будет паркур, – и тут же повернулся к родителям. – Не надо за меня опасаться. Я вполне разумен, чтобы помнить о безопасности, – на что мама молча прикрыла глаза, наверно пожалела обо всей затее учебы.

– Ах да, совсем забыл, – сказал наш помощник. – Учебное заведение несет ответственность за твое здоровье и предоставляет любую помощь, в том числе и медицинскую. В школе создана специфическая среда, однако вреда и угрозы она не представляет, – с этими словами он вручил моим родителям какую-то брошюру.

За четверть часа мы совместными усилиями составили линии связей, создали несколько важных шаблонов поведения, хотя я не представлял, что без них могу зависнуть или неверно отреагировать, но отказаться было нельзя. Все это время меня терзали сомнения относительно разумности своего выбора, словно мне вручили роль в каком-то фильме, в чужом замысле. Утешало лишь знание, что в школах мирная обстановка, в отличие от арен, и виртуальных игр с погружением. В порядочности людей я не сомневался, потому что эпоха перемен давно миновала, и в худшем случае я не получу одобрение искина, оставшись живым и здоровым. Однако, неясное чувство мешало расслабиться. Меня зажали в узкие рамки выбора, хотя и была мнимая свобода, совсем небольшое поле для вольных маневров, это и подкупало. Тем не менее, все было составлено и подписано, а меня ждал следующий этап.

Погружение

Владислав направил нас в сторону медицинского зала, к которому вели несколько линий на полу, светящихся красноватым цветом. В своем воображении я видел их кровеносными сосудами, и представлял себя лейкоцитом. Перед двойной дверью мама попросила чуть задержаться и выслушать ее. Она все еще волновалась, вопреки логике и здравому смыслу, но такова ее натура. Я понял, что уже завтра забуду об этом, и папе придется некоторое время сносить тяготы маминого настроения, но он справится. Пусть учеба не опасна и не задержит меня более полугода, однако я опасался неизвестности, и родители тоже беспокоились о моих успехах. Вот такое занятное равновесие.

– Вас не смутило отсутствие оплаты? Я только сейчас это поняла, когда документы подписали. Всем известно, что любые глубокие погружения, за редким исключением стоят очень дорого, – мама резко перевела взгляд на безмятежно улыбающегося папу. – Или ты уже заплатил в тайне от меня, да еще из тех отложенных средств?

– Душа моя, – нараспев сказал отец. – Ты, как всегда, рассеяна, но это нормально, все под контролем. Я давно изучил сайт ученого заведения. Услуга оплачивается Институтом исследований личности и сознания. А согласно договору, участники допускают вмешательство в свой разум, с частичным использованием… Ну, скажем, мозгов, на пользу науки, или что-то в этом роде.

Я заметил новую гамму чувств, возникших у мамы, готовой, наверное, уже схватить меня в охапку, спеленать и унести из этого подозрительного места, поэтому поспешил уточнить:

– Там есть пояснение. Вмешательство минимально, технология проверена и безопасна. Это доказывают живые и здоровые выпускники школы или просто выбывшие, – пришлось немного приврать, дабы избежать позорного отступление домой. – Поверь, игры в виртуальной реальности намного опаснее и нагружают мозг куда как сильнее. По себе знаю.

Мои слова смирили взбушевавшуюся стихию первозданного хаоса, что позволило нам спокойно попасть на обследование. Спустя четверть часа, я выбрался из огромной медицинской капсулы, но не узнал о себе ничего нового. Здоровье было безупречно. Заслугой тому вовсе не медицина, а строгий, но разумный образа жизни, которому мы все обязаны деду.

Мне выдали странного вида одежду, похожую на средневековый костюм послушника, однако удобный и чем-то привлекательный, после чего проводили в помещение с фантастически сложным оборудованием. Оно напомнило крио-отсек звездолета, только вместо астронавтов здесь собрались медики. Один из помощников говорил о скором начале финальной стадии. Родители не отставали от меня ни на шаг, но молчали, что радовало. Честно говоря, последний час я ощущал себя покорителем космоса, готовым отправиться за пределы нашей галактики, нежели простым художником, такая уж здесь обстановка.

Ожидание затянулось. Я разглядывал чудеса техники, папа вновь успокаивал маму, опасаясь нового приступа паники, медицинские сотрудники приводили в зал новых участников погружения. Среди людей, без особого удивления, я заметил Алекса. Он что-то приветливо крикнул, а мне пришлось подавить смех, очень уж забавно смотрелась выданная нам одежда на этом не в меру творческом парне. Я с затаенным дыханием изучал центральный сердечник, соединяющий зенит купола с отверстием в полу. По граням этого толстого стержня струились мощные потоки энергии, давая понять, что мероприятие очень серьезное. Сотрудники центра подключали платформы, на которые нас попросили улечься, к специальным разъемам в выступах стен. Старший инженер просил оставаться на местах, обещая скоро начать погружение. Над пультом запустили таймер с обратным отсчетом, который сразу напряг меня.

Служители науки суетились около трех человек. Секунду назад они забежали в зал, одеваясь на ходу, нервничали и радовались. Главный инженер у пульта, активировал силовые поля, светящиеся голубоватым светом. Странно, в сети я видел совсем другую технологию, более сложную, с использованием газа и других непонятных вещей, которые начали применять еще в «Парке путешествий». Меня порадовали технические новинки. Мы все видели и слышали, почти не ощущая себя беспомощными подопытными, хотя расслабиться все равно не получалось. Еще находясь в сознании, я заметил, что почти у каждой капсулы стоят друзья или родственники. Им не мешали находиться рядом, вопреки маминым опасениям.

Когда до погружения оставались последние секунды, вместе с которыми нарастал гул в работающем оборудовании, папа обратился ко мне:

– У тебя все получится. Мы достаточно вложились в твое воспитание, да и сам ты всегда прилежно учился и поступал здраво. Будь верен своим принципам. Странным, но своим. Сейчас эти слова мало значат, и там забудутся, но вернувшись, ты многое поймешь. Удачи.

– Буду стараться. Сделаю все возможное, – коротко ответил я, обращаясь к обоим, стоявшим надо мной родителям и ощутил помутнение сознания.

Страх осознания

Меня разбудил солнечный свет, проникающий сквозь тонированное стекло. Я в уютном ложементе среднего лайнера. Летим на предельной скорости, если доверять своим ощущениям. За бортом протирался бескрайний лес, подернутый туманной дымкой. Огромные кроны деревьев особого цвета и белесые, каменистые проплешины, намекали, что мы движемся на юг. Моя спина ощущала приятную работа компенсаторов перегрузки, а снаружи доносился тихий гул защитного поля. Вытянутый фюзеляж, подсвеченный оранжевыми светильниками, хорошо просматривался, вплоть до отсека пилота. Все соседние ложементы оказались заняты другими юными дарованиями, среди которых встретилось несколько приметных лиц. Уставившись в свое окно, я попробовал вспомнить, чем грезил в недолгом забытьи. Кажется, снов не было, а жаль. Перед глазами до сих пор стояла сцена прощающихся со мной родителей.

Мысли вернули меня домой, в нашу светлую гостиную, где наверно уже прошел завтрак, и младшие братья с сестрой отправились в школу, самую обычную. В этот момент я почуял какую-то нестыковку. У них обычная школа, а у меня с погружением, но мне не положено думать о прошлом, я должен быть практически чистым листом. Было ясно, куда и откуда мы летим. Внезапно я почувствовал себя шпионом, проникшим на запретную территорию, хоть в окно выпрыгивай. К счастью, а может, к сожалению, фиксаторы ложемента не давали мне двигаться, и пришлось временно успокоиться, все равно окружающие спят, и мне пока никто не поможет.

В голове смятение и полная неизвестность. С погружением ясно, его нет. Значит новые качества личности не сработали. Я попытался унять панику и придумать план действий, надо же самостоятельность проявлять, хоть и своими силами. На память пришло папино наставление: «Молчи, пока не спросят». Оно успокоило, и я временно расслабился на своем уютном месте, наблюдая за зеленым, холмистым морем тайги, тянущемся до горизонта.

Потом память услужливо подбросила слова инженера из Учебного центра, который упомянул о поголовном погружении всех людей в школе. Получалось, что объяснить свое положение мне попусту некому, не поймут и не поверят, ведь сознание сужено. Оставалось только ждать реакции искина. Это могущественное устройство должно постоянно сканировать пространство школы, учителей и учеников. В худшем случае он отправит меня домой, а в лучшем… Мое сердце само собой забилось быстрее, ощущая заманчивое приключение, которое случается раз в жизни, и каким бы я ни был порядочным, всегда жаждал чего-то опасного, запретного и интересного.

Спать мне не хотелось, личных вещей не было, а ложементы обделили развлекательными устройствами. Скоротать время чтением или чем-то другим не получится. Я, наконец, разглядел свой костюм, простой, и непривычный. Мантия с поясом, длинная рубашка и штаны, облегающие ниже колена. Модники стали бы жаловаться, но сейчас все погружены, и вряд ли вспомнят свои былые пристрастия, хотя мне понравилось.

Оставалось смотреть на тайгу за окном или на спящих учеников, к величайшей радости, они не храпели. На память пришел реальный случай сбоя при глубоком погружении. Пару лет назад я читал статью о путешественнике из парка «Восхождение». Очень странная история, тогда необычно много людей еще выиграло. Тем не менее, прохождение зачли, а победитель получил билет в серьезную космическую программу, значит, и мне можно не волноваться.

Новая реальность

День близился к завершению и лайнер, наконец, начал снижать высоту. Люди просыпались, рассеяно крутили головами, и потягивались. Все вели себя как обычные пассажиры. Наверно им повезло, во всяком случае совсем не грустят о доме, а я вместо радости за свою избранность, ощущаю неуместность в их среде. Я интересовался проектами глубокого погружения и знаю, что наш удивительный ум, под воздействием одной пси-программы, ловко игнорирует предысторию, и позволяет жить как ни в чем ни бывало. В разуме погруженных нет дома, их даже отсутствие коммуникаторов не волнует. Я не сомневался, спроси у кого-нибудь о старых друзьях и близких, меня просто не поймут, настолько сильно сужено восприятие, да и разумность со здравомыслием сильно страдают. И все ради проверки своего потенциала в особых условиях.

Сидящая рядом девушка пробудилась, окликнула меня, и потеребила за рукав:

– Эй, мы уже скоро приземлимся? Посмотри пожалуйста. По-моему, летим целую вечность.

– Вроде на посадку идем, – пробормотал я в ответ и глянул за борт. – Вижу совсем рядом сооружения. На школу вполне похоже. Разве ты не спала? – на мои слова она снова прикрыла глаза, показывая усталость. – Кстати, ты откуда?

– Оттуда, откуда и все. Что за странные вопросы? – Недовольно сказала она, и зажмурилась перед посадкой.

В отличии от меня она среагировала вовремя. Лайнер резкой потерял высоту. Сразу включились компенсаторы перегрузки, хоть она и небольшая. Я почувствовал касание поверхности, а затем раздался голос по громкой связи, сообщающий о завершение полета. Фиксаторы ложементов разомкнулись, дав свободу движения. Ученики примерно моего возраста, большинство из которых правильнее назвать студентами, покидали места и шли к выходу. Я последовал их примеру, стараясь вести себя как все, чтобы не создавать неловких сцен. Вопреки логике меня забавляло беспечное поведение людей, с прикрытой памятью. Ведь они свято верили в подлинность происходящего, точнее не знали о двойственной реальности. Сам бы таким был, но не случилось.

Нас встречали никак, от слова совсем. На посадочной площадке стояли пара человек, скорее всего кураторов и сонный механик. Я ожидал приветственной речи директора, чей портрет видел еще вчера, или простенькой церемонии, но глава школы не снизошел до нас. Надо полагать он занят, а новички прибывают слишком часто, чтобы с ними возиться. Мы уже больше минуты находились на земле, но меня до сих пор не разоблачили. Значит искин не заметил подвоха или решил разделаться с нелегалом позже. Я попытался найти Алекса, но решительно не видел его, будто новообретенного друга в последний момент не пустили, и отсутствие учителя скульптуры тоже легло дополнительной тяжестью на мою не сжатую погружением голову.

Пара молодых кураторов действовали очень быстро. Построил и повели народ за собой, по дорожкам, освещенным парковыми фонарями. Я заметил знакомые черты классической архитектуры, с ее колоннами, выразительными окнами и сложными карнизами, все огромное и величественное. Наш путь закончился перед парадным крыльцом какого-то двухэтажного здания, в том же классическом стиле. Это была точно не школа, хотя ее мы не успели разглядеть. Я рассчитывал наверстать упущенное утром. Нас уже распределяли по жилым комнатам, если до меня верно доходил смысл произносимых слов. Людей делили по полу, а разница в возрасте, три-четыре года была несущественной. Никто не спорил, и мне самому хотелось скорее уединиться, чтобы все обдумать.

Кураторы называли здание жилыми покоями. Я сразу почувствовал резкий контраст великолепного фасада, и самого по себе размаха строительства, с неухоженной, запущенной роскошью некогда прекрасных интерьеров. Жилые покои превратились в пристанище скорби и уныния, заполненные старой, разномастной мебелью столетней давности. Они просто кричали о нужде в капитальном ремонте. Мысленно я соглашался, что дворцовая пышность здесь неуместна, но царившая кругом ветхость навевала тоску. Лица местных работников сроднились с духом пространства, и не внушали особой радости. Такие хмурые места мне доводилось видеть только в фильмах и на картинках, про события прошлых веков.

