Дмитрий Ч.
Лаура

Анхор

Под ногами парил нагретый томящим среднеазиатским солнцем недавно укатанный асфальт. Пахло расплавленным битумом и выхлопными газами с дороги. Молодой человек приятной наружности в модной шляпе молочного цвета, яркой летней рубахе навыпуск, в белых джинсах и светло-кремовых замшевых туфлях шел по тротуару, отделенному высоким трапециевидным бордюром от большой автодороги в шесть полос. Бордюр был выкрашен нарядной черно-белой зеброй. Вдоль пешеходной дороги через равные промежутки стояли осветительные столбы каждый в три фонаря. Ближайшая к тротуару половина шоссе против его движения забилась пробкой, еле двигаясь, раздражая воздух шумом двигателей и радиаторных вентиляторов, другая же половина неслась несколькими машинами к плавному подъему на широкий мост, к которому спешил и наш герой. Слева от тротуара вдоль дороги располагался ряд различных магазинов. Граждане толпились возле них, делая покупки. Жаркий воздух плыл перед глазами. Время приближалось к полудню. До самолета оставалось чуть более шести часов.

Человека, шедшего спешным шагом вдоль шоссе по направлению моста, звали Алексей Мордвинцев. Он был молодым сотрудником Московского Университета, родился и жил до окончания школы в Ташкенте. Последние два года учебы в школе увлекся физикой и химией, да так, что даже стал отставать по некоторым другим предметам, к тому же потерял несколько диоптрий зрения из-за постоянного напряжения и занятий по ночам. В итоге этого увлечения к концу школы у него явно оформилась первая серьезная жизненная цель – поступление в Московский Университет. Он бредил ею, и эта цель осуществилась одним прекрасным теплым летним днем.

С осени того же года Алексей стал москвичом в первом поколении. Время было трудное и неспокойное, слава богу, родители, переехавшие сразу после поступления сына в Екатеринбург (отец получил военную должность переводом), могли немного помогать единственному сыну, высылали деньги на жизнь. Да еще тетка, двоюродная сестра отца, договорилась со своей лучшей подругой в Москве о попечении племянника, и та, имея добрый характер и небедное материальное положение, время от времени тоже искренне всячески помогала Алексею. Надо отдать должное молодому человеку, он повел себя ответственно и не растратил попусту это доверие со стороны родителей, родственников и подруги тетки. Учеба в Университете, подбадриваемая его неуменьшающимся увлечением ею, пролетела как-то быстро и незаметно, и с последнего курса он уже вовсю разрабатывал тему будущей кандидатской диссертации, так что диплом его был только малой выдержкой из готовящейся большой работы.

В последующие восемь лет молодой научный сотрудник успел добиться немалых успехов, защитить кандидатскую диссертацию и выступать с лекциями в нескольких крупных европейских и китайских учебных центрах, вел одно из направлений исследований на кафедре. Обзавелся семьей и маленьким сынишкой. Ему даже посчастливилось получить от Университета квартиру, в которую его семья переехала в конце апреля. В общем, Алексея можно было смело назвать совершенно успешным человеком. Да, но, несмотря на все это, он очень скучал по родному Ташкенту. И был, конечно, вовсе одинок в этой своей ностальгии.  Частенько ему мечталось оказаться хоть на минутку на площадке трех вековых дубов около его дома или пройти мимо «Голубых куполов», потом повернуть на «Бродвей» (так в его кругу называли эту пешеходную улицу) и дойти до усадьбы князя с растущими в ее саду тополями; оказаться на скамье в центральном сквере в тени могучих дубов и громадных вековых чинар. Пройти мимо своего дома или даже заглянуть в ту квартиру номер 64 (Скажите, пожалуйста, зачем вы входную дверь сменили, а? Старая ведь была не хуже этой?) Да что говорить, даже хотелось еще раз свесить ноги с вентиляционной надстройки на крыше соседней многоэтажки… Пахло там, конечно, дурно.

Бывало нет-нет да и вспомнится все это, да еще с такой силой!

