Дима Литвиненко
Вечность придумали осенью

ОНА (удивлённо). Так он один!

ОН. Да.

ОНА. Совсем один?

ОН. Если ты один, то ты совсем один.

Сэмюэль Беккет

1. Лёд, который никому не нужен

Официантка выглядела миловидной. Даже не так. Она выглядела субъективно миловидной. Субъектом был я.

Обыкновенно, представительницы данной категории труда мной не воспринимаются как носители той или иной степени привлекательности. Скорее, они подсознательно оцениваются на предмет соответствия духу заведения, в котором работают. Понятно, что любое уважающее свои финансовые показатели заведение приложит максимум усилий, чтобы такое соответствие обеспечить. И мне, как правило, только и остаётся, что его констатировать и благополучно переключиться на другие объекты внешнего мира. Сказанное вовсе не означает, что я принципиально не собираюсь всерьёз воспринимать тружеников этой сферы услуг. Но во избежание ненужных энергетических растрат, подсознание привыкло фиксироваться лишь на их рабочей ипостаси.

Как бы там ни было, с официанткой Дашей, которая только что принесла мой заказ, вышло иначе. О том, что её зовут именно так, мне сообщил небольшой белый бейдж, на котором чересчур крупным шрифтом было напечатано это имя. Оно заполняло почти всё пространство втиснутого в прозрачный пластик прямоугольника, и это казалось несколько вызывающим. Не в последнюю очередь такой эффект возникал за счёт внушительных размеров бюста, на котором помещался этот опознавательный знак.

– Ваш виски, «Кола», лёд.

Я отвлёкся от созерцания бейджика и всего, что имело к нему отношение.

– Спасибо.

Она аккуратно, не торопясь, расставила эти предметы на столе передо мной.

– Приятного отдыха.

Сказав выверенную глобальным рабочим временем всех официантов города фразу, и, как водится, не вложив в неё причитающегося смысла, официантка Даша улыбнулась и собралась уходить. Однако и у меня были припасены привычные для подобного заказа слова:

– Лёд можете забрать.

Я уже давно не удивляюсь, что в девяноста шести процентах случаев вместе с виски мне приносят и лёд. При том, что я не только об этом не прошу, а даже специально подчёркиваю ― делать этого не надо. Срабатывает ли некая профессиональная установка или довлеет прочно укоренившееся в сознании потребителя клише? А может, действительно большинство заказов этого алкоголя сопровождается просьбой принести кубики замороженной воды? Этого я не знаю. Но факт всё ещё остаётся фактом. И если раньше я просто не обращал на лишнюю ёмкость внимания, то с недавнего времени стал просить, чтобы её вернули туда, откуда принесли. А по возможности – расплавили и залили обратно в водопровод. Дело в том, что мне стало неприятно наблюдать лёд в том зыбком и невзрачном состоянии, в котором он оказывался через какие-то десять минут. Начинал мерещился отголосок неумолимого течения времени. Пожалуй, что так.

– Передумали? – официантка Даша приняла недоумённый вид.

– Ну… ― я слегка помедлил, соображая, что она имеет в виду, и стоит ли ей знать о своём профессиональном упущении. Решив, что не стоит, кивнул.

Девушка снисходительно улыбнулась, констатируя этим, что я сам не знаю, чего хочу и только доставляю ей лишние неудобства, но, так и быть, она с этим справится.

– Давайте всё же оставлю его здесь. Вдруг снова передумаете, – произнесла она, подмигнула и ретировалась. Помимо льда у меня осталось ощущение, что мне нахамили – причём достаточно тонко и совершенно незаслуженно.

Я спешно потянулся за стаканом. Было нужно во что бы то ни стало удержать состояние спокойной отрешенности, за которым я сюда и пришёл. Каким-то образом его удалось достичь раньше срока, то есть до появления виски. Но такие невербальные оскорбления ставили всё под угрозу. Я отпил немного янтарного алкоголя и в ожидании изменений к лучшему принялся разглядывать хорошо знакомый интерьер.