Холл нашего жилья, на ближайшие полгода, походил на резиденцию обнищавшего аристократа, которую оккупировали беженцы. В этом противоречивом месте перед нами явилась представительная дама из учебной части, назвавшаяся Марией Давидовной. Возможно, она когда-то была художницей, или погружение изменило, но творческой натуры в ней не читалось. Дама напомнила сотрудника банка, с приклеенной улыбкой поверх начальственной чопорности. Закованная в строгий костюм, с геометрически правильной и короткой прической, она держалась как генерал, и была скорее неправильным мужчиной, нежели деловой женщиной.

– Приветствую вас, дорогие ученики, от лица руководства Старшей школы искусств, – начала отрепетированную речь псевдо-женщина, и сжав ладони в замок, вытянулась в струну. – Я расскажу об особенностях этого необычного места… Наша школа стоит над геомагнитным разломом, настоящей природной аномалией. Ее нашел много лет назад известный художник, прирожденный творец Ярослав Владимирович. Здесь необъяснимым образом возрастает талан и постоянно приходит вдохновение, – она сделала паузу, наблюдая за реакцией новичков, молча глядящих и не выражавших особого удивления. – Скоро все вы, на собственном опыте убедитесь в уникальности нашей школы.

– А кормить-то нас будут? – расслышал я диалог двух девушек, справа от себя. – Только прилетели, а нас уже грузят. Безобразие.

– Я вообще ничего не поняла, – отозвалась ее подруга. – Лучше бы в душ пустили, и поспать. А то, чего гляди, рисовать погонят. Кстати, первый раз об этом Ярославе слышу…

– Тсс…, – один из кураторов прервал их поток возмущения, нахально протиснувшись между рядами. – Попрошу соблюдать тишину, не отвлекаться. Все будет, но в установленном порядке.

Мои познания в мире современного искусства были достаточно велики, но ничего подтверждающего слова Марии Давидовны, на память не пришло. Наверно сказка для погруженных. Интерес к продолжению речи у меня сразу пропал. Стоял, слушал в пол уха, и чтобы развеять скуку, я оглядел группу новоприбывших. Мои сверстники испытывали интерес и смущение в непривычной обстановке, в добавок еще не все опомнились после процедуры погружения. А серьезная дама в строгом костюме продолжала вещать.

– Ученые не нашли иных особенностей аномалии, что позволило открыть нашу школу, по желанию мастера Ярослава. Если перейти к главному, то занятия начнутся завтра. Мы создали идеальные условия для творчества, все ради вас. Однако аномалия не стабильна, и требует соблюдения ряда правил. Они давно составлены и доступны для чтения в локальной сети. А сейчас я передаю слово Вадиму Родионовичу, лицу от науки, – дама приосанилась и отошла в сторону.

Ее место занял типичный оператор вычислительного центра, немного помятый, косматый и бородатый, но причесанный. На самом деле он был страшноват. Бледное большое лицо с глубокими складками, взгляд глубоко посаженных глаз, и очень широкие плечи, при таком маленьком росте. Наверное, старший куратор в закрытой школе обязательно должен вселять ужас и трепет. Мне смешно, а погруженным – удар по нервам. Вырванный из уютного кабинета большой начальник пробормотал ничего не значившее вступление скорее из вежливости, и перешел к главному.

– Аномалия пульсирует, как бы дышит, чередуя волны вдохновения откатами в виде приступов апатии и неприязни. Я настоятельно рекомендую подчиниться этому ритму. Если вы не удерживаетесь на волне вдохновения и ощущаете неясную тоску, лучше оставить работу и отдохнуть. Для этого вам предоставлены все условия, завтра сами увидите. Мы стараемся ради вас. В противном случае нервная система быстро утомляется. Через некоторое время ученик глубоко засыпает, и ему требуется процедура перезагрузки, которую мы давно освоили, поэтому волноваться не о чем.

Вадим Родионович ответил на пару вопросов, и с недовольным видом покинул условную трибуну, а мужеподобная дама заговорила с удвоенной скоростью и страстью в голосе:

– Ваши творческие достижения не являются для нас пустым звуком, а требуют реальных поощрений. Мы разработали систему начисления баллов, которыми вы будете рассчитываться в столовой и нескольких магазинах. Они находятся внутри здания школы. Помните, все ради вас.

– А если я ничего не нарисую, то буду ходить голодным и без новых карандашей? – громко спросил долговязый парень с лицом истинного исландца.

– Вовсе нет, – ответила Мария Давидовна, – Возможно вам повезет, и вы всегда будете на волне вдохновения, а на случай неудачи мы предусмотрели дополнительный метод получения баллов. Отдыхать крайне необходимо, но пропущенные занятия нужно компенсировать. Три-четыре часа простого физического труда достаточно, чтобы закрыть свои потребности, а поручения всегда найдутся.

– Блин. Вот мы попали. И мне кажется уже тоскливо, – раздался сдавленный голос совсем юного парня, у меня из-за спины.

Ему предложили проветриться, несмотря на прохладу в покоях. Наверное, принял слишком близко это жуткое откровение. Я и сам изрядно смутился, даже устрашился возможных неприятностей. В учебном центре ничего подобного не слышал. На то оно и погружение, чтобы быть непредсказуемым испытанием. Заведующая учебной части перешла к другим темам, но ее слова уже не доходили до меня. Стало неприятно от осознания недоговорки и некоего обмана.

Мои глаза наблюдали за выступлением строгой дамы, параллельно я размышлял о наличии погружения у кураторов и учителей. Среди них могут быть владельцы полноценной личности, которым на глаза лучше не попадаться. Очень уж живо некоторые себя ведут для погруженных. Понятно, что школой помогает управлять искин, но люди с урезанным сознанием все равно могут много нехорошего натворить. Я проглотил подступивший к горлу комок, подумав, что учеба закончится, и можно вернуться домой, со щитом или на щите, поэтому нет причин расстраиваться.

Сосед

Встреча с высоких руководством завершилась. Нас попросили разойтись по комнатам и ожидать ужина, что сразу вызвало волну ликования. Приняв пока все увиденное как есть, я зашел в свои покои, и застыл на пороге, не решаясь разуться. Пол оказался безобразно покрыт пылью, которая еще и в воздухе летала. В полупустой комнате, такой же неухоженной, как и все здание, стояли лишь кровати с тумбочками и жалкое подобие шкафа, пережившего ядерную войну. Слева сидел один новичок, а точнее самозабвенно испытывал упругость матраса, раскачиваясь и слегка подпрыгивая. Форма у нас одинаковая, и довольно невзрачная, зато лица говорят о многом. Парень напоминал беззаботное чадо, попавшее на батут. Коротко стриженый, широковатый и низкий. Ко мне притянулась моя противоположность, кто бы сомневался. Он совсем не нервничал, в отличие от меня, и продолжал проверять законы физики. Счастливое неведение и полная беззаботность. Мне показалось, что парень всем доволен, а вопросы эстетики и собственного достоинства его волнуют также, как меня школьный курс той самой физики.

После знакомства со Стасом пришлось отказаться от первых поверхностных впечатлений. Вполне обычный человек, только с урезанным восприятием. Мы постепенно разговорились, пока было свободное время. Мне стало интересно задать ему несколько провокационных вопросы. Задним умом я понял, что вшитые программы все-таки работают, потому что внутри меня неожиданно пробудился бунтарский нрав, и только воспитание перевело всплеск эмоций в русло мирного разговора.

– Тебе здесь нравится? Мне уже доводилось учиться в одном техникуме, далеко от дома. Там намного уютнее было, и место красивое.

– А чего тебе тут не по вкусу? – пробормотал Стас, прекратив свою акробатику. – Все в порядке, да и чего сравнивать. Дали же комнату, вот и живи, – он завалился на спину, зевнул, и неожиданно встрепенулся. – Есть охота, знаешь когда кормить поведут?

Ответ я не знал, только плечами пожал. Пора было осматривать свое имущество, над скудностью которого всплакнул бы любой подвижник. У них хотя бы своя чаша для еды имеется. В прикроватной тумбе, нашлись средства гигиены, а в шкафу один комплект сменной одежды, совсем не густо. Кажется, про нормальное изобилие здесь не слышали. Надо полагать все остальное общее или выдадут, и вряд ли пальцем рисовать будем. Может и покупать придется, как бы дико это не звучало. Но драматизировать рано. Суровость школы может только казаться.

Занятия я себе так и не нашел, и сверхспособности сворачивать времени в точку, посредством лежания на кровати у меня не было. Дома я выбрался бы на крышу, а здесь пришлось ограничиться созерцанием вида из окна, разумеется, пыльного. На ровно постриженной лужайке, окруженной с двух сторон приземистыми деревьями, пятеро учеников лениво играли в непонятную игру, перекидывая ногами маленький мячик. Как это часто случается, беда пришла внезапно. Один из игроков согнулся, словно от боли, и съежившись повалился на землю. Игра остановилась. Самый рослый из приятелей присел проверить состояние пострадавшего. Прочие, к моему изумлению, преспокойно уселись на траву.

Долговязый парень вскинул руку с закрепленным коммуникатором, и кому-то позвонил. Нам таких устройств не выдали, либо еще рано, либо сами покупать должны, но мои мысли были заняты происшествием. Ко мне присоединился Стас, в момент появления то ли дежурных, то ли медиков. Они ловко погрузили упавшего парня на летящую за ними транспортную платформу. Вопреки моим ожиданиям ему не стали оказывать помощь, а лишь взглянули на кисть руки с таким же коммуникатором, как у всех. Дежурный, самый обычный ученик, набрал команду на панели платформы. Она поднялась вверх, и с нарастающей скоростью скрылся за углом растворяясь в вечерних сумерках.

Стас, снедаемый любопытством, забрался коленями на подоконник, испачкал штаны, нарисовав в пыли две кривые линии. Он пошатнулся, и уперся ладонями в туже пыль. Выругался и спрыгнул назад.

– От работы кони дохнут, – недовольно сказал он. – А студенты от непосильной учебы. Вот оно, вдохновение наше. Видишь, это нам первый урок. Поди перетрудился человек, а может аномалия вообще зло.

– Ловко ты словами играешь. На самом деле у этой пословицы есть продолжение, мол люди от нее, то есть от работы, крепнут. Ладно, забудь, – сказал я, заметив недоумение Стаса. – Однако и мне не нравится такая учеба. Странно, что с нашей-то техникой защиту не придумали.

– Да чего тут странного. Учился, учился и завалился, – отмахнулся от моей реплики сосед. – Все же ясно как день, – он принялся обтряхивать штаны руками, но еще сильнее испачкался серыми ладонями.

Я не стал отвечать, потому как слова Стаса показались неправдоподобными, буквально чужеродными. Не реагируют так обычные люди. Но и во мне что-то переменилось. Похоже коррекция, а точнее дополнение личности продолжало разворачиваться. В своем старом училище или дома, я вряд ли стал разговаривать с незнакомым в такой манере. Должно быть проявилась настойчивость пополам с бунтарством. Но иные образы захватили мое воображение. В голове нарисовалась картина собственного завала, в которой никто не обращает на бездыханного меня никакого внимания. Радует, что это не смертельно, но мне как-то резко захотелось назад, домой.

Кровать печально скрипнула, прогибаясь под моим весом. Я снова наткнулся на пыль, поднявшуюся прозрачным облачком. Мама бы впала в исступление, и не вернулась к человеческому облику, до победы над этим вечным врагом аккуратистов. Я закрыл глаза, чтобы не выдавать своих чувств, и задумался. Свои порывы я сдержал, а значит изменения личности несущественны, и внутренний мир в порядке, что не скажешь о внешнем. Мне представлялись прекрасное здание школы, море творческих людей и живописная природа, а здесь такие дела творятся. Опасения за свой нелегальный статус продолжали крутиться в голове. Может искин властвует в стенах школы, и раскусит меня на пороге, ведь разумными зданиями сейчас никого не удивишь.

Завал наставлений

Вечером, после простого, но сытного ужина, сисадмин собственной персоной, сам Михаил Игнатьевич, буквально обручил нас со школой и ее искином. Он показался мне забавным. Яйцеголовый, гладко выбритый, высокий, округлый, с проникновенным голосом, словно инопланетянин какой-то. Каждому, как я и предполагал, выдали то самое устройство, для ношения на запястье. Странно, что они пользуются старыми моделями, ведь современные штуковины, намного удобнее и компактнее, но выбирать не приходится. Снять устройство, походившее на некогда модные длинные напульсники, было нельзя. Однако он оказался мягким, воды и ударов не боялся, разве только огня, но с головой у меня все в порядке. Раздавая наручники, как называли здесь коммуникатор, Михаил Игнатьевич, разъяснял его возможности и систему оценок с прочими достижениями.

Оказывается, наручник знает об ученике все, и постоянно обменивается данными с сервером. Кроме связи и доступа в сеть, он играет роль школьного журнала, хранит расписание и заработанные баллы. На мой взгляд его следовало назвать кошельком. Баллы действительно были самой настоящей валютой, как нам и говорила Мария Давидовна. Сисадмин пространно намекнул, что получить баллы можно множеством способов, но подробности умолчал, сказав, что мы сами потом разберемся. В его словах мне послышался уже знакомые официоз и недосказанность. Однако вопросы задать нем не удалось по причине спешного ухода этого большого и важного во всех отношениях человека.

