Люси Мод Монтгомери
В паутине

© О. В. Болгова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Моим добрым друзьям мистеру и миссис Фред У. Райт в память об одной веселой неделе

Часть I. Прием у тети Бекки

1

О старом кувшине Дарков ходит немало историй. Эта – самая что ни на есть подлинная.

Из-за этого самого кувшина в семействах Дарк и Пенхоллоу много чего произошло. И кое-чего не случилось. Как сказал дядя Пиппин, кувшин мог быть орудием Провидения… или же дьявола. Во всяком случае, не будь этого кувшина, Питер Пенхоллоу, возможно, сейчас фотографировал бы львов в африканской саванне, а Большой Сэм Дарк, по всей вероятности, никогда бы не научился ценить красоту обнаженных женских форм. Что же до Дэнди Дарка и Пенни Дарка, то эти двое не поздравляли бы себя с тем, что без потерь выбрались из этой истории.

Кувшин по праву принадлежал тете Бекки Дарк, урожденной Ребекке Пенхоллоу. На самом деле большинство замужних дам в семействе Дарк были урожденными Пенхоллоу, а в семействе Пенхоллоу – урожденными Дарк, за исключением того существенного меньшинства, которое принадлежало к Даркам и Пенхоллоу от рождения. В трех поколениях шестьдесят Дарков заключили брак с шестьюдесятью Пенхоллоу. Соткавшиеся в результате генеалогические хитросплетения озадачивали всех, кроме разве что дяди Пиппина.

Ни один Дарк не мог сочетаться браком с кем-то, кроме Пенхоллоу, и ни один Пенхоллоу – с кем-то, кроме Дарков. Говорили, что когда-то они не мыслили для себя иного выбора. А ныне никто уже не выбирал их самих. По крайней мере, так утверждал дядя Пиппин. Но слова дяди Пиппина следует принимать с изрядной долей скепсиса.

Так или иначе, ни Дарки, ни Пенхоллоу, против ожидания, не пришли в упадок. Оба клана все еще оставались гордыми, крепкими и жизнеспособными, готовыми, несмотря на все внутрисемейные споры и стычки, противостоять нерушимой стеной любому чужаку, любой посягнувшей на них извне вражьей силе.

В каком-то смысле тетя Бекки являлась главой клана, хотя Кросби Пенхоллоу, которому исполнилось восемьдесят семь – против тетиных восьмидесяти пяти, – мог бы оспорить ее старшинство, если бы это его заботило. Но восьмидесятисемилетнего Кросби Пенхоллоу интересовало лишь одно. До тех пор пока он мог каждый вечер играть дуэтом на флейте и скрипке с закадычным приятелем Эразмом Дарком, тетя Бекки вольна была удерживать в своих руках скипетр, сколько ей вздумается.

Нужно честно признать, что тетя Бекки не была обожаема семейством. Уж слишком ей нравилось высказывать родичам то, что сама она почитала чистой правдой. Впрочем, пока заботливо припрятанная правда хранится там, где ей положено, нет никакого смысла вываливать ее туда, где она совсем некстати.

Так, по крайней мере, рассуждал дядя Пиппин. Но только не тетя Бекки, чуждая такта, дипломатии и благоразумия, не говоря уже об уважении к чужим чувствам. Когда она хотела что-то сказать, она это говорила. А потому в ее обществе скучать не приходилось никому никогда и нигде.

Так уж повелось, что одни покорно терпят тычки и удары, а другие находят удовольствие в том, чтобы наблюдать, как ближние суетятся под их ударами и тычками. И поскольку тетя Бекки знала все маленькие печальные, странные или страшные тайны клана, никто не обладал броней, способной устоять перед ее уколами.

Маленький дядя Пиппин утверждал, что не променяет ни одного из выпадов тети Бекки даже на хорошую драку.

– Она – личность, – заметил снисходительно доктор Гарри Пенхоллоу в один из своих визитов по случаю чьих-то похорон.

– Просто повернутая, – проворчал Джон Пенхоллоу по прозвищу Утопленник, который и сам был изрядным оригиналом и соперников на этом поприще не терпел.

– Это одно и то же, – усмехнулся дядя Пиппин. – Вы все боитесь ее, потому что она слишком много о вас знает. Говорю вам, парни, только тетя Бекки и такие, как она, не дают нам зачахнуть.

Вот уже двадцать лет, как почтенная дама оставалась для всех «тетей Бекки». И когда однажды в Индиан-Спрингс пришло письмо, адресованное «миссис Теодор Дарк», новый почтмейстер вернул его с пометкой «Адресат не найден». Однако именно таково было официальное имя тети Бекки.

Когда-то у нее имелся муж и двое детей, но все они умерли – так давно, что даже она сама почти их забыла. Много лет тетя Бекки арендовала две комнаты в «Соснах», доме старой подруги, Камиллы Джексон. На самом-то деле в Индиан-Спрингс двери многих домов Дарков и Пенхоллоу были для нее открыты (клан никогда не забывал о родственном долге), но тетя Бекки их не посещала. У нее имелись свой крошечный доход и Камилла, которой было легко управлять, ибо она не принадлежала ни к Даркам, ни к Пенхоллоу.

– Я собираюсь устроить прием, – объявила тетя Бекки дяде Пиппину, когда тот как-то днем зашел проведать ее.

Он слышал, что старушка нездорова. Однако, оглядев ее, восседающую на кровати среди груды подушек, Пиппин обнаружил, что широкое, с крупными чертами лицо, как обычно, светится умом и язвительностью, и решил про себя: глупости, ничего серьезного. За тетей Бекки водилась привычка с удобством устраиваться на одре болезни, когда она решала, что семейство ее игнорирует.

Водворившись в «Соснах», тетя Бекки время от времени устраивала сборища, которые высокопарно именовала «приемами». Она имела обыкновение объявлять через местную газету, что в такой-то день миссис Ребекка Дарк принимает гостей.

Приходили все, кто не мог придумать достаточно веского повода для отсутствия. Отбыв два часа за семейными сплетнями вперемежку со шпильками и злобными ухмылками тети Бекки, чашкой чая, сэндвичами и несколькими ломтиками торта, гости расползались по домам зализывать раны.

– Это хорошо, – одобрил дядя Пиппин, – а то клан что-то заскучал. В последнее время не происходит ничего примечательного.

– На этот счет не волнуйся, – ответила тетя Бекки. – Я собираюсь объявить – кое-что, но не все, – кому после моего ухода достанется старый кувшин.

– Ого! – Дядя Пиппин был заинтригован. Но все же не забыл о манерах. – Зачем же так беспокоиться? Ты еще увидишь, как закончится век.

– Не увижу, – отрезала тетя Бекки. – Утром Роджер сказал Камилле, что я и этого года не переживу. Заметь, мне, самому заинтересованному человеку, он ничего не сообщил, но я вытянула все из Камиллы.

Дядю Пиппина известие потрясло, и на какое-то время он замолчал. Уже три дня в его ушах стоял похоронный звон, который он, однако, не связывал с тетей Бекки. Вряд ли кто-то мог подумать, что она умирает. Смерть, как и жизнь, казалось, забыла о ней. Пиппин не знал, что и сказать.

– Врачи часто ошибаются, – наконец промямлил он.

– Но не Роджер, – мрачно заметила тетя Бекки. – Полагаю, я должна умереть. Возможно, для всех я уже мертва. Никто не беспокоится обо мне.

– Почему ты так говоришь, Бекки? – упрекнула Камилла предательски дрогнувшим голосом. – Разве я не беспокоюсь?

– Нет… на самом деле нет. Ты слишком стара. Мы обе слишком стары, чтобы искренне беспокоиться о ком-то или о чем-то. Не говори мне, что на задворках твоего сознания не проскакивает мысль: «Когда она умрет, я наконец-то смогу пить крепкий чай». Нет смысла подмигивать правде или прикрывать ее сантиментами. Я пережила всех своих друзей.

– Ну… ну а как насчет меня? – запротестовал дядя Пиппин.

Тетя Бекки повернула к нему голову, седую голову старой карги.

– Насчет тебя?! – изрекла она почти презрительно. – А ты-то при чем? Тебе только шестьдесят пять. Я вышла замуж еще до твоего рождения. Ты лишь знакомый, если на то пошло. И едва ли родственник. Всего-навсего усыновленный Пенхоллоу, насколько мне помнится. Твоя мать всегда клялась, что ты сын Неда Пенхоллоу, но, признаюсь, кое-кто в этом сомневается. Забавные вещи всплывают порой на поверхность, Пиппин.

Не слишком-то это вежливо, отметил про себя дядя Пиппин, но решил не настаивать на своей дружбе с тетей Бекки.

– Камилла, – проскрежетала тетя Бекки, – не пытайся выжать из себя слезу. Нет сил это видеть. Мне пришлось отослать Амброзин, потому что я больше не могла выносить ее хныканья. Амброзин готова оплакать что угодно: и чью-то кончину, и загубленный пудинг. Бедняжку извиняет только то, что это ее единственное развлечение. Я готова умереть. Я испытала почти все, что могла, испила свою чашу до дна. Но я хочу отойти в мир иной чинно и правильно. Я собираюсь устроить большой прием. Дата будет объявлена в газете. Тем, кто захочет набить утробу, придется принести все с собой. Я не намерена утруждать себя такими мелочами на смертном одре.

Дядя Пиппин был искренне разочарован. Для него, живущего в одиночестве, на скудный доход вдовца, случайные трапезы в домах друзей много значили. А тетя Бекки собирается созвать родню и не предложить ей никакого угощения! Это выглядело как-то негостеприимно. Все будут возмущены, но все равно придут.

Дядя Пиппин хорошо изучил своих Дарков и Пенхоллоу. Все, от первого до последнего, жаждали знать, кому достанется старый кувшин. И каждый на него притязал. Дарки всегда возмущались тем, что кувшин принадлежит тете Бекки, всего лишь одной из Пенхоллоу. Кувшином, по их мнению, должен был владеть урожденный Дарк.

Но старый Теодор Дарк оставил кувшин по завещанию горячо любимой жене, и тут ничего не попишешь. Кувшин принадлежал ей, и она могла делать с ним что угодно. Между тем за восемьдесят пять лет, отпущенных пока Господом тете Бекки, никто так и не сумел предсказать хоть один из ее поступков.

Забравшись в неказистое сооружение на колесах, которое он именовал двуколкой, дядя Пиппин поехал прочь, погоняя смирную белую лошадку по узкому и не слишком оживленному проселку, что вел от Индиан-Спрингс к Серебряной бухте. На маленьком, морщинистом, как высохшее яблоко, лице играла довольная усмешка, а удивительно молодые, поражающие своей живостью голубые глаза сверкали.

То-то будет славная потеха – наблюдать за плясками клана вокруг кувшина. Удовольствие, не отравленное ни досадой, ни корыстью для того, кто не заинтересован в наследстве. Дядя Пиппин знал, что не имеет ни малейшего шанса получить кувшин. Он всего-навсего пятиюродный кузен, и то под вопросом – если принять на веру сомнительное отцовство, над которым насмехалась тетя Бекки.

«У меня есть предчувствие, что старая леди собирается выкинуть штуку», – сказал дядя Пиппин своей белой кляче.

2

Хотя никакого угощения так и не подали, на «прием» тети Бекки собрались все Дарки и Пенхоллоу по праву рождения, брака или усыновления. Все, кто сумел добраться до «Сосен». Даже дряхлая, ревматическая Кристиан Дарк, никуда не выходившая годами, заставила зятя привезти ее на своей тележке молочника через лес, что поднимался стеной за домом.

Гармошки складных дверей между двумя покоями тети Бекки были сложены, в гостиной расставили стулья, а сама она, с горящими, как у кошки, глазами, принимала гостей, восседая на большой, орехового дерева, старой кровати под балдахином, завешанным пожелтевшим тюлем. Тетя Бекки спала на этой кровати со времен своего замужества и собиралась умереть на ней. Несколько родственниц уже положили глаз на кровать, и каждая надеялась заполучить почтенное ложе, но сейчас все думали только о кувшине.

Тетя Бекки отказалась наряжаться ради гостей. Сказала Камилле, что не намерена утруждать себя: они этого недостойны. Поэтому, сохраняя царственный вид, она принимала родню в старом, выцветшем красном свитере, ворот которого плотно обхватывал сморщенную шею; седые волосы были закручены в тугой узел, венчающий голову. Правда, тетя надела свой бриллиантовый перстень и заставила бедную Амброзин нанести немного румян ей на щеки.

– Это более чем неприлично в вашем возрасте, – запротестовала та.

– Приличия – чушь собачья, – парировала тетя Бекки. – Я давным-давно распрощалась с ними. Делай, как приказано, Амброзин Уинкворт, и будешь вознаграждена. Не желаю, чтобы дядя Пиппин заявил: «У старушки когда-то был неплохой цвет лица». Нанеси аккуратно и ровно. Никто из них, как бы им ни хотелось, не посмеет потешаться надо мной, иссохшей и изможденной. Ей-богу, Амброзин, не могу дождаться этого дня. Он станет последней радостью, которая выпадет мне на этой стороне вечности, и я намерена насладиться ею сполна. Все эти гарпии явятся сюда, чтобы выяснить, смогут ли они что-нибудь заполучить. А я заставлю их корчиться.

Дарки и Пенхоллоу понимали настроение тети Бекки очень хорошо, поэтому каждый вновь прибывший опасливо приближался к ореховому ложу с горестной уверенностью, что старушка непременно огорошит его каким-нибудь особо ужасным вопросом, вдруг вскочившим ей в голову.

Дядя Пиппин приехал пораньше с изрядным запасом любимой жевательной резинки и занял место у дверей, откуда мог всех видеть и слышать все, что скажет тетя Бекки. Это была его награда.

– Ага, вот явился муж, который сжег свою жену, – припечатала тетя Бекки Стэнтона Гранди, долговязого, худощавого субъекта с саркастической улыбкой.

Он стал изгоем после того, как кремировал усопшую Робину Дарк, на которой женился давным-давно. Клан этого ему не простил, но Стэнтону Гранди было все равно. Вот и сейчас он лишь натянуто улыбнулся, посчитав слова старушки неудачной остротой.

– Вся эта суматоха вокруг кувшина не стоит и пары долларов, – презрительно заметил Гранди, усаживаясь рядом с дядей Пиппином.

Пиппин перекинул жвачку за другую щеку и с легкостью соврал во имя клана.

– Четыре года назад один коллекционер предложил за него тете Бекки сотню долларов, – с чувством сказал он.

Стэнтон Гранди был весьма впечатлен и, не желая этого показывать, заявил, что лично он не дал бы и десяти.

– Тогда зачем ты здесь? – спросил дядя Пиппин.

– Чтобы развлечься, – холодно ответил мистер Гранди. – Из-за этого кувшина все перегрызутся.

Дядя Пиппин от возмущения чуть не проглотил жвачку. Какое право имеет изгой, подозреваемый к тому же в принадлежности к сведенборгианцам, что бы это ни значило[1], насмехаться над причудами Дарков или странностями Пенхоллоу? Он, Пиппин Пенхоллоу, крещенный Александром, имел на это право. Он входил в клан, хоть каким-то боком. Но то, что Гранди, бог знает от кого произошедший, явился с той же целью, разозлило дядю Пиппина. Однако он не успел выразить свое возмущение, потому что появление следующей гостьи временно отвлекло его от наглого Гранди.

– Ну что, не разродилась еще раз на Королевской трассе? – вопросила тетя Бекки у бедной миссис Пол Дарк, которая произвела на свет сына в салоне «форда», выпустив младенца в суровый мир по пути в больницу. Дядя Пиппин озвучил общее мнение клана по этому поводу, когда мрачно изрек: «Никакого порядка, куда ни глянь».

Смешок прошелестел по комнате, пока миссис Пол, с пылающим лицом, добиралась до стула. Но общий интерес тотчас же переметнулся на Мюррея Дарка, красавца средних лет, пожимавшего руку тете Бекки.

– Так-так, пришел взглянуть на Тору, а? Она вон там, за Пиппином и этим Гранди.

Мюррей Дарк пробрался к стулу, мысленно сетуя на то, что принадлежность к клану обрекает на собачью жизнь. Разумеется, он пришел ради Торы. Об этом знали все, включая ее саму. Мюррею было наплевать на кувшин Дарков, но шанс взглянуть на Тору он упустить никак не мог. Уж слишком редко такой шанс у него появлялся.

Он был влюблен в Тору с того воскресенья, когда впервые увидел ее в церкви. Увидел невестой Кристофера Дарка, пьяницы и неудачника, обладающего коварным очарованием, против которого не могла устоять ни одна девица.

Весь клан знал об этом; впрочем, скандала так и не случилось. Мюррей просто решил подождать, когда Крис окочурится. Тогда он женится на Торе. Человек разумный, состоятельный фермер, он обладал бездной терпения. Со временем он утолит свою сердечную страсть.

Впрочем, иногда Мюррей с некоторым беспокойством гадал, долго ли чертов Крис намерен упорствовать. Дарки обладали слишком крепким здоровьем. Ведя жизнь, способную лет за пять убить всякого обычного человека, они могли процветать все двадцать. Крис умирал медленной смертью уже десять лет и еще бог весть сколько собирался протянуть.

– Зря ты не попробуешь лосьон от выпадения волос, – сказала тетя Бекки Уильяму И. Пенхоллоу, который сызмальства выглядел слишком важным и серьезным, чтобы зваться просто Билли. Тетю Бекки он ненавидел с тех пор, как она сообщила ему – раньше всех прочих, – что он лысеет. – Моя дорогая, – в сторону миссис Перси Дарк, – какая жалость, что ты так мало заботишься о цвете лица. У тебя была прекрасная кожа, когда ты приехала в Индиан-Спрингс. И ты здесь? – Вопрос относился к миссис Джим Трент, урожденной Хелен Дарк.

– Разумеется, я здесь, – ответила миссис Джим. – Неужели я настолько прозрачна, что в этом есть сомнения?

– Ты давно забыла о моем существовании, – сухо отозвалась тетя Бекки. – Но любопытство сгубило-таки кошку. Удивительно, сколько всего притянул сюда кувшин!

– Он мне ни к чему, – соврала миссис Джим.

