Павел Парфин
Юродивый Эрос

1

– У вас нет ничего святого! – раздраженно произнес Петр Васильевич и с явным неудовольствием двинул от себя стакан с чаем. Тот едва не опрокинулся – словно вторя гневу хозяина, плеснул на скатерть светло-янтарную струю кипятка, заметно обесцвеченного долькой лимона.

– Святость связывает, – безапелляционным тоном заявил Кондрат. Затем хищно улыбнулся – в тот момент показалось, что его зубы сплошь состоят из одних клыков. – К тому же у меня аллергия на запах ладана. Меня тошнит от него.

– Боже, да в твоей душе черт живет! – Тимченко-папа не на шутку вышел из себя. Он вылил чай в раковину, плеснул в стакан водки. В горячий стакан – водки.

– И мне, – я протянул чашку – черной слезой на дно ее скатилась капля кофе. Петр Васильевич проигнорировал мою просьбу, убрал водку в холодильник. Я не обиделся. Потерев переносицу, чтобы скрыть рвавшуюся наружу улыбку, поддержал друга. – Чрезмерная религиозность и набожность привели мир к однополой любви – к непорочному зачатию.

– Чушь! Это происки безбожников! – скривившись, как от зубной боли, Тимченко-папа помотал головой.

– Хорошо, па, мы будем иногда вспоминать бога, – из коридора донесся голос Ален. Накрашенная, пахнущая немыслимым букетом соблазнов, одетая в обтягивающие голубые джинсы, она присоединилась к нашей компании. Я заметил, как Палермо проглотил слюну. А я… Если бы я не был Эросом, я бы, наверное, влюбился в Ален.

– Ты не против, если мы будем вспоминать бога хотя бы иногда? – поцеловав отца в щеку, Ален заглянула ему в глаза. Она искала примирения, но, я видел, в уголках ее губ затаилась озорная усмешка.

– Ну-ну, когда-нибудь поразит тебя Господь, – проворчал Тимченко. Сейчас он не казался таким уж грозным – водка сделала свое дело.

– Какой-то вы, Петр Васильевич, набожный чересчур, – волнуясь, заметил Палермо, при этом искоса поглядывая на Ален. Машинально я проследил за его взглядом: вот чудак, он пялится на ее грудь, сосками едва не проткнувшую футболку. – У вас ничего не болит?

«Ну и ну, он еще спрашивает, – я усмехнулся в душе, – это ты, дружок, болен».

Ни слова не говоря, Тимченко вышел из кухни. Вздохнув, Ален улыбнулась.

– Стареет отец… Но мы никому не расскажем об этом.

Мы отправились в город, не поблагодарив Тимченко-папу за чай: Петр Васильевич так и не вышел к нам попрощаться. Неспешным шагом, точно четверо бывалых сталкеров, дошли до центра. Вечер еще запрашивал у города разрешения на посадку; недавно прошел дождь; воздух, свежий и пряный, радовал легкие, будоражил воображение, пробуждал желания, пока такие же несмелые, неоформившиеся, как узоры капель на лапчатых листьях каштанов.

Кондрат и Палермо шли впереди – не глядя под ноги, то и дело ступая по джинсовым лужам. О голый череп Палермо беззвучно разбивались тяжелые капли, нет-нет да срывавшиеся вниз с мокрой листвы. Жестикулируя, ребята о чем-то оживленно спорили. Я не прислушивался, тем не менее уловил слово «веб-буддизм», несколько раз с жаром произнесенное Кондратом. Веб-буддизм – новое увлечение Кондрата, в сущности, его открытие. Так говорит о веб-буддизме сам Кондрат. Он гордится тем, что ему первому пришли в голову, как он любит выражаться, «поворотные фишки»: веб-буддизм, сеть-атман, эго-пастух… Кроме него, все эти навороченные словечки пока слышали только двое – Палермо и я. К сожалению, сейчас я могу вспомнить лишь обрывки его пламенной речи:

«…Интернет – сосуд, в котором сообщаются наши желания… Говорю тебе: ты несвободен, потому что являешься рабом своих желаний. Из них, как из электронов, состоит твой атом духа – твое эго… Эго – пастух, что каждое утро гонит тебя на пастбище сансары. Гонимый эго, ты вынужден реинкарнировать – каждый день, каждый час, каждый миг! Совершая одни и те же ошибки и пустые дела, связывая свою жизнь с нелюбимыми людьми и ненавистными обстоятельствами, продолжая играть в нежеланную игру… Интернет – атман нового века, истинное „я“, что стоит над всеми пользователями и непользователями Сети. Интернет-атман стоит, возвышаясь над нашими алчными эго. Отними у эго желания, отпусти их в Сеть-атман – пусть ищут свой путь наугад. Мощный драйв атмана неузнаваемо преобразит твои агонизирующие желания: из вялых яблок они превратятся в сочные плоды, желанные и доступные бесчисленным пользователям Сети. Но и ты не останешься в стороне. Интернет-атман щедро наделит тебя чужими, а значит, не испытанными доселе желаниями. Обретя новый жизненный заряд, до краев наполнившись коллективным „хочу“, ты, может быть, впервые сможешь взглянуть на себя со стороны – оценить и изменить свое эго. Обладая частицами чужих эго, обогащенных, как руда, в горниле Сети, ты отныне сможешь управлять своим эго, навсегда избавившись от его хозяйской опеки…»

Ален тоже присутствовала на той знаменитой дискуссии, когда Кондрат объявил о начале новой эры – эры веб-буддизма. Но я не уверен, что тогда Ален слушала его. Слушала, не слыша, с головой, с мочками красиво слепленных ушей погрузившись в близкую лишь ей нирвану – любовь. Ален банально втрескалась в меня, а я… Повторяю: будь я не Эрос, обязательно бы влюбился в нее.