До сна еще оставалось немного времени, точнее сказать, до моего привычного времени посещения мира грез. Сосед не имел четких представлений о сытости, поэтому позвал меня в буфет, наверно радовался бесплатной еде в первый день. Другие люди мыслили сходным образом и зал оказался прилично заполнен, но свободное место мы отыскали. Я ограничился стаканом сока. Почти сразу к нам подсел старший ученик, что было видно по его нестандартной одежде, несравненно более эстетичной, купленной за оценки, как бы странно это не звучало. Мы быстро разговорились, и меланхоличный Герман, жующий и спящий на ходу, задержался, потому что Стас засыпал его вопросами. Очень уж его беспокоило число возможных оценок за день.

– На самом деле вы можете делать что угодно, – продолжал говорить Герман. – Баллов получите примерно одинаково. Хотя нет. На отработке мало. Но можно не четыре часа, а восемь взять. Только в учебе больше рисков остаться с носом, если руки с утра не на месте, и напрягаться дольше приходится – он тоненько захихикал, и приял позу довольного жизнью человека.

– Вот здорово, – сказал Стас. – Я-то боялся, что подвох есть. А если вдохновение само приходит, то вообще можно широко развернуться.

– Ха, наивный. Все так думают. Наверно в пульсации аномалии все дело. Коротко говоря, пресыщаются люди вдохновением до тошноты, что рисовать противно. Бывает, просто от бумаги воротит на откате. Сколько не отдыхай, не отрабатывай, за кисть браться неохота, если так, намалевать что-нибудь быстренько. Пес его знает почему. Но на пары ходить все равно надо, так уж наручник устроен. Вам, наверное, про пищалку сразу не рассказали?

– Это еще что? – спросил я. – По-моему, старший куратор вообще не планировал нас просвещать.

– Есть такое. Ничего, еще узнаете. На самом деле нормально все. Учиться можно по чуть-чуть. А на парах с народом всегда забаву найдете. Не парьтесь, если оценок не густо получили, вечерком отработали и все, – он сладко зевнул, потягиваясь. – И еще, самое главное, не парьтесь насчет завалов, которые приступами называют. Все это проходят. Я уже пять штук пережил. Нормально.

Слова Германа обескуражили меня, особенно необходимость платить за все, и я задал внезапно возникший вопрос:

– А у нас обычный куратор будет? Если есть старший…

– Считай, что не будет, – оборвал меня Герман. – Потом будет руководитель зачетной работы. А вообще всей Школой искин управляет, у него все четко. Ему, даже вопрос можно задать через наручник, как обычному поисковику, – парень уже собрался уходить, но чуть задержался. – Живите как живется, до выпускной работы еще далеко. Ее же надо как бы успеть без завалов сделать. Чистое безумие. Я-то на эту тему не заморачиваюсь. Тяну лямку потихоньку.

– Подожди, – я остановил нашего просветителя. – Если эти завалы неизбежны, можно хотя бы понять, что он уже близок? Или они внезапно случаются?

– Разумеется постепенно, а потом сразу. Еще узнаешь. Похоже, вам еще меньше нашего объясняли. За пару дней до полета в башенку побледнеешь, зрение просядет и глаза покраснеют, ничего особенного. Потом восстановишься, как новенький будешь.

На мой вопрос о «башенке» он протестующе замахал руками, скорчил лицо смертельно уставшего работяги и удалился вместе с подносом. Стас уже начал вслух строить планы на будущее. Завалы его уже не страшили. Сосед радовался возможности честно не напрягаться на учебе себе во вред. Через минуту разговора с самим собой он спохватился, вспомнил про нетронутый второй ужин, и с упоением принялся за еду.

Телепатом я не был, но уловил, что заработок оценок стал для Стаса идеей фикс, даже жует, глядя в потолок. Наверно будущее прозреть пытается, и я ему не мешал, потому что снова был ошеломлен неприятными подробностями приступов-завалов. Узнай это родители, устроил бы мне эвакуацию. Но я понимал, что награда стоит испытания, поэтому постарался исполниться мужества. Вроде получилось. Тем временем вторая порция хумуса успешно перемещалась в моего вместительного соседа, я же медитировал над пустым стаканом. Приятно чувствовать себя стяжателем духа.

– Меня баллы мало волнуют, – сказал я, на вопросительный взгляд соседа. – Оценки – это сопутствующий атрибут, который находишь после хорошей работы.

– Ну ты даешь. А на кой ты сюда учиться явился?

– Чтобы успешно пройти этот большой урок, и следовать дальше, – я мысленно выдохнул, сумев найти нейтральный, но правдивый ответ для погруженного. – Разумеется, учеба важна. Дело в другом. Выражаясь языком Германа, ты излишне паришься по поводу баллов. Если я верно понял, здесь не голодают и босыми не ходят, значит можно сосредоточиться на чем-то более важном. Например, придумать как избежать завалов, быть на волне вдохновения, ведь финальную работу рано или поздно придется делать. Вот что меня занимает.

– Странный ты. Мне хочется жить по-человечески, и иметь все, что хочу. Надо головой думать, чтобы баллы только приумножались, – он постучал себя по черепу. – Я-то сумею это равновесие уловить, вот увидишь, и отработка мне хорошей выгодой видится. – Стас умолк, икнул, и отправился за новой порцией, оставив меня наедине с пустым стаканом и странными моими ценностями.

Проба пера

На следующий день начались занятия, о чем еще с вечера напомнил наручник. В расписании числилось две пары рисунка² и композиция³, значит почти половину дня я буду заниматься любимым делом, и не сходить с ума, думая о завалах. Утром мне пришлось позаботиться о безмятежно спящем Стасе, вежливо разбудив его. Правда хотелось перевернуть кровать, ведь этот молодой делец мгновенно уснул и храпел всю ночь.

По ошибке я зашел в буфет, забыв, что сегодня еду нужно заработать, однако меня окликнули, сказав, что завтрак в покоях бесплатный. Маленькая, но радость. Здесь подавали блюда старой кухни, но с трудом я отыскал что-то нормальное. Сытый, все еще настороженный и предвкушающий испытания, я поспешил в школу. Дармовая жизнь закончилась, и уже сегодня нужно блеснуть знаниями, иначе меня ждет профилактическое голодание. Выбравшись из жилой зоны, состоящей из нескольких зданий, похожих на громадные усадьбы, я присоединился к группе людей своего потока. Сразу приметил их по одинаковым мантиям. Голограмма наручника безошибочно привела бы меня в нужное место, но в компании спокойнее.

Паренек, идущий рядом, всю дорогу восхищался архитектурой учебного корпуса. Судя по его речи, хорошо понимал, о чем говорит, а я с интересом развесил уши.

– Вы только посмотрите, это же на стоящий дворец творчества. Удивительно сложное и объемное размещение блоков. А композитный ордер на портиках просто великолепен. О роскошном антаблементе и не говорю, – парень дернул меня за локоть, указывая рукой куда-то в сторону. – Гляди, за той крышей выступает просто громадный купол. Вот бы ближе посмотреть, – знаток архитектуры явно был в ударе, и наверно забыл об учебе.

– Тебя не смущает запущенный фасад? – заметил я. – Вчера, мне казалось, нас действительно привезли во дворец, а тут облетевшая штукатурка, краска потрескалась, и даже растения на крышах растут.

– Может быть такова задумка дизайнера? – ответил ценитель классицизма. – В старых, потрепанных временем зданиях, как и в руинах есть некая романтичность, особая привлекательность.

– Ну-ну, а еще хороша дырявая одежда и вчерашняя еда с плесенью, прекрасный эффект старины, – не удержался я, и сам удивился легкости, с которой съязвил.

– Зато здесь газоны красивые, – сказала маленькая девушка, с вздернутым вверх носиком. – Глядите, вот куда все старания уходят. Между прочим, я вчера видела, как их косят. Наверно это за баллы, но мне как-то не к лицу с косилкой бегать. Даже не знаю…

Она продолжал еще что-то говорить, но мой взгляд задержался на далеком куполе. Странно, что такое внушительное сооружение находится далеко от центра комплекса. Я мысленно сделал себе зарубку разглядеть его вблизи, при первой возможности. Купол быстро скрылся за громадой главного корпуса, а наша группа уже шагала по главной площади. Здесь оказалось невероятно много народа. Ручейки людей стекались в могучую реку, чтобы опять распасться, подобно широкой дельте, когда ученики расходились по разным входам школьного здания. Похоже посещаемость здесь абсолютная, что неудивительно, с такими стимулами и системой контроля, писк которой я надеялся никогда не услышать.

Внутреннее пространство школы не уступало потрясающим фасадам, если закрыть глаза на вездесущую запущенность. Однако стройные колоннады и арочные порталы все равно были прекрасны и казались невесомыми, при всей своей монументальности. Потоки света, из огромных окон, играли на рисунке камней мозаичных полов, и полностью овладевали вниманием. Я успевал разглядывать барельефы на стенах, статуи в нишах и крупные картины в резных рамах, которые превращали школу в музей, хоть и неухоженный. Эти ощущения усиливала приятная музыка, тихо играющая на каждом шагу. Мне казалось странным, что в современном мире не хватает средств для ремонта, или до материальной стороны школы новому директору просто нет дела. Я сделал себе еще одну заметку, выяснить этот вопрос у руководства.

Мне наступили на ногу, отвлекая от созерцания сводов потолка. Возмутиться не успел, зато заметил косые взгляды, старших учеников. Наверно мы привлекали внимание, походя на типичных туристов. Мои сокурсники сбились в маленькую стаю, крутили головами во все стороны, буквально поедая глазами бренную красоту, разве что не фотографировали. Мельком я успевал поглядывать на окружающих, разительно отличных от нас. Новичков встречали по одежке, в буквальном смысле. Только мы оказались выряжены в стандартную одежду, суровое рубище, в сравнении с экстравагантными нарядами старших.

Маленькая девушка, назвавшаяся Олесей, долго молчала, глядя исподлобья на творческую молодежь, но не вытерпела и заговорила своей подруге:

– Обалдеть, здесь парад мод, не иначе, а мы как плебеи. Мне срочно нужно приодеться.

– Ага. Хоть в столовую с буфетом не ходи. Страшно подумать сколько корпеть придется. Я бы и по ночам рисовала, если бы можно было скорее что-нибудь приличное купить, – ответила ее товарка.

Деловая Олеся, успевшая познакомиться со всеми и влезть любопытным носом куда только возможно, настороженно прищурилась и заговорила в никуда, надеясь быть услышанной всеми:

– Не понимаю, где творческая атмосфера? Кажется, только мы одни как ненормальные спешим на первую пару, а эти модели, чтоб их… Словно на пляж явились, осталось только под солнышком улечься… Ага, один уже лежит.

Оторвавшись от игры с рисунком на полу, в белые и черные ромбы, я ответил:

– Похоже с ним случилось то самое. Как я понял, здесь не принято обращать на приступы особого внимания. И мне видятся не пляжники, а скорее великие мастера. Только в кавычках. Следить за временем и суетиться ниже их достоинства. Кстати, мы тоже не совершенство. Мой сосед сейчас где-то между душем и буфетом, если опять не лег.

– Ему что, о пищалке не говорили? – изумилась Олеся, но ответить мне не дала. – Ну ладно, он дурак, пусть шишку набьет. А нам никак нельзя ударить в грязь лицом, особенно перед новым пополнением. И вести себя по нормальному надо, и приодеться, а то, как гадкие утята.

– Ничего, мы еще посмотрим, кто тут великие мастера, – категорически заявил громкоголосый Руслан, лихо закидывая набок свою рыжую челку.

– Кажется вы говорите немного о разном, – сказал я. – В моих глазах эти старшие уже лежат в грязи и булькают пузырями, если не пользуются возможностями вдохновения от аномалии, и откровенно филонят, а потом отрабатывают. Однако наши наряды и мое чувство прекрасного начали коробить.

Руслан по-свойски толкнул меня в плечо, и заговорил тоном прожженого жизнью ветерана:

– Зря ты на них бочку катишь. Мы вот вчера зависли со старшими в буфете, таких подробностей наслушались, – на его слова Олеся превратилось в одно сплошное внимание. – А вы, мадам, ушки свой поберегите, не то мозги закипят, и вместо занятий у нас революция будет.

– Что ж там за страсти такие? По-моему, аномалией нас и так до икоты запугали. Я пол ночи не спал.

– Есть тут одна фишка. Не так страшна аномалия, как последствия завалов. Говорят, что все незаконченные работы, в том числе и итоговая, забирают и хрясь, – Руслан показал удар об колено, – А потом пых, – пантомима продолжилась имитацией языков пламени. – Не знаю как именно, просто считаются, что их от ума сделали, и без должного вдохновения, понимаешь ли. А преподы искусство высшего уровня требуют. Ну еще баллы все списывают. Жуть, да и только.

– Нормально…, – искренне возмутился я. – Очуметь можно. И почему нам это Мария, эм…, забыл, как ее. Нет бы все честно сказать. А может вас разыграли? Почему бы над новенькими не подшутить, как над детьми малыми.

– Я тоже так сначала подумал. Но парни без иронии рассказывали, и советовали не страдать за зря. Не пришло, якобы, еще время и можно расслабиться. Ну что, Олеська, язык проглотила? Не будешь в другой раз уши развешивать. Многие знания – многие печали.