Все знали, что она лжет. Нужно быть полной дурой, чтобы лгать тете Бекки, которую еще никому не удалось провести. Но миссис Джим Трент жила в местечке Три Холма, а все живущие там, по общему убеждению, имели мало здравого смысла.

– Еще не закончил свою историю, Миллер? – спросила тетя Бекки.

Старый Миллер Дарк выглядел глупо. Много лет он твердил о том, что пишет историю клана, но так и не взялся за нее. Подобные дела не делаются в спешке. Чем позже он приступит, тем длиннее будет история. Это женщины вечно куда-то спешат. И Миллер с облегчением уступил место Палмеру Дарку, известному тем, что очень гордился своей женой.

– Она выглядит все так же молодо, а? – весело спросил он у тети Бекки.

– Да, если есть какая-то польза в том, чтобы выглядеть молодо, когда на самом деле ты не молода, – признала тетя Бекки, добавив мимоходом: – Подозреваю, вдовий горб у нее уже наметился. Давно не видела тебя, Палмер. Но ты все такой же, только чуть пополнел. Так-так, а вот и миссис Дензил Пенхоллоу. Само изящество и красота. Слышала, что фруктовая диета полезна. Мне сказали, ты съела все фрукты, что присылали для Дензила, когда он болел прошлой зимой.

– Ну и что в этом такого? Он не мог их есть. И что я должна была с ними делать? Выкидывать, что ли? – поморщилась миссис Дензил. Кувшин кувшином, но она не намерена терпеть унижения от тети Бекки.

Явились две вдовы – миссис Тойнби Дарк, всегда готовая после смерти третьего, и последнего мужа изливать свою скорбь на всех и каждого, и Вирджиния Пауэлл, сохранявшая моложавую привлекательность спустя восемь лет после кончины супруга, но все еще носившая траур и, по слухам, поклявшаяся никогда больше не выходить замуж. Правда, как заметил дядя Пиппин, о претендентах на ее руку и сердце пока никто не слышал.

Тетя Бекки приветствовала миссис Тойнби весьма официально. Та была знаменита своими истериками, которые устраивала, чуть заподозрив, что к ней отнеслись с пренебрежением или оскорбили, а тетя Бекки не собиралась позволить кому бы то ни было узурпировать внимание публики на своем последнем приеме. Но бедняжку Вирджинию она таки уколола:

– Твое сердце еще не откопали?

Чувствительная Вирджиния имела неосторожность сказать однажды, что ее сердце «погребено на кладбище Роуз-Ривер», и тетя Бекки никогда не упускала случая напомнить ей об этом.

– Тот джем пока не съели? – лукаво осведомилась тетя Бекки у миссис Тит Дарк, которая однажды сварила варенье из голубики, собранной на кладбище.

Адвокат Том Пенхоллоу, обвиненный в присвоении денег своих клиентов, и тот был менее опозорен в глазах клана. Миссис Тит всегда считала это до крайности несправедливым. Год выдался на ягоды неурожайным. Попробуй угоди пятерым мужчинам, которые не любят намазывать свой тост маслом. А крупная, сочная голубика пропадала в дальнем, заброшенном углу кладбища Серебряной бухты, где совсем мало могил.

– Как поживает тезка? – спросила тетя Бекки у миссис Эмили Фрост.

Кеннеди Пенхоллоу, шестьдесят пять лет назад отвергнутый своей кузиной Эмили, назвал ее именем старую, изувеченную кобылу, дабы унизить гордячку. Кеннеди, счастливо женатый долгие годы на Джулии Дарк, уже и не помнил об этом, но Эмили Фрост, урожденная Пенхоллоу, помнила и не простила.

– Здравствуй, Маргарет! Не желаешь ли написать стишок обо всем этом? «Утомленный, изнуренный и печальный мимо поезд прогремел». – Тетя Бекки закудахтала, потешаясь, а Маргарет Пенхоллоу мучительно покраснела всем своим узким, чувствительным лицом. Ее большие, мягкие, серо-голубые глаза наполнились слезами, так что к свободному месту она пробиралась вслепую.

Когда-то она имела несчастье написать стихи для городской газеты Саммерсайда, довольно плохие. В первый, и последний раз. Бессовестный печатник опустил все знаки препинания, создав эту жуткую строфу, что навсегда осталась в истории клана и, припоминаемая если не хохотом, то смешком, неотступно преследовала Маргарет, как мстительное привидение. Даже здесь, возле скорбного ложа тети Бекки, на ее последнем приеме, строфа была извлечена на свет.

Возможно, Маргарет до сих пор писала стихи. Маленькая шкатулка, запрятанная на дно ее сундука, вероятно, что-то знала об этом. Но только не читающая публика – во многом благодаря клану.

– Что с тобой случилось, Пенни? Ты выглядишь хуже обычного.

– Пчела ужалила в глаз, – мрачно сообщил Пенникьюик Дарк.

Толстый и коротконогий, с кудрявой седой бородкой и основательно поредевшей курчавой шевелюрой, Пенни неизменно выглядел ухоженным, словно балованный кот. Он все еще считал себя веселым молодым повесой, и только кувшин мог заставить его появиться на людях в столь неприглядном виде. Рискуя тем, что чертова старуха привлечет к заплывшему лицу внимание всего мира.

Так или иначе, Пенни был ее старшим племянником и имел на кувшин все права, за соблюдением которых намеревался зорко приглядывать, пусть даже всего одним глазом. Он всегда считал, что его семейная ветвь была несправедливо обойдена два поколения назад.

Раздраженный и взбудораженный, Пенни уселся на первый попавшийся свободный стул и в смятении обнаружил, что сидит рядом с миссис Уильям И., которой весьма опасался. Однажды она спросила у него совета насчет своего чада, у которого завелись глисты. Как будто он, Пенникьюик Дарк, убежденный холостяк, мог что-то знать о детях или глистах!

– Ступай и сядь в тот дальний угол возле дверей! Я не могу выносить этот чертов запах. Даже старое ничтожество вроде меня имеет право дышать чистым воздухом, – сказала тетя Бекки бедной миссис Артемас Дарк, раздражавшей ее ароматом своих духов.

Миссис Артемас и правда обливалась ими слишком обильно, но все же, как отметило семейство, тетя Бекки обошлась с ней довольно сурово – и это на смертном одре! Конечно, Дарки и Пенхоллоу гордились тем, что идут нога в ногу со временем, но не настолько, чтобы потакать грубому обхождению с женщинами. Это по-прежнему оставалось табу.

Особая ирония заключалась в том, что тетя Бекки сама не одобряла сквернословия и, как полагали, крайнюю неприязнь питала к двум членам семейства, имевшим привычку ругаться, – Титу Дарку, неспособному удержаться от брани, и Джону Утопленнику Пенхоллоу, который удержаться мог, но не считал нужным.

Настоящую сенсацию произвело появление миссис Альфеус Пенхоллоу с дочерью. Постоянно обретавшаяся в Сент-Джоне, миссис Альфеус надумала наведаться под родительский кров, в Роуз-Ривер, как раз когда тетя Бекки объявила о приеме. В молодости стройная красотка, не пользовавшаяся расположением тети, миссис Альфеус с годами сделалась непомерно толстой и питала прискорбное пристрастие к ярким расцветкам и дорогим материям.

Опасаясь, что тетя Бекки встретит ее не очень-то приветливо, она приготовилась принять это с улыбкой, поскольку страстно желала заполучить кувшин и ореховую кровать в придачу, если фортуна окажется благосклонной.

Но тетя Бекки хоть и отметила про себя, что платье Аннабель Пенхоллоу куда лучше того, на что оно напялено, встретила ее весьма снисходительно:

– Хм, гладкая, словно кошачье ухо, как всегда, – и обрушила все свое внимание на Нэн Пенхоллоу, которая, едва появившись в Роуз-Ривер, стала главной мишенью сплетен клана.

Родственники с восторгом и ужасом судачили о том, что Нэн носит пижамы и курит сигареты. Более того, стало известно, что Нэн выщипывает брови и носит бриджи, когда водит машину или отправляется на пешую прогулку. Всем обитателям Роуз-Ривер пришлось с этим смириться.

Что же до тети Бекки, то она при виде по-змеиному гибкого, узкобедрого создания с модной стрижкой «фокстрот», в длинных варварских серьгах, создания изысканного, словно облитого черным атласом шикарного платья, тотчас превратившего всех присутствующих дам в старомодных викторианок, – при виде его тетя Бекки не растерялась и своего не упустила.

– А вот и Ханна, – заметила она, звериным чутьем отыскав самую чувствительную для укола точку. Нэн предпочла бы пощечину имени Ханна. – Так-так-так… – Эта ее скороговорка прозвучала как крещендо презрения, приправленного жалостью. – Сдается мне, ты считаешь себя очень современной. В мое время тоже были девушки, которые бегали за парнями. Изменились лишь имена. Твой рот выглядит так, словно ты напилась крови на завтрак, дорогуша. Однако посмотри, что время делает с нами. Когда тебе будет сорок, ты станешь точно такой же. – Презрительный взмах в сторону тучной миссис Альфеус.

Но не могла же Нэн позволить, чтобы старая карга одержала над нею верх… Кроме того, она страстно желала кувшин.

– О нет, что вы, тетя Бекки, милая. Я пошла в отца. В его родне все стройные, вы же знаете.

Тетя Бекки не пожелала быть «милой».

– Иди наверх и смой эту дрянь с губ и щек, – велела она. – Мне не нужны здесь раскрашенные пустышки.

– А разве сами вы не в румянах? – воскликнула Нэн, хотя мать и толкнула ее локтем.

– Кто ты такая, чтобы мне указывать? – возмутилась тетя Бекки. – И нечего стоять тут, вертя передо мной хвостом. Иди и делай, что тебе сказано, или отправляйся домой.

Нэн уже всерьез подумывала о последнем, но миссис Альфеус страстно прошептала ей в шею:

– Иди, дорогая, иди и сделай все, что она сказала, или… или…

– Или у тебя не будет шансов получить кувшин, – хихикнула тетя Бекки, которая и в свои восемьдесят пять слышала, как растет трава.

Нэн надулась, но не посмела перечить, решив выместить на ком-нибудь другом обиду за унижение от сварливой старой диктаторши.

И надо же было такому случиться, что именно в этот момент порог комнаты перешагнула Гая Пенхоллоу, в желтом платье, сотканном, казалось, из солнечного света, отчего Нэн тут же дала себе слово заполучить Ноэля Гибсона. Слишком несправедливо, что именно Гая стала свидетельницей ее конфуза.

– Зеленоглазые девушки вносят смуту, – заметил дядя Пиппин.

– Думаю, она настоящая пожирательница мужчин, – согласился Стэнтон Гранди.

Гая Пенхоллоу, изящная цветущая барышня, которая лишь в семейной библии именовалась Габриэль Александриной, пожала руку тете Бекки, но не наклонилась, чтобы поцеловать ее, как та ожидала.

– Эй-эй, что случилось? – возмутилась тетя Бекки. – Тебя поцеловал какой-то малый? И ты не хочешь испортить вкус его поцелуя, а?

Гая ускользнула в уголок и села. Это было правдой. Но как тетя Бекки узнала? Ноэль поцеловал ее вчера вечером – первый поцелуй в ее восемнадцать лет. Нэн подняла бы кузину на смех за такое! То был прелестный, мимолетный поцелуй под золотой июньской луной. Гая чувствовала, что теперь не может поцеловать никого, особенно ужасную тетю Бекки. Какая разница, кому там достанется ее старый кувшин? Какое значение имеет весь этот огромный прекрасный мир в сравнении с тем, что Ноэль любит ее, а она любит его?

С появлением Гаи что-то проникло в переполненную комнату, нечто подобное быстрому ветерку, который внезапно развеял душную хмарь, что-то неописуемо прелестное и неуловимое, как аромат лесного цветка, сродни юности, любви и надежде.

Бог знает почему все вдруг почувствовали себя счастливее, щедрее и отважнее. Вытянутая физиономия Стэнтона Гранди сделалась менее угрюмой, и дядя Пиппин подумал, что Гранди, что ни говори, когда-то женился на одной из Дарков и потому, вне всяких сомнений, имеет право находиться здесь.

Миллер Дарк решил все-таки засесть за семейную историю на следующей неделе. Маргарет вдохновилась на новое стихотворение. Пенни Дарк отметил, что ему только пятьдесят два, а Уильям И. забыл про свою лысину. Кертис Дарк, имевший репутацию скверного мужа, подумал, что новая шляпка очень идет его жене и стоит сказать ей об этом по пути домой.

Даже тетя Бекки утратила капельку своей мизантропии. У нее в патронташе имелось еще несколько зарядов. И мысль о том, что она упускает удовольствие выстрелить, угнетала. Тем не менее тетя Бекки позволила остальным гостям занять места в гостиной, не подвергнув их ни унижению, ни болезненным уколам. Разве что справилась у старого кузена Скилли Пенхоллоу, как поживает его брат Ангус.

Все собрание рассмеялось, а кузен Скилли улыбнулся. Тетя Бекки не смогла уколоть его. Он знал, что весь клан цитирует его забавные оговорки, а эта, касающаяся брата Ангуса, уже тридцать лет как покойного, всегда вызывала смех.

В то ветреное утро, много лет назад, мельничная плотина Ангуса Пенхоллоу была снесена мартовским наводнением, и когда к взволнованному Скилли пришел священник, тот встретил его словами: «Сегодня мы все расстроены, мистер Макферсон… Будьте любезны простить нас… Мой чертов братец Ангус смылся ночью».

– Итак, думаю, наконец-то все собрались, – изрекла тетя Бекки. – По крайней мере, все, кого я ждала. И даже те, кого не чаяла увидеть. Не вижу Питера Пенхоллоу и Лунного Человека, но, полагаю, от них вряд ли можно ожидать разумных поступков.

– Питер здесь, – запротестовала его сестра Нэнси Дарк. – Он на веранде. Вы же знаете, Питер ненавидит битком набитые комнаты. Он привык…

– …к безбрежным просторам божьего мира, – подхватила тетя Бекки с иронией.

– Да, это так… Это то, что я имела в виду… что хотела сказать. Питер так же дорожит вами, как любой из нас, дорогая тетя.

– Осмелюсь заметить, что это многое значит. Мной… или кувшином.

– Нет, Питер совсем не думает о кувшине, – сказала Нэнси Дарк, радуясь, что наконец-то обрела твердую почву под ногами.

– Лунный Человек тоже здесь, – добавил Уильям И. – Я его вижу. Он тоже сидит на ступенях веранды. Его не было видно несколько недель, но сегодня он тут как тут. Удивительно, как это ему удается… Всегда держать нос по ветру и ничего не упускать.

– Вчера вечером объявился. Я слышал, как он ночью выл на луну из своей лачуги, – пророкотал Утопленник. – Его следует запереть. Это позор для всей семьи – то, как он живет, слоняясь по острову босиком и в лохмотьях, словно некому о нем позаботиться. Мне плевать, что он недостаточно сумасшедший для психушки. Следует принять какие-то меры.

Тетя Бекки не преминула дать сдачи:

– Это касается большинства из вас. Оставь Освальда Дарка в покое. Он совершенно счастлив в лунные ночи. Кто может сказать о себе то же самое? Несколько часов настоящего счастья – вот все, что позволят нам боги. Освальду повезло. Амброзин, вот ключ от моего обитого медью сундука. Поднимись на мансарду и принеси кувшин Харриет Дарк.

3

Пока Амброзин Уинкворт ходит за кувшином, а семейное собрание молчит, охваченное лихорадкой нетерпеливого ожидания, давайте посмотрим на них внимательнее, отчасти глазами тети Бекки, отчасти собственными, и познакомимся с ними поближе, особенно с теми, чьим судьбам суждено измениться под влиянием кувшина.

Здесь собрались очень разные люди, каждый со своими семейными и личными секретами, со своей явной, всем открытой жизнью, о которой известно почти все, и тайной, никому неведомой, скрытой даже от тощей, иссохшей Мерси Пенхоллоу, чью скукоженную худобу приписывали неутолимому и всеохватному любопытству, сжигающему эту пролазу и днем и ночью.

В большинстве своем они казались натурами скучными и уравновешенными, каковыми и были, но некоторым выпадали в жизни яркие приключения. Кто-то из них брал красотой, а кто-то – веселым нравом. Одни поражали умом, другие – глупостью. Счастливчики соседствовали с неудачниками, всеобщие любимцы – с изгоями. Встречались такие, кто, будучи осыпан всеми дарами фортуны, уже ничего не ждал от жизни, но попадались и отчаянные души, давно лелеявшие втайне неутоленные желания и готовые пуститься в авантюры.

Взять хотя бы Маргарет Пенхоллоу, бредящую стихами мечтательницу Маргарет Пенхоллоу, которая обшивала всю родню и жила из милости в доме брата, Дензила Пенхоллоу, в Серебряной бухте. Бедняжку с готовностью нагружали работой, но в грош не ставили и без зазрения совести ею помыкали. Она жизнь положила на то, чтобы наряжать других, а сама ходила в обносках.

И все-таки художник в ней гордился своими творениями. Когда какая-нибудь юная красавица вплывала в церковь, одетая в платье ее работы, изнуренная душа Маргарет расцветала, преображаясь. Ведь это она, хотя бы отчасти, сотворила эту красоту. Частица этой красоты принадлежала ей, старой деве Маргарет Пенхоллоу.

Маргарет преклонялась перед красотой, которой было слишком мало в ее жизни. Сама она ничем не поражала воображение, если не считать сияния огромных глаз и изящества рук – прекрасных рук, какие видишь на старинных портретах. В ней было обаяние, не зависящее от возраста и не покинувшее ее с годами.

Вот и сейчас Стэнтон Гранди, глядя на Маргарет, подумал, что она самая изысканная из присутствующих здесь дам того же возраста и если бы он искал вторую жену (в каковой, по счастью, не нуждался), то выбрал бы ее. Маргарет была бы взволнована, узнай она, сколь далеко заходят его мысли.

Правду сказать, Маргарет скорее умерла бы любой ужасной смертью, какую можно придумать, чем созналась бы, что хочет выйти замуж. Если вы замужем, вы что-то значите. В ином случае вы никто. По крайней мере, в клане Дарков и Пенхоллоу.