Мы отстали с ней. Я осторожно вдыхал запах ее волос, пахнущих липовым цветом и неразделенным счастьем. Она, запустив руку в карман моих джинсов, гладила мое тело. Ну что возьмешь с влюбленной женщины?

Так и дошли до угла, где Петропавловская пересекается с Первомайской, – безмятежно шлепая по лужам, доказывая преимущество новой религии и совершенно не стесняясь вставшего члена, ненароком разбуженного горячей девичьей рукой.

2

Здешнее интернет-кафе – цель нашего недолгого променада. Интернет-кафе прозвали Склепом, потому что оно находилось в подвале жилого дома. Но, по мне, назови его хоть бункером – главное, нам нравилось в нем тусоваться. Частенько мы убивали в нем время и друг друга: рубились в «контра страйк» или «квейк», лазали по всемирной паутине – по атману, как говорит Кондрат – как одержимые, ища подтверждений его теории. Но настал день, когда все наскучило: достали онлайновые мочиловки, неопровержимых доказательств не было и в помине, вместо них все больше попадались новые порносайты и дебильные авторские странички. Нам резко все набрыдло. Мы продолжали ходить сюда по привычке, из уважения к Склепу и детям подземелья – ведь все они классные пацаны. Как и раньше, мы пили здесь пиво и лонгер, не таясь, пускали по кругу косячок. Как и раньше, на глазах у всех Ален демонстрировала любовь ко мне. Она такая, и я не могу по-другому. Ведь я Эрос.

Когда однажды… Да что там – это случилось два дня тому назад. У Палермо болел зуб, Ален ездила с отцом на дачу, а я просто хандрил, запершись в своей комнате. Поэтому Кондрат вынужден был ходить в Склеп один. Вот тогда-то он и отыскал в сети «Сайт мертвых». Говорит, совершенно случайно наткнулся на него. Но я ему не верю. Наверняка это как-то связано с его долбаным веббуддизмом.

– Ну, давай показывай, – голос Палермо заметно дрожал, гладко выбритый череп покрылся каплями пота. Неясно только, что его так возбудило – ожидание сногсшибательного открытия или натянувшаяся на груди Ален футболка. Боже, ну трахни ее в конце концов!

Я отвернулся, больше не в силах выносить дурацкое зрелище, но увидел картину не лучше. Передо мной, за столами, поставленными в два ряда, сидело человек двадцать геймеров. Их лица, обращенные в мониторы, мягко говоря, не вызывали симпатии. Азарт и, казалось, совершенно необоснованная ненависть на свой лад слепили из них маски. Время от времени, крича страшными голосами, они перебрасывались друг с другом командами-кодами, понятными одним только им… Странно, чему я так удивляюсь? У всякого геймера такое лицо, когда он убивает. В команде или в одиночку – убивает. Бывают рожи и похуже, когда, помимо страсти и ненависти, на них можно распознать знак проклятия – едва уловимый, на миг-другой всплывающий из самых глубин сознания. Отметив собой, как оспинкой, фейс очередного геймера, такой знак вновь растворяется в его зачумленном игрой взгляде. Бр-р!.. Но все-таки странное дело, чему я так удивляюсь? Ведь еще два дня назад я приходил сюда убивать. Как они – убивать.

Когда я снова повернулся к ребятам, Кондрат, как у себя дома, расхаживал по «Сайту мертвых». Я всмотрелся: карта сайта – типичный план кладбища: крестики повсюду, могилки, надгробные камушки… Ну и ну! Мне начинало это нравиться. Хм, даже могилку себе можно забить.

– «Займи местечко», – с невероятно томным придыханием, будто предлагая секс по телефону, прочла Ален и ткнула пальчиком в точку на мониторе. – Хочу здесь!

– Погоди, успеешь еще, – Палермо инстинктивно схватил Ален за руку, словно она могла и вправду броситься занимать местечко на виртуальном кладбище. Боже, вы только гляньте на Палермо! «Погоди, успеешь еще». Щенячья нежность!.. Как же все-таки он любит ее. Я искренне завидовал Палермо, но Ален мне ничуть не было жаль. Ведь она любила меня.

– Да пускай займет, – вдруг поддержал Ален Кондрат. – Классный прикол – выбираешь могилку и… А черт его знает, что будет потом.

– Неужели? – ухмыльнулся я. – Ты же всегда все знаешь.

– А давайте прикольнемся… над кем-нибудь? – Палермо загорелся, вдохновленный, видимо, только-только пришедшей в его бритую макушку идеей.

– Например, над Андрюхой, – подсказал я. И чего это я вдруг вспомнил Андрюшку Карпова? А фиг его знает.