Наша разновеликая группа свернула в галерею с искомой аудиторией, но дверь еще не открыли. Пришлось ждать, и наблюдать, потому что лезть со своими умными мыслями к погруженным не хотелось. Я чувствовал себя гостем на светской вечеринке, проводимой юными наследниками фамильного замка, в кругу себе подобных сорвиголов. Казалось, они неразумно распоряжаются свалившемся на голову достоянием, и довели свои владения до весьма прискорбного вида. Прежде мне не доводилось видеть столь откровенной праздности. Вдохновение не ощущалось, и я подозревал, что действительно зря потрачу здесь время. Возможно следует покинуть проект погружения. Но спешить с выводами я не стал. Мало еще видел, и врать люди тоже могут. Наконец нарисовался учитель, который со скорбной улыбкой смотрел на учеников, входящих в мастерскую.

Два занятия рисунка пролетели незаметно, быстрая зарисовка постановки из геометрических фигур поглотила меня с головой, временно изъяв и потока времени. Учитель проверял чего мы стоим, оставив нас наедине с работой на все четыре часа. После первых линий наброска я ощутил неудержимое желание творить, и не спустя рукава, а выложиться по полной. У меня только дым из-под карандаша не шел, так увлекся постановкой. Краем глаза отмечал, что группа тоже шуршит грифелями по бумаге. Однако через час мы познали обратную сторону аномалии. Захотелось встать и уйти, полежать, хоть на полу, или вообще вернуться в жилые покои, потому что больше нет сил и смысла творить.

– Да ну ее в пень, – выпалил Руслан, запрокинув назад голову с руками. – Хочу все порвать, сжечь и пойти пожрать наконец.

– Может я брежу, но сейчас идет откат, будь он неладен, – сказал двухметровый Влас неуверенным тоном. – Но вряд ли от такого кошмара отдых поможет. Мне вообще исчезнуть охота.

– Не паникуйте, – осмелился сказать я, неожиданно воспрянув духом. – Думаю, это можно пересидеть. К слову, у нас тут планшеты все изрисованные, и можно старый добрый прием антистресса применить. Я уже пять минут свою лепту в коллективное творчество вношу. Отпускает.

– Ай-яй-яй, как нехорошо в таком признаваться. Хотя меня тоже прижало. Сейчас попробую, – на ходу сменила концепцию Олеся, и с шумом придалась вольному творчеству. – Анархия, беспредел, мне нравится, – девушка явно уже не обижалась на дерзкого Руслана, и пребывала в отличном настроении.

Через четверть часа вдохновение вернулось. Аномалия больше не играла с нами злых шуток, наверное, на новичков слабо действует. Я сам от себя не ожидал рисунка с тремя точками перспективы и такими выразительными тенями, что хоть облизывай их. Почти все мы получили заслуженные десятки, не то оценки, не то валюту, попробуй к такому привыкни, но люди остались довольны. Я наперед знал, после следующей лекции мы будем свободны, так как на второй половине занятий, для самостоятельной работы, нам пока делать нечего, и можно будет, наконец, осмотреть всю школу. Александр Иванович, закончил просмотр, но попросил не расходиться, если мы не желаем остаться босяками, ведь на занятие мы явились с пустыми карманами.

Вскоре он притащил охапку ученических сумок, носимых через плечо, и раздал их со словами:

– Вот ваше первое имущество. Остальное получите позже. Если не нравится качество инструментов, можете пользоваться магазином. Там всего полно, ну почти, того, что положено.

– А что нам не положено? – мигом вклинилась Олеся, невинно моргая с дурашливым видом. – А рисунки с собой забирать можно? И будет ли домашнее задание?

– Ох, девушка, не надо так частить. Сейчас вы все обрушите на меня поток критики, впрочем, всегда так, – учитель с сожалением вздохнул. – Творчество только в стенах школы. Бумагу, картон, пластичную массу и прочие материалы за порог не выносим, и в продаже их нет, так что не ищите и не спрашивайте. Это не я придумал, таковы правила. Все ради вашей безопасности, потому что перегрузки мозга нам не нужны.

Причудливые правила школы нарастали как снежный ком, однако Александра Ивановича обвинять не стали. Некоторые, наоборот, порадовались странной халяве. Люди были увлечены сумками, не такими уж страшными как мантии, и не роптали, находясь под впечатлением от череды откровений и даров. Мы снова воспользовались навигацией, которая чертила впереди проекцию стрелки на полу, и дружной гурьбой добрались к аудитории композиции. Я еще слабо запомнил свою большую группу, пытался вспоминать услышанные имена, и неосознанно продолжал высматривать Алекса, попробуй такого шутника неугомонного пропусти. С каждой минутой мне все больше казалось, что его в последний момент кем-то подменили.

Двери аудитории резко распахнулись, выпуская толпу разномастно одетых парней и девушек, вполне счастливых и немного утомленных. Их мысли были где-то не здесь, поэтому нас, зеленых оборванцев, они не заметили. Спустя пару мгновений в коридор вышел помятого вида паренек, со зверским выражением лица, и без того излишне заостренного. Он по-детски шмыгнул носом и со злорадством уставился на нас, как хищник на добычу, у меня аж волна мурашек к животу пробежала.

– А, новенькие, старательные, еще не устали. Поглядим на вас через недельку-другую, сколько в вас пороху останется. А пока идите, грызите, и гранит искусства, и базальт, и торф у нас имеется. Все для вас.

– Не слушайте этого психа, – сказала вышедшая из той же аудитории девушка, тонкая, как богомол. – Перестань над людьми издеваться, вечно тебе неймется, – она с совершенно равнодушным видом прошла мимо нашей компании, гордо неся гладко причесанную голову.

Язвительный паренек не внял ее замечанию, принял вид злобного гремлина, и заговорил:

– Поиск ритма и удержание на волне – полная чушь, стабильные завалы – наше все! – он яростно воздел руки вверх. – Кайфуйте сколько можете, и даже не надейтесь на безлимитную учебу. Да-да, я последний чокнутый, который еще пыжится забраться на эту клятую волну…

Я проводил взглядом вышедшего из аудитории пожилого преподавателя. Он небрежно запер замок, проигнорировав нашу группу. Мне было неловко молчать, поэтому спросил у последнего чокнутого:

– Хочешь сказать нам лапшу на уши вешают, и можно не стараться? Как-то мрачно и размыто объясняешь, – договорив, я вновь удивился пробудившимся новым качествам личности.

– М-да, типичный новичок, доверчивый и простодушный, – он продолжал обращаться ко мне, но слушала вся группа. – Я упираюсь на учебе, лишь бы реже в медцентр летать. Мерзкое это дело. Ничего, еще никто не отвертелся. Чудо вас не спасет, ни отдых, ни отработка. Придется терпеть откаты, сжав зубы, чтобы тебе реже в мозгах копошились и картинки незаконченные в утиль пускали.

– Неужели все так безнадежно? Мы сегодня нормально справились. Как-то не верится, что люди легко сдаются при таких незначительных трудностях. Или на нас пока слабо действует?

– Все вздор, а я довожу его до абсурда. Мне противно идти за стадом ослов десятый раз на дню в буфет, или рубиться в игры, радуясь, что убежал от отката. Лучше стонать, но рисовать. Пару раз в день мучаться, но не прогнуться. Хотя чего я распинаюсь, все равно скатитесь. Что, не нравится правда? Лучше сразу в омут с головой, – он злобно подмигнул мне, и заковылял в своем направлении, доброжелатель.

Все стояли, как вкопанные. Сладкоголосым кураторам я не доверял с самого начала, а теперь окончательно разочаровался, исполнившись праведным гневом. Выплескивать лавовый поток на одногруппников было бы опрометчиво, поэтому я промолчал. На память пришла строчка из расписания, и еще раз глянув в него, я убедился, что занятие ведет заведующий, то есть человек высокого статуса. Моя группа уже затеяла тихий спор, под впечатлением от услышанного, но они скоро смолкли, заметив появление худощавого мужчины. Определить возраст этого сухощавого человека, с вытянутым лицом было сложно, зато благородство и некая суровость сразу бросались в глаза. Препод уверенно чеканил шаг, и смотрел сквозь нашу компанию прямо на дверь, словно собирался вести лекцию для других.

– Здравствуйте-здравствуйте, – невнятно пробормотал он на наше приветствие. – Хм, простите, что вы на меня так смотрите? Со мной что-то не так? – учитель скосил глаза на грудь и потрогал лицо.

– Там все чисто, в отличие от ситуации в школе, о которой нам почти ничего не объяснили, – неожиданно резко начал я, не узнавая своего голоса, но было поздно отступать. – Почему от новичков скрывают сложности отношений с аномалией? Для чего на самом деле уничтожать недоделанные работы? Чтобы удержать нас подольше? И как руководство довело здания школы до такого ужасного состояния? – я оглянулся ища, поддержки. – Нам известны свои права, которые здесь грубо нарушаются. Извиняюсь, но приходится бороться за справедливость.

– Молодой человек, у тебя очень хорошая речь, острый язык и беспечный, рассеянный разум, не говоря уже о бестактности, – учитель приосанился, не скрывая своего раздражения. – Ответы на твои вопросы есть в уставе заведения, который редко кто удосуживается прочесть. Не спеши с выводами, учебная программа составлена с умом, точнее высшим умом – искином. А потертые стены не должны отвлекать вас от творчества. Так что на первый раз прощаю эту дерзость.

Я слегка остыл, задумался, и испугался от того, каких дров наломал, со своими шаблонами поведения. В глубине души я соглашался с заведующим, иначе школу просто закрыли бы, по распоряжению из учебного центра. Но разум усомнился в правоте этого погруженного. Благодаря папе и его просветительной деятельности, я прекрасно знал об уловках и хитростях, творившихся в организациях и правительствах недавнего прошлого, хотя на практике столкнулся с этим впервые. Согласиться и мысленно козырнуть учителю композиции было выше моих убеждений, и сдаваться я не собирался.

– Написанное в уставе может расходится с реальностью, и у нас пока что хватает ума, чтобы заметить подвох. По-моему, учителя не должны водить нас за нос и, я не желаю терпеть подобной системы. Если она прогнила, то…

Закончить фразу не удалось. Ее прервал голос еще одного преподавателя, спешно подошедшего к импровизированному полю битвы. Он заговорил доброжелательным тоном:

– Доброе утро всем. Кажется, здесь кипят страсти и собирается гроза. Я шел мимо и услышал, – он утерся платком. – Вы все полностью правы, спорить не о чем. Здравствуйте коллега, – учитель пожал руку мастеру по композиции. – Антон Семенович. Я новый преподаватель скульптуры, только что прибыл, а здесь такие эмоции кипят, ух!

Преподаватели что-то тихо обсуждали, я же замер в легкой растерянности. Передо мной стоял знакомый скульптор, с которым день назад был заключен договор. Если лицом он остался прежним, то характер и манеры переменились. Из дипломата, окутанного некими тайнами, солидного и говорливого, он превратился в вежливого и жизнерадостного альтруиста. Буквально светился своей праведностью. Сильно же на него загрузка качеств подействовала, как и на меня. Услышь сейчас мама что я нес, решила бы что подменили сына, да мне и самому уже не в радость такой характер.

Между тем Антон Семенович оставил нашего преподавателя, позволив ему начать занятие, и обратился ко мне:

– Приятно видеть учеников, которые борются за свои права. И все-таки тебе будет полезно ознакомиться с документами в сети. Наручник у тебя уже есть, почитаешь. Если появится вопросы, обращайтесь ко мне или любому преподавателю. Поможем. Но буром идти не надо.

Метафизический вулкан в моем разуме, минуту назад готовый взорваться, потух, а жерло превратилась в тихое озеро. Странно, но мне понравилось то ли бунтовать, то ли скандалить, даже подпитал свои силы, хотя выглядело это скверно. Однако я был спасен от последствий, и появилась возможность спокойно докопаться до истины. Занятие началось, пусть с маленьким опозданием. Настроение было смятенным, слушать и писать не хотелось. Имея уже два художественных образования, нового я ничего не услышал, почти все пропускал мимо, а писал по привычке. Наверно, в лице Сергея Михайловича я нажил первого врага, за всю свою жизнь. С запозданием мне стало ясно, что себя нужно держать в руках, иначе с моим бунтарством можно превратить школу в персональный ад. Высказывать же все мастеру композиции бессмысленно, ведь он лишь исполнитель, и глубоко погружен. Мне бы такую рассудительность пять минут назад, но поздно уже локти кусать.

Дары

Пары закончились. Сокурсники конкретных планов на остаток дня не имели. Они разбрелись по коридорам, как жуки, выпущенные из банки, а мне уже хотелось обедать. Вызванная голограмма наручника показала путь к огромному залу столовой. Пространство школы захватывало мое воображение своими масштабами, и возвышенной красотой, которая все равно светилась сквозь трещины, грязь и паутину. Пока я рассматривал парусные своды, мой наручник издал новый звук уведомления. После активации сообщения, пред глазами возник двукратный множитель, такой же как в некоторых играх. Он переместился в раздел достижений, удвоив полученные баллы. Оставшись в приятном замешательстве от наград, я решил заказать в столовой что-нибудь особенное. Может, я учусь не ради баллов, но почему бы себя не порадовать, все равно мы здесь временно, и копить незачем.