Но, дела-дела-дела наши и постоянная занятость, и наличие совершенно неотложных других занятий и обязанностей никому еще не позволяли свершиться такой маленькой прихоти – взять билет на самолет да и махнуть на праздники в солнечную сказку. А? Нет-нет, это слишком отчаянно. Да и кто ждет тебя там? Ты же затерял все контакты знакомых (если честно, даже иногда трудно вспомнить не то что фамилию, а и имя своего одноклассника), а друзья твои оттуда тоже все разъехались, кто в Лондон, кто в Петербург, а кто и в самый что ни на есть Брянск.

Вообще-то нет, есть один контактик. Ну помнишь, Лена-одноклассница? Ну да, та, в которую ты был влюблен в девятом классе. Ты ж с ней общаешься изредка по социальной сети. Как дела там, что нового? Все хорошо, а у вас?… Ну вот! А? Может, поедешь? … Нет, ребята, нет, не уговаривайте меня. Все это немыслимо и невыполнимо. Ну не скажу же я супруге: «А не махнуть ли нам на праздники?… И к Лене зайдем». Все! Нет – и баста! И только буду вспоминать иногда да в интернете, если что, гляну фотографии. Одинок бывает человек в некоторых моментах и даже самый успешный!

Примерно такие мысли, и как бывает, в диалоге с самим собой посещали нашего героя в некоторые моменты его жизни, особенно, в начале слякотной, а потом промозглой московской весны, когда ему вспоминались цветущие абрикосы, яблони и черешни в обычных ташкентских дворах. Много есть на земле прекрасных мест, но таких близких за жизнь приобрести можно едва ли парочку.

Но бывает и так, что то, что считаешь несбыточной мечтой, то, что уже перешло в разряд фантастики и безнадежности, вдруг возьмет да и сбудется случайно, негаданно, внезапно. Это и было проверено нашим персонажем на собственном опыте, когда ему подвернулась научная конференция в рамках обмена опытом между двумя Университетами, и не куда-нибудь, а именно в Ташкент, уже давно ставший к тому времени столицей другого государства. Правда, залетом, на бегу, с одной ночёвкой.

Эх, вы не представляете, что было у него на душе, когда он узнал об этой поездке. Душа танцевала и пела!

Мордвинцев прилетел в Ташкент вчера утром, и его сразу закрутило в круговорот презентаций в нескольких корпусах Университета перед студентами и сотрудниками. В перерыве между ними был короткий обед в гостинице «Узбекистан», экскурсия по учебным корпусам в сопровождении ректора, ресторан с шампанским и закусками, награждение какими-то грамотами…

В гостиницу Алексея привезли лишь в первом часу под покровом ночи, очень уставшим. Он заставил себя принять душ и немного посмотрел телевизор, лежа в кровати, пока события дня не успокоились в его голове, и вечерняя прохлада из открытого настежь окна не укутала его глубоким сном. Под утро в открытое окно из гостиничного сада залетел аромат кустовых роз, и молодому научному деятелю приснился первый за эту ночь сон. Грезилось ему детство, три могучих дуба, скамья в главном сквере, Бродвей, «Голубые купола». А еще самое яркое во сне – он увидел себя, лежащего на траве на склоне берега стремительного канала, делящего историческую часть города за главной площадью на две части. Он даже почувствовал, как трава щекочет его оголенный локоть, и слышал журчание воды. После пробуждения он какое-то время еще лежал, пока видение совсем не растаяло.  Потом только опомнился, что проспал слишком долго, и сразу заметался.

Как же, город, в котором он родился, провел детство и юность и от которого ему пришлось когда-то давно отказаться ради учебы в Москве и потом карьеры в науке (а может и наоборот, все так произошло, потому что городу первому пришлось отречься от него, став во главе другого государства в лихолетье, кто знает?!), разве снова, попав в него спустя почти пятнадцать лет, он не поговорит с ним, как с давним закадычным другом?

Уже через полчаса после этого мы и застали нашего героя недалеко от места, где большая автодорога пересекает небольшой красивый канал.

Около моста через Анхор недавно отремонтированная дорога тротуара закончилась и сменилась пыльным асфальтом. Рядом с осветительной опорой в глаза бросился большой рекламный щит летнего кафе, на котором было изображено изобилие блюд, предлагаемых посетителям этого заведения. Слева через весь мост потянулся узорчатый бирюзового цвета парапет, до которого доставали верхушки деревьев, растущих внизу по обоим берегам канала, и их ветви пробивались в этих местах в отверстия решетки парапета. В середине моста, облокотившись на поручень, стояли молодой человек и девушка, смотрели на течение воды, ели мороженное и о чем-то беседовали. Мордвинцев проследовал мимо них и свернул налево на лестницу, которая двумя пролетами вела вниз к реке на левом ее берегу.