– Ну хоть бы над Андрюхой, – с явной поспешностью согласился Палермо. Что, дружок, кишка тонка самому выбор сделать? – Андрюха мне вчера о своих жизненных планах рассказывал. Так их за сто лет не осилишь.

– Вот мы ему и поможем, – Кондрат гадко осклабился. – Ну, какой срок назначим ему?

Я с нарочитой серьезностью наморщил лоб:

– Предлагаю пару дней на раскачку.

– Принято. Ален, вбивай, – приказал Кондрат. Я заглянул из-за его плеча: в окошке кладбищенского меню Ален набрала: «13 августа».

Нам сразу же стало скучно.

– Ну, чего здесь еще клевого? – не стесняясь зевка, спросил-пропел Кондрат. Перебивая друг друга, стали читать меню:

– «Начальник кладбища», «Похоронная процессия», «Церковь», «Покойницкая», «Некрологи», «Привидения», «Вурдовампы», «Трактир „Черепок“, „Переписка с духами“…

– Давайте вурдовампом покликаем.

– Постой, это, кажись, грызуны из семейства вампиров?

– Банально.

– Да, согласен, надоело.

– Тогда сходим в церковь. Эрос, ты давно был в церкви? – не моргая, Кондрат смотрел на меня. Ну, чего ты уставился?

– Не помню. Вроде бы на Пасху.

– Надо же. А ты, Палермо?

– Чего я в ней забыл? – Палермо невольно попятился. – Ты ж сам говорил: „Святость связывает“.

А я ни с того ни с сего разозлился: – Ладно, хватит трепаться. Зайдем…

– Так я о том же: зайдем, помолимся, – резво подхватил Кондрат. Скосив взгляд на Ален, усмехнулся. – Расскажешь потом папику, чтобы в следующий раз не упрекал нас в безбожии.

– Не в безбожии, а в отсутствии святого у нас, – со знакомым придыханием поправила Ален.

– А, один черт! – Кондрат от души клацнул по мышке – и мы вошли в церковь.

– Ну и церковь! – присвистнул от неожиданности Палермо и немедленно провел рукой по голой макушке, словно проверял, все ли у него цело или, наоборот – не выросло ли чего лишнего.

– Да-а, если это церковь, то я Николай Угодник, – скорчил гримасу Кондрат.

– Гляньте, стены пулями изрешечены, – сложив руки лодочкой, в безотчетном порыве Ален поднесла их к губам. Казалось, еще миг и она зашепчет… Неужели Ален знает молитвы?

– Ох, ни хрена себе! Да здесь настоящее побоище было! Кровищи-то сколько! – Палермо нервно тер лоб.

– Тьфу, какой ты впечатлительный, – я поморщился. Что-то Палермо сегодня на редкость эмоциональный. Достал уже. – Обычная игрушка.

– Как сказать. Разгромленный храм впервые вижу. Тем более виртуальный. А там что? Кондрат, добавь четкости.

Кондрат навел курсор на точку в верхней части экрана.

– Судя по всему, здесь алтарь. А вот… Похоже на икону. Поглядим.

– Нда-а, точно богохульник здешний модератор, – Палермо с многозначительным видом покачал головой. Бритый череп его снова вспотел. Волнуешься, дружище? А мне так по барабану: мало, что ли, грязных картинок видел на своем веку?.. Краем глаза поймал Кондрата – тот с напускным безразличием закуривал. А ведь курить в Склепе строго запрещено!.. Ален как бы невзначай полезла в сумочку – не знала куда спрятать глаза. Да что это с ними?

– С чего ты взял, что эта мазня – икона? – выпустив струйку дыма, наконец спросил Кондрат.

– Так ведь распятие! Вон гвозди из рук торчат.

– Ага, на голове Иисуса рожки, а между ног член стоит. Короче, как и должно быть на иконе. Так что ли, Палермо?

– Ну-у…

– Ладно, побачимо, що цэ за искусство такэ. Та-ак, – Кондрат водил мышкой, Палермо боялся отстать взглядом, мы с Ален переглянулись – впервые за вечер мне захотелось трахнуть ее. Возможно, лишь затем, чтобы как-то выйти из этой дурацкой игры.

– Белые облака – это просто белые облака, мудаки – это просто мудаки, – вспомнил свое любимое Кондрат и… замер. Видимо, наткнулся на новое религиозное чудо. Так и есть. – А это кто рядом, а, Палермо?

– Черт, откуда мне знать, что там за придурки?!

– Темнота, – Кондрат презрительно поморщился. – Это ж апостолы.

– Апостолы?!

Даже у меня брови взлетели вверх.

– А чего ж у них над головой свастика изображена?

Ну ты и тормоз, Палермо! Неужели неясно…

– Вот это да! Кто-то прикололся по-черному, – наконец до него дошло. – Не иначе сатанисты какие-нибудь.

– Да ладно, брось строить из себя исусика, – Кондрат скривился. Затем вновь с интересом впился в экран. – Смело, а главное, оригинально. В такого бы бога я верил. Ведь бог – это просто бог, а не кукла, набитая молитвами и соплями. И рожки его не портят. Ну, так я говорю, пацаны? Свой бог – с рогами их…

– Перестань, Кондрат, противно слушать! – не выдержала Ален. Губы ее нервно дрожали. Я отвернулся. Вдруг почувствовал, как мурашками покрываются руки и кожа на спине. Бр-р!