Она мечтала о собственном красивом домике и хотела усыновить ребенка. Маргарет ясно представляла себе этого малыша, золотоволосого и голубоглазого пухлого херувима с аппетитными ямочками и складочками, чудесными сдобными коленками, представляла, какими сладкими поцелуями будет осыпать его на ночь. Вся таяла от мыслей о нем.

Однако ее нисколько не умиляла орава юных демонов, которых братец Дензил именовал своим потомством. Это были наглые и неприятные сорванцы, издевавшиеся над теткой. Вся ее любовь сосредоточилась на призрачном младенце и еще более призрачном маленьком домике. Если обрести дитя она, наверное, смогла бы, выйдя замуж, то надежды обзавестись собственным жилищем не имелось вовсе.

А еще Маргарет мечтала получить кувшин Дарков. Она хотела этого ради далекой и незнакомой Харриет Дарк, которая всегда внушала ей странные чувства – зависть пополам с жалостью. Харриет Дарк была любима – зримым и осязаемым доказательством чего служил кувшин, переживший эту любовь на сотню лет. И что с того, что возлюбленный Харриет утонул? По крайней мере, он у нее был.

Кроме того, кувшин придал бы Маргарет некую значимость. Она никогда ничего не значила. Она была просто «старой Маргарет Пенхоллоу», оставившей позади пятьдесят лет скуки и унижений и не ожидавшей ничего, кроме скуки и унижений, впереди.

Почему бы ей не претендовать на кувшин? Пусть она и Пенхоллоу, но ее мать была Дарк. Конечно, тетя Бекки не любит ее, но разве есть кто-то, кого тетя любит? Маргарет верила, что имеет полное право получить кувшин, владеть им.

Она вдруг прониклась ненавистью ко всем соискателям, присутствующим в комнате. Если кувшин достанется ей, она убедит невестку, миссис Дензил, выделить ей комнату в обмен на разрешение украсить кувшином каминную полку в семейной гостиной.

Своя комната! Это казалось невозможной мечтой. Пусть у нее никогда не будет уютного домика и голубоглазого златокудрого дитяти, но она могла бы иметь свою комнату. Комнату, куда не посмеет сунуть нос племянница Глэдис Пенхоллоу. Ни сама Глэдис, ни ее визгливые подружки. Пустоголовые трещотки, которым возлюбленные нужны лишь для того, чтобы похваляться ими, разбалтывать всему свету, что сделал или сказал поклонник. Кривляки, из-за которых она чувствовала себя старой, глупой и одинокой.

Маргарет вздохнула и перевела взгляд на охапку лиловых и желтых ирисов, преподнесенных миссис Уильям И. тете Бекки, никогда не любившей цветы. И если тете ничего не говорила их тонкая, экзотичная красота, то для Маргарет она не была потеряна. Маргарет была счастлива, пока смотрела на цветы. В ее воображаемом саду лиловые ирисы цвели повсюду.

4

Гая Пенхоллоу, сидевшая подле Маргарет, совсем не думала о кувшине. Ей и даром не нужен был этот кувшин, хотя ее мать с ума по нему сходила. Весна пела в крови девушки, Гая целиком ушла в чудесные воспоминания о поцелуе Ноэля и столь же чудесное предвкушение того, как она прочитает его письмо, которое получила на почте по пути сюда.

Слыша, как оно шуршит, надежно спрятанное в потайном месте, она чувствовала радостное возбуждение – тот же трепет охватил ее, когда старая миссис Конрой отдала ей это восхитительное послание, кощунственно засунутое между каталогом для заказов по почте и рекламным проспектом. Она и не мечтала получить от него весточку, ведь они виделись только вчера вечером, и Ноэль поцеловал ее!

Сейчас письмо, спрятанное под платьем, буквально жгло кожу, и Гае хотелось одного: чтобы этот затеянный зловредной старухой дурацкий прием поскорее закончился и можно было бы, оставшись в одиночестве, прочитать послание.

Который теперь час? Гая взглянула на помпезные древние часы тети Бекки, которые, мерно тикая, отмеряли дни и часы четырех поколений, а теперь столь же безжалостно отсчитывали время, отпущенное пятому. Три! В половине четвертого она должна подумать о Ноэле. Какой милый, восхитительный и глупый уговор… Как будто она и так не думает о нем ежечасно.

А теперь еще можно думать о поцелуе – поцелуе, который, казалось, каждый видел на ее губах. Она вспоминала о нем всю ночь, первую в жизни ночь, когда ей не спалось от радости. Ах, как она счастлива! Так счастлива, что любит всех, даже тех, кто ей прежде не нравился.

Чванливого старого зануду Уильяма И., чье самомнение превосходит все мыслимые границы. Тощую востроносую сплетницу Мерси Пенхоллоу. Мелодраматическую Вирджинию Пауэлл, с ее позами бесконечной усталости от жизни. Джона Утопленника, своей бранью сведшего в могилу двух жен. Стэнтона Гранди, кремировавшего бедную Робину, – он вертел головой, обводя собравшихся взглядом, в котором угадывалась тайная насмешка. Разве может нравиться человек, который посмеивается над всеми? Лощеного Пенни Дарка, почитающего верхом остроумия называть яйца гусиными ягодами. Дядю Пиппина, вечно что-то жующего своими древними челюстями. А больше всех – бедную тетю Бекки.

Тетя Бекки скоро умрет, и никому ее не жаль. Ничуточки… Гая очень расстроилась, поняв, что и сама не больно-то огорчается из-за близкой тетиной кончины, и слезы подступили к ее глазам. Ведь и тетю Бекки когда-то любили, ухаживали за ней, целовали, пусть даже сейчас это и кажется нелепым, невероятным.

Гая смотрела на одинокую старую каргу, удивляясь, что та когда-то была молодой, красивой матерью маленьких детей. Разве это морщинистое лицо могло походить на цветок? И разве она, Гая, когда-нибудь станет такой же? Нет; разумеется, нет. Та, кого любит Ноэль, никогда не будет старой и нелюбимой.

Она оглядела себя в овале настенного зеркала над головой Стэнтона Гранди и осталась вполне довольна увиденным. Кожа оттенка чайной розы, золотисто-каштановые волосы и глаза им под стать, цветом напоминающие карамель или лепестки коричневатой календулы, с золотистыми крапинками. Ресницы длинные, брови густые, будто нарисованные сажей, четко выделяющиеся на лице. Прелестные родинки то тут, то там, редкие золотистые капельки еще не сошедших веснушек, которые мучили ее в детстве.

Гая очень хорошо знала, что слывет первой красавицей клана, «самой пригожей девицей из всех, идущих по проходу церкви Роуз-Ривер», как галантно провозглашал дядя Пиппин. К тому же она всегда выглядела робкой, словно бы испуганной, побуждая мужчин уверять ее, что бояться нечего, поэтому поклонников у нее водилось предостаточно. Но ни один из них ничего не значил для Гаи, кроме Ноэля. Каждая тропинка в ее мыслях вела к Ноэлю.

Четверть четвертого. Еще пятнадцать минут – и она будет уверена, что Ноэль думает о ней.

Счастье Гаи слегка омрачалось одним-двумя огорчительными обстоятельствами. Во-первых, она знала, что Пенхоллоу не одобряют Ноэля Гибсона. Дарки были к нему более снисходительны, тем более что мать Ноэля состояла с ними в родстве, пусть и очень дальнем. В общественной иерархии Гибсоны стояли на одну-две ступени ниже Пенхоллоу.

Гая была прекрасно осведомлена о намерении клана выдать ее замуж за доктора Роджера Пенхоллоу. Она с симпатией взглянула на него, сидящего здесь же, в комнате. Добрый старина Роджер, с его непослушной рыжей шевелюрой, ласковым, искрящимся взглядом из-под прямых густых бровей, забавной кривой ухмылкой, упрятанной в левом уголке длинного изогнутого рта. Ему было чуть больше тридцати.

Ей очень нравился Роджер. Было в нем что-то особенное. Она никогда не забудет, что Роджер сделал для нее, неловкой неумехи, впервые приглашенной на вечеринку с танцами. Она была очень застенчива, неуклюжа и некрасива – по крайней мере, убедила себя в этом. Никто не приглашал ее, пока не подошел Роджер и не вывел торжественно на танец, а потом одарил столь милыми комплиментами, что она расцвела красотой и уверенностью. Тут все молодые кавалеры словно очнулись, и даже красавец Ноэль Гибсон, залетная птица, горожанин, обратил на нее внимание.

О, она обожала Роджера и гордилась им. Этот ее пятиюродный кузен воевал и отличился на войне, был воздушным асом – Гая смутно помнила, что он подбил пятьдесят вражеских самолетов. Но мысль о том, что Роджер мог стать ее мужем, вызывала у Гаи только смех.

И вообще, с чего все взяли, будто Роджер хочет жениться на ней? Он никогда даже не заикался о подобном намерении. Это всего лишь одна из дурацких фантазий, которые время от времени завладевали всем кланом, странным образом превращаясь в отвратительное убеждение. Гая надеялась, что до такого не дойдет. Ей совсем не хотелось обижать Роджера. Она была так счастлива, что находила невыносимой одну мысль о том, чтобы причинить кому-то боль.

Вторым черным облачком на голубом небосводе ее счастья была Нэн Пенхоллоу. Гая никогда особо не восторгалась ею, хотя они знали друг друга с детства – в ту пору Нэн приезжала с родителями на остров в летние каникулы.

Гая навсегда запомнила день их первого знакомства. Им обеим было по десять лет, и Нэн, которая уже тогда мнила себя красоткой, подтащив Гаю к зеркалу, бессердечно указала ей на невыгодный для кузины контраст. До того момента Гая никогда не задумывалась о своей наружности, но тут увидела, что фатально некрасива. Тощая, дочерна загорелая и словно вылинявшая от солнца. Уйма веснушек, потускневшие, сухие волосы и до смешного яркие угольные брови, – как Нэн издевалась над этими бровями!

Гая годами была несчастлива, уверовав в невыразительность своей внешности. Потребовалось немало комплиментов, чтобы убедить ее, что она выросла красавицей.

Минувшие с тех пор годы не заставили ее полюбить Нэн. Нэн, с ее тонкими, интригующими чертами, пепельно-золотистой гривой, странными, зелеными с поволокой глазами, тонким алым ртом, и вполовину не была так хороша, как Гая, но обладала пикантным очарованием, неведомым в Роуз-Ривер.

Теперь в разговорах с Гаей она роняла покровительственно: «Ты чересчур ребячлива», «Да ты, милочка, викторианка». Гая не желала быть ни ребячливой, ни старомодно-чопорной. Она хотела быть элегантной, современной и дерзкой, как Нэн. Хотя и не в точности такой же.

Например, она не хотела курить. Совсем как ужасная старая миссис Фидель Блекуайр, живущая в гавани, или усатая Дженет Горянка из Трех Холмов, которые, как мужчины, вечно попыхивали большими черными трубками. Гае не нравились курящие девушки. Она их не одобряла.

И в глубине души Гая была рада, что летний визит миссис и мисс Альфеус Пенхоллоу в Роуз-Ривер будет недолгим. Старшая из этих дам собиралась отправиться в более фешенебельное место.

5

Хью Дарк и Джоселин Дарк (урожденная Пенхоллоу) сидели в противоположных концах комнаты, не глядя друг на друга, но не думая ни о ком ином и не видя никого, кроме друг друга.

Каждый из присутствующих, взглянув на Джоселин, задавался вопросом, который вот уже десять лет волновал всех: какой ужасный секрет хранит она за плотно сжатыми губами? Роман Хью и Джоселин стал тайной и трагедией всего семейства – тайной, которую никто не сумел разгадать, хотя попыток было предостаточно.

Десять лет назад Хью Дарк обвенчался с Джоселин Пенхоллоу после самых почтительных и несколько затянувшихся ухаживаний. Завоевать Джоселин было непросто. Этот союз радовал всех, кроме Полин Дарк, с ума сходившей по Хью, и миссис Конрад Дарк, матери жениха, которую не устраивала ветвь Пенхоллоу.

Свадебное торжество было веселым и старомодным, в лучших традициях. Присутствовали родственники до четвертого колена, и все сходились во мнении, что никогда не видели более красивой невесты и столь подходящего ей восхитительного жениха. Когда свадебный ужин и танцы остались позади, Хью увез новобрачную на ферму Тривуф, которую приобрел близ Трех Холмов.

Романтичный Хью хотел, чтобы она переступила порог нового жилища в блистательном наряде невесты, а потому Джоселин покинула вдовье жилище матери в фате и свадебном атласе, укатив из Серебряной бухты в мягкую прохладу под мерцание сентябрьской ночи. А спустя три часа вернулась обратно. Вернулась пешком, все в том же свадебном, уже потрепанном платье. О том, что произошло в эти три часа, никто не знал, не имел ни малейшего понятия, несмотря на все расспросы и догадки.

Даже растерянным родственникам Джоселин сообщила одно: она никогда не сможет жить с Хью Дарком. Что касается Хью, он не сказал вообще ничего, и мало кто осмелился его расспрашивать.

Безнадежные попытки узнать правду лишь множили домыслы и сплетни. Высказывались всевозможные гипотезы и предположения, по большей части довольно нелепые. Например, утверждали, будто Хью, едва перенеся невесту через порог, заявил, что будет в доме хозяином, и предъявил целый свод правил, которым должна следовать супруга. Ни одна женщина, дескать, не имеет права ему указывать.

Постепенно разбухая, эта версия разрослась до совсем уж абсурдных измышлений: якобы Хью, желая настоять на своем, вынудил – или пытался вынудить – Джоселин ползать по комнате на четвереньках, чтобы преподать ей наглядный урок покорности. А какая женщина, тем более дочь Клиффорда Пенхоллоу, смирится с подобным обращением? Джоселин швырнула в физиономию самодуру обручальное кольцо и убежала прочь.

Другие уверяли, будто Джоселин бросила Хью, потому что он отказался избавиться от кошки, которую она ненавидела. «А теперь, – скорбно заметил дядя Пиппин, – кошка сдохла». Некоторые в качестве причины ссоры указывали недовольство Джоселин корявой речью супруга. По мнению других, она обнаружила, что Хью – безбожник. «Знаете, его дед читает эти ужасные книги Ингерсолла[2]. А у Хью они стоят на полке в спальне».

Бытовало и такое мнение, что Джоселин посмела перечить мужу и поплатилась за это. «Его отец был таким, знаете ли. Не выносил ни малейшего возражения. Если он объявлял: „Завтра будет дождь“, упаси вас бог говорить, что будет ясно. Это приводило его в дикую ярость».

Или так: Хью обозвал Джоселин гордячкой и заявил, что больше не собирается с этим мириться. Он ходил кругами целых три года, но, черт побери, пора менять фигуры танца!

Разумеется, Джоселин была гордячкой. Клан признавал это. Да и какая женщина не носила бы гордо эдакую корону золотисто-рыжих волос? Но разве это извиняло мужа, распахнувшего перед новобрачной дверь своего дома и холодно предложившего ей убираться вместе с чертовым высокомерием туда, где ему самое место?

Дарки не признавали этих бредовых небылиц. Хью вовсе не виноват. Джоселин призналась ему, что страдает клептоманией. Такое встречалось в ее семействе. Пятиюродная кузина ее матери была ужасной клептоманкой. Хью подумал о благополучии будущих поколений. А что еще ему оставалось делать?

Встречались и более мрачные догадки.

Небылицы распространялись и служили поводом для насмешек, но мало кто верил, что в них есть хоть толика правды. Большинство подозревало, что печать на нежные розовые уста Джоселин наложила тайна куда более страшная, нежели глупая ссора из-за кошки или неграмотной речи. Несомненно, она что-то обнаружила. Но что?

Должно быть, она нашла любовное письмо, которое Хью написала другая женщина, и обезумела от ревности. Между прочим, прабабка Джоселин была испанкой из Вест-Индии. Испанская кровь, это вам не кот наплакал. Все экстравагантные выходки представителей ее ветви приписывались влиянию крови испанской прабабки, которую взял в жены капитан Алек Пенхоллоу. Она умерла, родив, к счастью, только одного сына. Зато у этого сына было восемь детей. И все до единого безнадежны. Слишком страстно относились к жизни. Что бы ни делали, все получалось стократ горячее, чем у любого другого.

Письмо? Глупости! Здесь явно что-то похуже. Джоселин узнала, что у Хью уже есть жена. Те годы на западе – Хью никогда не рассказывал о них. Но в конце концов не выдержал и признался.

Ничего подобного. Хотя тот ребенок из гавани… Определенно, его отец кто-то из Дарков. Возможно, Хью…

Естественно, разразился скандал, причем из ряда вон выходящий. Старожилы, всегда утверждавшие, что в Серебряной бухте ничего подобного произойти не может, были глубоко подавлены. В Роуз-Ривер случился пожар, в Трех Холмах – побег любовников. Даже в Индиан-Спрингс несколько лет назад произошло убийство. Но в Серебряной бухте? Здесь ничего такого не бывало. И вот стряслось, словно в отместку.

И подумать только, что подобный номер выкинула Джоселин! Ладно бы ее пустоголовая сестрица Милли – от этой ничего иного и не ожидали, и ей, чего греха таить, легко бы все простилось. Но никто и мысли не допускал, что на такое способна благоразумная Джоселин. Поэтому как раз ее простить не могли. Хотя самой Джоселин, похоже, было безразлично, простят ее или нет. Никакие мольбы ни на дюйм не сдвинули ее с занятой позиции.

– Вся в отца… Он был таким же, помните? – рыдала миссис Клиффорд Пенхоллоу. – Никогда не менял своих решений.

– Однако Джоселин свое изменила. В тот вечер, в Тривуфе, – возражали ей. – Что произошло, Мэвис? Тебе, ее матери, это должно быть точно известно.

– Откуда я могу знать, если она мне ничего не говорит? – огрызалась миссис Клиффорд. – Никто из вас и представить себе не может, как она упряма. Просто сказала, что не вернется к Хью, и все. Даже обручальное кольцо носить не будет. – Последнее обстоятельство особенно удручало миссис Клиффорд. – Никогда не встречала большей упрямицы.