Набережная в этом месте представляла собой широкую пешеходную асфальтированную дорогу с посаженными вдоль нее кустами. Шум автомобилей внизу у реки сразу стих, приглушился, акцент сменился на шепот течения. Пройдя быстрым шагом эту достаточно многолюдную часть набережной, он нырнул под следующий мост, небольшой, за которым берег Анхора был в тени многочисленных кленов и чинар. Тут уже и народ весь исчез, уходя по длинной лестнице на площадь Мустакиллик (бывшая Ленина). В этой безлюдной части набережной Алексею вспомнилась одна осенняя прогулка здесь, когда он пинал золотисто-красные опавшие листья клена и мечтал безответно о той самой Светке.

Вода в канале текла и журчала, имея холодный зеленовато-голубой оттенок, как и все горные речки, и в центре, где течение было наиболее проворным, образовывала красивые воронки. На склоне берега около самой воды росла трава и маленькие елочки можжевельника. Алексей спустился с дорожки и присел на корточках на газон, взял прутик и опустил его в воду.

«Вот, я снова здесь, – подумал он. – Правда, никому нет до этого никакого дела… И пусть, может, это и к лучшему».

И долго потом еще смотрел как вода разрезается тонким прутиком, оставляя след в виде острого угла. Он вспомнил свой сегодняшний сон и задумчиво улыбнулся.

Эта быстрая речка, закованная в каменные рукотворные берега в самом центре города, уносила его в особую сказку почти с такой же силой, как через несколько часов красивый самолет, выкрашенный в цвет национального флага, унесет Алексея через облака в огромный мегаполис на окраине Европы.

2011, г. Саранск

Кукушка

«Ку-ку, ку-ку», – вдали отозвалась на чей-то немой вопрос кукушка.

Я задрал голову и посмотрел наверх. Верхушки стройных, в ряд растущих вдоль лесной просеки берез, чуть колыхались от слабенького ветерка. На дорожке под ногами бегали солнечные зайчики, пробившиеся сквозь молодую листву деревьев. При ходьбе слышался хруст ломающихся под ногами сухих тонких веток, везде раскиданных по тропинке, и тогда он приглушенным эхом отражался от деревьев в глубине рощи.

Со вчерашнего дня я был в гостях у родственников в деревне, наслаждался ее тишиной, отдыхал от города. К вечеру намечалась баня, и я пошел в соседнюю с деревней березовую рощу подышать лесом и наломать веников. Погода стояла отменная, было начало лета, не было еще сильной жары, солнце весело грело просторные поля вокруг деревни, а в роще стояла приятная прохлада. Я шел по тропинке медленным шагом, вдыхая полной грудью лесной воздух. Когда я останавливался постоять и полюбоваться происходящим вокруг, мне мерещилось, будто я один-одинешенек в этом прекрасном лесном мире, и только то и дело появляющиеся шорохи от снующих повсюду воробьев давали понять, что я здесь далеко не один.

Тропинка извилисто повернула и пошла слегка под горку. Затем, немного расширившись, разделилась на две дорожки. Я повернул направо и вскоре вышел на небольшую поляну, обильно заросшую высокой травой, всю в солнечном свете. В ее сочной зелени кипела своя отдельная, законная насекомая жизнь: жужжало, стрекотало, шуршало. По краям поляны росли молоденькие березки и поросли дубняка.

"Как раз то, что мне нужно", – подумал я и вообразил березово-дубовый веник – плотный, свежий, зеленый, ароматный – и ступил на травяной ковер поляны. У земли он был мокрый после вчерашнего дождя. Не сильно заботясь о намокших кроссовках, я достал из рюкзака заготовленный секатор и начал обрезать самые красивые березовые и дубовые веточки, складывая их рядом с собой. Таким образом, я прошел несколько молодых деревьев и набрал сырья для веников. Аккуратно связав три веника, я уложил их в рюкзак ручками вниз и достал термос с чаем. Неподалеку обнаруженный пенек в тени послужил мне привалом. Я налил стакан горячего, ароматного травяного чая и присел на него, рюкзак прислонил к стволу березы, растущей рядом с пнем.