Пожалуй, нет ничего странного, а может, и закономерно, что история начинается в питейном заведении. Конечно, там необязательно только лишь пить, но именно эта услуга для большинства являлась основной и даже целевой. В любом ресторане ведь тоже можно заказать хорошее вино. Тем не менее – мало кто ходит по ресторанам, чтобы изменить сознание на более дружественное всему вокруг. С барами аналогичный случай – их редко посещают лишь для того, чтобы получить особое гастрономическое удовольствие. Если это и имеет место, то как необходимая прелюдия или желательное сопровождение главного процесса.

Итак, это был обыкновенный бар, вывеской, тем не менее, обозначенный как «Limestone Cafe». Будучи обыкновенным, он обладал важными для меня качествами. В первую очередь, это мягкий свет. Днём он ненавязчиво вливался в безупречно, с точки зрения географии, расположенные окна. В такие окна, ощущая себя в зрителем, было приятно наблюдать за происходящей по ту сторону стекла жизнью. Тяжёлые тёмно-бордовые шторы, больше похожие на театральные кулисы, добавляли этому ощущению достоверности. Именно по этой причине я недолюбливал более свойственные барам полуподвальные помещения – в них невозможно было проделать ничего подобного.

Когда же солнце заканчивало работу, в помещении зажигали светильники, стилизованные под вычурные церковные лампады. Масла в них не было, а вместо настоящего фитиля там помещалась настоящая лампочка накаливания. Впрочем, необходимая схожесть была достигнута полностью, в том числе потому что освещали они, как и полагается лампадам, иконы. Изображены на них были, правда, не святые, а кто-то зачастую противоположный – представители музыкального шоу-бизнеса. Фотографии неоднозначных, но талантливых людей разных возрастов периодически менялись согласно порывам ответственного за это работника. Будучи вставленными в характерные рамки, они и вправду сильно смахивали на церковные образа, но ничего крамольного в том не виделось. Мне, по крайней мере.

Почти полное отсутствие пластика в составе мебели, а также достойный баланс между ценой и качеством предлагаемых напитков дополняли картину. Всё это не делало меня завсегдатаем, но побуждало в случае необходимости выбирать именно это место. Сегодня утром такая необходимость возникла.

Неспешно окинув внутренним взглядом день, что мне предстояло прожить, я достал из кармана мобильный телефон и положил на стол. В результате образовался бытовой натюрморт, который можно было бы считать классическим. Не хватало разве что пачки сигарет. Если верить часам на телефоне ― сейчас половина десятого утра. Это чересчур рано для любого алкоголя, но изначально я не планировал даже бодрствовать в это время. Увы, забыться шатким утренним сном не получалось, как отчаянно я не старался. Изнуряющие попытки пришлось прекратить около часа назад. Я как раз совершал очередной поворот вокруг своей, ещё горизонтальной, оси, и вдруг решительно упал с кровати прямо в новый день. При ближайшем рассмотрении он оказался пятницей. Для того чтобы смягчить падение, я и пришёл в место, где нормальные люди первую половину дня обычно не проводят. К сожалению, на соприкосновении с пыльным ковром падение не закончилось. Как выяснилось, это было начало.

Ровно месяц назад от меня ушла девушка. Сам по себе этот факт может быть источником как печали, так и радости. Ведь ситуации, как и люди, бывают разные. Но в данной ситуации я принадлежал к категории людей, от которых никто никогда и никуда не уходил. Вполне естественно, что когда я осознал такую закономерность, то сразу получил безотчётную уверенность в том, что подобного со мной произойти не может. В принципе. На это недвусмысленно указывала сомнительная статистика. Также вполне естественно, что когда это всё же произошло, я испытал потрясение, от которого окончательно не оправился до сих пор. Сегодня же мне предстояло поставить точку в написанном ещё месяц назад последнем предложении этой истории.

– Вам повторить?

Я вздрогнул. Голос застал меня врасплох. Видимо, потому что не сопровождался визуальным рядом. Официантка Даша произнесла реплику из множество раз сыгранной пьесы, когда находилась ещё за моим правым плечом. Она появилась лишь в следующую секунду с выражением равнодушия на симпатичном лице. Я недоумённо уставился на свой стакан – вопреки ожиданиям он и вправду оказался пуст. При этом стоявшая рядом маленькая бутылочка «Кока-Колы» осталась нетронутой и даже неоткрытой. Очевидно, я слишком сильно спешил укрепить столь шаткое этим утром душевное равновесие. Так что незаметно превысил свои же скоростные, а также технические нормативы. Всё-таки порой официанты проявляют удивительную бдительность. Даже чрезмерную.