На большом перерыве ученики до отказа заполнили галереи, и напоминали мне лосось на нересте. Почти все шли в одном направлении, к вожделенной столовой, только вверх никто не выпрыгивал. Искоса я поглядывал на людей, пытаясь понять воздействие погружения. Они косились на меня, как на дикого зверя или бродягу, выряженного непойми во что, и были правы. На лицах я видел странную радость с ноткой небрежности, перед предстоящим кулинарным наслаждением. Обеду рады, но достоинство сохраняют, всех на пути не сметают, что радует. Я разделял их настроение, надеясь, что меню будет не хуже, чем в жилых покоях. И все-таки идея платной еды, тем более из прошлого, вызывала у меня чувство протеста. Кто бы мог подумать, что здесь все устроено не как в нормальном мире, с его изобилием.

Влившись в общий поток, я перестал смотреть на карту, и скоро очутился в настоящем дворцовом зале, во многом уступающему царским палатам в пышности убранства, но ряды аркад и лепнина на потолке тешили взор, хоть и были неухоженными. Пришлось принять это безобразие как должное, только старые столы из опилок претили моему чувству прекрасного. Но добравшись до автоматических раздатчиков, я восхитился разнообразию пищи, правда большая половина блюд старой кухни меня не интересовала. Первый восторг улегся, после взгляда на цены. Они не кусались, как говорит мой дед, но намекали, что учиться или отрабатывать надо каждый день.

Выбрав простое кушанье по себе, я заметил резкое движение справа, с последующей репликой:

– Хи-хи-хи, какой скромняга. Новенький, еще ничего не вкурил. Смотри, на нем еще это позорище. Наверно из вчерашнего пополнения.

– Все такие были, через неделю нормальным станет. Что он там выбрал? Ох, правильный какой, – прощебетал еще один девичий голос.

Мимо проплыл поднос, заваленный маленькими вкусностями в коробочках, затем на меня глянула сама лакомка.

– Тебе плохо не будет? – машинально спросил я, глядя на картину «Шок диетолога». – От такого водородный взрыв в желудке приключится, со всеми спецэффектами, во время и после.

Девушка шутку не оценила, и не стала жертвовать своим пиршеством, ради шишки на моей голове:

– Мне-то? Ха. После завалов, хуже только в Марию Давидовну превратиться, – она хотела потрепать мою прическу, но я увернулся, вызвав очередной смешок. – Мне просто повод нужен, чтобы с этой жруньей дольше посидеть, – и шутливо боднув приятельницу, молодая особа поспешила к столику.

– Врет она все, – ответила на ходу жрунья. – Ей скучно, да и мне тоже. Вкусняшки – наше счастье. Вкусняшки спасут мир, – ее голос стихал, но я услышал окончание. – Будь проще. Порадуй себя.

Проводить испытания своих опасных качеств перехотелось, и с тарелкой в руках я удалился в дальний конец зала, однако внутри все ликовало от очередной бунтарской выходки, и к своему ужасу я понимал, что мне это нравится, хотя раньше за мной подобного не водилось. За последние годы я привык к нашей уютной столовой, белоснежным скатертям и сравнительной тишине, поэтому напрягся от нескончаемого гомона. Пока я ел, казалось, что нахожусь на грандиозной посиделке в ночном баре, разве что в танец никто не пускается. Народ развлекался как мог, напоминая безумную начальную школу, с потасовками, колкостями и озорством.

Глядя на заваленные едой подносы, я подумал, что они восполняют потерянные эмоции, в минутах страшной тоски, не щадя живота своего. Я их не осуждал, потому что сам слабину даю, правда спасаюсь мёдом или финиками, а тут… Сила откатов аномалии стала мне более очевидной, и немного пугала, хотя первый опыт уже забылся. И все-таки я осознавал свою инородность среди погруженных, словно гость, пришедший в дом иностранца, с незнакомыми традициями и ценностями.

Потери

Похоже новички, вроде меня, действительно привлекали внимание, будучи не белыми, а серыми воронами, в наших-то странных балахонах. Я успел подумать об этом и многом другом, когда сдавал посуду в приемное окошко, и получил сильный толчок сзади, от чего болезненно врезался пальцами в стену. Поворачиваться не было желания, а хотелось закрыть глаза и исчезнуть, потому что мысленно я уже представил жестокую драку и себя побитого, валяющегося на полу, облитого какой-нибудь едой с ближайшего подноса. Я сделал вид, что ничего не произошло, и собирался уйти, но тройка парней преградила путь. Мне никогда не доводилось драться, только пару оплеух получил когда-то. С трудом верилось, что местные задиры не станут устраивать потасовку в людном месте. Несколько секунд мы играли в гляделки, распаляя чувства. Они напоминали банду псов, которые загнали жертву в угол, но не знают, что делать дальше.

– Тебя вежливости не учили, цуцык? Уходить собрался? А кто заслуженных мэтров угощать будет? У нас так не поступают, – прогнусавил малец, уступающий мне в возрасте, и переросший по наглости. – На себе сэкономил, значит с нами поделись. Заказывай, что укажем.

– При всем к тебе уважении это невозможно, – ответил я, сдерживаясь, памятуя о своем новом опасном характере. – Мне нужно сохранить баллы до завтрашнего полудня, их пока очень мало.

– Ну ты отмочил. Мало у него. Ой-ой, бедняжка. Парни, кажется, он не понял. Завтра через соломинку будешь питаться, если вообще очнешься. Вперед, к раздатчику, пока я добрый. Можешь потом пожаловаться своему куратору, он тебя пожалеет, – паренек издевательски заржал.

– Ради тебя могу и директору написать, – я старался сохранять спокойствие.

– Ха, пугай этой сказочкой детишек. Не накажет тот, кого нет, – сказал, как выплюнул малец. – А на искин мне плевать. У него и так забот хватает, чтобы за такими ничтожествами как ты приглядывать.

Игра словами закончилась. Вряд ли меня покалечат, но достоинство терять не хочется. Я последний раз пробежался глазами по людям, остававшимися безучастными к маленькой трагедии. Сбежать было нельзя. В толпе поймают, а на просторе у меня получилось бы, ноги быстрые. В секундной заминке, память подбросила отличную и рисковую идею, почерпнутую из давно прочитанной книги. Обстановка была совсем не та, и на стене не висели скрещенные мечи, поэтому я схватил со своей, так и не сданной тарелки столовый нож и закатал рукав левой руки.

– Ты как к крови относишься? Держи, – я сунул орудие маленькому тирану, направив лезвием на себя. – Наручник вроде как не снимается, если нам верно объяснили, поэтому ты получишь мои баллы только вместе с рукой.

Наручник неприятно резко завибрировал, а облачко голограммы возникло само собой. Оно светилось красным цветом, являя мне сообщение о штрафе и огромную пятерку, перед которой стоял минус. Малец замер, сжимая навязанный мною нож, и его наручник издал такой же тревожный звук, но был скрыт рукавом разноцветной рубашки. Я почти потерял ориентацию в пространстве, не видел ничего вокруг, только ощущал бешенный пульс и непойми почему наворачивающиеся слезы.

– Да пошел ты, псих! Я тебя запомнил, – пропищал вымогатель, не удержав прежний тембр голоса, бросил нож на пол. – Гадина, десятку срезала, – пожаловался он своим товарищам.

Мир снова пришел в движение, и я увидел десятки резко отвернувшихся от меня глаз. Наверно за потешный спектакль. Меня еще немного трясло, но подсознательно я понимал, что этих задир больше не встречу, или разойдемся, как ни в чем не бывало. В открытые двери я видел, как лихая троица удаляется по коридору, поэтому быстро покинул поле не состоявшейся битвы. Ощущение маленькой победы портило не прилюдное унижение, а осознание потери нравственности художником и ребенком. Забвение культурного человека с высоким вкусом. Было страшно однажды полностью потерять и свою собственную личность, превратиться в грубого смутьяна и остаться им навсегда, что родители не признают. Школа вновь явила свою темное нутро, громко заявив, что нужно бороться за себя и свою мечту. К такому жизнь меня не готовила, хотя папа постоянно пытался нечто подобное объяснить.

Иная личина

Настроение упало ниже плинтуса, паркета и плит перекрытия. Я брел по галереям, не глядя по сторонам и повесил голову. Наверное, меня не замечали. В школе больше ничего не держало, а последнее событие вовсе гнало куда подальше. Раньше я бы непременно поспешил домой, но дом далеко, а в комнате меня ждут только кровать и сосед, с хорошо придавленными мозгами, поэтому лучше прогуляться, по мельком увиденным паркам, например, в сторону странной башни. На самом деле я хотел выбить ураган мыслей из головы, которые кричали на разные голоса о штрафе, надзоре искина, недоброжелателях и прочих горестях, свалившихся на мои худые плечи. Рассуждая таким образом, я покинул главное здание. Ускоряя шаг, я без задержек миновал входные двери, эпической высоты, восхитившие меня еще утром.

Солнце стояло в зените, но вместо летнего зноя ощущалось мягкое тепло. Большой перерыв продолжался, позволяя сотням учеников беспечно бродить по главной площади, валяться на газонах и даже дремать на скамейках. Мое настроение неожиданно переменилось, будто переключателем щелкнули. Я повиновался неясному позыву, припустил быстрее вперед, и не стесняясь побежал под сень парковых кленов. От нежданного приступа озорства, я заскочил на гранитные перила, стремительно скользнул вниз, пробежался еще по второму ограждению лестницы, как канатоходец, и кувыркнувшись через голову, спрыгнул на землю, на автомате прижимая сумку. Чуть не сбил с ног паренька, возникшего в нескольких сантиметрах от места посадки, который испуганно шатнулся в сторону.

– Извини, сорвалось, – бестолково оправдался я, сам не зная зачем.

Отдыхающие поблизости ученики озадаченно, проводили меня взглядами, пока я спешно покидал место внезапной импровизации. Собственная проделка ошеломила меня, и одновременно порадовала. Загруженное увлечение сработало. Мышечная память сотворила практически чудо, а в голове мелькали слова занятной теории. Словно шальному мальчишке, получившему желанную игрушку, мне хотелось испытать новые возможности, пусть и временные. Оказывается, я знал десятки головокружительных приемов и даже жаргон. Взбудораженный ум уже хотел практики, я лишь опасался за непривычные к таким нагрузкам мышцы. Глаза уже иначе смотрели на парк, на длинные террасы, каменные ограды и стенки. Я смотрел наперед, ища укромное место, подальше от свидетелей, вдруг ляпнусь с непривычки.

Ум художника успевал подмечать изящные завитки скамеек, и резные ручки вазонов, стоящих среди благоухающих зарослей. Здесь хотелось заниматься пленэром, о котором я мечтал с весны, но сейчас не до него. Постепенно стали ясны истинные размеры и сложная форма школы, превосходящие мои самые смелые ожидания. Всюду встречались ученики, занятые тем же, чем и утром, то есть почти ничем. Некоторые беседовали, сидя на ступенях или траве, другие расслаблялись, всеми возможными способами, от активной шуточной борьбы, до самозабвенного лежания под открытым небом. Впрочем, погода безмолвно призывала к беззаботной неге, да и перерыв еще продолжается. Сам бы поглядел в небеса, но хотелось активности.

Мне казалось, что идеального места для своих ловких фокусов я уже не найду, тем более безлюдного. Но за очередным крылом здания открылся необычный ступенчатый парк, уходящий вдаль и вниз по склону от школы, к берегу маленькой реки. Пространство было густо засажено деревьями, дорожки обрамляли брутальные перила, всюду виднелись подпорные стенки, а еще были мостики, площадки, в общем рай для меня и любого вдохновенного человека. Единственное чего здесь не было – это людей, как по заказу.

Без лишних раздумий, я заскочил на каменную оградку. Прошелся, держа баланс и выполнил акураси⁴, точно перепрыгнув на спинку скамьи, а затем еще раз, очутившись на противоположной оградке, даже не пошатнулся. Ликуя, я осмотрелся и застыл как истукан, почувствовал себя неуклюжим ребенком. Впереди на аллее еще один человек скакал по всем возможным препятствиям, чередуя лэйзи ⁵и дэш⁶, идеальные прыжки, не наносящие вред скамейкам и вазонам, порядочный какой. Лишь спустя несколько секунд я признал в нем свое приятеля – Алекса. Оказывается, провел с ним пол дня, оставаясь в неведении. Права мама, называя меня рассеянным, ни друга, ни слона не примечу.

– Здорово. Не стесняйся, здесь можно поразвлечься, – сказал он, подходя ко мне и протягивая крепкую руку. – Думал я тут один такой, – спокойно проговорил Алекс, даже не сбив дыхания после своих выкрутасов.

Первое потрясение уже прошло. Если быть честным, передо мной стоял незнакомый человек, лишь память о форме подсказывала, что мы виделись. Вместо бесшабашного, яркого и артистично-неряшливого парня, мне встретился форменный зубрила, эдакий хорошист, флегматичного нрава. Дикая прическа легла на пробор, вызывающий наряд сменился стандартной мантией, сидящей на нем как влитая. Говорил теперь он тихо и сонно будто стеснялся меня. Действительно, парень отдыхал от себя прежнего. На фоне этого образа, увлечение паркуром выглядело также комично, как страсть к вышивке бисером у давешних хулиганов из столовой. Пришлось познакомиться заново, и мы разговорились.

– Странно, что вчера тебя не видел, вроде в один день прибыли. Пойдем пока в ту сторону, – я указал в направлении купола, опять заслоненного зданием школы.