– Эрос, а ты чего молчишь? – Кондрат не иначе как решил взять меня в союзники. Как же, губу раскатал! – Блин, он уже кому-то глазки строит! Во народ! Ладно, сворачиваем… Постой, сначала прочтем, чья эта фишка. Та-ак…

„Новая икона, – я медленно разбирал мелкий шрифт. – Школа современного искусства Авдея Тер-Оганяна“. Еще и армянское имя. Нет, мне оно ни о чем не говорило, никого не напоминало. Зато икона и вправду била не в бровь, а в пах.

Обескураженный, я задумался, оступившись в колдобину, вымытую беспокойными моими мыслями… К действительности, душной и злой, меня вернул голос Кондрата. Распаляясь все сильней, буквально смакуя каждое слово, он читал, точно проповедовал:

–. Хочешь вернуть бога в свою душу? Признай его равным. Будь храбрым! Не бойся сделать ему больно. Сократи дистанцию. Представь его без святых атрибутов. Надели его земным и грешным. Не бойся осмеять его. Земное делает его смешным. Бог, над которым ты способен смеяться, – твой бог. Аминь!»

Кондрат затих на минуту-другую, словно сам переваривал сказанное. Или, может, ждал и боялся божьей кары… Но нет – страха ни в одном глазу! Вскинул на нас черные очи, по очереди осмолил горящим взором.

– Ну, кто готов сейчас же стать членом Церкви смешного Христа?

– Сразу скажу, Кондрат, мне это не близко, – как мне ни было трудно, я не отвел взгляда от его дьявольских глазенок. А он убрал, не выдержал. Зато попался Палермо.

– Я вообще атеист, – ни с того ни с сего брякнул он. – Кондрат, нам что, больше заняться нечем? Надоела бредятина эта! Выходи отсюда, ты прямо смакуешь ее… эту…

– Заткнись! Достали твои слюни! И твои тоже… Эрос. Среди вас лишь один нормальный пацан… Ален. Что, Ален, рискнем?

– Что, Кондрат? – она как будто не поняла, к чему он ее подталкивает. Чувствуя, как холодный озноб охватывает мое тело, я машинально потянулся к пачке сигарет, спрятанной в кармане джинсов. Но Кондрат расценил мой жест, как попытку поддержать Ален, – не глядя, он ловко перехватил мою руку. Я так и застыл, словно пойманный на горячем.

– Хочешь, членом… стать? – не отпуская моей руки, Кондрат вновь начал подкрадываться к Ален, как хищник, во что бы то ни стало решивший свалить свою жертву. – Вернем бога в наши души?

– Ну, – она опустила глаза. Казалось, они намертво прилипли к компьютерному столу.

– Так что, Ален?

– Давай!

Она вскинула свою чудесную головку… Я во все глаза уставился на нее. Боже, я совсем не знаю ее. Ален – смеялась! Беззвучно, зато попадая точно в цель. Ален – мое роковое проклятье!

Палермо предпринял отчаянную попытку спасти ситуацию. И спастись самому. Как в эту минуту он был смешон.

– Да вы что?! Перестаньте, ребята! Давайте-ка на посошок бахнемся в «контра страйк»?

– Слушай, Палермо, вали отсюда! – Кондрат в ярости отбросил прочь мою руку. – Никто тебя насильно не тащит. Атеист хренов.

– Ну и черт с тобой! – Палермо с облегчением вздохнул. Потом на меня посмотрел. С надеждой посмотрел и прямо с собачьей тоской. – Пошли, Эрос.

На секунду закрыв глаза, я отрицательно покрутил головой.

– А ну вас!

Палермо ушел. По-моему, даже хлюпнул носом.

– А ты чего остался? – криво усмехнувшись, Кондрат вдруг обнял Ален за плечи – та даже не шелохнулась.

– Я отвечаю за Ален.

– С чего это?

– Потому что… люблю ее.

– Спасибо, Эрос, – одним движением, не злясь и не кокетничая, Ален скинула руку Кондрата.

– Я обожаю тебя.

Глаза Кондрата на миг затуманились, складки губ стали жесткими, как у мертвого Ленина… Потом очи его вновь вспыхнули, загорелись знакомым волчьим огнем – меня он одновременно пугал и манил. Сколько же все-таки в Кондрате драйва! Мне, Эросу, так недостает его – природного, волчьего драйва.

– Ладно, начали, – сам себе скомандовал Кондрат и кликнул по ссылке «Новые прихожане». Ссылка имела вид небрежно свернутого свитка. Хм, будто контракт с дьяволом собираемся подписать, – тотчас родилось сравнение – я невольно поежился.

– «Распишитесь кровью или поставьте свастику на свободной иконе», – Кондрат прочел короткую инструкцию. С полминуты возил мышкой по Церкви смешного Христа. Нашел три чистых, не испачканных богохульниками иконы. Богохульники тут же нашлись – мы.

– Ну что, теперь мы одной ниточкой повязаны, – Кондрат потер руки, переживая прямо-таки черное удовольствие от сделки с неизвестным сатаной. На нас с Ален лучше было не смотреть – так мне казалось в ту минуту.