– И как нам теперь ее называть? – причитал клан. – Она ведь стала миссис Дарк. Это изменить невозможно.

На острове Принца Эдуарда[3], где за шестьдесят лет случился лишь один развод, и впрямь ничто не могло этого изменить. Никому и в голову не приходило, что Хью и Джоселин посмеют развестись. Дарки и Пенхоллоу, все до одного, умерли бы от такого позора.

Лет через десять волнения и толки вокруг таинственной истории сами собой сошли на нет, и лишь особенно упорные продолжали гадать, не появится ли с запада мифическая жена Хью. Все прочие приняли сложившееся положение дел как неизменное и непреложное. Люди и думать забыли о том давнем происшествии и возвращались к нему мыслями лишь в тех редких случаях, когда жизнь сводила Хью и Джоселин под одним кровом. Тогда бесплодные гадания возобновлялись.

Хью был красив и к своим тридцати пяти годам стал намного интереснее того тощего, долговязого парня, каким был в двадцать пять лет. Один взгляд на него наполнял уверенностью, что этому полному сил, крепкому мужчине все по плечу.

Он продолжал жить в Тривуфе со старой теткой, которая вела его дом, и окрестные фермеры признавали в нем человека с большим будущим. Поговаривали даже, что консерваторы намерены выдвинуть Хью своим кандидатом на следующих выборах в местный парламент.

Но горечь, плескавшаяся в его глазах, выдавала, что Хью потерпел в жизни поражение. С той таинственной брачной ночи никто не слышал его смеха.

Теперь он окинул Джоселин коротким жадным взглядом, на миг остановившись в дверях. Он не видел свою нареченную долгое время. Ее красота не потускнела за прошедшие безрадостные годы. Густая грива волос, уложенных вокруг головы пламенным протестом против модных стрижек, казалась еще прекраснее, чем прежде.

Джоселин оставила позади свой расцвет – ее щеки поблекли. Но шея, которую однажды он целовал так нежно и страстно, была столь же изящна и сохраняла оттенок слоновой кости. Чудесные глаза, менявшие свой цвет с голубого на зеленый или серый в зависимости от настроения, все так же изливали сияние – влекущие, дерзкие и живые, как десять лет назад, когда она смотрела на него в Тривуфе.

Хью сжал кулаки и стиснул губы. Хитрый лис Стэнтон Гранди уставился на него – вечно все глазели на Хью. Супруг, отвергнутый в брачную ночь. Муж, от которого жена бежала без оглядки, в ужасе или из протеста, три мили по темной, пустынной дороге. Ладно, пусть пялятся и гадают. Только он и Джоселин знают правду – трагическую, абсурдную правду, разъединившую их.

Джоселин увидела Хью, когда он вошел в комнату. Он выглядел старше, но на макушке, как и раньше, торчала непослушная прядь темных волос. Джоселин невольно поймала себя на желании пригладить ее.

Кейт Мьюир, кокетничая, уселась рядом с Хью. Джоселин всегда ненавидела и презирала Кейт Мьюир, урожденную Дарк. Раньше та была уродливой, смуглой низкорослой девицей, а теперь стала вдовой, такой же уродливой, смуглой и низкорослой, но чрезвычайно богатой – денег у нее было значительно больше, чем ей требовалось. Кейт имела полное право выскочить замуж ради денег, презрительно размышляла Джоселин, однако не имела права сидеть вот так рядом с Хью и пожирать его глазами. Ей донесли, что Кейт однажды сказала: «Я всегда говорила Хью, что из нее не выйдет хорошей жены».

Джоселин вздрогнула и стиснула на коленях изящные руки, свободные от обручального кольца. Ни раньше, ни теперь она не сожалела о сделанном десять лет назад. Она не могла поступить иначе, только не она, Джоселин Пенхоллоу, в чьих жилах текла толика гордой испанской крови. Но она постоянно чувствовала свою отстраненность от жизни, и с годами это чувство лишь усугубилось. Ей казалось, что все вокруг совершается без ее участия. Она научилась улыбаться, как королева, одними губами, но не глазами.

Увидев свое отражение в оконном стекле рядом с Гаей Пенхоллоу, она вдруг осознала, что постарела. Гая, несущая свою юность, будто золотую розу, была так счастлива, так лучезарна, словно внутри ее полыхало пламя. Джоселин против воли ощутила укол зависти.

Все эти десять лет она не завидовала никому, поддерживаемая восторгом самоотречения и пылом удивительной, духовной, священной страсти. Но сейчас похолодела от странной пустоты внутри, словно ей подрезали крылья. Холод изумления и страха охватил ее.

Напрасно она пришла на этот глупый прием. Ее не интересовал старый кувшин Дарков, столь желанный для матери и тети Рейчел. Она бы не пошла сюда, если бы знала, что встретит здесь Хью. А кто ожидал, что он придет? Разумеется, ему не нужен кувшин. В противном случае она бы презирала его. Без сомнения, ему просто пришлось сопровождать мать и сестру, миссис Джим Трент. Обе сердито уставились на Джоселин. Золовки, миссис Пенни Дарк и миссис Палмер Дарк, сделали вид, что не заметили ее.

Джоселин знала, что все они ее ненавидят. Ладно, это не важно. В конце концов, разве можно их винить, учитывая тот урон, который она нанесла репутации семейства? «Не важно, – рассеянно подумала Джоселин, – а что же важно?»

Она взглянула на Лоусона Дарка, с крестом Виктории на груди, полученным под Амьеном. Парализованный после того, как десять лет назад рядом с ним разорвался снаряд, Лоусон сидел в инвалидном кресле позади Стэнтона Гранди. Взглянув на жену Лоусона, Наоми, на ее терпеливое, измученное лицо и темные, запавшие глаза, в которых все еще горел огонь надежды, поддерживая жизненные силы, Джоселин изумилась, поняв, что завидует этой женщине.

Хотя чему тут завидовать, если муж, вернувшись с войны, не узнал Наоми и не узнаёт до сих пор? Все прочее сохранилось в его памяти, а вот ту, на ком он женился за несколько недель до отправки на фронт, Лоусон начисто забыл. Джоселин знала: Наоми живет надеждой, что однажды Лоусон вспомнит ее. А пока она заботилась о муже и боготворила его. Лоусон видел в ней превосходную сиделку, но воспоминания о внезапно вспыхнувшей любви и коротком медовом месяце его покинули.

И все-таки Джоселин завидовала Наоми. У той было хотя бы это. Жизнь не стала для нее пустой чашей, какое бы горькое варево в ней ни кипело.

Даже бедной миссис Фостер Дарк было ради чего жить. Хэппи Дарк сбежал из дому много лет назад, оставив записку: «Мама, я когда-нибудь вернусь». Миссис Фостер никогда не запирала дверей на ночь: вдруг сын явится? И все знали, что она оставляет на столе ужин для него. Никто не верил, что Хэппи вернется. Юный мерзавец, несомненно, был давно мертв, и слава богу! Но надежда поддерживала миссис Фостер, и Джоселин завидовала ей!

Она посмотрела на Мюррея Дарка, который пожирал глазами Тору Дарк и довольствовался единственным ответным взглядом. Этот взгляд, брошенный издали, долгий и глубокий, он предпочитал поцелую любой другой женщины.

Неудивительно, что он любит Тору. Она из тех женщин, которых мужчина не может не любить, если только он не Крис Дарк, охладевший к жене через шесть недель после свадьбы. Впрочем, не было и женщины, которой бы не нравилась Тора. Одним своим появлением Тора делала всех счастливее. Она светилась жизнью, словно рассеивающая мрак безнадежности свеча.

Ее лицо излучало очарование, не будучи красивым. Поразительное лицо: угловатое, с широко расставленными миндалевидными глазами, изящным изгибом губ. Она очень мило одевалась. Волосы необычного темно-каштанового оттенка аккуратно расчесывала на пробор и собирала в узел на макушке. В ушах ее каплями молока поблескивали жемчужные сережки.

Какой чудесной женой она могла стать Мюррею, если бы презренный Крис соблаговолил умереть. Прошлой зимой он подхватил двухстороннюю пневмонию, и все были уверены, что ему конец. Но он выжил, без сомнения благодаря заботливому уходу верной Торы. А вот Мэтью Пенхоллоу из Трех Холмов, которого все любили, в ком отчаянно нуждалась семья, умер от пневмонии. Еще одно доказательство того, сколь несправедлива судьба.

Полин Дарк отсутствовала. Любит ли она Хью до сих пор? Полин так и не вышла замуж. Сколько же в жизни путаницы! Вот они сидят здесь рядами, ожидая Амброзин Уинкворт с кувшином, ради которого готовы порвать друг друга на части. Поистине мир безумен.

Джоселин была обделена чувством юмора, но именно оно превращало прием в забаву для Темпеста Дарка, сидевшего позади нее. Темпест наконец определился насчет того, не застрелиться ли ему сегодня вечером. Он едва не застрелился вчера, но решил подождать до окончания приема. Из простого любопытства. Хотел узнать, кто же получит старый кувшин Дарков.

Его супруге Уинифрид всегда нравился этот кувшин. Темпест был уверен, что у него самого нет шансов. Тетя Бекки не принимала во внимание банкротов. Он обанкротился, а его жена, которую он обожал, умерла за несколько недель до этого. Он не видел никакого смысла жить дальше. Но сейчас от души развлекался.

6

Донна Дарк и Вирджиния Пауэлл, как обычно, сидели рядом. Они были двоюродными сестрами, родились в один день, да и замуж вышли одновременно. Донна – за своего троюродного кузена Барри Дарка, а Вирджиния – за Эдмонда Пауэлла. Две недели спустя после свадьбы оба были мобилизованы и отправились на базу Валкартье. Эдмонд Пауэлл умер от пневмонии в лагере Канадских вооруженных сил, где проходил военную подготовку, а Барри Дарк встретил свой последний час на полях сражений во Франции[4].

Вирджиния и Донна стали «военными вдовами» и заключили торжественный договор навсегда остаться таковыми. Идея принадлежала Вирджинии, но Донна была совсем не против. Она знала, что никогда не сможет полюбить другого мужчину. Донна не утверждала, будто сердце ее погребено навеки, хотя слухи иногда приписывали ей эту сакраментальную фразу Вирджинии, но чувствовала то же самое. Они продолжали носить траур, хотя Вирджиния выглядела несколько траурнее, чем Донна.

Многие в семействе считали, что из двух подруг красивее одухотворенная Вирджиния, светловолосая, с огромными незабудковыми глазами. Донна – в полном соответствии с собственной фамилией – была темной. Хрупкая и бледная, свои черные как смоль волосы она всегда гладко зачесывала назад, что может позволить себе лишь женщина, уверенная в совершенстве своего облика – или абсолютно к нему безразличная.

Донне было все равно – или она так считала, – но ей повезло родиться с вдовьим мысом[5], и это ее спасало. Лучшими во внешности Донны были глаза, подобные сапфировым звездам, и рот с ямочками в уголках. Она коротко подстригла волосы, заставив отца устроить ужасный домашний тарарам и поразив этим поступком Вирджинию.

– Думаешь, Барри одобрил бы это, дорогая?

– Почему нет? – пожала плечами Донна. – Барри не понравилась бы отставшая от моды жена. Он всегда был современным.

Вирджиния со вздохом покачала головой. Она никогда бы не подстригла волосы. Ведь их так любил перебирать Эдмонд, он ими восхищался.

– Нед зарывался лицом в мои волосы и говорил, что они похожи на ароматный солнечный свет, – говорила она.

После гибели мужа Донна жила вместе с единокровной старшей сестрой Теклой в доме отца Джона Пенхоллоу, прозванного Утопленником во избежание путаницы с другим Джоном Пенхоллоу, который ни разу не тонул. Поначалу Донна хотела уехать, чтобы учиться на медсестру, но Утопленник наступил своей слоновьей стопой на горло этому желанию. Донна сдалась, поскольку проще было уступить, чем сопротивляться.

Ее горластый родитель запросто укладывал людей на лопатки одним только криком. Гнев Утопленника был печально известен всему клану. Когда его упрекали в дурном нраве, он отвечал: «Если бы я не гневался, мои жены повесились бы от скуки».

Утопленник вдовел уже вторично. С первой женой, Дженни Пенхоллоу, он начал пререкаться сразу после венчания. Когда супруги узнали, что ждут ребенка, то яростно заспорили, в какой колледж пошлют его учиться. Но вместо младенца мужского пола родилась Текла, и повод для споров отпал сам собой, во всяком случае для Джона.

Однако отыскивались новые поводы для разногласий, и постоянные ссоры вылились в такой капитальный раздор, что клан заподозрил: супруги того и гляди разъедутся, хотя, конечно, не разведутся. Последнего никто и в мыслях не допускал. Но Утопленник не видел в разъезде никакого смысла, ибо вынужден был бы нанять экономку. «Лучше я буду спорить с Дженни, чем с любой другой бабенкой», – говорил он.

Когда бедняжка Дженни умерла – «явно от изнеможения», как утверждало семейство, – Утопленник женился на Эмили Дарк, предназначенной в матери Донне. Семейство посчитало Эмили малохольной, когда она согласилась выйти за Утопленника после всех предупреждений о том, какая жизнь ее ожидает. Но Утопленник ни разу не поссорился с Эмили. Она просто ему не перечила, и он втайне подумывал, что жизнь с ней слишком скучна.

Хотя у родителя в запасе имелись лишь две манеры обхождения, Текла и Донна любили его, поскольку для дома он приберегал вторую, лучшую манеру. Когда все делалось сообразно его желаниям, он был вполне сносен. Разделяйте с ним его симпатии и антипатии, позволяйте иногда поразглагольствовать – и вам не найти более приятного человека.

О молодости Джона Утопленника ходило множество причудливых небылиц, из коих самой диковинной являлась история о его ссоре с отцом, когда юный горлодер, посрамивший трубы Иерихона, орал так, что его слышали за две мили, в Трех Холмах. После той легендарной ссоры он нанялся на корабль и отплыл в Новую Зеландию. Во время плавания буян свалился за борт, и семейству сообщили, что он утонул. Клан отслужил по нему панихиду, а отец велел выбить его имя на большом семейном надгробии.

Два года спустя юный Джон вернулся домой, не претерпев особых изменений, если не считать огромной змеи, наколотой на правой руке, богатого запаса отборной брани и стойкого отвращения к морским путешествиям. Некоторые считали, что судно, подобравшее его в море, пошло против замысла Провидения, и зря.

Так или иначе, Джон обзавелся фермой, посватался к Дженни Пенхоллоу и не позволил стесать свое имя с семейного памятника, посчитав его недурным поводом для веселья. Каждое воскресенье Утопленник ходил на кладбище и хохотал над этой надписью.

Сейчас, сидя позади Уильяма И., Джон размышлял, неужели тот настолько самонадеян, что рассчитывает получить кувшин. Конечно же, без всяких сомнений, только он, Джон Утопленник Пенхоллоу, достоин обладать семейной реликвией. Будет чертовски возмутительно со стороны тети Бекки отдать кувшин кому-то другому, и уж он не преминет сообщить ей об этом, употребив все приемлемые и неприемлемые слова.

Его длинная физиономия побагровела от ярости при одной лишь этой мысли, краска залила уродливую лысину, перетекая со лба на макушку. Седые усы встали дыбом. Глаза навыкате смотрели в упор. Он заявит о своих правах любыми словами, более чем доходчивыми. Если кто-то другой получит кувшин, ему придется иметь дело с самим Джоном Пенхоллоу!

«Интересно, из-за чего это Утопленник так злобно бранится про себя?» – подумал дядя Пиппин.

Донна тоже хотела кувшин. С ума по нему сходила. Чувствовала, что обязана его получить. Давным-давно, когда Барри был еще маленьким мальчиком, тетя Бекки пообещала оставить кувшин ему. Так что именно она, вдова Барри, должна владеть этой славной старинной вещью, окруженной романтическим ореолом. Донна всегда страстно желала кувшин. Она не бранилась про себя, как ее отец, но сердито думала, что вряд ли где-то еще можно встретить такую стаю дряхлых гарпий.

7

Снаружи, на перилах веранды, лениво покачивая длинной ногой, сидел Питер Пенхоллоу. На его длинном загорелом хмуром лице застыло презрительное выражение. Лицо Питера всегда было хмурым и скучным, по крайней мере в цивилизованном мире. Он не собирался заходить в комнаты. Не дождетесь, чтобы Питер зашел в клетку, набитую охотниками за наследством. Впрочем, Питер всегда стремился немедленно покинуть любое помещение, даже пустое. Он утверждал, что задыхается в четырех стенах.

Явившись, конечно же против воли, на этот адский прием – будь прокляты прихоти тети Бекки! – он мог хотя бы остаться снаружи, на веранде. Отсюда открывался вид на сверкающую огнями гавань, сюда долетал с залива славный ветерок, не знающий оков, – и как же он любил ветер! Да и на большую цветущую яблоню смотреть куда приятнее, чем на любое женское лицо, попавшееся ему на глаза.

Клан записал Питера в женоненавистники, хотя он вовсе не являлся таковым. Если он кого и ненавидел, то единственно Донну Дарк. Просто женщины его не интересовали, интересоваться ими он даже не пытался, поскольку был уверен, что на свете не существует той, что могла бы разделить его образ жизни. А изменить свое кочевое существование на оседлое никогда не приходило Питеру в голову.

Женщины сожалели об этом, поскольку он был весьма привлекателен. Не красив, «но очень заметен, знаете ли». Его серые орлиные глаза чернели в минуты волнения или под влиянием глубокого чувства. Впрочем, как раз глаза женщинам и не нравились, им становилось не по себе от его взгляда, но они находили красивым его рот, сильный, чувственный и ироничный.

Как заметил дядя Пиппин, семейство, вероятно, пришло бы в восторг от Питера, будь у родичей хоть малейший шанс поближе познакомиться с ним. До сей поры он бежал от семейных уз, будоража воображение клана. Его приключения добавляли остроты пресной жизни родных. Они им очень гордились, ибо исследования и открытия принесли ему известность – «весьма сомнительную», как кисло добавлял Утопленник, – но понять Питера даже не пытались и саркастических усмешек его побаивались.