Вторая порция в мои планы не входила. Равно, как туда и не входило так быстро выпивать первую.

– Да, пожалуй, ― нерешительно проговорил я и тут же почувствовал досаду, что сам же погубил такую простую схему потребления. В некоторой степени это была вина слишком наблюдательной Даши. ― Только давайте ограничимся тем, что я реально заказал, хорошо?

Поволока профессионального равнодушия неспешно сползла c её глаз, позволив разглядеть их настоящий цвет. Девушка смотрела на меня вопросительно и недоверчиво. Я вспомнил её снисходительную улыбку в ответ на просьбу унести лёд и с затаённым злорадством продолжил более твёрдым голосом:

– А вот это, если не затруднит, будьте добры забрать, – я указал на стакан, в котором изменение агрегатного состояния становилось всё заметнее. И, немного выждав, подмигнул. – Уже не передумаю.

Мне показалось, что её лицо приобрело немного бордовый оттенок. Словно вторя висящим неподалёку портьерам. Наверняка сказать было сложно – лето закончилось не так давно, и доказательства, что от него было взято если не всё, то многое, ещё оставались на коже в виде загара. Она открыла, было, рот, но в последнюю секунду остановилась, и слова так в нём и остались. Я практически мог рассмотреть буквы, из которых они состояли. Кивнув, – скорее себе, чем мне, – официантка Даша взяла в руку несчастный стакан и тщательно вытерла оставшийся кружок салфеткой, добытой из запасов столика. Закончив, беззвучно удалилась в пространство за моей спиной.

Я удовлетворённо откинулся на спинку диванчика. Потерянное было чувство равновесия и хоть какого-то контроля над происходящим в мире вернулось. Кроме того, пока девушка убирала со стола излишки воды, бейдж с её именем оказался прямо рядом со мной. Одновременно рядом оказалась и уже упомянутая грудь в белоснежной синтетической блузе. Все эти составляющие Дашиного облика неторопливо двигались в такт её руке. Внезапная близость к трепетным формам запоздало разбавила мою кровь вспомогательной дозой уверенности не только в мире, но и в себе. И даже заставила с минуту поразмышлять, не был ли Дашей инициирован такой манёвр намеренно. С предположением сразу двух противоположных и одинаково абсурдных причин. Либо демонстрация расположения в ответ на моё по-мужски некорректное замечание, либо проявление антипатии примерно за те же заслуги. Последнее якобы сопровождалось демонстрацией расстояния до вожделенной цели, которое уже не уменьшится. При этом антипатия вполне могла смениться на нечто противоположное. И вообще, по мнению некоторых, была лишь закономерным блокпостом на пути девушки к безоговорочной зависимости от мужчины.

Другими словами, виски был хороший, но такие раздумья ожидаемо напомнили мне о незавидном уделе моего сегодняшнего дня.

Как было сказано, месяц назад со мной в одностороннем порядке рассталась уже не моя девушка по имени Саша. Схема расставания была незамысловатой и состояла в следующем: вечером, вернувшись после работы на съёмную квартиру, я не обнаружил Сашиной обуви в прихожей. Как правило, этой обуви там было чересчур много.

На данном этапе я наивно порадовался – Саша наконец вняла моим просьбам и нашла изделиям из кожи место, где я бы перестал о них спотыкаться. Когда я не обнаружил на привычном месте в кухне её чашки, в желудке тревожно закололо, но у меня наготове была очередная оптимистичная гипотеза. Дело в том, что на этой чашке красовался обнажённый атлетически сложенный мужчина, стыдливо и несколько жеманно прикрывающий слишком развитые грудные мышцы. Логика и юмор картинки были в том, что он прикрывал наиболее выдающиеся части своего почти идеального, за одним исключением, тела.

Чашка эта мне никогда не нравилась. И ещё не нравилось, что Саша не особенно переживала по поводу того, что мне не нравилась эта чашка. И вдруг чашка исчезла. Вместе с грудой туфель у порога. Время строить самоуверенные догадки и делать такие же выводы.