– Стараюсь не лезть на глаза. Я даже попал в самую дальнюю восьмую комнату, – он замялся. – Знаешь, вообще-то я не самый хороший человек. Все справедливо, а мне и так нормально…

– Не наговаривай на себя. Еще плохих не видел. Я не навязываюсь, просто, эм…, – говорить о нашем союзе я не хотел, поэтому пожал плечами с растерянностью на лице. – Практика показывает, что одиночкам здесь тяжело. Позже расскажу почему. Но не об этом речь. Хороший день сегодня. Надо нагуляться, напрыгаться. Или ты не в духе?

– Да ладно. Я тебя не гоню. А что там, куда ты собрался?

– Какая-то башня, – сказал я, уже срываясь с места, и Алекс пошел рядом. – Мне все интересно, особенно запретное. Как будто ее специально спрятали. Наверно именно про башню говорят, в связи с завалами. Якобы там уснувших восстанавливают.

– Только не предлагай на нее забраться, хотя это реально – ответил Алекс, глядя приближающийся купол, и щурясь от яркого солнца. – В такие места добровольно лучше не соваться, – он спрятал руки в карманы, вжал голову в плечи, являя мне забавную новую привычку своей скромности.

Обратная сторона школьного комплекса была также велика, как и все в зоне погружения, поэтому увидеть башню и дойти до нее – это разные вещи. Пока что Алекс молчал, наверно стеснялся, а я думал. Слова приятеля показались не настоящими, и посеяли сомнения. Об искинах я знал много, об их способности к самозащите, даже благодаря внушению мыслей и страхов. Сразу испугался, прислушался к себе, но внутри меня только поигрывал загруженный скептицизм, мешая согласиться даже с личными идеями. Искусственного давления на разум не было, и никакие пси-волны от башни меня не гнали, если они здесь вообще применяются. Глядя на своего друга, я подумал, каково ему живется со скрытой подлинной личностью, без знания о своем характере и истории. Видимо наше сознание очень пластично, что хочешь, то и лепи. Может быть, Алекс стал молчуном, но я мало изменился, и был уверен, что таким и останусь, лишь бы потом все дополнения с меня сняли.

– Нам точно не говорили о послеобеденных занятиях? – спросил я. – Боюсь прогулять по глупости.

– Здесь нереально прогулять, – приятель глянул на меня, как на душевно больного. –Реально, но не нужно. Разве ты не в курсе о режимах доступа? Его все пищалкой называют. Вроде достаточно всегда быть в нужных местах. Днем на занятиях, ночью в покоях.

– Слышал. Не сам звук, а только разговоры о нем. По-моему, мерзкая задумка. Так даже с животными поступать не хорошо. Когда узнал, сразу подумал, как бы этот наручник снять, и жаль, что это невозможно, без прав доступа или ключа.

– Знаешь, эта штука правда надежна, но странно работает. Мой сосед, из старшего набора, почти всю ночь где-то гулял. Вернулся веселый, мокрый, закинул в себя что-то в буфете и на занятия сразу.

– Интересно. Может быть нужно в пространстве школы появляться, а остальное на свое усмотрение. Мы же не пленники какие-то. К аудиториям точно не привязаны. Видал сколько народу среди занятий без дела шатается?

– Ну да. Это нормально. Не напрягайся ты так из-за мелочей. По-моему, любая система ненадежна, и старшим все секреты выбалтывать не охота. Да разве можно за один день все понять? – Алекс придирчиво осмотрел свое устройство, будто надеялся найти ненадежное месте. – Живи спокойно. Сегодня отдыхаем, я узнавал.

Парковая дорожка, мощеная крупными плитами, вывела нас через заросли магнолии, на террасу, спрятанную на краю склона. На несколько мгновений мы замерли в восхищении. Башня стола в стороне от школы, в низине, за безымянной для меня рекой. Два здания соединял невесомый, изящный мост, с несколькими стройными арочными опорами. Подобно школе его украшали черепичная крыша, десятки колонн и скульптуры. Но все это меркло на фоне грандиозной башни, словно пришедшей из фантастической античности. Правда во внешнем мире я такого никогда не видел. Башня делилась на две неравные части. Основание походило на многоуровневый дворец, с громадными этажами, часто лишенными окон, зато портиков и альковов хватало. Все это венчал острый шпиль, уходящий на высоту двадцатого этажа, если мне не изменял глазомер.

– Как? Ну как они это сделали? И зачем? – пробормотал Алекс, указывая пальцем на парящий в воздухе чертог, впервые выказав хоть какие-то эмоции.

– Антигравитация с жесткой фиксацией, ничего особенного. Но задумка сумасшедшая и дорогая, – я задрал голову вверх, прикрывая солнце рукой. – Неясно как они наверх попадают. Неужто прямые врата. Вряд ли по воздуху всякий раз летают.

Подвешенный над шпилем второй сегмент здания, напоминал вытянутое яйцо, будто пронзенное иглой, но на самом деле имел два шпиля. Нижний из них едва касался крайней точки наземного сооружения. Странно, что эту сложную технологию применили таким странным образом. У меня нет предрассудков, но сразу подумал, что обитатели небесного чертога отгородились от остального мира. Гордецы или бояться, а, может, романтики? Чувство восторга, перед этим сооружением, усиливала панорама на заднем плане. Зеленый ковер леса, с синими, постепенно растворяющимися вершинами гор на горизонте.

– Гляди, вот куда завалившиеся летят, – Алекс тоже сделал козырек из ладоней от слепящего солнца, обратив взор направо. – Похоже это медцентр, то есть реабилитационный. Вроде так говорят.

– Может быть это и красиво, но мне как-то не хочется самому совершать такой перелет, да и заново к учебе приступать обидно. С другой стороны абсурд. Могли бы безопасно по мосту носить.

– Может, он для другого построен. Ладно тебе, не заморачивайся. Нам до завалов далеко, а может и оседлаем волну вдохновения, – задумчиво, на пониженной ноте закончил этот серьезный парень.

Я проводил взглядом завалившегося. По-моему, дурацкое слово, и верное в общих чертах. Странно, что новички его сами озвучивают, словно нам словарик местный загружают. Боюсь даже подумать, какие еще сведения и программы в нас напихали. Ожидал что угодно другое, более интересно, увлекательное, но уже вляпался в эти странные проблемы, и поздно локти кусать. Наблюдая за быстро летящий платформой, я подумал, что она прикрыта силовым полем, иначе сваливались бы жертвы аномалии. Точнее заваливались, но второй раз был бы фатальным, если исключить чудеса нынешней медицины. Радует, что обычные медики куда как гуманнее в использовании своих платформ. Тем временем жертва аномалии скрылась из виду, попав в один из четырех портиков, смотрящих на все стороны света. Других входов в эпическую лечебницу не имелось, кроме моста.

– Только давай вниз спускать не будем, и на мост не полезем, хотя там такие заманчивые уступы, – Алекс втянул голову в плечи, и широко зевнул. – Как-то мне лень уже скакать. Можно в другом месте поупражняться, а лучше пойти полежать. Разморило на солнце. Глаза устали.

– Ладно, пойдем, только другой дорогой. Всегда так при возможности делаю, – сказал я, и быстро глянул на стальные глаза друга, которые оказались чистыми, без признаков завала. – Кстати, ты как сегодняшние пару откатов пережил? По-моему, это вообще несерьезная беда. Не понимаю почему другие так мучаются.

Беспечность

Назад мы не спешили, и путь занял в два раза больше времени. Или показалось. В парке стало слишком людно. Озорничать с бегом и прыжками мы не передумали, стеснялись пока публичных импровизаций. Пришлось обходить крылья здания и многочисленные ограды, уняв тягу к ловкому преодолению препятствий. Неспешно шагая, я разглядывал парк, долго не понимая его слишком правильную систему, но приглядевшись, различил плодовые деревья и кустарники. Мы двигались вдоль ограды, окружающей сады и маленькие поля, вроде бы засаженные клубникой. Самообеспечение казалось странной затеей, потому что в школу все равно прилетал автоматический грузовик. Его ангар, с характерными воротами под крышей, я уже видел по пути к башне. Однако, возможность есть свежее с грядки или ветки мне понравилась.

В садах суетились десятки универсальных дроидов, напоминая семейку шмелей. Но собирали они не мед, а работали в качестве фермеров. И странное дело, параллельно с ними трудились парни и девушки. Алекс сообразил раньше, что они просто отрабатывают баллы. Я заметил, что люди только помогали стальным земледельцам, унося срезанные стебли, или контейнеры с плодами, были подмастерьями на подхвате. Похоже работа их не радовала, как меня, во время возни в саду на заднем дворе нашего дома. На лицах читалась такая же скука и тоска, как у меня при глажке одежды. Меня заставляла мама, а погруженных, надо полагать откаты аномалии. Странно, что эти ученики не справлялись с творческими заданиями. Я поделился своими соображениями с Алексом, он ответил, что наши проблемы еще впереди, успеем настрадаться, но мне не верилось.

Внутри меня начинал закипать огонь, и я боялся не сдержаться, поэтому решил выговориться:

– Не знаю как ты, а я бы отупел от такой работы, особенно от ежедневной. Только не думай обо мне как о халявщике. Я не прочь потрудиться, но недолго, потому что знаю, у других лучше получается, зато они рисовать на моем уровне не умеют.

– А что же им делать, если откатом накрыло и все творчество – вжих – как водой смыло. Но этого мало. Баллы твои тоже чирик-чирик, – Алекс попахал ладонями, прижав руки к бокам. – Вот и приходится нагонять, – в нем опять промелькнула настоящая суть, но совсем немного.

– С баллами ясно. Их снова получить можно. Но нам обещали расслабление ума на отработках. А здесь совсем напряг. Ни радости, ни эмоций, как мухи сонные, да и дело скучное, сорняки носить. Даже не знаю, что сам делать буду, если не справлюсь, – мы сбавили шаг, засмотревшись на симбиоз роботов и людей.

– Да ну, не прибедняйся, – друг вновь стал серьезным и немного сонным. – Надо будет, еще и не такими вещами займешься. Главное, без баллов не остаться. Это-то я уяснил.

– Да, но не в этом дело. Наверно спешу с выводами, но для меня отработка, все равно что оплеуха. Якобы не смог, не совладал со своей природой. Музу не удержал.

– Угу, – промычал Алекс, – теперь он был совсем не разговорчивым. – Значит муза оплеуху и отвесила. Я и сам отрабатывать не хочу, – он зевнул. – А вот отдохнуть или развлечься всегда можно. Система нормальная, ведь не дураки ее придумали. Все для нас. Но знаешь, меня тоже напрягает идея рутинной работы. Могли бы что-то поинтереснее выдумать.

Жилые покои постепенно просматривались сквозь кроны магнолий. В нашем временном пристанище я снова видел смесь палаццо и доходного дома, правда всего в два этажа. С Алексом мы разошлись по своим комнатам, и условились завтра пойти на занятия вместе. Еще с порога я услышал какой-то странный шум, шуршание, а войдя в главный коридор, увидел своего соседа, и источник звука. Стас оседлал миниатюрный уборочный аппарат, который медленно плыл над полом, тихо вращая рабочим диском. Сосед походил на рыцаря, сидящего на боевом коне, столь гордую физиономию он состроил при моем приближении. Некоторое время я молча наблюдал за маневрами благородного сэра, и не мог понять, что происходит, потому что на занятиях все отлично себя показали, хотя я бы и сам на такой штуке покатался, но недолго.

– Кажется я что-то пропустил? – мне пришлось напрячь горло, дабы быть услышанным. – Наверно тебя подставил? Я не знал, что здесь дежурство, да еще и наша очередь.

– Какое дежурство, – отмахнулся Стас, глуша двигатель. – Все разумно устроено, и не без выгоды. Вот выполню поручение и будет мне счастье. Пять баллов, не кот чихнул. Ты только не мешай, и пол зря не топчи. До вечера хочу успеть, первый раз все-таки.

– А разве так можно? И на занятиях, и после получать? Неужели тебе это так надо?

– Все можно, если договориться. Я же не балбес какой. Сам подумай, тут же дополнительные баллы реально поднять, – новоиспеченный уборщик продолжил ползти агрегатом по полу, заставляя меня отступать. – Я быстро понял, на одной учебе далеко не уедешь, к тому же вряд ли мне всегда везти будет, как сегодня.

– Думаешь, тебе на еду не хватит? Лично я получил сегодня более чем достаточно. А старшие, вроде не бедствуют. Даже эти хламиды сменили.

Стас опять заглушил работающее устройство и облокотился на переднюю панель:

– Вот именно! Думаешь им на блюдечке все это добро принесли? Только трудом всего добиться можно. Если не кистью, так чем-то другим заработали. Ты просто еще не был в главном магазине. Там реально достойные вещи, а главное нужные. Не сравнить с нынешним хламом. Скоплю на все, что выбрал, а потом и поучиться можно. Зачем себе отказывать…

– Я не противник новых вещей, баллов, оценок и даже достижений. Но как-то не рвусь не своим делом заниматься. Будто я рисовать не умею. Не знаю как тебе, а меня в такую погоду, гулять тянет. Видел бы ты парк с обратной стороны…

– Ну ты и…, – Стас задумчиво почесал подбородок, будто у него была борода. – Беспечный, вот ты кто. Не буду оскорблять. Надо же подушку безопасности иметь. Можно и напрягаться, пока возможность есть, даже вкалывать до седьмого пота. Тогда никаких волнений не будет.

– Ладно, уважаю, задумка хорошая. Но мне на сегодня впечатлений хватило. Пойду в комнату, – я промолчал, продолжив диалог мысленно. – Тебя, трудяга, тоже огорчать не буду, и свой дурацкий нрав лучше на наружу не выпускать, и вообще, зря я себя переделал, бунтарь несчастный.