Кондрат не видел или не хотел видеть нашей иудовой слабости, яблоками позора проступившей на лицах. Нет, я ни в чем не раскаивался – поздно было. Зато Кондрат разошелся не на шутку. Таким его я давно не видел: глаза выпучил, изо рта жидкая ярость брызжет… Он заводил себя, подобно монаху, что хлещет себя кнутом по спине за свои же грехи.

– Мы сделали одолжение богу – признали его! Мы сократили дистанцию! Теперь он такой, как мы!..

– … А мы – такие, как Он, – неразборчиво выговаривая слова, добавила Ален. Взгляд ее, до этого момента потухший, вдруг засветился, как глаза у ожившего Терминатора.

– А как же! Круто! Поправка! – Кондрат хлопнул меня по плечу, заглянул в глаза – и презрительно сомкнул губы. – А ты чего скис, Эрос?

– Голова чего-то разболелась, – я внутренне усмехнулся собственной лжи – жалкой и глупой.

– Слабак ты, Эрос, – Кондрат снова улыбался – безжалостно, как мог улыбаться, наверное, он один. – И за что только любит тебя Ален?

3

…Интернет – сосуд, в котором сообщаются наши желания… Без оглядки, не раздумывая и ни о чем не жалея, я расставался со своими желаниями. Ясно ощущал, как убывают они, как беззаботно шумят, подобно вешним ручьям, наконец вырвавшимся из-под ледяного панциря. Разум никак не препятствовал бегу моих желаний: ведь я был железно уверен, что взамен получу нечто большее, необыкновенное, чего я никогда не желал. Возможно, потому что не подозревал о существовании этого нечто, недалекий, обходил его вниманием или просто-напросто не готов был его возжелать – не достоин желать. Но как бы там ни было, я был, повторяю, железно уверен, что новые желания, как новые надежды, неузнаваемо преобразят меня, круто изменят мою дальнейшую жизнь, уведут с дороги, уже успевшей стать похожей на заезженную колею, – уведут в другие миры. Я добровольно расставался с желаниями, как нежилец отпускает кровь из вскрытой вены, надеясь избавиться от вечного стыда и тревоги… Интернет – сосуд, где сообщаются наши желания. Однако время шло, а я так и не получил ничего взамен. Напрасно истекая желаниями, порядком обессиленный, едва-едва справляющийся с приступами тошноты, я схватился за виски. Их нестерпимо ломило, ломало, в них беспрерывно тикало и звенело, словно там шел отсчет последних моих желаний, словно там, угрожая и кляня, надрывался телефон…

Опустошенный утренним кошмаром, чувствуя под мышками предательскую влагу, я опустил ноги с кровати. На будильнике 7.34. Черт, кому я понадобился в такую рань? Неловко двигая затекшими ногами, прошлепал в прихожую, чтоб раз и навсегда задушить телефон.

– Эрос, проснись! Тут такое творится! – с первой секунды Палермо не дал мне опомниться – волна тревоги ринулась накрыть меня с головой. Напрасно: я все еще находился под впечатлением сна. – Вчера Вовку Проуна убили! Ты представить себе не можешь…

– Да ну? – я не удержался от зевка. Голос Палермо, казалось, мне снится… Впрочем, мне дела не было до смерти Проуна; для меня он всего лишь знакомое имя. Тем не менее я вежливо спросил: – Нашли, кто убил?

– Куда там! Менты за голову хватаются!

– Еще бы, папик у него вроде из…

– Нашли Проуна на Басах с проломленной головой.

– Нда-а, хорошего мало, – я должен был что-то сказать. Ну не посылать же Палермо за то, что он поднял меня ни свет ни заря! Хм, разбудил из-за чьей-то смерти. Ладно бы хоть заметный пацан пропал. – Хоть Вован и бандит был, жаль пацана.

Я внезапно иссяк. Ужас сюрреалистического сна окончательно развеялся, чужая смерть абсолютно не тронула. Вдобавок нестерпимо захотелось в туалет.

– Чего замолчал? – не выдержал Палермо.

– Так. Вечером куда пойдем?

– Не знаю еще. Наверное, опять в Склеп.

– Что, снова на «Сайт мертвых»?

– Не поверишь, тянет, – шепотом признался Палермо. Ну и слышимость сегодня по телефону – зловещая.

Я подумал, но врать не стал.

– И мне страшно, Палермо. Оттого что тянет туда.

Любопытство – страшная вещь. Страшней красоты. Войдя на www.viorah.com, любопытства ради щелкнули по ссылке «Некрологи». Меня тошнило от заздравий и тостов, пожелания покойникам еще забавляли. Это ж надо было кому-то придумать назвать гостевую книгу некрологами!

Мы углубились в чтение. И в самом деле забавляло. Щелкнешь по имени или нику, а там хохма вроде этой: «Жорж Клон. Жорик, вертись на том свете, как ты вертелся в этой жизни. Бойся ментов и налоговиков. Они там тоже есть. Верка и кореша». Ну, чем не прикол? «Сашечка Самсоненко. Боже, Саша, какая нелепая смерть! Как ты могла нас оставить?! Забери нас с собой! Мама, Нюша и Федор… Железный Клоп. Разбился на мотике. Прощай, братан! Колян… Мировая Дура… Славик, Дизайнер бабских сисек… Соленый Кот… Вован Проун… Косолапый Лелик…»

– Стоп! Проун! – я машинально ударил Палермо по руке, управлявшей мышкой. – Это интересно.