«Ку-ку, ку-ку…» – пауза.

Потом снова:

«Ку-ку, ку-ку, ку-ку», – где-то уже совсем недалеко прокричала кукушка.

Интересно, отчего у нее всегда спрашивают о времени бытия? Какое-то почти языческое поверье, будто она знает, сколько человеку осталось прожить на земле перед тем, как спуститься в вечную могилу.

«Ку-ку», – как бы в ответ на мои мысли отозвалась птица.

Я сделал глоток горячего чая и, приложив руку ко лбу, задумался: представил древнего финно-угра, приученного жить в лесах и болотах, непременно с бородой, который, сев отдохнуть в лесу на пень после тяжелой работы и услышав призывы кукушки, спрашивает ее о том, сколько ему осталось жить. А кукушка, как бы с издевкой, возьмет да и прокричит один раз: «Ку-ку!» И затихнет совсем. Каково ему после этого жить дальше?

Потом я подумал, какая удивительная штука – жизнь, и как прекрасен мир! Я вдруг вспомнил, что люблю соседнюю березу, этот маленький пень, чашку чая в руке; люблю кукушку, гадающую на дереве, люблю всех своих знакомых, люблю вообще людей…

Я встал с пня, подошел к соседней березке и провел ладонью по ее шершавой коре, при этом вспомнив мельком эпизод из «Калины красной». Посмотрел вверх и улыбнулся. Как же хорошо!

Набрав в легкие побольше воздуха, я перекрестился, допил чай, надел на плечи рюкзак и двинул по тропинке в обратный путь, наслаждаясь своим настроением. Из рюкзака веером торчали веники.

2011, г. Саранск

В августе

Настала пора собирать скошенную траву. Яркое солнце стоит высоко. В полях, на роскошных просторах, на делянках собираются работники с вилами, граблями, тележками. Повсеместно подъезжают грузовички, УАЗики и легковушки с прицепами для перевозки сена. Женщины сгребают сено в копны, мужчины поднимают копны на вилы, тащат над собой, складывают в тележки, везут к автомобилям и наваливают в кузова. Кто-нибудь стоит в кузове и укладывает равномерно погруженное сено. Дети граблями собирают упавшую с вил траву в новые кучки. Заготовка идет везде. Птицы поют сверху, подбадривая работников.

Мальчик лет десяти прыгает на погруженном сене, что-то кричит радостно, пока мужики принесут очередную порцию. Тогда он распределяет ее равномерно по кузову. Накидывают сена сверху до того, что кузов становится почти невидимым.

На соседнем участке женщины ждут очередной приезд грузовичка, разговаривают, пьют ягодный прохладный морс.

Повсюду стоит терпкий, одурманивающий аромат скошенного, нагретого солнцем разнотравья, преимущественно желтого рапса. Его подвяленные стебли и цветки пестрой простыней покрывают окружные луга. Вяло летают, прыгают и ползают бесчисленные насекомые. Пчелы садятся на редкие цветки, не попавшие под острые лезвия кос, и собирают пыльцу, стрекозы же облюбовали торчащие из земли, срезанные пополам стебельки. Солнце выкрашивает оголенные руки и спины в алый цвет…

К вечеру безлюдные обнаженные поля кажутся еще просторнее, а в ближайшей деревушке в каждом дворе отвесно поднимается сизый дым от затопленных бань.

2011, г. Саранск

О поездке в Чирково

Выехав из села, я пересек железнодорожные пути и, оставив слева позади себя большой пруд, помчался на север.

Я ехал из Лунино, где у меня были работы, домой в Саранск. На автомобиле до Саранска можно добраться двумя путями: более живописной местностью по федеральной трассе вдоль Сурского леса и реки Суры или же проехать по дороге местного значения степными долинами до трассы на Рузаевку. У меня оставалось немного времени и было еще одно важное личное дело, поэтому я выбрал второй маршрут.

Дорога в две полосы змеей тянулась к горизонту. Редкие встречные автомобили с шумом проносились мимо, в приоткрытое окно врывался горячий воздух, приглушая радиоприемник. Вокруг до самого горизонта были видны огромные пространства полей, засеянных разными культурами и отгороженных друг от друга посадками деревьев или оврагами в зарослях кустарников. Все это таяло в нагретом за день воздухе, как сквозь едва заметную вуаль. Но солнце уже перевалило зенит и медленно направлялось к горизонту в точку своего заката.