Будучи свободным от привычки не то, что лежать, даже сидеть на кровати днем, я устроился на подоконнике, задумавшись о странном бытие в школе. Чтобы нам ни говорили про чередование труда и искусства, лично мне хотелось быть всегда художником, а не выполнять обязанности роботов. Ведь они созданы для освобождения нас от забот, ради творчества, в широком смысле слова. Я часто слышал о пользе смены деятельности, но что-то внутри противилось местной системе, наверно опять бунтарь внутри пробудился. Но прав Алекс, могли бы более интересные задания давать. Даже в моем доме, тихо, не привлекая внимания, пока нет хозяев, орудуют два маленьких дроида, получившие с легкой руки деда забавное название – электровеники. Смысл мне был ясен, одновременно с абсурдом составного слова.

До ужина и сна оставалось немного времени. Сидеть перед стеклом надоело, и я отправился побродить по квартальчику жилых покоев, наедине со своими мыслями, которыми не с кем поделиться, будучи не погруженным. Я подумал, что глупо упрекать Стаса. Меня самого удвоенные баллы вдохновили также, как обескуражил штраф, и в магазин тоже недурно наведаться. Воспоминание о сцене в столовой очернило настроение, заставив усесться на ближайшую скамейку. Через несколько минут бездумного созерцания учеников, занятых стрижкой газона, я почувствовал пресловутое томление духа и ненавязчивую грусть. Первая мысль была об откате. Меня неумолимо накрывала та самая мрачная волна, от которой не убежать. Я сразу же проверил резкость зрения. Оно было в порядке, зато зеркала под рукой не оказалось, дабы проверить состояние глаз. Пора возвращаться из внутреннего мира в жилые покои, и разбираться что со мной происходит. Сразу впадать в затяжную депрессию не хотелось.

Поклонница

Отражение в зеркале успокоило меня. Белки чистые, лицо живое, только хвост растрепался. Какой-то старший ученик нарушил мое уединение в уборной. Пришлось скорее выйти, потому что новых приключений не хотелось. В комнате было еще солнечно и душно. Частицы пыли парили в воздухе. Занятно ощутить себя в стенах древней покинутой обители какого-то ордена, обстановка способствует.

В центре комнаты образовался старый стол, живописно заляпанный краской, зато резной и некогда привлекательный. Видимо Стас добыл его невесть откуда, больше некому. Не знаю для чего он нам нужен, если питание и творчество возможны только за порогом. Я бы выбросил ради простора, но сосед не одобрит. Глядя на пятно света, стекающее со стола на пол, я понял, что окно выходит на запад, как в моей первой спальне, пока ее не отдали младшим братьям. Накатила волна восторженной и печальной ностальгии по счастливому детству.

Мысленное созерцание золотого детства, было прервано сигналом наручника, услышанного мной впервые. Голограмма выдала входящее сообщение. С возможностями этого устройства я пока не разбирался, да и писать пока некому, даже не думал о такой возможности. Однако припомнил, как вчера ребята за окном и звонили и писали сообщения. Глазам явился типичный интерфейс чата. На связь со мной выходила некая Берта, незнакомая, точно не из новеньких. Я коснулся пиктограммы звуковой записи.

– Здравствуй, молодец. Приятно встретить еще одного несогласного с нашим беспределом, – звук ненадолго пропал, видимо Берта думала. – Извини, что я без спроса. Видела твой спор с Сергеем Михайловичем издалека. Не решилась подойти, меня бы неверно поняли. Смельчаки здесь редкость. Мало кто все понимает, и открыто говорит…

Я растерялся от столь своеобразного комплимента. Возможно, это была провокация. Ведь в школе глубокого погружения возможно все, начитался в свое время. У меня сразу возникла куча вопросов. Я подавил скептицизм, допустил, что Берта искренна в словах, и начал записывать ответ:

– И тебе привет, наблюдательная девушка. Как воспитали, так и поступаю, ну почти. Правда сегодня допекло все, а потом еще навалилось, но это мое дело. Жив остался, уже хорошо. Кстати, а как ты на меня вышла?

Ее ответ пришел почти мгновенно, наверно говорит как наша Олеся, быстрее, чем думает:

– Есть у меня один хороший знакомый. В сети хранятся списки всех учеников. Он дружит с сисадмином, с Михаилом Игнатьевичем, и имеет немного больше доступа, ну и со мной делится, в качестве обмена. Не думай, что ты один такой, кто видит ошибки в системе. Люди не так слепы, как кажется.

– Как все интересно. Да у вас здесь система в системе. С ума сойти можно. Не зря я подвох заподозрил.

– Если бы не новые порядки, все было просто. Учитель живописи нам иногда рассказывает о старом укладе, если кураторы не заглядывают. Еще те звери, – она быстро говорила, обгоняя мысль.

– О каких порядках ты говоришь? – я решил разыграть типичного беспамятного. – Понятно, что сразу школа такой не могла быть, – записал, отправил, а сам подумал, что Берта может быть такой же непогруженной, но попробуй такое спроси.

– Новое руководство, пришло, и на этом сказка кончилась. Можешь почитать их программу в сети. Но там и не все указано. Я бы хотела учиться как прежде. Да кто нам позволит.

– У меня самого тогда, перед занятием, было желание крушить и ломать. Понимаю, что так сходу каменные стены одной горячей головой не пробьешь. Но у меня уже созрела идея, как справедливость восстановить. Только рано еще, – записал, умолк и сам себе не поверил, на что замахнулся.

– Справедливость. Хи-хи… Приятно звучит, и все же не советую выражать протесты преподавателям. Они только выполняют свою работу. Лучше к директору обращаться, но это отдельная история, не спеши. Я, например, стараюсь поддерживать отстающих. Всегда вижу мучения сокурсников. Сама научилась немного с волнами отката справляться. Ты не представляешь сколько есть способов их обходить. Позже расскажу. А так, подсказываю, тем, кто слышит. Маленькая, но польза.

– Я тоже сегодня одну хитрость провернул, пережил откат. Наверно новичков они не сильно бьют. Но мне опыта еще не хватает, чтобы во всем разобраться. А на счет протестов, не буду говорить почему, но я не могу молчать, когда вижу несправедливость. Трудно сдержаться. Но я не в восторге от общей картины.

– Могло бы быть и хуже. Ладно, мне пора. Можешь когда угодно сообщения отправлять, если совет или поддержка понадобится. Я тут давно, чем смогу, помогу. Пока.

Попрощаться не получилось. Берта мигом удалила диалог, и я оценил ее предосторожность. Эта странная поклонница, заставила задуматься. Возможно есть и другие ученики с открытым сознанием. Погруженные не должны так мыслить, хотя бывают чистые души. Раскрываться перед ней и обсуждать сокровенное, задавая «правильные вопросы» я пока остерегался, но и вреда это принести не могло. Сразу пришла мысль, будто меня могут проверять. Сболтну лишнего, и раскроюсь. Тогда прощай школа. Придется пока играть роль погруженного, а жаль. В тоже время, можно говорить что угодно, ведь у художников в головах особые, разноцветные и искусно декорированные тараканы, как и у меня. Но я был благодарен девушке, за совет и обещания, а еще меня очаровал ее голос, жаль, что сообщения удалены. Ее предложение я одобрял, только попробуй дойди до директора, которого нет, как сказал хулиган из столовой.

Нормальный для моего возраста интерес к противоположному полу, затянул внимание в местную социальную сеть. Быстро создал свой профиль, и среди нескольких десятков Татьян я отыскал ту самую, ведь картинка запомнилась. Страница почти не заполнена, всего пять фотографий, зато профессиональных, даже я так не умею. Девушка сразу привлекла меня естественной, особой красотой, скорее мягкой и домашней, спрятанной в каждой линии и раскосых серо-зеленых глазах, с потаенной хитринкой. Как художник, я мог бы изучить лицо в деталях и даже нарисовать по памяти, но хотелось просто смотреть. Казалось, что с рождения знаком с ней, и встретился после долгой разлуки. Стряхнув с головы наваждение, я вышел из сети, не желая стать наивной жертвой. Вдруг это проверка. Трудно довериться, ведь я уже не тот наивный мальчик двенадцати лет, с бабочками в животе. Ради интереса я полистал меню наручника и действительно увидел объемную камеру, но в комнате, да еще не причесанного, снимать себя не стал.

Когда я оторвался от интерфейса наручника, солнце шло на закат, Стас лежал на кровати, а давешний приступ боли совсем прошел. Проверив приличный остаток баллов, я сходил в буфет, и вкусно поужинал в компании Алекса, правда сделал тот же заказ, что и вчера. Мы отвлеченно болтали о приемах паркура, и серые мысли о тяготах учебы, благополучно покинули мою буйную голову. Было приятно ощутить близость людей и даже пространство буфета, не такое уж унылое. Я уже боялся, что не сойдусь с обществом, но Алекс исключение. На самом деле, весь день я ощущал себя ребенком, немного отшлепанным, но заваленным горой новых подарков. Зато приятель говорил о том же паркуре с такой уверенностью, словно занимается им еще в детской кроватке, едва научившись ходить. За весь вечер откатов мы не почуяли. Все недоразумения дня рассеялись как ранний туман, и настроение казалось почти праздничным.

Сон упорно не приходил, видимо не нашел лазейку в голове, переполненную сведениями, добытыми в локальной сети. Хотелось собрать целостное представление о школе. Но это кончилось забастовкой изнуренного мозга. Я почувствовал себя Сократом, и теперь честно могу сказать: «Я знаю, что ничего не знаю». Да, в школе новое руководство и новые правила, принципы аномалии, заметки о системе оценок и штрафах имеются, только материал написан размыто, оторвано от реальности, будто все произошло давно и в другом месте. Личность директора, вовсе упоминается вскользь, будто его правда нет. В конце концов усталость взяла свое, прервав работу заевшей мыслемешалки до утра.

Разрушить систему

Прохладный утренний ветерок приятно бодрил помытую голову. Жужжащие пчелы, неустанно сновали со всех сторон, успокаивали ум, напоминая о доме, который по полгода утопает в цветах. Всю неделю я прилежно соблюдал расписание, выходил заранее, но не из страха к пищалке, так уж воспитали. Сегодня Алекса я не дождался, а тем более сокурсников, которые незаметно начали расслабляться. Дверь комнаты друга была закрыта и стучаться я не стал, боясь быть навязчивым, зря наверно. Меня бы самого немилосердно тянуло в кровать, не прими я ледяной душ. Память-то и сознание на месте, а аномалия все равно по голове каждый день бьет все сильнее и сильнее. Приходится каждый день воскресать из небытия, ведь я до сих пор не рискую расслабляться.

Меня начали обгонять старшие ученики, и редкие учителя, так сильно я сбавил шаг. Времени до первого занятия было достаточно, чтобы вновь подумать над самым важным вопросом, который затмевал все маленькие беды. Проблема завалов не выходила из моей головы, не потому что уже видел их больше двух десятков, а из-за непонимания закономерности. Я решительно не верил озвученной версии, и отказывался следовать предписанным советам об отдыхе, а на самом деле о праздности. Мой странный прием, по отвлеченному творчеству худо-бедно работал, а Берта мне так ничего и не подсказала, хотя я и не спрашивал. Первые дни, мне казалось, будто страдают только лентяи, но падали все, и я нешуточно волновался за себя, и за Алекса.

– Здорово, – меня сильно, но аккуратно хлопнули по плечу, и с опозданием я узнал голос Алекса.

– Ты легок как на помине. Голова не болит? Желание учиться еще не пропало?

– Да ну, ты брось. Не дождался что ли? Слушай, мы вроде вместе ходим, – он поглядел на меня, неестественно вывернув шею. – Да, проспал чуток. В следующий раз можешь меня на пол скидывать, водой обливать. Я же говорил, что нехороший человек, – он ехидно посмеялся, понимая, что преувеличивает. – Смотрю, ты не в духе сегодня.

– Зато ты навеселе. Все в порядке. Соседа твоего остерегся, а наедине с собой хорошо думается. Честно говоря, удивился, что ты проспать решил. Забыл, что это невозможно, точнее ты тоже противник пищалки. Ох, как вспомню вчерашний случай, – я ободрительно улыбнулся, разгоняя повисшую в сознании хмарь.

– Ну да. Хорошо то паренек чесал через парк. Прославился на всю школу. Знаешь, а ты вчера другим был, – пробормотал мой приятель, привычно нахохлившись и пряча руки в карманы.

– Да вот, опять размышлял ночью. Более чем уверен, вся проблема в здешней неприглядной обстановке и сухой работе учителей, не считая дико скучную учебную программу. Как будто это нарочно сделано. Тебе так не кажется? – меня лишь от части смущали обстоятельства, ведь в глубине души понимал, что здесь нас испытывают, но говорить это Алексу пока не стоит.

– Ага. Выглядит скверно. Зато не грузят. Препод вчера почти две пары гулял. Халява, – приятель ненадолго умолк, пока мы заворачивали на главную площадь.

– Вот то-то и оно. Толку от учебы, когда в нужный момент никто не подскажет. И вообще, разочаровался я за последние дни. Не думал, что так учебу можно вывернуть. Да еще завалы эти…

– Ты точно не с той ноги встал. Спи подольше, и не думай по ночам. Уж лучше паркуром заняться. Фонари-то не выключают. Я уже пробовал.