– Пусто, – Палермо разочарованно пожал плечами.

– Хм, только даты рождения и смерти. 11 августа…

– Ну, так оно и есть: вчера ж его и убили.

– Постой, а откуда здесь взялась… эта запись? – я прямо-таки обалдел от открытия. – Это что же получается…

– Кончай, ты мистика-то из себя не строй! – неожиданно грубо оборвал меня Палермо. Неужели и до него дошло? – Взялась – и все тут!

– А ты мне рот не затыкай, понял! – я мгновенно завелся, почувствовав себя уязвимым. Но главное, мне стало страшно за…

– Эрос, нужно проверить!

– Как раз это я и хотел сделать. Ну-ка, найди его могилку, будь она неладна!

– Вы чего это, мальчики? – раздался вдруг голос Ален. Мы разом оглянулись – ее глаза подозрительно блестели. Кондрат похабно ухмылялся, левая его рука и правая Ален были скованы наручниками.

– Твоих рук дело?! – не в силах больше сдерживать себя, я накинулся на Кондрата.

– Охренел совсем! – продолжая ухмыляться, теперь уже злобно, Кондрат попятился. – Я привел тебе Ален… на дознание. Не хочешь заглянуть ей под юбку? Целомудрие просит политического убежища.

Кретин, о чем это он? Мы не клялись с Ален в вечной любви.

– Но кто-то же прикололся над Проуном! Прямо как мы.

– Что? – Ален вмиг побелела, вскинула было руки к лицу, да правую наручники не пустили. – Андрюша?!

– Ну-ну, разорались тут, – Кондрат процедил сквозь зубы. – Не гоните пургу по чем зря, ясно?

– Все равно нужно проверить, – упрямо гнул свое Палермо. Молодец, парень, ценю.

– И правда, нужно проверить, – поддержала Ален. Глаза ее больше не блестели, они высохли, как две вчерашних лужи.

– Валяй, – все так же сквозь зубы согласился Кондрат. Куда бы ты делся, урод! В эту минуту я жутко возненавидел его. Боже, неужели я ревновал его к Ален?

По кладбищенскому каталогу разыскали будущую могилку Андрюшки Карпова. Нет, ну надо ж такое придумать – будущая могила!

– Завтра, – я как баран уставился на экран.

– А завтра точно тринадцатое? – дурашливым тоном усомнился Кондрат. Никто на него даже не взглянул.

– Нужно сообщить ему, – не подумав, предложил Палермо.

– И что ты ему скажешь? – я тяжело вздохнул – моя ведь была идея с Андрюхой. – Что мы назначили ему дату смерти?.. Он нас на хер пошлет!

– Да вы что, мужики?! – Кондрат вытаращил на нас глумливые свои глазки; Ален как-то уж слишком обреченно поникла головой. – Фигней занимаетесь! Это ж простое совпадение!

– Что совпадение?! – я пришел бешенство. – Смерть Вована и запись в его «некрологе»?!

– Отвечаю: это просто черный прикол, – Кондрат не сдавался, правда, от мерзкой улыбочки его и следа не осталось.

– Боже, Андрюшка, я же раз целовалась с ним! – запричитала было Ален, но я больно дернул ее за руку.

– Прикол, говоришь? А что ж тебя так колбасит? Зуб на зуб не попадает?

Кондрата и в самом деле трясло, как от простудной лихорадки.

– Надо выпить, – глухо предложил он.

– Надо, – согласно кивнул Палермо. – Сначала Андрюхе позвоню.

– И что ты ему скажешь?! – опять взвился я.

– Эрос, ты не прав, пусть позвонит, – заступилась Ален.

– Узнаю, как дела, – совершенно спокойно пояснил Палермо; видно было, что ему до одного места моя истерика. – Где здесь телефон?

– У менеджера, – Ален с торопливой готовностью кивнула в сторону входа в Склеп.

Палермо звонил, наверное, вечность. Мы жгли взглядами его чуть согбенную спину, торопили мысленно и вслух: «Палермо, что ты там тормозишь?!»

– Ну что? – с напускным равнодушием – слишком напускным – спросил я. Первым спросил.

– Нет его. Мать говорит, в Харьков уехал. Завтра рано утром возвращается.

– Ну и слава Богу! – с облегчением вздохнула Ален.

– Ты думаешь, он тебя слышит? – не удержавшись, ехидно заметил Кондрат.

– Не богохульствуй, понял! – вновь заводясь, рыкнул я.

– Достали вы меня, – отмахнулся Кондрат; затем нехорошо сузил зрачки. – Вижу, Эрос, ты уже успел забыть…

– О чем? – я не решался взглянуть ему в глаза – знал, что он сейчас скажет.

– Как же ты быстро отрекся от двух богов. От таких разных богов.

– Сволочь! – я схватил Кондрата за грудки, но уже в следующую секунду Палермо оказался между нами.

– Пойдем выпьем, – он хрипел, как испорченный телефон.