Спустя полчаса из всех выводов остался один, единственно верный: исчезла на самом деле Саша. Причём исчезла, похоже, не только из квартиры, но и из моей жизни.

Справа и сзади возникла рука с наполненным на четверть стаканом. Вслед за рукой появилась её владелица. Бережно, но твёрдо она установила стакан передо мной. Так словно поставила точку или знак восклицания.

– Ваш виски.

Выдержав небольшую паузу (театральную, учитывая штору-кулису), Даша прохладно и очень выразительно добавила:

– Безо льда.

И так же выразительно-прохладно на меня посмотрела. Я не был готов к подобным проявлениям свободы воли у обслуживающего персонала и тут же опустил глаза. Машинально, чтобы как-то себя оправдать, я попытался извлечь салфетку из керамического держателя и положить под стакан с виски на подобие костера. Пресс салфеток оказался чересчур плотным и никак не хотел отпускать даже одну из них. Поскольку я оперировал одной рукой, салфетница, повинуясь всем открытым к тому времени законам физики, опрокинулась. Падая она задела стакан с драгоценным дистиллятом. Стакан, повинуясь тем же законам, выплеснул из себя небольшую часть содержимого. Я даже удивился, что на меня ничего не попало – возникло чувство, что план у официантки был именно такой.

Пронаблюдав нелепую цепочку событий, Даша протянула руку к злосчастной салфетнице и легко справилась с тем, что мне оказалось не под силу. Вытерла извлечённым трофеем разлитый виски, расставила предметы на столе по штатным местам и выпрямилась. Скорее всего, после этого она посмотрела на меня полным торжества и презрения взглядом. Определить было сложно – я даже не пытался поднять глаза выше чудом уцелевшего стакана и только ждал, когда она уйдёт. Или, что ещё лучше, когда велюровая обивка дивана подо мной треснет, разверзнется – и я провалюсь прямиком в подвал. Даже не смотря на то, что недолюбливаю подобные помещения.

Но вместо звука шагов, я услышал её голос, сдобренный, хоть и не так сильно, как я ожидал, надменностью и безмятежной констатацией своего превосходства:

– Приятного отдыха. Да, вот ещё. Судя по заказу, вы любите купажированный виски самого нижнего ценового диапазона, который тем не менее, обладает приятным мягким вкусом, не свойственным дешёвым сортам. Я могла бы посоветовать вам обратить внимание на шотландскую марку *****.

Из-за параллельного осмысления её очередного шага по занижению моей самооценки, название я пропустил мимо ушей. Наконец подняв глаза, увидел, что она выжидающе на меня смотрит. Очевидно, чтобы она ушла, нужно было что-то ответить.

– Окей, – сказал я.

Официантка Даша понимающе улыбнулась и продолжила более добродушно:

– Думаю, вы о таком не слышали. Действительно, бренд в городе мало представлен, – девушка прищёлкнула языком, набирая порцию воздуха для дальнейшего разъяснения. Так обычно делает человек, достаточно увлечённый собственным рассказом, чтобы не интересоваться, увлечён ли его собеседник рассказом в той же степени. По неизвестной мне причине этот звук, с последующим глубоким вдохом и монотонно-воодушевлённой речью, всегда вводит меня в состояние сродни транса. В голове при этом включается небольшой распылитель розового тумана. – Я, например, – продолжала Даша, – знаю только одно место, где он бывает. В районе бывшей табачной фабрики есть нечто вроде гостиницы. Старое здание, может быть, это совсем и не гостиница… По крайней мере, она никак не называется. Но на последнем этаже есть бар, я там некоторое время работала официанткой. В меню там вообще нет виски. Но если вежливо попросить скотч, то принесут именно эту марку.

Она замолчала и снова пытливо на меня посмотрела. Я не вполне понимал, как оценивать вышеозначенную информацию и, в частности, цель её озвучивания. Промелькнуло предположение о работе менеджером по продажам или торговым представителем. Мысль столь же несуразная, как и сама ситуация. Даша продолжала смотреть сверху вниз, ожидая моего хода. Я прочистил горло и спросил как можно более непринуждённо:

– А как называется бар?

– «Семь».