– Да какой паркур, – невольно вспылил я, но вовремя сдержался. – Мне вообще всю систему разнести по камушку хочется, а не о развлечениях думать. Крушил бы налево и направо, – я огляделся, в надежде, что меня не слышали. – Извини. Накипело. Ты ведь все понимаешь, что нам врут. Дело тут нечисто, поэтому нельзя просто плыть по течению. Но об этом позже поговорим.

Мы молча обогнали группу разодетых старших, ловко прошагав по бордюру, как по канату. Приятно все-таки неожиданно стать ловким. В школе постепенно начиналось движение. Ученики порядочно шумели, и Алекс первым нарушил молчание, вынужденно повысив голос.

– Слушай, я тут порыскал в сети, как ты давно советовал. Познавательно, но еле дочитал. Только не понимаю, что тебе не понравилось. Мне все понятно и…

– А тебя не смущает избыточная складность? – я не удержался, и перебил друга. – Оформление нарочитое, короткие и громкие заголовки во всю страницу, прям-таки коммерческий сайт. Не должно такого быть. Поверь, у меня есть в этом деле опыт, –пришлось замолчать, потому что для погруженного непостижима возможность существования иных школ.

– Так это для доходчивости. Мне понравилось, особенно про важность отдыха и развлечений. В той же сети, оказывается, столько игр. Проверь. Я успел вечером накачать. – Алекс похрустел костяшками пальцев. – Про кровать и не говорю, вроде обычная, а сейчас спал бы и спал, если бы не пищалка. Чтоб ее…

– Ладно, забудь про этот сайт. Он только для новичков и годится. Почти пустышка, если в устав не лезть. Кстати, сейчас по расписанию мой любимый предмет. Да-да, скульптура. Ты наверно в расписание не глядишь, и лишние вещи из сумки не выкладываешь, – сказал я, посмеиваясь над раздутой котомкой приятеля. – Не знаю как тебе, а мне не до сна.

Цена безмятежности

Антон Семенович как всегда радушно поприветствовал двух ранних учеников и сразу выдал задание. Группа честно явилась полным составом, правда растянувшись во времени и пространстве, подобно колонне обозов, едущих на ярмарку. Многих клонило в сон, второй день кряду, но за работу принялись все, тайно ожидая волны вдохновения. Первоначальный порядок дрогнул. Две подруги, с последнего ряда, уже обожглись о вчерашнюю волну отката, повыли от тоски, и на ближайшее время от творчества отреклись. Как ни странно, пока помогало. Влас даже скульптурную массу не пошел брать. Откат он выдержал, зато обаяние Жанны увело нашего нескладного великана в параллельный мир.

Я же вновь хотел блеснуть своим мастерством перед учителем, честно заработать десятку баллов, возможно с множителем, потому что прописанная в сознании тяга к скульптуре уже выручила меня на первых занятиях. С воодушевлением, я взялся за тематическую композицию, и отрешился от окружающего мира. Однако творческий покой был краток. Краем уха я случайно различил нелестную беседу, затеянную Демьяном, точившим на меня зуб неясно за что.

– Перестань. Не зови ты этого зануду. Опять свою песню заведет об усердии. Чтоб он усерился, со своим творчеством, – сзади послышалась какая-то возня, словно человек перелезал через стол. – До буфета можно и самим пройтись, а эти пусть пыхтят, пока дым из ушей дым пойдет. Через неделю завалятся.

– Может, они до сих пор эту волну ловят? – зашептал Влас, думая, что я ничего не слышу. – С таким упорством за месяц можно все сдать, и баллов мешок оттяпать, – он помедлил. – Ну да, и завалиться… Не, мне такое не надо.

– Пошли уже, – прошипел Демьян. – Он просто перед преподом выслуживается. Герой недели несчастный, – парень уже не скромничал с громкостью, будучи уверенным в своей силе.

– Вообще-то все не так, – проигнорировав вторую реплику, я попытался дать полезный совет нашему голубоглазому культуристу и всеобщему центру внимания. – Наверно ты не заметил, но проблемы появляются больше от отдыха. Не понимаю, почему некоторые так увлеклись расслаблением, если потом рисовать не могут. Радуешься лицензии на лень и простой отработке? Талант-то никуда не денется. Чего напрягаться. Да?

Стало ясно, что палку я опять перегнул, и внутренний бунтарь рвался на свободу. Остальные сокурсники насторожились, молча внимая разрастающейся дискуссии. Влас, сидящий с Демой, повернулся к ближайшим слушателям, развел длинными руками, и скорчил саркастическое выражение лица. Наверно счел представление забавным, хотя сам по себе был тихим и очень глубоко погруженным в свой параллельный мир.

– Видать некоторые аномалии боятся больше, чем Марии Давидовны. Хе-хе, – он просмеялся с тихим надрывом, изображая строгую леди. – Может я не прав, но ты уже всех своими вопросами засыпал на тему спасения, и дружка своего заразил. Чего паниковать-то? Мы же над учебой не трясемся, – Власик закончил шутливо – наставительным тоном, будто перед ним дите неразумное сидело.

– Меня напрягает не аномалия с завалами, а возможность упасть ниже плинтуса и скатиться до ежедневных отработок. Может быть весело проматывать время и баллы в буфетах и магазинах. Незаметно превращаться в повесу, но я-то знаю для чего учусь, и общей моде с высочайшими советами нашего руководства не верю, – я порядочно испугался небывалой для себя напористости, как будто внутри говорил другой человек, мама не узнала бы.

Задним умом, точнее всем нутром я ощутил волну вдохновения, которую пустил совсем не в то русло. Впрочем, ее все прозевали. Значит скоро откат, но думать о нем было некогда. Дёма распалился не меньше моего, только его гнев был холоден и нагонял жуть.

– Какие слова. Долго репетировал? – сказал культурист, приближаясь ко мне с видом сытого хищника. – Это мы, значит, поддаемся, а ты у нас мученик искусства? За словами бы следил. А то я и десятку не пожалею на взыскания искина. В бочину припечатаю… – он уже не контролировал себя, и привлек внимание Антона Семеновича, который давно наблюдал за перепалкой.

– Демьян, я полностью разделяю твою точку зрения. Только последние слова не разобрал, – учитель вышел в центр мастерской, прервав спор. – Все мы, как люди искусства, знаем о золотых пропорциях и золотой середине. Меня тоже иногда кидает в крайности, но отлично понимаю, что можно всему уделять время, даже с вашими нагрузками. И отдыхать надо вволю, особенно в таком возрасте, и в работу с головой нырять. Глядишь, и волну поймаешь. Главное – не перестараться. Если хотите, можем поговорить об этом на следующем занятии, охотно поделюсь своими мыслями.

Дёма молчал, вместе с остальной группой и мной в том числе. Наверно у меня пылали уши, потому что чувствовал себя неловко. Рассудительность моего учителя-сообщника, подзабывшего о недавнем уговоре, снова взяла верх, но никого не унизила, мне бы так. Выходит, что я неосознанно отработал по заложенной в меня программе, и поднял маленькую бурю. Непонятно сколь успешны будем мы в прохождении школы, но Антон Семенович точно завершит свою миссию успешно, если только у учителей каких-то своих, внутренних проблем нет.

Тишину нарушил Влас, который обычно молчит, и прячется несмотря на то, что упирается коленями в стол и меня им задевает. Наверно у парня новый характер распаковался.

– Эм… По правде сказать, мы все это знаем. Но дело в другом. Хочется без мучений учиться, а аномалия уже так придавливает, что хоть волком вой, – в ответ на вопросительный взгляд учителя он ответил, сдерживая смех. – Нет, сейчас демонстрировать не буду… Чего народ пугать. Понятно, что мы мало разобрались, так что охотно послушаем умные мысли.

Учитель одобрительно кивнул, возвращаясь к своему столу, заставленному маленькими гипсовыми бюстами, ученическими скульптурами, и кучей инструментов, от чистки которых мы отвлекли его спором. Все вернулись к своим занятиям, а я задумался. В учебном центре даже предположить не мог, что загруженные качества будут брать надо мной верх и работать помимо воли. Я не знал, опасно ли противиться своей новой природе, или надо отдаться течению. В любом случае радости и пользы пока мало. Только сложности множатся. Хоть рот себе заклеивай. Меня обнадеживало только невольное соблюдение уговора с Антоном Семеновичем.

– Знаешь, пойдем все-таки, подышим в галерее. Эй, алле, – Алекс привлек мое внимание и пихнул локтем, помяв часть работы. – Волну мы пропустили. Сейчас откат будем ловить. Хватит уже в пластилине ковыряться.

Слова друга почему-то показались мне разумной идей. Прежде я предпочитал терпеть откаты, и почему бы не сменить тактику, ради нового опыта. Простоватый Влас, увидев, что я встаю, с уважением покивал мне, как неофиту в обществе жертв непостижимой природы нашей школы. В галерее пахло свежестью. От гладких колон веяло прохладой. Алекс похрустел всеми пальцами, явно готовясь ненадолго отдаться очередной игре, так как паркуром в школе мы пока не рисковали баловаться. Широкая скамья представилась мне самым лучшим в мире ложем, и меня неумолимо потянуло прилечь. Понятно, что откат уже начался, но ощущается он совсем иначе, мягче, теплее, как в гнездышке, устланным пухом.

– Слушай, хорош отдыхать. Подъем, – сказал Алекс, потянув меня за рукав. – Прекращай, а то мнение о себе испортишь.

– Какое мнение? – заплетающимся языком пробормотал я. – М-да. Как же это меня немилосердно унесло… А давно я лежу? Что-то мне никуда вставать не хочется.

– Ага… Теперь понимаешь каково мне вчера было? И остальным тоже. Ничего, иногда полезно отключиться. Не то нервный срыв заработаешь со своими идеями.

Мышцы работали, я все ощущал и понимал, но не видел смысла встать, идти и лепить, или рисовать, попробуй еще вспомни, что мы недавно делали. Усилием воли я упал со скамейки на четвереньки, кое как разогнулся, и поплелся в мастерскую. По пути, сквозь пелену в сознании, мне было ясно, что недельное сопротивление откатам сделало меня очень уязвимым, и больше никогда-никогда нельзя расслабляться, чтобы ощущать такое нежелание всего. Разум хотел все исправить, а моя животная составляющая, та грань человека, из которой исходят все инстинкты, желала отдыха и даже сна. Мне пришлось пять минут бездумно глядеть на начатую работу, потом еще столько же времени катать шарики пластилина, чесать в затылке и собираться с мыслями, чтобы заставить себя продолжить творчество. Я заставлял себя трудиться целых полчаса, и все-таки победил.

– Как ты с этим справляешься? – спросил я друга, который тоже не горел творческим огнем.

– Никак, – коротко ответил Алекс. – Немного туплю, потом раскачиваюсь и начинаю, хотя противно некоторое время. Думаешь другим легче? Вон, Мила с Симоной вообще так и не вернулись. Сидят наверно, жрут что-нибудь вкусненькое. А твой приемчик я сегодня забыл применить.

– Ну да, прошляпили сегодня момент. Все ясно. Однако метод переключения работает. А Олеся пережила, как погляжу. Бодрая. Наверно надо новые методы придумывать, – я непроизвольно вспомнил об обещании Берты. – Между прочим, мне собирались с этим помочь. Наверно ты уже понял, что советы кураторов бесполезны. И еще… Пора тебе кое-что узнать, но не здесь.

Отблеск вдохновения вернулся ко мне, но осадок спущенного на тормозах отката остался неприятным. Я прекрасно понимал свои отличия от погруженных, и еще вчера был уверен в некоторых преимуществах. Казалось, что аномалия не будет ко мне так сурова, а завалы вовсе пройдут стороной и бесперебойная учеба обеспечена. Но мы все были в одной лодке. Руки продолжали лепить композицию. Часть сознания искала новые пути спасения себя и окружающих, потому что люди не должны так страдать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Искусственный интеллект, обычно сокращаемый до "искин" – это к компьютер или робот, обладающий самосознанием, что означает, что он способен не только логически делать выводы, рассуждать и говорить, но также знает о собственном существовании, о своей смертности (и бессмертии) и обладает творческими способностями, желанием и эмоциями.

Вернуться

2

Академический рисунок – это изучение реального мира предметов, а также построение человеческого тела по существующим классическим канонам. Основные материалы для работы: бумага, простые карандаши, ластик. Иногда применяют сангину, уголь, сепию.

Вернуться

3

Композиция – учебная дисциплина, направленная на выработку навыков самостоятельного построения художественных произведений. Композиция делится на теоретическую часть, в которой изучаются принципы, приемы и законы организации пространства в плоскости или в объеме. Важную роль играет практика, в которой кроме работы на бумаге, возможно объемное моделирование.

Вернуться

4

Акураси – прием из паркура. означает «точность» или в паркуре «прыжок на точность». Элемент акураси чаще всего используется трейсером при приземлении на ограниченное пространство: перила, выступы, бордюры и т.п. Трейсер – человек, занимающийся паркуром. Парку́р (от фр. parcours) – скоростное перемещение и преодоление препятствий с использованием прыжковых элементов. Многими занимающимися воспринимается как стиль жизни.

Вернуться

5

Лэйзи – Прыжок через препятствие, где трейсер опирается о него руками и переносит ноги уголком, спрыгивая вниз.

Вернуться

6

Дэш – прием из паркура, в котором трейсер прыгает через препятствие ногами вперёд, отталкиваясь от него руками

Вернуться