Мы изрядно набрались в тот вечер. По-моему, даже не заплатили за последнюю бутылку портвейна – вслед нам какой-то мудак выкинул из кафе сумку Ален. Сумка сплошь была в бордовых пятнах, от пятен мерзко несло сивухой… Ален стало дурно тут же рядом, на троллейбусной остановке. Ален так дико рвало, что бабки, в столь поздний час еще торговавшие семечками, не рискнули вякнуть в ее адрес. Кондрат, платком вытерев ей лицо, увез домой на такси. Сволочь, он так и не открыл тех дребаных наручников!

Палермо сильно шатало, мне мерещился в каждом встречном парне мертвый Проун. Маршрутки все не было.

– Что ты об… всем этом дум… думаешь? – едва ворочая языком, сказал Палермо.

– Говно, – просто ответил я, пьяным взглядом всматриваясь в ночную даль. Черт, кого я там хотел подогнать?

– Ик, и мне не нравится, – икнул Палермо и обреченно покачал головой. Ну точно китайский болванчик.

– Не знаешь, чего Андрюха в Харьков подался? – зачем-то спросил я.

– Мать его сказала, на Барабашовский рынок, за дубленками – себе и сестре. В августе дубленки самые дешевые.

– Все равно с деньгами поехал, – автоматически вывел я.

– Что значит, с деньгами? – Палермо уперся в меня хмельными очами. На моих глазах взор его неумолимо трезвел и гас, подобно всем звездам мира, что потухнут через четыре часа, на рассвете. Тогда – я вспомнил – приходит из Харькова поезд.

– При чем тут деньги? – давно все поняв, повторил Палермо. Он хотел, чтобы я его обманул… Но я заорал как ненормальный:

– Говорю же: говно!!

– А что ты теперь можешь исправить?! – вопил в ответ ошалевший Палермо.

– Не знаю, – комок встал в горле, еще шаг и я расплачусь, как последний пацан. Еще шаг к осознанию полного своего бессилия…

– Стоп, по идее…

Что-то пришло мне на ум, какая-то мелочь, но я решил за нее зацепиться. В эти минуты даже собственный страх можно было принять за единственную соломинку.

– Не помнишь, был ли там сервис «Вытереть» или «Отменить»?

– Какой еще сервис? – не сразу догнал Палермо. Ему захотелось помочиться, и он прицелился пенисом в ближайший каштан. Не смея отвести взгляд от быстрой струи, я пожалел, что нельзя так же легко избавляться от ошибок и глупых мыслей. От наших дурацких поступков.

– Блин, Палермо, вспомни, ну там, где мы заносили год рождения и… фамилию Андрюхи – была там такая команда?

– «Отменить», что ли?

– Ну да!

– Кажись, была, – неуверенно протянул он.

– Тогда летим в Склеп! – я схватил его за рукав. Но Палермо, неожиданно выпучив на меня рыбьи глаза, зло вырвался, махнул рукой, силясь достать меня по лицу, – не достал; потом, повернувшись, побежал прочь, крича на ходу:

– Нет, я сегодня не могу! У меня сегодня мальчишник!

Господи, во что же мы вляпались?! Образ Бога испохабили, поклялись невесть кому и друга приговорили. Кто наделил меня такими желаниями, кто?! Весь мир наш – сплошной сайт мертвых, где всякий роет себе и другому могилу.

При входе в Склеп менеджер, несший ночное дежурство, не хотел пускать меня: мол, машины все заняты. «Отвали», – я грубо оттолкнул его; «уйди», – дрожащими губами попросил убраться тринадцатилетнего пацана. Наконец сел за компьютер.

Не попадая по клавишам, не сразу ввел адрес сайта. Господи, хоть бы там был этот чертов сервис – «очистить», «удалить», «оскопить», «аннигилировать»! Ну, чего ж он так долго грузится!

Ну!.. «HTTP Ошибка 403 – Запрещено. У вас нет прав для просмотра этой страницы. Возможно, просмотр этого каталога или страницы с использованием указанных вами личных данных не разрешен».

У меня хватило сил прочесть все это. Потом в глазах поплыло… Черт, только этого не хватало! Черт!! Я саданул что есть мочи по клавиатуре – на меня даже не глянули. Наверное, подумали, что у пацана от игры крышу рвет. А у меня и вправду рвало крышу…

Что же ты, Господи? Будь Ты… будь я проклят! Не уйду, я не уйду отсюда! Живым не уйду, пока не дождусь. Я обязательно дождусь, когда он заработает, когда Он пустит меня. Держись, Андрюха! Господи, возьми меня, а его – нет…

4

Я убил его. Стоило мне поверить в это и испытать первый страх, как сразу после него – может, наоборот, спустя несколько часов, неконтролируемых, ненаблюдаемых моим убитым горем сознанием – возникло новое ощущение. Я вдруг почувствовал, что теперь все можно. Мне – все можно. Но об этом никто не догадывается. Ведь следом за вторым я немедленно испытал ощущение «три», еще более необычное, фантастическое, чем предыдущее. У меня даже дух захватило! Словно я ушел от всех, оставив вместо себя фантом – того «я», который не убивал. Я ушел… а теперь не могу вернуться назад, туда, где не убивал. Зато там, где я сейчас, кроме меня – никого. Абсолютная пустота, абсолютное одиночество. Потому-то и смысла нет во вседозволенности: зачем мне мочь все, если вокруг меня – никого. Я сразу далеко ушел – зашел далеко. В область недозволенного. И теперь, мысленно обернувшись, похоже, даже стоя на какой-то возвышенности – если, конечно, меня не обмануло четвертое ощущение, – с некоторым удивлением взирал на оставшихся далеко позади. Так, наверное, душа наблюдает за покинутым телом. Ей, душе, наверное, так же пусто и…