Питер ненавидел притворство любого рода, а кланам, подобному Пенхоллоу и Даркам, оно всегда свойственно. Иначе они не смогли бы существовать. Но Питер никогда не уступал. «Взгляните на Донну Дарк, – вечно усмехался он. – Притворяется, будто предана памяти Барри, а сама, подвернись ей шанс, тотчас же выскочила бы замуж вторично».

Не то чтобы Питер когда-либо давал себе труд взглянуть на Донну. Он не видел ее с того последнего воскресенья перед своим побегом на судне для перевозки скота, когда она, девочка восьми лет, сидела в церкви через ряд от него.

Очевидцы пересказали Донне язвительный отзыв, который навсегда врезался ей в память. Она не слишком надеялась, что сумеет отплатить обидчику той же монетой. Но имелась среди ее грез и такая, в которой Питер Пенхоллоу, бог знает с какого перепугу, влюбляется в нее и просит руки – лишь для того, чтобы быть с позором отвергнутым. О, с каким достоинством она бы отказала ему! С каким смаком показала бы, что она «вдова, между прочим!». А пока ей приходилось утешаться ненавистью, накалу которой мог позавидовать сам Утопленник.

Питер, инженер-строитель по специальности и исследователь по жизненному призванию, родился в снежную бурю и, пока стихия бушевала, чуть не уморил троих человек – родителей и повитуху. Они оказались отрезаны от мира и едва не замерзли в ту бурную ночь. Когда через какое-то время их откопали и отогрели, среди них обнаружился Питер.

Как утверждала повитуха, тетушка Но, свет еще не видел подобного младенца. Когда она принесла его на кухню, чтобы запеленать, он сам поднял голову и осмотрел все вокруг яркими внимательными глазами.

Тетушка Но никогда не сталкивалась с чем-либо подобным. Она так испугалась, что вздрогнула и уронила Питера. К счастью, он не ушибся, потому что упал на мягкую подушку, и это было первое из череды его чудесных спасений.

Старушка всегда с благоговением рассказывала, что Питер не плакал, явившись в этот мир, как все нормальные дети. «Как будто ему нравятся перемены, – говорила тетушка Но. – Прекрасный, здоровый малыш, но…» – здесь тетушка умолкала, многозначительно качая головой. Семейство Джеффа Пенхоллоу не раздражали ее «но». Из-за них она и получила свое прозвище. Однако в семье считали, что склонность к пессимистическим оговоркам в данном случае ее не подвела.

Питер и впрямь любил перемены. Он родился с душой первопроходца, Бальбоа[6] или Колумба. Главным соблазном для него стали неизведанные края, куда еще не ступала нога человека. В нем кипела неутолимая жажда жизни. «Жизнь, – бывало, говорил он, – это огромное чудесное приключение, которое мы делим с богами».

В четырнадцать лет он заработал на свое первое кругосветное путешествие, затем трудился на судне, перевозившем скот в Австралию. Вернулся домой со шкурой убитого им тигра-людоеда, которая украсила пол в гостиной его матери, и коллекцией великолепных голубых африканских бабочек, ставшей предметом хвастовства клана.

Он вновь поступил в школу, усердно учился и со временем получил специальность инженера-строителя. Эта профессия позволила ему путешествовать по свету. Заработав достаточно денег, он бросал дела и занимался исследованиями.

Он всегда стремился к неизвестному, не нанесенному на карту, необнаруженному. Семья смирилась с этим. Как сказал дядя Пиппин, Питер не был «домашним» и, по общему убеждению, никогда не мог стать таким. Он слыл героем множества опасных эскапад, о которых клан знал, и тысячи, о которых не ведал. Родня была готова к тому, что Питер вот-вот погибнет. «Когда-нибудь он угодит в кипящий котел», – сказал как-то Утопленник. Сказал не Питеру, поскольку никогда с ним не разговаривал.

Между этими двумя ответвлениями Пенхоллоу существовала давняя вражда, начавшаяся с того, что Джефф Пенхоллоу убил и повесил на воротах Утопленника собаку, которая напала на его овец и не понесла наказания, поскольку хозяин отказался признать ее вину. С того дня никто из чад и домочадцев Утопленника не имел никаких дел, не вел разговоров и прочего с членами семьи Джеффа Пенхоллоу.

Правда, Утопленник ударил и всячески поносил на площади Шарлоттауна человека, посмевшего заявить, что слово Джеффа Пенхоллоу, как и его ручательство, ничего не стоят. А Питер Пенхоллоу отвесил пощечину знакомому, который посмеялся над Теклой Дарк, приправившей имбирный хлеб горчицей. Но эти поступки диктовались верностью клану, а не личными отношениями, которые с каждым годом становились все ожесточеннее и горше.

Когда Барри Дарк, кузен и лучший друг Питера, объявил, что собирается жениться на Донне, Питер вышел из себя не на шутку. Он просто отказался принять это и так сильно рассорился с Барри, что даже Джефф Пенхоллоу посчитал – Питер зашел слишком далеко.

Когда наступил день свадьбы, Питер уже охотился на оленей в Новой Зеландии, весьма огорченный двумя обстоятельствами. Во-первых, женитьбой Барри на девушке из треклятой семейки, а во-вторых, тем, что, будучи левшой явным и несомненным, не смог поступить в ряды экспедиционного корпуса и отправиться воевать.

Барри был сильно задет поступком Питера, и с тех пор в их отношениях появился ледок, которому не суждено было растаять, потому что Барри не вернулся с фронта. Это оставило горечь в душе Питера и укрепило его ненависть к Донне Дарк.

Он не собирался идти на прием к тете Бекки. В этот день он планировал отправиться в исследовательскую экспедицию к верховьям Амазонки. Питер уложил и увязал свой багаж, насвистывая с беззаботным мальчишеским удовольствием: скоро, очень скоро он окажется далеко отсюда.

Он слишком долго торчал дома, целый месяц. Но, слава богу, не задержится и минутой дольше. Через несколько недель он окажется за тысячу миль от всех этих мелких дрязг, ничтожных пристрастий и неодобрения Дарков и Пенхоллоу; от мира, где женщины стригут волосы так, что со спины и не определишь, старуха перед тобой или девушка-подросток. Там никто не станет стонать: «Что о тебе подумают люди, Питер?» – если ты что-то сделал или не сделал.

– Клянусь девятью богами Клузиума[7], эти места не увидят меня в ближайшие десять лет! – объявил Питер Пенхоллоу тем утром, сбегая по ступенькам к машине брата, который ждал его, чтобы отвезти на станцию.

И тотчас судьба, шаловливо хихикнув, похлопала его по плечу. Сводная сестра Нэнси, вся в слезах, вышла во двор. Она не сможет попасть на прием, если он не отвезет ее. Машина мужа сломалась. А она должна быть там. У нее не останется ни единого шанса получить этот милый старый кувшин, если она не доберется туда.

– Молодой Джефф может отвезти тебя. Я дождусь вечернего поезда, – любезно предложил Питер.

Молодой Джефф не согласился. Ему нужно копать репу. Он может потратить полчаса, чтобы подбросить Питера на станцию, но не намерен весь день торчать в Индиан-Спрингс.

– Отвези ее сам, – сказал он. – А потом успеешь на вечерний поезд. Все равно тебе сегодня нечего делать.

Питер неохотно согласился. Впервые в жизни он сделал то, чего очень не хотел. Но Нэнси была такой милой малышкой, его любимицей. Она легко уломала его своими «О Питер!», «Ну, Питер!». Раз она прикипела сердцем к чертову кувшину, он не станет лишать ее шанса его заполучить.

Если бы Питер мог предвидеть, что фортуна уготовила для него, повез бы он Нэнси на прием или отказался? Сделал бы он это сейчас, зная обо всем, что произошло на приеме и после? Спросите у него сами.

Итак, Питер появился у тети Бекки, но был мрачен и не зашел в дом. Он не объяснил настоящей причины – при всей своей ненависти к притворству. Возможно, он не признавался в этом даже самому себе. Питер, который не страшился ни единого существа на свете, ни змей, ни тигров, в глубине души побаивался тетю Бекки.

Да и сам дьявол, считал Питер, испугался бы этого язвительного старого языка. Добро бы еще она наносила ему, как всем прочим, прямые удары. Но для Питера у тети Бекки имелась иная тактика. Она с улыбкой произносила перед ним короткие речи, лаконичные, тонкие и опасные, словно порез бумагой, и Питер оказывался беззащитным перед ними. Поэтому он устроился на перилах веранды.

Лунный Человек расположился в другом ее конце, а Большой Сэм Дарк и Маленький Сэм Дарк расселись в кресла-качалки. Питер ничего не имел против этой компании, но содрогнулся, когда на веранду явилась и уселась на единственный оставшийся стул миссис Тойнби Дарк, начав, как обычно, жаловаться на недомогания и закончив лицемерным благодарением Небу за то, что она такая, какая есть.

– Современные девушки слишком крепки здоровьем, – вздыхала миссис Тойнби. – Это несколько вульгарно, как ты считаешь, Питер? В девушках я была очень хрупкой. Однажды упала в обморок шесть раз за день. Не уверена, что обязана заходить в эту душную комнату.

Питер ответил ей довольно грубо, но его можно простить, поскольку в последний раз он был так напуган, когда перепутал аллигатора с бревном.

– Если вы останетесь здесь в обществе четверых холостых мужчин, дорогая Алисия, тетя Бекки решит, что у вас имеются матримониальные планы, и тогда вы лишитесь шанса получить кувшин.

Миссис Тойнби позеленела от сдерживаемого гнева, бросила на него взгляд, заменявший непечатные слова, и ушла вместе с Вирджинией Пауэлл. Питер тотчас принял меры предосторожности, забросив лишний стул через перила в кусты спиреи.

– Прошу прощения за мои рыдания, – сказал Маленький Сэм, подмигивая Питеру и вытирая воображаемые слезинки.

– Мстительна, она очень мстительна, – заметил Большой Сэм в сторону ретировавшейся миссис Тойнби. – И хитра, как сатана. Тебе не следовало ссориться с ней, Питер. Она припомнит тебе все, если сможет.

Питер рассмеялся. Что значила мстительность миссис Тойнби для того, кого ждали соблазнительные тайны неизведанных джунглей Амазонки? Он погрузился в мечты о них, пока оба Сэма дымили трубками и размышляли каждый о своем.

8

Маленький Сэм Дарк, ростом шесть футов и два дюйма[8], и Большой Сэм Дарк, ростом пять футов один дюйм[9], приходились друг другу кузенами. Большой Сэм был старше на шесть лет, и прилагательное, которое в детстве звучало вполне логично, приложилось к нему на всю жизнь, как часто случалось в Роуз-Ривер и Малой Пятничной бухте.

Оба Сэма, бывшие моряки-грузчики-рыбаки, уже тридцать лет жили вдвоем в небольшом доме Маленького Сэма, что морской ракушкой прилепился к красному мысу бухты.

Большой Сэм был прирожденным холостяком. Маленький Сэм – вдовцом. Его женитьба осталась так далеко в смутном прошлом, что Большой Сэм уже почти простил кузена за нее, хотя и попрекал иногда в частых ссорах, которыми они оживляли свою довольно монотонную жизнь приставших к берегу моряков.

Ни сейчас, ни прежде оба не отличались красотой, но их мало волновал сей факт. Лицо Большого Сэма было скорее широким, чем длинным, а борода – пламенно-рыжей, что являлось редкостью среди Дарков, внешность которых по большей части соответствовала фамилии. Он никогда не умел, да так и не научился готовить, зато стал хорошей прачкой и рукодельником. Он здорово наловчился в вязании носков и плетении рифм, которые ему самому очень нравились.

Большой Сэм сочинял эпические поэмы и с удовольствием декламировал их неожиданно мощным для столь тщедушного тела голосом. Даже Утопленник едва ли мог реветь громче. В дурном настроении Сэм чувствовал, что упустил высокое призвание и никто не понимает его. А еще – что почти все будут прокляты в этом мире. «Мне следовало стать поэтом», – скорбно вещал он своей оранжевой кошке Горчице. Кошка всегда соглашалась с ним, а вот Маленький Сэм иногда презрительно фыркал.

Если у Большого Сэма и водилось тщеславие, то все оно было тщательно вытатуировано в виде якорей на его руках. Якоря, на его вкус, были симпатичнее и больше приличествовали моряку, чем змеи, как у Утопленника. Большой Сэм всегда считался либералом в политике, на стене над его кроватью висел портрет сэра Уилфрида Лорье[10]. Того уже не было в живых, он ушел в прошлое, но, по мнению Большого Сэма, ни один современный лидер не стоил и праха с его ботинок. Премьеры и кандидаты вырождались, как и все прочее.

Малая Пятничная бухта представлялась Большому Сэму лучшим местом на свете, и любые возражения по этому поводу он с ходу отметал. «Мне нравится, когда у моего порога плещется море, одно только синее море», – пояснил он заезжему писаке, который снял на лето коттедж у бухты. (Приезжий поинтересовался, не кажется ли Сэму уж слишком уединенным этот живописный уголок.) «Насмешливость – свойство его поэтической натуры», – пояснил Маленький Сэм, чтобы писака не подумал, будто Большой Сэм не в своем уме. Маленький Сэм жил с тайным страхом, а Большой – с тайной надеждой, что писака «вставит их в свою книгу».

На фоне тощего Большого Сэма Маленький Сэм выглядел громадным. Лоб занимал буквально половину его веснушчатого лица, а сеть больших фиолетово-красных прожилок на носу и щеках наводили на мысль о чудовищном пауке. Он носил огромные вислые усы подковой, которые казались лишними на его физиономии.

Зато Маленький Сэм был добродушен, с удовольствием и умением стряпал, особенно свои знаменитые гороховые супы и устричные похлебки. Его политическим идолом стал сэр Джон Макдональд[11], чей портрет висел у него над полкой с часами; кое-кто слышал, как он говорил – в отсутствие Большого Сэма, – что, чисто теоретически, восхищается бабёнками.

У Маленького Сэма имелось безобидное хобби – собирать черепа на старом индейском кладбище неподалеку от бухты и украшать ими изгородь вокруг картофельного поля. Каждый раз, когда он притаскивал домой очередной череп, меж ним и Большим Сэмом вспыхивала ссора. Большой Сэм утверждал, что это неприлично, неестественно и не по-христиански. Но черепа оставались на своих шестах.

Тем не менее в иных вопросах Маленький Сэм нередко считался с чувствами Большого. Когда-то он носил в ушах огромные круглые золотые серьги, но отказался от них в угоду Большому Сэму, который был фундаменталистом и не считал ношение серег приличным для пресвитериан[12].

Оба Сэма питали к старому кувшину Дарков чисто академический интерес. Их двоюродное родство вряд ли давало им какие-либо преимущества. Но они никогда не пропускали ни одного собрания клана. Большой Сэм, вероятно, находил здесь материал для своих стихов, а Маленький любовался на симпатичных девушек. Сейчас он отметил, какой красоткой стала Гая Пенхоллоу, а вот Тора Дарк чуток располнела. Что-то новое, на удивление соблазнительное появилось в Донне Дарк. Сара, дочь Уильяма И., несомненно, оставалась красива, но она была квалифицированной медсестрой и, как подозревал Маленький Сэм, слишком много знала о своих и чужих внутренностях, чтобы стать по-настоящему привлекательной. Что же касается дочери миссис Альфеус Пенхоллоу, этой Нэн, о которой так много говорили, то Маленький Сэм мрачно решил, что она «слишком броская».

И конечно же, Джоселин Дарк. Эта всегда была заметной. Что за дьяволенок пробежал меж ней и Хью? Маленький Сэм считал, что слово «дьяволенок» звучит мягче и менее богохульно, чем «дьявол». Для старого морского волка Маленький Сэм слишком беспокоился о своей речи.

Освальд Дарк стоял в дальнем конце веранды, устремив огромные, безучастные агатово-серые глаза к небу и золотому краю земли, к просторам Серебряной бухты. Как обычно, он был бос и облачен в черное полотняное пальто, почти достающее до пола. Длинные, темные, без единого проблеска седины, волнистые, как у женщины, волосы он расчесывал на прямой пробор. Несмотря на впалые щеки, его лицо оставалось странно гладким, лишенным морщин.

Дарки и Пенхоллоу ныне стыдились его столь же истово, сколь прежде гордились им. В молодости Освальд Дарк считался блестящим студентом, способным со временем войти в правительство. Никто не знал, почему он «съехал». Некоторые кивали на несчастную любовь, другие – на переутомление: малый просто перетрудился. Иные перекладывали вину на бабушку Освальда, которая была пришлой – из Болотного края, с востока. Кто знает, какую дурную струю она, возможно, добавила в чистую кровь Дарков и Пенхоллоу?

Какой бы ни была причина, Освальд Дарк ныне считался безвредным сумасшедшим. Он бродил по красивым дорогам острова, а в лунные ночи еще и весело распевал, время от времени преклоняя колени перед небесным светилом. Когда луна не появлялась, он был горько несчастен и рыдал в лесах и чащах.

Если ему хотелось есть, он заходил в первый попавшийся дом, громко стуча в дверь, словно отказывал хозяевам в праве ее запирать, и царственно требовал еды. Поскольку все его знали, он получал требуемое, и не было семьи, которая не приютила бы его холодной зимней ночью.

Иногда он исчезал из виду на неделю или около того. Но, как сказал Уильям И., у него имелось необъяснимое чутье на все семейные сборища, и он неизменно посещал их, хотя редко удавалось убедить его зайти в дом, где они проходили.

Как правило, он не обращал внимания на людей, которых встречал во время своих скитаний, разве что окидывал их мрачным взглядом в ответ на шутливый вопрос «Как поживает луна?», но никогда не проходил мимо Джоселин Дарк, не улыбнувшись ей жутковатой улыбкой, а однажды заговорил с ней: «Вы тоже ищете луну, я знаю. И вы несчастны, потому что не можете достать ее. Но лучше хотеть луну, даже если ее не достать, прекрасную серебряную далекую Леди Луну, столь же недосягаемую, как любая совершенная вещь, чем желать и получить что-то другое. Никто этого не знает – только вы и я. Это чудесный секрет, правда? Остальное не стоит внимания».