Она ответила моментально, словно ждала именно этого вопроса. Так словно ждала его всю жизнь. Ощущение нереальности происходящего достигло пика. Не удержавшись, я схватил стакан с купажированным виски самого нижнего ценового диапазона. Сделал хороший глоток, несвойственный для потребления даже дешёвых сортов этого напитка, и чуть поморщился. Хорошо хоть, не смотря ни на что, он обладал приятным мягким вкусом.

Невозмутимо проследив за моими действиями, официантка Даша с исключительной доброжелательностью поинтересовалась:

– Что-нибудь ещё?

Пригубив немного колы, я скептически посмотрел в окно слева от меня. Солнце не доползло ещё даже до зенита.

– Счёт, пожалуйста.

2. Cannot be completed as dialed

На ожидаемо последовавшие звонки, Саша, моя, по ещё неподтверждённым данным, бывшая девушка, не отвечала. Тревожить по телефону её родителей, к которым она, скорее всего, и отправилась, а тем более самому являться к ним я в тот вечер не решился. Всё же для меня слишком буквальный смысл имеет выражение «личная жизнь» – я плохо переношу, когда этой жизни хоть как-нибудь касается кто-то, напрямую в ней не состоящий. Родители любой из сторон в ней не состояли, но при этом были лицами максимально заинтересованными. Их касаний я старался избегать в первую очередь. Как правило, они не только желали, но и, к сожалению, могли на эту жизнь определённым образом влиять. И далеко не всегда предугадываемым.

На следующий день я снова позвонил, в этот раз воспользовавшись телефоном, номер которого был ей неизвестен. В ответ на мою надежду услышать хоть какие-то объяснения неприятный женский голос сообщил, что мой любимый абонент сейчас совершенно мне недоступен. Причём явно намекая, что доступен он не будет уже никогда.

Вечер того дня я провёл за непрерывным поглощением чая и безуспешными попытками смоделировать ситуацию, где я звоню в дверь Сашиных родителей, о чём-то у них спрашиваю и при этом не выгляжу жалко. Когда, допивая очередную чашку, я раздумывал, не сменить ли её на стакан – для более продуктивной работы – на мобильный телефон поступил звонок прямиком из моделируемого пространства. Я сделал глоток и, закашлявшись, нажал на значок телефонной трубки, которую всё реже приходилось видеть в натуральную величину:

– Алло!

Из-за того, что я не успел как следует прочистить горло, буквы прозвучали с излишним надрывом. Так словно я принял звонок из последних сил и то лишь потому, что он был жизненно важен. Естественно, это было не так – сил у меня ещё хватало.

– Здравствуй, Денис. Это Сашина мама. Тебе удобно сейчас говорить?

Её голос звучал спокойно и вежливо. Впрочем, как всегда.

– Добрый вечер, Светлана… – я судорожно попытался вспомнить её отчество. Григорьевна или Георгиевна. В эту подлую ловушку наверняка попадались многие, у меня же с моей никудышней памятью на имена шансов было мало изначально. Секунды, отпущенные на правильный ответ, истекали, а с другой стороны незримого телефонного шнура никто не спешил на помощь, хотя застывшая на неопределённой ноте интонация на это намекала.

Чтобы как-то сгладить риторическую оплошность, я откашлялся и, мрачно понимая, что вряд ли дальнейший разговор окажется удачнее, продолжил:

– Я как раз собирался вам звонить.

– Денис…– Светлана Георгиевна замолчала, видимо, подыскивая дальнейшие слова. А может быть, тоже пыталась вспомнить моё отчество, когда-то озвученное по её просьбе. И я тоже совсем не пытался ей в этом помочь.

В конце концов, она решила начать сначала, но более решительно, о чём свидетельствовал вздох, сопровождающийся характерным звуком. Такой можно услышать в ситуации, когда человек долго сидел и молчал и вдруг резко открыл рот с желанием что-то произнести.

– Денис, мне в определённой степени неудобно выполнять просьбу своей дочери, я даже убеждена, что ей вовсе не следовало вмешивать меня в ваши личные дела и просить о подобных вещах. Тем не менее…

Светлана Григорьевна была исключительно приятным в общении человеком. Не в последнюю очередь из-за умения (порой казалось, врождённого) так искусно и аккуратно пользоваться русским языком. Жаль, что у её дочери этот навык был выражен не столь ярко, как того хотелось. В любом случае, становилось ясно: предчувствия оправдывались и теперь, когда они превратились в ещё не озвученный факт, мне даже полегчало.