Боль пришла позже. Не знаю, когда точно – я по-прежнему не смотрел на часы… Я вообще ни на что не смотрел! Так резануло по сердцу. Больно!! Боль газонокосилкой проехалась по мне изнутри, выкашивая, казалось, последнее, что осталось во мне человеческого, – чувства, желания, совесть… Боже, я убил Андрюшку! Что я наделал?!.. Кто-то скомкал мое лицо, как грязную салфетку, и выдавил щедрую, но никому не нужную боль. Я плакал, уткнувшись лбом в шершавую стену Андрюшкиного дома…

13 августа Андрюха Карпов не вернулся из Харькова. Не приехал он и 14-го, и 15-го… Мне рассказывали, что родичи Карпова погнали в милицию, наши менты вроде как связались с харьковским УВД… Не знаю. Какое теперь мне дело, если я не могу ничего изменить. Ни одной живой душе не по плечу такое – изменить судьбу.

Это значит, он никогда не вернется. Боже, что я наделал! Я убил его!!

5

– …Бред! Это все твои поганые, слюнявые рефлексы не дают тебе жить. Борись с рефлексами, Эрос! Они неверно отражают наш мир. А твои так тем более. Слишком чистенькие они у тебя, твои рефлексы, и… зубастые. Да-да, зубастые! Ты носишься с ними как с писаной торбой, а они тем временем выгрызают тебя изнутри, пудрят ядом мозг, выставляют тебя на посмешище. Но я же помню: ты всегда хотел стать сверхчеловеком, Эрос!

Кондрат Гапон ясно выражал свои мысли, несмотря на набитый рот. При этом он причмокивал и урчал, издавал чавкающие, хлюпающие, пошлые звуки… Палермо отчего-то покраснел и отвернулся. Эрос тупо цедил водку из пластикового стаканчика – набрав полный рот, выплевывал обратно. Ален с недвусмысленной улыбочкой хихикала. Зато дамочка через два столика от компании юных лоботрясов – немолодая, но прилично одетая тетка – с откровенным вызовом таращилась на Кондрата. А тому хоть бы хны. Гапон упражнялся в назидательности и одновременно деловито обсасывал кость. Как пес, который лает на прохожих, но добычи своей не выпускает. Где он взял такую громадную кость? В обычной-то рюмочной, где, кроме тошнотиков или дешевых бутеров с линялой колбасой, другого закусона не сыщешь…

– Ну, так как, Эрос? Ты сверхчеловек или кусок мяса, по собственной воле отданный на съедение собственным же рефлексам? – Кондрат, похоже, решил окончательно достать приятеля, битых девять дней находившегося в прострации. Зацепив длинным ногтем правого мизинца, Кондрат ловко выудил из кости толстого мозгового червя. И тут же слизнул его.

– Он всего лишь мой любовник. Его главный рефлекс – любовь ко мне, – ни с того ни с сего Ален решила заступиться за друга. Видимо, ей надоел этот дурацкий разговор и оскорбления в адрес Эроса, которого она и в самом деле любила. И любви ни от кого не скрывала… Вдруг точным движением руки Ален выхватила у Палермо крабовую палочку, которую тот уже собирался было сунуть в рот. – Как такое можно есть?! Не делай больше такого, Палермо! У этой штуки совсем другое назначение. Я, к примеру, использую ее вместо «тампакса».

– Это крабовую-то палочку? – недоверчиво хмыкнув, Палермо покрутил бритой своей головой. – Ты что, девственница?

И все – никто не рассмеялся, не воспринял всерьез Аленину шутку. А она так хотела отвлечь ребят…

– Заткнись, Ален! – зло грохнув костью об стол, рявкнул Кондрат. – Не видишь, один пацан хочет вылечить другого?!.. Эрос, заставь свою нервную систему управлять рефлексами, – вновь повернувшись к Эросу, Гапон продолжил поучать его. По дрожащим Кондратовым губам видно было, что парень изо всех сил борется с гневом, внезапно вспыхнувшим в нем. Вот ему удалось овладеть собой. – Стыд и боль из-за мнимого убийства, гребаная вина, которую ты чувствуешь сам и выплескиваешь на нас, как ведро с дерьмом, – чистый, вернее, наоборот, классический грязный рефлекс. Ты реагируешь на мир как последний интеллигентишка, находящийся под вечным давлением культуры и моральных устоев! Этих навязчивых ложных проблем, вытеснивших из нас все живое, все человеческое! Вспомни, Эрос: белые облака – это всего лишь белые облака, а чья-то смерть – если даже допустить, что она все-таки имела место – это всего лишь чужая смерть. Не рефлексируй, Эрос!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.