9

Собравшиеся в гостиной слегка заволновались. Какой бес или бесовка – кто их знает – задерживает Амброзин Уинкворт с кувшином?

Тетя Бекки лежала неподвижно и безмятежно разглядывала гипсовую лепнину на потолке, чем-то, как отметил Стэнтон Гранди, напоминавшую болячки. Утопленник Джон разразился одним из своих знаменитых чихов, едва не сорвав крышу с дома и заставив половину нежных созданий подпрыгнуть на стульях. Дядя Пиппин принялся рассеянно напевать «Ближе, Господь, к Тебе», но взгляд Уильяма И. заставил его заткнуться.

В комнату вдруг заглянул через открытое окно Освальд Дарк и, оглядев всех этих глупых, встревоженных людей, провозгласил драматически:

– Сатана только что прошел мимо двери.

– Какое счастье, что не вошел! – невозмутимо заметил дядя Пиппин.

Однако Рейчел Пенхоллоу встревожилась. Ей показалось, что Лунный Человек сказал правду. Лучше бы дядя Пиппин не шутил столь легкомысленно.

Все размышляли, отчего не появляется Амброзин с кувшином. Уж не сделалось ли ей дурно? Или она не может найти кувшин? Уронила его на пол и разбила?

Наконец Амброзин вошла – жрица, несущая священную чашу. Кувшин был водружен на маленький круглый столик. Вздох облегчения облетел собравшихся, за ним последовало почти болезненное молчание. Амброзин села по правую руку от тети Бекки. Камилла Джексон – по левую.

– Боже правый, – прошептал Стэнтон Гранди дяде Пиппину, – ты когда-нибудь видел трех более уродливых женщин, живущих вместе?

Той же ночью, в три часа, дядю Пиппина разбудила восхитительная реплика, которую он мог бы бросить в ответ Стэнтону Гранди. Но сейчас ничего такого, увы, не пришло ему в голову. Поэтому он просто повернулся в Стэнтону спиной и, подобно всем, уставился на кувшин.

Одни взирали на семейное наследие ревностно, другие – безразлично, но этих последних было немного, поскольку слышать о кувшине доводилось всем, а вот видеть его случалось нечасто и он вызывал вполне естественный интерес.

Никто бы не посчитал кувшин красивым. Если кто-то когда-то и думал иначе, то вкусы значительно переменились за сотню лет. Но все же, без сомнения, это была восхитительная вещь со своей историей и легендой, и даже Темпест Дарк наклонился вперед, чтобы получше разглядеть ее. Такой предмет, отметил он, заслуживает почитания, потому что стал символом вечной земной любви, окружившей его ореолом святости.

Это был огромный пузатый сосуд из тех, что пользовались популярностью в предвикторианские дни. Старый кувшин Дарков явился на свет, когда на английском троне сидел Георг Четвертый[13]. Носик почтенной посудины был наполовину отбит, посередине змеилась опасная трещина. Кувшин был расписан розовато-золотистыми завитками, коричнево-зелеными листьями, красными и голубыми розами. На одном его боку парочка моряков на фоне двух британских флагов, морского и государственного, прикладывалась к кубкам в разгар хмельного веселья. Делясь сокровенными чувствами, они распевали куплет, начертанный у них над головой:

Над невзгодами моря и брега смеясь,
Мы весь мир обойдем, добрый друг,
Кружку грога по кругу, чтоб жить, не боясь,
А вторую – за милых подруг!

На другом боку создатель кувшина, чьей сильной стороной было что угодно, но не правописание, поместил на свободном месте патетическую строфу Байрона:

Тот, кто плыть принужден,
Как помчит аквилон,
По гребням Атлантических вод, —
Наклоняясь к волне,
Чуя смерть в глубине, —
Блестки слез в синей влаге найдет[14].

Рейчел Пенхоллоу, читая надпись, склонила голову, чтобы спрятать слезы, навернувшиеся на глаза. «Как печально, как пророчески», – скорбно подумала она.

В центре кувшина, под сломанным носиком, имелись имя и дата: «Харриет Дарк из Олдбери, 1826», в окружении розово-зеленых гирлянд, скрепленных двойным узлом истинной любви[15]. В кувшине хранились сухие ароматические травы, и комната тотчас наполнилась их слабым пряным благоуханием – девственно сладким, почти неуловимым, но все же с мимолетной нотой горячей страсти, пылких чувств.

Все в комнате внезапно ощутили это дуновение. Джоселин и Хью взглянули друг на друга, Маргарет Пенхоллоу почувствовала себя молодой, Вирджиния невольно сжала руку Донны, Тора Дарк беспокойно заерзала, а по лицу Лоусона Дарка пробежало странное выражение. Дядя Пиппин поймал его прежде, чем оно исчезло, заметив, как наморщился лоб Лоусона. «Он что-то вспоминал в эту секунду», – подумал дядя.

Даже Утопленник поймал себя на мысли о том, как мила была Дженни, когда он женился на ней. Чертовски жаль, что цвет молодости так быстро облетает…

Все присутствующие знали романтическую историю старого кувшина. В том незапамятном 1826 году Харриет Дарк, уже сотню лет почивавшая на древнем английском кладбище, прелестное стройное создание с бледно-розовыми щечками и большими серыми глазами, отдала свое сердце блестящему морскому капитану.

Ее возлюбленный повел корабль в Амстердам, в роковое для него плавание. И там он, как гласит легенда, заказал в подарок для Харриет ко дню ее рождения, кувшин, украшенный незатейливыми завитушками, а также стихами и узлом истинной любви. В те времена было принято дарить дамам сердца такие весомые, основательные вещи.

Но на обратном пути, к несчастью, капитан утонул. Кувшин доставили безутешной Харриет, чье сердце было разбито навеки. Оказывается, сто лет назад сердца тоже разбивались. Год спустя Харриет, чья весна внезапно сменилась осенью, нашла последний приют на кладбище Олдбери, а кувшин перешел ее сестре Саре Дарк.

Сара вышла замуж за своего кузена Роберта Пенхоллоу и, будучи, как гласило предание, особой практичной и прозаической, хранила в кувшине свой знаменитый смородиновый джем. Именно джем вынудил Сару прихватить с собой увесистый сосуд, когда шесть лет спустя Роберт Пенхоллоу надумал перебраться в Канаду.

Путешествие выдалось долгим и опасным, джем был в дороге съеден, а кувшин по несчастной случайности разбит на три большие части. Но Сара Пенхоллоу не зря слыла женщиной практичной и ловкой. Обустроившись на новом месте, она старательно склеила кувшин свинцовыми белилами. Тщательно и прочно, пусть и не слишком художественно. Сара щедро обмазала края черепков свинцовыми белилами и прижала их сильными, сноровистыми пальцами. При свете дня на грубоватых полосках и поныне можно разглядеть отпечатки ее пальцев.

В последующие годы кувшин, определенный в маслодельню, хранил в себе сливки, снятые с молока, разлитого по широким золотисто-коричневым глиняным горшкам.

На смертном одре Сара передала кувшин своей дочери Рейчел, которая вышла замуж за Томаса Дарка. Рейчел Дарк оставила его сыну Теодору. К тому времени кувшин превратился в семейное наследие и более не использовался для примитивных нужд.

Тетя Бекки хранила реликвию в своем буфете, кувшином любовались, его историю рассказывали на семейных сборищах. Говорили, будто некий коллекционер предлагал за него тете Бекки баснословную сумму. Но ни Дарки, ни Пенхоллоу никогда не думали о продаже фамильной святыни. Без сомнения, вещь должна оставаться в семье.

Кому же тетя Бекки завещает семейное достояние? Этот вопрос молча задавали себе все присутствующие, но лишь тетя Бекки знала ответ и, очевидно, не спешила его озвучить. Сегодня был ее последний прием, ей так много предстояло сделать, а еще больше – сказать, прежде чем наступит очередь кувшина.

Тетя Бекки намеревалась сполна воспользоваться моментом, чтобы доставить себе удовольствие. Она хорошо знала, что задуманное перессорит всех, но лишь сожалела, что ей не суждено полюбоваться на последствия. Вы только поглядите на всех этих коров, не сводящих своих умильных глаз с кувшина! Тетя Бекки покатилась со смеху и хохотала до тех пор, пока кровать под ней не начала качаться.

– Думаю, – наконец сказала она, вытирая выступившие от смеха слезы, – что столь торжественное собрание следует начать молитвой.

Это заявление имело эффект разорвавшегося снаряда. Молитва? Кто угодно мог подумать о таком, но только не тетя Бекки! Присутствующие воззрились друг на друга, а затем перевели взгляды на Дэвида Дарка, единственного в клане, кто умел с чувством возносить молитвы. Обычно он был к этому готов, но только не сегодня.

– Дэвид, – обратилась к нему непреклонная тетя Бекки, – мне жаль, что сей клан не прославил себя подвигами благочестия, сбивая колени в молитвах. Придется тебе сделать это так, как подобает.

Жена Дэвида взглянула на него умоляюще. Она гордилась умением мужа произносить прекрасные молитвы. За это она прощала ему все – даже то, что он заставлял всю семью рано ложиться спать ради экономии керосина, а еще имел ужасную привычку облизывать пальцы после фруктового пирога. Молитвы Дэвида стали для нее единственным притязанием на известность, и сейчас она боялась, что муж откажется.

Бедолага Дэвид не имел намерения отказываться, как бы ни смущало его предложение. Отказаться – значило обидеть тетю Бекки и потерять всякие шансы получить кувшин. Он прочистил горло и поднялся на ноги. Все склонили голову. На веранде оба Сэма, поняв, что происходит, когда звучный голос Дэвида достиг их ушей, вынули трубки изо рта.

Молитва Дэвида была не из лучших, как признала в глубине души его жена, но вполне красноречива и уместна, и он почувствовал себя обиженным, когда после «аминь» тетя Бекки сказала:

– Известить Господа о том, что происходит, не значит помолиться, Дэвид. Надо было оставить что-нибудь для Его воображения. Но, полагаю, ты сделал все, что мог. Спасибо. Кстати, помнишь ли ты, как сорок лет назад завел старого барана Аарона Дарка в церковный подвал?

Дэвид выглядел глупо, а миссис Дэвид была возмущена. У тети Бекки, определенно, имелась отвратительная привычка вытаскивать на свет божий все, что люди более всего хотели забыть. Но такой уж она была. И не следовало возмущаться, если имеешь виды на кувшин. Дэвид и его жена выдавили из себя слабую улыбку.

«А Ноэль, – думала Гая, – сейчас выходит из банка».

– Любопытно, – задумчиво произнесла тетя Бекки, – кто был первым человеком, произнесшим молитву. О чем он молился? Сколько молитв прозвучало с тех пор?

– И на многие ли из них получен ответ, – добавила Наоми Дарк с неожиданной горечью.

– Может быть, Уильям И. способен пролить на это какой-то свет, – недобро хихикнул дядя Пиппин. – Как я понимаю, он систематически записывает все свои молитвы: и услышанные, и те, что остались без ответа. Ну и как с этим обстоят дела, Уильям И.?

– В среднем пятьдесят на пятьдесят, – важно изрек Уильям И., искренне недоумевая, отчего кое-кто из присутствующих захихикал. – Но должен заметить, – добавил он, – что некоторые ответы были особыми.

Что касается Амброзин Уинкворт, то в ее лице Дэвид нажил врага на всю жизнь, помянув в молитве «престарелую служанку». Амброзин ошпарила его злобным взглядом.

– «Престарелая, престарелая», – мятежно пробормотала она. – С чего бы это? Мне только семьдесят два, и я помоложе некоторых здесь, помоложе.

– Тихо, Амброзин! – властно осадила ее тетя Бекки. – Давно прошло то время, когда ты была молодой. Подложи-ка мне под голову еще одну подушку. Спасибо. Я намерена развлечься, читая свое завещание. Как уже повеселилась, сочиняя собственный некролог. Он будет напечатан точно таким, как я его написала. Камилла поклялась проследить за этим. Боже правый, что за некрологи я, бывало, читала! А теперь послушайте мой!

Тетя Бекки достала из-под подушки свернутый лист бумаги.

– «Скорбь не охватила жителей Индиан-Спрингс, Трех Холмов, Роуз-Ривер и Серебряной бухты при известии о том, что миссис Теодор Дарк, чаще именуемая тетей Бекки – более по привычке, чем из привязанности, – умерла такого-то числа такого-то года в возрасте восьмидесяти пяти лет». Заметьте, – добавила тетя Бекки, прерывая саму себя, – что я сказала «умерла». Я не «скончаюсь», не «завершу свой путь», не «заплачу свой долг природе» или «покину эту жизнь», а также не «отправлюсь в лучший мир» и не «буду призвана в могилу». Я намерена просто и одиноко умереть.

Затем она продолжила чтение:

– «Все сошлись во мнении, что пожилая леди умерла как раз вовремя. Она достойно и даже блестяще прожила долгую жизнь, испытала все, что может испытать порядочная женщина, пережила своего мужа, детей и всех, кто питал к ней какие-либо чувства. Нет ни смысла, ни причины, ни нужды притворяться скорбящими или опечаленными. Похоронная процессия двинулась такого-то числа от дома мисс Камиллы Джексон в Индиан-Спрингс. Согласно настойчиво выраженному желанию тети Бекки это были веселые похороны, организованные мистером Генри Трентом, гробовщиком из Роуз-Ривер». Генри никогда не простит мне, что я не назвала его владельцем похоронного бюро, – сказала тетя Бекки. – Владелец! Хм! Но Генри – гений по части организации похорон, и я выбрала его, чтобы он устроил мои. «Церемония возложения цветов была пропущена по требованию…» Никаких кошмарных похоронных венков, не забудьте! Никаких арендованных арф, подушек и крестов. Но если кто-то захочет принести букет из своего сада, я не возражаю. «Отпевание прошло под руководством преподобного мистера Трекли из Роуз-Ривер. Гроб несли Хью Дарк, Роберт Дарк…» Надеюсь, ты не споткнешься, Дэнди, как на похоронах Селины Дарк? Что за встряску ты устроил бедняжке! «…Палмер Дарк, Гомер Пенхоллоу…» Поставьте их по разные стороны гроба, чтобы они не подрались. «…Мюррей Дарк, Роджер Пенхоллоу, Дэвид Дарк и Джон Пенхоллоу…» Утопленник, прошу, никаких глупостей в Серебряной бухте! «…который умудрился ни разу не выругаться в течение всего представления, в отличие от похорон его отца».

– Я не ругался! – злобно заорал Утопленник, вскакивая на ноги. – Вы не осмелитесь обнародовать эту клевету обо мне в своем чертовом некрологе. Вы… вы…

– Сядь, Джон, сядь! Этих слов, по правде говоря, в некрологе нет. Я их придумала сейчас, чтобы встряхнуть тебя. Садись! Может быть, это произошло на похоронах твоей матери. Пожалуйста, больше не прерывай меня. Вежливость ничего нам не стоит, как говорят шотландцы. Зато дорого ценится. «Тетя Бекки родилась, жила и умерла пресвитерианкой. Ее мужа, Теодора Дарка, было нелегко ублажить, но она стала для него хорошей женой, насколько он того заслуживал. Она была хорошей соседкой, какой положено, и затевала ссоры не чаще всех прочих в семье. Она умела лишать людей самоуверенности, что мало способствовало ее популярности. Она редко страдала молча. Она имела вполне умеренный нрав, не хуже и не лучше прочих, и не стала мягче с годами. Она всегда соблюдала приличия, хотя часто было бы проще пренебречь ими. Она всегда говорила правду, не важно, к добру или к худу, но могла соврать безо всяких угрызений совести, если люди спрашивали о том, что их не касалось. Иногда, в порыве волнения, она употребляла бранные слова и способна была выслушать пикантную историю, не побледнев от подробностей, но бесстыдство никогда не занимало ее. Она платила долги, чтила Господа, считала сплетни занимательными, любила первой узнавать новости и особо интересовалась делами, которые ее не касались. Она могла смотреть на младенца, не выказывая желания его съесть, но была хорошей матерью для своих детей. Как и большинство женщин, она мечтала о свободе, но всегда понимала, что в нашем мире невозможно быть по-настоящему свободной и счастливы те, кто может выбрать себе хозяина, поэтому никогда не делала ошибочных и бесполезных попыток изменить свой путь. Иногда она бывала подлой, нечестной и жадной. Иногда – благородной, честной и щедрой. Короче говоря, она была обычным человеком, прожившим столько, сколько следует». Вот так, – сказала тетя Бекки, пряча некролог под подушку, вполне довольная общей растерянностью. – Как видите, я не назвала себя ни «покойной миссис Дарк», ни «усопшей леди», ни «вдовой». На этом все.

– Боже правый, слышали ли вы что-либо подобное? – тихо прошептал дядя Пиппин.

Остальные молчали, охваченные гневным ужасом. Разумеется, этот отвратительный некролог никогда не будет опубликован. Он не должен быть опубликован, если этому можно помешать, не прибегая к убийству Камиллы Джексон. Иначе посторонние посчитают, что он написан кем-то из оставшихся в живых членов клана.

Но тетя Бекки достала другой документ, и все Дарки и Пенхоллоу временно закупорили свое негодование и откупорили уши. Кто же получит кувшин? Пока не прояснится этот вопрос, некролог может подождать.

Тетя Бекки развернула завещание и водрузила на крючковатый нос очки с круглыми линзами, делавшими ее похожей на сову.

– Я оставляю все свои небольшие деньги в распоряжении Камиллы до конца ее дней, – объявила она. – После ее смерти они отойдут больнице в Шарлоттауне.

Тетя Бекки внимательно осмотрела собравшихся, но не заметила особого разочарования. К чести Дарков и Пенхоллоу, они не были жадны до денег. Никто не посягал на права Камиллы Джексон. Деньги – это то, что каждый должен заработать сам, но семейная реликвия, овеянная чувствами умерших, былыми упованиями и страхами поколений, совсем другое дело. Что, если тетя Бекки оставит кувшин какому-нибудь чужаку? Или завещает музею? Она на это вполне способна. Уильям И. Пенхоллоу мысленно поклялся, что в этом случае обратится к своему адвокату.