Там, где я сейчас ехал, в конце XVII века была граница Русского государства, далекая периферия его, выдвинутая вперед от основного населения, его защитная полоса, охранявшая покой русской земли от неспокойных ее соседей, приходящих на разбои и грабежи из Дикого поля.

Я представил себе те далекие времена, когда мчались здесь между станицами отряды засечных сторожей, высматривающие зорким взглядом непрошеных гостей из чужой земли. Как, должно быть, жутко смотрелись в их глазах эти бескрайние долины и пространства заросшей бурьяном земли, от самого горизонта ожидавшие всякую минуту появление неведомой чужестранной дикарской силы, желающей нарушить их покой, разорить их поселения, убить их сыновей и увести в рабство их жен и дочерей. Особенно жуткими мне представлялись их ночные дозоры. О чем разговаривали они друг с другом, проезжая верхом на лошадях, неся охранную вахту и о чем думали?

Чуть позже, уже в начале XVIII века, когда границы государства отодвинулись еще южнее, а сама Россия встала на путь усиления и превращения в империю, в этих местах стало спокойнее, и ее начали осваивать переселенцы из центральных районов. Тогда-то в этих краях появился и осел для жизни некий стольник Степан Григорьевич Чирков, упоминаемый в боярских списках XVIII века: «От августа в 28 день по смотру боярина Тихона Никитича Стрешнева для старости от службы отставлен», «137 дворов», и вот эта еще запись с условной датировкой 1706 годом: «Умре»… Так или иначе, но село, в которое я держал путь, и сегодня называлось в честь этого отставного стольника, а может быть, и его служивого отца или деда, был же он Чирковъ сын…

Село называлось Чирково: «село Ивановское, Чирково тож». Отец мой в самой ранней юности приезжал сюда летом вместе с братом и своими родителями, моими дедом и бабкой, к их родителям, моим прадедам. Мои корни по отцу были с неизвестных времен отсюда, и хоть мы и не упоминаемся ни в каких боярских списках, поскольку были обычными крестьянами, но запись и о наших предках, полагаю, была хранима здесь сначала в старой церкви, ведущей свою историю от 1779 года, много раз перестраивавшейся и в один год спасшейся от большого пожара, бывшего в селе, потом в новой, построенной здесь и освященной в самый последний год царской власти, за год до рождения моего деда Петра Никитовича…

Тогда сюда добирались на лошадях от железнодорожной станции в Лунино по проселочным и полевым дорогам. В связи с этим вспомнился мне один факт.

Мой дед большую часть жизни увлекался фотографией, фотографические карточки хранились у него в кабинете в шкафу в коробке от патефона. Там они лежали стопками. У меня был свободный доступ к этому архиву, и я часто смотрел эти фотографии, перебирал их, когда гостил у них один, без своих двоюродных братьев, то есть когда не было шумной компании и игровых идей и я мог заняться созерцанием, мыслями, тогда непонятными еще и для меня самого. Когда открывалась эта коробка, оттуда доносился запах фотографий, старинных денег (тоже хранившихся там) и чего-то еще, напоминающего книги. Мне кажется, этот запах добавлял просмотру фотографий еще более значимости и интереса, как бы посвящая меня в какие-то тайны того, что на них было запечатлено. Помню, меня всегда поражала там серия фотографий похорон брата моей бабки, который перед Новым годом, задержавшись по делам в Лунино, выехал поздно домой и, быв выпившим, заснул по дороге на повозке, а лошадь сбилась с пути, и он замерз.

На этих фотографиях, черно-белых, он лежал в гробу, вокруг стояли родственники, а его лицо, мертвенно-бледное, было покрыто темными пятнами. Тема смерти тогда впервые в жизни открылась для меня: жуткими, непонятными чувствами и мыслями.

С этими мыслями и воспоминаниями я доехал до села Михайловка. Это была достаточно большая деревня, во времена детства моего деда имевшая единственную школу в округе, в которой он и учился. Он мне рассказывал, как ребенком ходил по полю вдоль речки Ломовки в школу, по дороге играя в свои детские игры. Зимой посещение школы было более стабильным, в период посевной и сбора урожая приходилось часто пропускать занятия, помогая по хозяйству. Сейчас от Михайловки до Чирково есть асфальтовая дорога, на которую я повернул.