– Все мои долги надлежит выплатить, – продолжала тетя Бекки, – а моя могила должна быть высокой, а не плоской. Я настаиваю. Запиши это, Артемас.

Артемас Дарк недовольно кивнул. Он был смотрителем кладбища Роуз-Ривер и знал, что кладбищенский комитет будет раздосадован. Кроме того, высокую могилу чрезвычайно сложно окашивать. Тетя Бекки, вероятно прочитав его мысли, заметила:

– Не хочу рядом с собой выкошенной лужайки. Ты можешь преспокойно подстригать траву на моей могиле ножницами. Я оставила также указания по поводу могильной плиты. Хочу такую же большую, как у всех. И еще – лежать в гробу завернутой в свою кружевную шаль. Это единственная вещь, которую я желаю взять с собой. Теодор подарил мне ее после рождения Рональда. Были времена, когда Теодор умел, подобно всем прочим, совершать любезные поступки. Она совсем как новенькая. Я храню шаль завернутой в серебряную бумагу на дне третьего ящика комода. Не забудь, Камилла!

Та кивнула. На лице миссис Клиффорд Пенхоллоу промелькнула первая тень разочарования. Она всем сердцем желала получить кружевную шаль, поскольку боялась, что кувшин ей вряд ли достанется. Утверждали, что Теодор Дарк заплатил за нее двести долларов. Подумать только: закопать две сотни долларов!

Миссис Тойнби Дарк, которая весь день ждала повода пустить слезу, решила, что он нашелся, когда тетя Бекки упомянула младенца, умершего шестьдесят лет назад, и достала носовой платок. Но тетя Бекки опередила ее:

– Еще не настала минута плакать, Алисия. Кстати, не скажешь ли мне одну вещь? Всегда хотелось знать, которого из трех мужей ты любила больше: Мортона Дарка, Эдгара Пенхоллоу или Тойнби Дарка? Давай признайся по-честному.

Миссис Тойнби убрала носовой платочек в сумку и нарочито громко щелкнула замком.

– Я была глубоко привязана ко всем своим супругам, – сказала она.

Тетя Бекки покачала головой:

– Отчего же ты не сказала «ко всем ушедшим супругам»? Ты ведь так подумала, правда? Именно так ты и мыслишь. Алисия, скажи честно, тебе не кажется, что следовало быть менее расточительной? Трое мужей! А бедняжкам Мерси и Маргарет и по одному не досталось.

Мерси с горечью отметила, что, используй она приемы Алисии Дарк, у нее, возможно, мужей было бы достаточно. Маргарет слегка покраснела и загрустила. Зачем, ах, зачем эта старая жестокая тетя Бекки так унижает ее?

– Я поделила свои пожитки между вами, – продолжила тетя Бекки. – Мне невыносима мысль, что смерть лишит меня столь прекрасных вещей. Но поскольку это все равно произойдет, не хочу, чтобы вы перессорились из-за них, прежде чем я остыну в могиле. Здесь все написано, черным по белому. Я распределила их наобум, как в голову взбрело. Сейчас зачитаю список. И позвольте добавить: тот факт, что вы получили какую-то вещь, вовсе не означает, будто у вас нет прав на кувшин. Я доберусь до этого позже.

Тетя Бекки сняла очки, протерла их, снова надела и глотнула воды. Утопленник чуть не застонал от нетерпения. Бог знает, как долго она будет добираться до кувшина. Его не интересовали пустяковые безделушки.

– Миссис Дензил Пенхоллоу получит мои розовые фарфоровые подсвечники, – провозгласила тетя Бекки. – Я знаю, ты будешь рада, Марта, дорогая. Ты столько раз намекала о них.

Миссис Дензил мечтала о красивых георгианских серебряных подсвечниках тети Бекки. А ей вручили пару неописуемых фарфоровых уродцев, малиново-розовых, обвитых неким подобием черных змей. Но она попыталась изобразить удовольствие, дабы не подпортить свои шансы получить кувшин. Дензил насупился, и тетя Бекки это заметила. Надменный старина Дензил! Она справится и с ним.

– Помню, когда Дензилу было лет пять, он как-то пришел ко мне со своей матерью и наш старый индюк погнался за ним. Полагаю, бедная птица посчитала, что никто, кроме нее, не имеет права ходить по двору с таким напыщенным видом. Помнишь, Дензил? Боже, как ты бегал и рыдал! Ты, конечно, подумал, что сам сатана преследует тебя. Знаешь, Дензил, с тех пор я ни разу не видела тебя шествующим по проходу церкви, но не единожды представляла в той роли.

Ладно, такое еще можно пережить. Дензил откашлялся и пережил.

– У меня мало драгоценностей, – тем временем продолжала тетя Бекки. – Пара колец. Одно с опалом. Я отдаю его Вирджинии Пауэлл. Говорят, оно приносит неудачу, но ты, Вирджиния, достаточно современна, чтобы не верить в эти старые предрассудки. Хотя, признаться, с тех пор как я заимела его, мне никогда не везло.

Вирджиния попыталась придать себе радостный вид, хотя нацелилась на китайскую ширму. Удача или неудача, какая разница? Все равно жизнь для нее закончена. Никто не позавидовал ее опалу, но многие навострили уши, когда тетя Бекки упомянула о кольцах. Кому достанется перстень с бриллиантом? Он был прекрасен и стоил несколько сотен долларов.

– Мой бриллиантовый перстень получит Амброзин Уинкворт, – сказала тетя Бекки.

Половина присутствующих не сумели подавить неодобрительный вздох, выразив таким образом общее мнение. «Абсурд, – подумали вздохнувшие, – чистой воды абсурд. Амброзин Уинкворт не имеет права на перстень. И зачем он дряхлой служанке? У тети Бекки явно размягчились мозги».

– Вот он, – произнесла тетя Бекки, сняв перстень с костлявого пальца и вручив дрожащей Амброзин. – Отдам его тебе прямо сейчас, чтобы потом не случилось ошибки. Надень его!

Амброзин подчинилась. Ее морщинистое лицо осветилось радостью, потому что вдруг, нежданно-негаданно сбылась ее давняя мечта. Хотя всю свою жизнь, безрадостную и тусклую, Амброзин Уинкворт мыкалась на чужих кухнях, она всегда жаждала иметь бриллиантовый перстень. Бедняжка не надеялась его получить, но вот он, у нее на пальце, прекрасная, блистательная вещица, сияющая в июньском свете, что льется через окно. Для Амброзин в этот миг свершились все мечтания. Она более ничего не ждала от судьбы.

Возможно, тетя Бекки догадывалась о тайном желании старушки. Или же отдала Амброзин перстень, чтобы подразнить клан. В последнем она, безусловно, преуспела. Больше всех разозлилась Нэн Пенхоллоу. Это она должна была получить перстень. Негодовала и Текла Пенхоллоу, еще одна претендентка на бриллиант. Джоселин, когда-то владевшая похожим украшением, Донна, у которой оно имелось до сих пор, и Гая, надеявшаяся им вскоре обзавестись, лишь равнодушно пожали плечами.

Хихикнув про себя, тетя Бекки вернулась к завещанию, согласно которому миссис Клиффорд Пенхоллоу получала китайскую ширму. «Как будто мне нужна ее старая китайская ширма», – чуть не плача, подумала та.

Единственной, кому никто не позавидовал, была Маргарет Пенхоллоу. Она стала обладательницей «Путешествия Пилигрима»[16], старой, потрепанной книги с подшитым переплетом и страницами, пожелтевшими от старости. До книги было страшно дотрагиваться: того и гляди рассыплется на части. Этот изношенный, старый том по неясным причинам высоко ценил Теодор Дарк. После его смерти тетя Бекки хранила книгу в старой коробке на чердаке, где та изрядно запылилась и даже заплесневела. Но Маргарет не была разочарована. Она ведь ничего не ждала.

– Мое блюдо для солений в виде зеленого листа достанется Рейчел Пенхоллоу, – сказала тетя Бекки.

Длинное лицо Рейчел вытянулось еще больше. Она-то хотела апостольские ложки[17]. Но их получила Гая Пенхоллоу, к своему удивлению и удовольствию. Ложки были оригинальны, милы и прекрасно вписывались в убранство уютного маленького домика мечты, который смутно рисовался ее воображению.

Тетя Бекки взглянула на сияющее лицо Гаи чуть мягче обычного и продолжила, объявив, что ее столовый сервиз получит миссис Говард Пенхоллоу, которая втайне положила глаз на чиппендейловский шкаф.

– Это мой свадебный сервиз, – пояснила тетя Бекки. – Разбился только один предмет. Теодор как-то стукнул кулаком по крышке супницы, когда вышел из себя за обедом. Но я выиграла тот спор – по крайней мере, настояла на своем, пусть и пострадала супница. Эмили, а тебе достанется кровать.

Миссис Эмили Фрост, урожденная Дарк, тоже томилась по апостольским ложкам, однако сделала вид, будто рада кровати, великоватой для ее крохотных комнат. А миссис Альфеус Пенхоллоу, мечтавшей о кровати, пришлось довольствоваться чиппендейловским шкафом.

Донна Дарк получила старое блюдо для яиц в виде веселой разноцветной китайской курицы, сидящей на желтом китайском гнезде, и осталась довольна, потому что ей с детства нравилась эта старинная вещь.

Джоселин Дарк обрела столик красного дерева с ножками в виде когтистых лап, на который нацелилась миссис Палмер Дарк, а Роджер Дарк – георгианские подсвечники и вечную ненависть миссис Дензил.

Красивый старинный книжный шкаф эпохи королевы Анны[18] отправился к Мюррею Дарку, никогда не читавшему книг, а Хью Дарк стал обладателем песочных часов восемнадцатого века и с горечью подумал, какой в них прок человеку, время для которого остановилось десять лет назад. Он знал, как долог бывает всего один час и какие разрушительные последствия может принести.

– Кросби, ты возьмешь мой старый хрустальный графин для виски, – сказала тетя Бекки. – К сожалению, в нем давным-давно не бывало спиртного. Ты можешь наливать туда воду, что всегда пьешь ночью. Я слышала, как ты однажды восхищался им.

Старый Кросби Пенхоллоу, кивая, проснулся с довольным видом. Он не ожидал ничего такого. Как любезно со стороны Бекки вспомнить о нем! У них была общая молодость.

Тетя Бекки смотрела на него – на его гладкую, сияющую лысину, запавшие голубые глаза, беззубый рот. Старина Кросби никогда не вставлял зубы. Но все же Кросби Дарк не казался больным стариком, отнюдь.

– Я хотела сказать тебе кое-что, Кросби, – проговорила тетя Бекки. – Ты не знал этого – и никто не знал, – но ты был единственным мужчиной, которого я любила.

Объявление произвело сенсацию. Эта изношенная страсть выглядела столь нелепой, что многие рассмеялись бы, если бы посмели. Кросби болезненно покраснел всем своим морщинистым лицом. Черт побери, зачем эта старуха Бекки смеется над ним? Правда это или нет, но как она осмелилась вот так выставить его на посмешище перед кланом?

– Я сходила с ума по тебе, – задумчиво продолжила тетя Бекки. – Почему? Не знаю. Шестьдесят лет назад ты был так красив, слишком красив для мужчины, но мозгов у тебя сроду не водилось. Но все равно ты был создан для меня. И никогда не смотрел в мою сторону. Ты женился на Аннет Дарк, а я вышла замуж за Теодора. Никто не знает, как я ненавидела его. Но через некоторое время мы с ним поладили. Такова жизнь, ты же знаешь, хотя три молодые романтичные гусыни, Гая, Донна и Вирджиния, что здесь сидят, уверены, будто я несу чушь. Прошло время, и я справилась с чувством к тебе, хотя даже спустя годы мое сердце начинало бешено стучать, когда я видела, как ты идешь по проходу церкви, а безропотная пигалица Аннет семенит следом. Благодаря тебе, Кросби, мне выпало немало поводов для приятного волнения – намного больше, несомненно, чем если бы я вышла за тебя. Теодор стал для меня лучшим мужем, чем был бы ты, – у него имелось чувство юмора. Но теперь не важно, каким он был, – я даже не жалею больше, что ты не любил меня тогда, хотя долгие годы желала этого. Боже, я не спала ночами, думая о тебе, а Теодор храпел рядом. Но все это осталось в прошлом. Так или иначе, но я всегда хотела, чтобы ты знал об этом, и наконец-то осмелилась признаться.

Старый Кросби промокнул носовым платком пот с бровей. Эразм еще долго будет ему припоминать нынешние откровения – не устанет потешаться. А если это попадет в газеты? Представь он раньше, что здесь произойдет нечто подобное, никогда бы не притащился на прием. Он мрачно взглянул на кувшин. Все эта чертова посудина, чтоб ее!

– Интересно, многие ли узнаю́т такое при жизни? – сказал Стэнтон Гранди дяде Пиппину.

А тетя Бекки обратилась к Пенни Дарку, «осчастливив» его бутылкой воды из Иордана. «Скажите на милость, на что мне эта вода?» – досадовал про себя Пенни. Возможно, мысль эта слишком явственно отразилась на его физиономии, потому что тетя Бекки вдруг ехидно захихикала:

– Помнишь, Пенни, как ты принес благодарность Робу Дафферину в связи со смертью его жены?

Грянул хор смешков разного тембра, среди которых уханье Утопленника прозвучало как гул землетрясения. Пенни не имел тогда в виду ничего плохо. Ну перепутал соболезнование с благодарностью. Почему об этой вызванной волнением небольшой оговорке ему вечно должны напоминать? И кто? Тетя Бекки, старая скандальная кляча, которая призналась, что почти всю жизнь сохла по человеку, не бывшему ее мужем.

Мерси Пенхоллоу вздохнула. Чего бы она не отдала за воду из Иордана… Святая вода имелась у Рейчел Пенхоллоу, и Мерси всегда ей завидовала. Любой дом благословен, если в нем есть бутылка с иорданской водой. Тетя Бекки услышала вздох и взглянула на страдалицу.

– Мерси, – сказала она ни с того ни с сего, – помнишь ужин по случаю серебряной свадьбы Стэнли Пенхоллоу? Ты тогда позабыла подать пирог. Выставила его, когда все уже закончили есть.

Но Мерси не боялась тетю Бекки. У Мерси тоже имелся характер.

– Да, помню. А ты помнишь, тетя Бекки, как, выскочив замуж, впервые зарезала курицу, а выпотрошить не догадалась? Так и зажарила непотрошеную, а потом еще на стол подала.

Никто не осмелился засмеяться, но все были довольны, что Мерси выказала храбрость. Тетя Бекки спокойно кивнула:

– Да, помню. Как она воняла! А мы ведь были не одни за столом. Не думаю, что Теодор простил меня, даже за давностью лет. А я-то считала, все давным-давно забыто. Но разве что-либо забывается? Могут ли люди с течением времени загладить свою вину? Мое почтение тебе, Мерси, но я должна разобраться еще кое с кем. Юний Пенхоллоу, а ты помнишь – раз уж Мерси начала копаться в прошлом, – как напился на собственной свадьбе?

Юний Пенхоллоу побагровел, но не мог отрицать правду. Какой смысл оправдываться, сидя рядом с миссис Юний? Признаться, что был слишком перепуган, чтобы пойти под венец, не напившись? С тех пор он капли в рот не брал, и теперь ему, церковному старосте, проповедующему трезвость, нелегко было вспоминать тот день.

– Я не единственный здесь, кому случалось перебрать, – осмелился пробормотать он.

– Разумеется, нет. Возьмем хотя бы Артемаса. Помнишь тот вечер, Артемас, когда ты явился в церковь в ночной рубашке?

Артемас, высокий, костлявый, рыжеволосый, хватил тогда такого лишку, что не помнил решительно ничего, но всегда хохотал, когда ему напоминали о той выходке. Он считал это лучшей в мире шуткой.

– Пусть скажут спасибо, что на мне хоть что-то было, – с усмешкой парировал он.

Миссис Артемас готова была провалиться сквозь землю. То, что Артемас почитал забавной проделкой, для нее стало трагедией. Она не забыла – не могла забыть – унижения того неописуемого вечера. Ей удалось найти в себе силы, чтобы простить Артемасу отступления от брачного обета, о которых все знали, но только не эпизод с ночной рубашкой. Этого она не простила и никогда не простит. Добро бы еще на нем была пижама… Но в те времена о пижамах слыхом не слыхивали.

Тетя Бекки нацелилась на миссис Конрад Дарк:

– Я отдаю тебе свои серебряные солонки. Мать Алека Дарка подарила их мне на свадьбу. Помнишь те времена, когда ты сцепилась с миссис Клиффорд из-за Алека Дарка и она отвесила тебе пощечину? Ни одна из вас так и не получила Алека. Ладно-ладно, не станем будить призраков. Все отболело и умерло, как мой роман с Кросби.

«Как будто был какой-то роман», – с досадой подумал Кросби.

– Пиппин получит часы моего деда. Миссис Дигби Дарк считает, что они должны перейти ей, потому что их мне подарил ее отец. Но нет. Ты помнишь, Фанни, как однажды вложила нравоучительную брошюру в книгу, что дала мне почитать? Знаешь, что я сделала с брошюрой? Пользовалась ею как закладкой. Никогда не прощу тебе такого унижения. Брошюра… подумать только. Зачем мне брошюры?

– Ты… не бывала в церкви, – чуть не плача, сказала миссис Дигби.

– Не бывала и до сих пор не бываю. Мы с Теодором так и не решили, в какую церковь ходить. Я предпочитала церковь Роуз-Ривер, а он – Серебряной бухты. А после его смерти было бы неуважением к памяти мужа посещать ту церковь, что мне больше нравилась. К тому же в мои годы это показалось бы смешным. Замужество и выбор церкви должны совершаться в молодости. Но я была такой же доброй христианкой, как и все. Наоми Дарк!

Наоми, которая обмахивала веером Лоусона, подняла глаза в тот момент, когда тетя Бекки назвала ее имя.

– Тебе достанется чайник из веджвудской майолики. Премилая вещица. В виде белой головки цветной капусты в обертке из зеленых листьев, с позолотой. Единственная вещь, которую мне жаль отдавать. Этот чайник мне подарила Летти – купила в городе, на распродаже, на свое первое квартальное жалованье. Помните Летти? Сорок лет прошло с ее смерти. Ей было бы сейчас шестьдесят, будь она жива – как тебе, Фанни. О, я помню, ты не признаёшь, что тебе больше пятидесяти, но вы с Летти родились с промежутком в три недели. Забавно представить, что Летти исполнилось бы шестьдесят. Она всегда была такой юной. Самой юной из всех, кого я знала. Вечно удивлялась, как нам с Теодором удалось произвести на свет такое чудо. Она не могла стать шестидесятилетней, вот почему ей пришлось умереть. Сейчас я думаю, что это к лучшему. Мне больно, что ее нет, но, думаю, еще больнее было бы видеть ее морщинистой, увядшей, седой – мою милую Летти, похожую на розу, лепестками которой играет легкий ветерок. Помните ее золотистые волосы, такие живые? Береги ее чайник, Наоми.

Итак, все ценное, чем я владела, закончилось – все, кроме кувшина. Я немного устала, мне нужно отдохнуть, прежде чем я перейду к нему. У меня есть просьба: посидите молча минут десять в абсолютной тишине и подумайте над вопросом, который я намерена задать сейчас всем, кто старше сорока. Многие ли из вас хотели бы прожить свою жизнь заново, если бы могли?

10

Очередная причуда тети Бекки… Они покорились ей со всем смирением, на какое еще были способны. Иногда десять минут молчания могут показаться веком.

Тетя Бекки как будто безмятежно задремала. Амброзин восторженно разглядывала бриллиантовое кольцо. Хью вспоминал вечер своей свадьбы. Маргарет пыталась слагать стихи. Утопленник заподозрил, что новые ботинки жмут и давят, тревожился о новом помете поросят: ему бы дома сидеть да присматривать за ними.

Дядя Пиппин раздраженно гадал, что это старина Гранди осматривается по сторонам с таким самодовольством. Раздражение его было бы еще сильнее, знай он, что Гранди представляет себя Господом Богом, приводящим в порядок перекрученные жизни присутствующих, и несказанно этим упивается. Мюррей Дарк пожирал глазами Тору, невозмутимо изливавшую свой свет на ближних.

Гая прикидывала, кто из малолетних родственниц понесет корзинки с цветами у нее на свадьбе. Маленькая Джилл Пенхоллоу и крошка Крисси Дарк. Они такие милые. Одеть их в розовый и желтый флёр, и пусть несут корзинки с розовыми и желтыми цветами, розами или хризантемами, в зависимости от времени года.

Палмер Дарк наслаждался, представляя, как пинает Гомера Пенхоллоу. Старик Кросби посапывал, а дряхлый Миллер клевал носом. Мерси Пенхоллоу сидела прямая и недвижная, как стена, сокрушаясь о несовершенствах этого мира.

Многие были уязвлены и разочарованы; нервы натянулись, словно струны, и когда Юний Пенхоллоу кашлянул, это прозвучало кощунством.

«Еще пара минут – и я закину голову и завою», – подумала Донна Дарк. Она вдруг ощутила, что сыта по горло, что ее тошнит от всего вокруг: от этих людей, от своего бесцветного существования. Зачем она живет? Зачем сидит здесь, словно пустое место на стене, которое прежде занимала картина, теперь снятая с гвоздя? Бессмысленная жизнь, глупый круговорот сплетен, ехидства и злых насмешек. Полная комната людей, готовых задушить друг друга из-за старого, треснутого кувшина и прочего ничтожного хлама.

Она уже позабыла, что, подобно всем прочим, пришла сюда ради семейной реликвии, и раздраженно вопрошала себя, может ли с ней вновь случиться что-то приятное, что-то захватывающее или хотя бы интересное?

В ней вдруг забурлила кровь молодого Утопленника, одержимого переменой мест. Она возмечтала о крыльях, широких размашистых крыльях, способных унести ее к закатному горизонту над пеной волн… Чтобы бороться с ветром, достичь звезд, делать то, на что никогда не решался ее самодовольный, процветающий, благоразумный, привязанный к дому клан. Она восстала против своей жизни. Возможно, просто потому, что в комнате было душновато.

Так или иначе, то был момент, когда многое сошлось воедино.

Оставшиеся на веранде были озадачены тем, что внутри внезапно стихли бормотания, шорохи и прочие звуки, причем надолго. С чего бы это?

Питер, не привыкший обуздывать свое любопытство, слез с перил, подошел к открытому окну и заглянул в комнату. И первым, что бросилось ему в глаза, было недовольное лицо Донны Дарк, сидящей напротив; на нее падала тень огромной сосны, росшей рядом с домом. Эта изумрудная тень углубила тон ее темных блестящих волос и блеск миндалевидных голубых глаз.

Она повернулась к окну, у которого, опершись на подоконник, стоял Питер, и наступило одно из тех мгновений, что остаются с нами до конца дней. Глаза Донны, неспокойные и мятежные, окаймленные густыми темными ресницами, под бровями, взлетающими, словно маленькие крылья, встретились с серыми, изумленными и озадаченно хмурыми глазами Питера.

А затем случилось это.

Ни Питер, ни Донна не поняли сразу, что именно. Они лишь знали: что-то случилось. Питер смотрел на Донну как зачарованный. Что это за создание, наделенное столь удивительной, темной красотой? Должно быть, она из клана, иначе ее бы здесь не было, но он никак не мог найти ей подходящего места.

Постойте-постойте… Он мучился, силясь восстановить полустершиеся образы, которые замерцали перед ним, то обретая четкость, то расплываясь. Он должен это вспомнить. Старая церковь Роуз-Ривер, ему лет двенадцать, он ерзает на семейной скамейке, а напротив вертится восьмилетняя девочка, голубоглазая и черноволосая, с бровями вразлет. Вертится на скамье, отведенной семейству Утопленника!

Маленький Питер знал, что должен ненавидеть ее, раз она сидит на той скамье, и потому состроил ей гадкую гримасу. А девочка засмеялась… Засмеялась! Она смеялась над ним. Питер, который до этого дня ненавидел ее абстрактно, теперь проникся вполне конкретной ненавистью, которую с тех пор лелеял в душе, хотя больше ни разу не встречался с насмешницей – ни разу до сегодняшнего дня. Сейчас же он смотрел на нее через гостиную тети Бекки.

И тут Питер понял, что с ним стряслось. Он больше не был свободным человеком – он навсегда попал под власть этой бледнолицей девушки. По уши влюбился в дочь Утопленника, ненавистную вдову Барри Дарка. Он никогда и ничего не делал наполовину, а потому и влюбиться наполовину не мог.

У Питера слегка закружилась голова. Трудно устоять на ногах, если вдруг осознаёшь, что перед тобой женщина, которую ты ждал всю свою жизнь. Это потрясает тебя до глубины души. Когда ненависть внезапно превращается в любовь, твои кости будто бы тают, словно лед в тепле. Это сшибает с ног. Теперь Питер боялся возвращаться на перила веранды – из страха споткнуться и упасть.

Не переставая спорить с самим собой, он знал, что сегодня вечером не сядет на поезд в Трех Холмах. Джунгли Амазонки потеряли для него свою прелесть, по крайней мере на время. Таинство, магия окутали Питера незримыми покровами. Сейчас он желал одного – перепрыгнуть через подоконник, растолкать всех этих людей, что сидели между ними, схватить Донну Дарк, сорвать с нее дурацкие вдовьи одежды, которые она носила в память о другом мужчине, и унести прочь отсюда.

Вполне вероятно, что он бы так и сделал – Питер привык покоряться своим желаниям, – но десять минут истекли, и молчание было прервано – тетя Бекки открыла глаза. Раздался всеобщий вздох облегчения, и Питер, обнаружив, что все уставились на него, ретировался к перилам и сел, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, но видя перед собой лишь нежное большеглазое лицо в обрамлении гладких черных волос, с кожей тонкой, как крылышки бледной ночной бабочки.

Итак, он влюбился в Донну Дарк. И не иначе как некие высшие силы послали его сюда. Так было предначертано судьбой, чтобы он подошел к окну в ту самую минуту. Подумать только, что он годы терял понапрасну, ненавидя ее! Безнадежный идиот! Слепой болван! Теперь ему остается одно – жениться на ней, и чем скорее, тем лучше. Остальное может подождать, но только не это. Даже то, что сама Донна думает о нем, сейчас не так важно.

Что касается Донны, она едва ли вообще о чем-то думала. Ей потребовалось больше времени, чем Питеру, чтобы осознать происшедшее. Правда, она-то узнала его сразу, как только увидела. Отчасти благодаря воспоминаниям о грубияне-мальчишке со скамьи напротив, отчасти милостью газетчиков, охотно печатавших его фотографии. Хотя на снимках он был и вполовину не столь хорош. Питер ненавидел фотографироваться и всегда смотрел на камеру как на врага. Таким Донна его и видела. Врагом… и кем-то еще.

Она вся дрожала от волнения, охватившего ее, когда их взгляды встретились, – а еще несколько секунд назад она томилась, скучала, все опротивело ей настолько, что она мечтала набраться храбрости и принять яд.

Она была уверена, что Вирджиния все заметила. О, если бы он ушел, не стоял бы у окна, глазея на нее… Она знала, что этим вечером Питер уезжает в Южную Америку, – слышала, как Нэнси Пенхоллоу говорила об этом миссис Гомер.

Донна прижала ладонь к горлу, словно задыхаясь. Что с ней случилось? Кого волнует, поедет ли Питер Пенхоллоу на Амазонку или в Конго? Только не ее, не Донну Дарк, безутешную вдову Барри. Конечно нет. Нечто чужое, дикое, примитивное без предупреждения завладело всем ее существом, побуждая ринуться к окну и упасть в объятия Питера.

Трудно утверждать что-то определенное, но, возможно, Донна поддалась бы этому безумному порыву, если бы тетя Бекки не открыла глаза, а Питер не исчез бы за окном. Донна издала вздох, оставшийся незамеченным на фоне общих вздохов – всеми, кроме Вирджинии, которая сочувственно сжала руку Донны:

– Дорогая, я все видела. Должно быть, это стало для тебя ужасным испытанием, но ты с честью его перенесла.

– Перенесла что? – прошептала впавшая в недоумение Донна.

– Но ведь этот жуткий Питер Пенхоллоу так смотрел на тебя, с такой пронзительной ненавистью в глазах.

– Ненавистью? Так ты думаешь, он и правда ненавидит меня? – выдохнула Донна.

– Разумеется. Всегда ненавидел, с тех пор как ты вышла замуж за Барри. Но ты избежишь с ним новой встречи, дорогая. Он уезжает сегодня вечером в одну из своих ужасных экспедиций, так что не волнуйся ни о чем.

Донна вовсе не волновалась. Она просто чувствовала, что умрет, если Питер Пенхоллоу уедет – вот так, не обменявшись с ней ни словом, ни взглядом. Это было бы непереносимо. Она бы решилась уплыть с ним в неизведанные моря, собирать коллекцию из африканских горшков, она бы… ах, о каких ужасных вещах она думает… И о чем там говорит тетя Бекки?

– Все, кому за сорок и кто хотел бы заново прожить свою жизнь, поднимите руки.

Темпест Дарк был единственным, кто откликнулся на призыв.

– Храбрец! Или счастливец? Что выбираешь? – иронически спросила тетя Бекки.

– Счастливец, – коротко ответил Темпест.

Он знал, что такое счастье. Пятнадцать прекрасных лет с Уинифрид Пенхоллоу. Он готов повторить их снова.

– А ты, Донна? – спросила сентиментальная Вирджиния.

– Ну нет! – Вновь прожить все эти годы, когда Питер Пенхоллоу ненавидел ее, было бы невыносимо для Донны.

Вирджиния удивилась и помрачнела. Она не ждала такого ответа. Что-то изменилось между ней и Донной, почувствовала она, что-то затуманило милое, полное взаимопонимание, которое всегда было между ними. Она хотела бы сказать, что слова им не нужны, что они могут читать в душе друг у друга, но теперь не могла проникнуть в мысли Донны. И возможно, это было лишь к лучшему. Так что Вирджиния забеспокоилась: уж не проклятие ли это опала, завещанного тетей Бекки, вступило в действие?

– Итак, давайте вернемся к делу, – тем временем говорила тетя Бекки.

«И к свинкам», – мысленно понадеялся Утопленник.

Тетя Бекки с торжеством осмотрелась. Она растягивала удовольствие как могла и своего добилась: родственники пришли в возбуждение и рассердились – все, кроме тех немногих, на кого не действовало ее ехидство и кого она по этой причине не презирала. Но взгляните на остальных, ерзающих, выпучивших глаза, вожделеющих кувшин так, что они готовы порвать на куски любого, кому он достанется. «Через несколько минут имя счастливчика будет названо», – думают они. Но будет ли? Тетя Бекки усмехнулась. У нее имелась в запасе бомба.

11

– Все вы до смерти желаете знать, кому достанется кувшин, – сказала она, – но пока вы этого не узнаете. Я собиралась сообщить сегодня, но придумала план получше. Решила оставить кувшин на хранение доверенному лицу. Сроком на год, считая с последнего дня октября. Через год, не раньше и не позже, вы узнаете, кому он достанется.

Наступило изумленное молчание, прерванное смехом Стэнтона Гранди.

– Продано! – коротко заключил он.

– И кто же будет доверенным лицом? – осипшим голосом спросил Уильям И. Он-то знал, кто точно годится для этой роли.

– Дэнди Дарк. Я выбрала его, поскольку из всех, кого я знаю, он единственный умеет хранить секреты.

Все повернулись к Роберту Дарку, который заерзал, смущенный общим вниманием. Какое разочарование! Дэнди Дарк был никем – его прозвище (наследие тех дней, когда он и впрямь был дэнди) говорило само за себя. Трудно разглядеть былого щеголя в толстом, неряшливом старике с двойным подбородком, растрепанными волосами и обвисшими брылями дряблых щек. Зато маленькие, глубоко посаженные пронзительные черные глазки, казалось, подтверждали мнение тети Бекки о его умении хранить тайны.

– Дэнди должен стать единственным моим душеприказчиком и хранителем кувшина в течение года с последнего дня октября, – повторила тетя Бекки. – Это все, что вам следует знать. Я не намерена рассказывать, как все будет решаться дальше. Предположим, я оставлю Дэнди скрепленное печатью письмо, в котором укажу имя наследника. В этом случае Дэнди может знать имя, а может и не знать. Или, возможно, в таком же запечатанном письме будет содержаться распоряжение установить наследника по жребию. Или я доверю Дэнди самому выбрать достойного, принимая во внимание мое мнение и мои предрассудки в отношении тех или иных людей и вещей. Ну и на тот случай, если я вдруг возьму и выберу последнее, с этой минуты вам надлежит быть осмотрительнее в своих поступках. Кувшин не может быть отдан лицу, которое старше определенного возраста, не состоит в браке, которое, по моему мнению, должно вступить в него или, напротив, слишком часто вступало в брак. Он не должен достаться человеку, чьи привычки мне не по вкусу. Его не получит транжирящий время понапрасну на ссоры или безделье. Он не достанется сквернослову и пьянице, а также лжецу, человеку нечистому на руку или сумасброду. Я всегда ненавидела мотов, пусть даже они пускали на ветер не мои деньги. Его недостоин педант, напрочь лишенный дурных привычек и никогда не совершавший ошибок, – взгляд в сторону безупречного Уильяма И. – Тот, кто начинает и не заканчивает дела или кто пишет плохие стихи. С другой стороны, все это может ничуть не повлиять на мое – или Дэнди – решение. Разумеется, если все определит жребий, ваши поступки не возымеют никакого значения. И наконец, кувшин может достаться тому, кто вообще не живет на острове. Теперь вы знаете все, что вам надлежит знать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Сведенборгианцы – последователи учения шведского духовидца и теософа Эммануила Сведенборга (1688–1772), основавшие в 1787 году в Лондоне особую Церковь Нового Иерусалима, которая быстро распространила свое влияние на Великобританию и США. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

2

По-видимому, речь идет о трудах американского публициста Роберта Грина Ингерсолла (1833–1899), выступавшего в защиту агностицизма (философской доктрины, утверждающей, в частности, что люди не могут знать ничего достоверного о Боге).

Вернуться

3

Остров Принца Эдуарда, где происходит действие романа, располагается на востоке Канады и считается отдельной ее провинцией.

Вернуться

4

Речь идет о Первой мировой войне.

Вернуться

5

Вдовий мыс – линия роста волос, образующих на лбу треугольник вершиной вниз. Свое название получила от английского поверья, будто женщина с таким знаком переживет своего мужа.

Вернуться

6

Васко Нуньес де Бальбоа (1475–1519) – испанский конкистадор, основавший первый европейский город на американском континенте и первым из европейцев достигший американского побережья Тихого океана.

Вернуться

7

Клузиум (Клузий) – древнеримский город, возникший на месте поселения этрусков.

Вернуться

8

Примерно 188 сантиметров.

Вернуться

9

Примерно 155 сантиметров.

Вернуться

10

Уилфрид Лорье (1841–1919) – канадский политик, премьер-министр Канады с 1896 по 1911 год, первый франкоканадец на этом посту.

Вернуться

11

Джон Александр Макдональд (1815–1891) – первый премьер-министр Канады.

Вернуться

12

Пресвитериане – приверженцы протестантского течения, отвергающего церковную иерархию. Пресвитериане-фундаменталисты не допускали никакой критики и современного толкования Священного Писания.

Вернуться

13

Король Великобритании Георг IV (1762–1830) взошел на трон в 1820 году.

Вернуться

14

Отрывок из стихотворения «Слеза». Перевод Н. Холодковского.

Вернуться

15

Узел истинной любви – один из многих декоративных узлов, символизирующих связь пары влюбленных.

Вернуться

16

«Путешествие Пилигрима в Небесную Страну» – опубликованное в 1678 году сочинение английского писателя и проповедника Джона Баньяна (1628–1688).

Вернуться

17

Апостольскими назывались ложки, на черенке которых имелось изображение одного из двенадцати апостолов и соответствующие им символы. Особенно популярные в Англии, они отсылали к Тайной вечере.

Вернуться

18

Королева Великобритании Анна Стюарт (1665–1714) правила с 1702 года.

Вернуться