Пока подъезжал, сердце начало сжиматься, как будто ожидая чего-то особенно важного. В самом деле, все эти прошлые рассказы деда о своем детстве, все это представление российской глубинки, деревни мною, ребенком, родившимся и жившим в Средней Азии, было больше похоже на картинки из книжки, на легенду, давно и много раз прочитанную, на созданные по этим книжкам образы. А теперь я еду, чтобы увидеть то, с чего рисовались эти картины и образы. Увидеть наяву…

В Ташкенте на Северо-Востоке (так назывался район, где жили в конце жизни мои дед и бабка) у пятиэтажных панельных домов с двух сторон, кроме двора, были еще и свои огороды. Там росли и садовые деревья – вишни, абрикосы, черешни, персики, – и кустарники (особенно мне запомнились густые кусты ежевики), и много всего, что в здешних краях почли бы за экзотические дары природы. Но тогда меня привлекала растущая в одном из огородов, привезенная из России березка. Обитающая вне своего ареала, она была высокая, но тонкая в стволе. Сам ствол был бархатисто-белый с черными чечевичками, и так хотелось его всегда потрогать! А взор на нее всякий раз вызывал во мне какую-то непонятную тоску по исторической родине, по России, в которой я тогда и не жил. Можно думать, что все это берется из книг и рассказов взрослых, но я все же думаю, что в том числе есть и некоторая память, передающаяся нам от наших предков дальних и ближних, которая позволяет судить и вспоминать о вещах, лично с которыми не сталкивался. Не от этого ли многие из нас испытывают столь странные ощущения, посещая развалины античных городов?

Дорога в Чирково проходит по широкой вершине пологого холма, и сама деревня, когда к ней подъезжаешь, лежит как на ладони, спускаясь склоном к руслу реки. Вон и сама речка – Ломовка; а вон по тому полю, вдоль реки, дед ходил в школу…

Я повернул в деревню. Дорога пошла вниз по одной из главных улиц, по краям которой стояли дома. Проехал и магазин, по пути встретил молодую маму с ребенком в коляске. Потом небольшой скверик с местным домом культуры и памятником погибшим воинам, ушедшим на войну из этих мест. На обелиске есть и наша фамилия, брата деда. Но к этому я еще вернусь. Я решил сначала осмотреть место, где был дом родителей моего деда, а потом уже на обратном пути заехать к памятнику в сквере.

Не помню теперь, каким образом я нашел именно то место, где был их дом. Наверное, повезло, что к нему идет главная дорога в селе. Подсказал и отец, которому я позвонил, когда уперся в старый мост через Ломовку, деревянный, с настилом из ржавых кусков листового проката, по виду построенный очень давно, теперь ветхий и зыбкий. Переехать речку по нему я не решился. Припарковав здесь машину, я вышел. Отец по телефону рассказал мне то, что он помнил об этом месте, сказал, что в речке они детьми, когда приезжали сюда с родителями, купались, и на его памяти она была достаточно широкая. Теперь же обмелела и вся заросла рогозом по берегам и кувшинками. И этот мост отец тоже помнил из своих детских воспоминаний, вряд ли его перестраивали с тех времен.

Точное место расположения дома мы определили уже позже, по сделанным мною фотографиям. Теперь же я могу это рассказать. Двор располагался сразу по правую руку от моста, если его пересечь, на небольшом возвышении над руслом речки. Сейчас там остались лишь остатки фундамента, густо заросшие травами и сорняками, углубления от него. Это была уже окраина деревни. Я перешел по мосту, на обратной стороне сделал несколько фотографий с разных ракурсов. Стоял, представляя, как давно вот здесь деда ребенком будили ранним утром, сонному давали с собой еду, сажали на лошадь и отправляли в поле пасти стадо, как он зимними днями уходил в школу, как резвились в речке уже его дети, мой отец с его старшим братом… Все то, что мне рассказывалось когда-то. Странные это были ощущения.

Потом я пошел к машине, думая, куда теперь. К мосту спускался мужик. Я решил его поспрашивать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.