– Я мало осведомлена, что у вас стряслось, – продолжала Сашина мама, – да и при любых обстоятельствах не стала бы вмешиваться. Вы оба вполне взрослые, чтобы самим знать, что для вас лучше. Поэтому просто передам тебе просьбу. – Она слегка замешкалась, а я весь обратился в слух – давно мне не было так интересно. – Саша вчера уехала из города, на неопределённое время. Как я понимаю, ты не подозревал о планировании данной поездки… – Светлана Георгиевна замолчала, видимо ожидая реакции. Однако, не смотря на количество выпитого, у меня сильно пересохло во рту, и любая попытка что-то оттуда извлечь вполне могла оказаться провальной. В ожидании продолжения я перестал дышать и, вероятно, приняв молчание за подтверждающий кивок, женщина продолжила:

– Поверь, Денис, для нас с её отцом это было таким же сюрпризом… – в её голосе прозвучало смутное сожаление. – Так или иначе, она уехала, запретила сообщать тебе куда именно и даже сменила номер мобильного телефона. Но об этом ты, наверное, и так догадался.

Я почему-то не догадался.

– А напоследок моя дочь всё-таки сумела настоять, чтобы я позвонила тебе и попросила вернуть её золотую цепочку с кулоном.

Последнюю фразу Светлана Григорьевна проговорила несколько быстрее. Видимо, чтобы наконец с ней разделаться. Думаю, для неё это была самая неприятная часть свалившегося на родительские плечи задания. Я представил, что она даже зажмурилась в конце. Впрочем, это было бы очень нетипично для такого выдержанного человека. На самом деле это я зажмурился, когда услышал последнюю обращённую ко мне, пусть опосредованно, просьбу Саши. Моей бывшей девушки. Хотел что-то сказать, но не придумал что. Возможно, просто не знал какие слова уместней произнести, чтобы не выдать своего состояния.

– По словам Саши, она забыла её в спешке, оставила висеть на водопроводном кране в ванной комнате. Упомянула, что всегда её там вешает перед тем, как… Денис, ты меня слушаешь?

Её голос зазвучал немного растерянно.

Я машинально кивнул и тут же поспешил снабдить свой жест утвердительно-неразборчивым бормотанием.

– Это золотой кулон на цепочке. Наш с отцом подарок в связи с выпуском из университета. Не понимаю, как можно забывать такие вещи. Ты наверняка его уже заметил…

Я почему-то не заметил. Хотя я, конечно, хорошо знал, о каком украшении идёт речь. Саша носила его постоянно. Мне и самому оно очень нравилось. По разным причинам. Возможно, даже больше, чем Саше.

Слушая Светлану Георгиевну, я прошёл в ванную комнату и уставился на красный металлический кран, перекрывающий подачу горячей воды. Там небрежно висело ювелирное изделие: золотая цепочка и на ней кулон в форме сердца с явно увеличенным правым предсердием. Кулон был усеян маленькими осколками стекла с впечатляющими показателями преломления и дисперсии.

Всё-таки хорошо, что я не обнаружил его ранее: была бы основательная причина думать, что Сашино исчезновение временно. Нельзя же вот так запросто оставить подобную вещь там, куда больше не собираешься возвращаться никогда.

– Денис, – похоже, Светлана Григорьевна смирилась с моей нынешней немногословностью, – я прекрасно понимаю, что тебе не очень приятно всё это выслушивать. Мне точно так же неприятно это озвучивать. В конце концов, то, о чём попросила меня дочь, я выполнила… – Голос её, и так будучи достаточно мягким, смягчился ещё сильнее. – Ты ведь знаешь, я всегда к тебе хорошо относилась, хоть ты и не особенно стремился к общению со мной и Сашиным отцом. Поэтому я совершенно не собираюсь чего-то требовать от тебя и тем более упрекать. Поступай, как почувствуешь нужным.

Она замолчала. На этот раз окончательно. Нужно было реагировать.

Я бережно снял цепочку с крана и поднёс к глазам. В переплетениях благородного металла безучастно отразилась неизбежность, и тут я вспомнил, какой из двух вариантов имени правильный.

– Светлана Георгиевна, – не без труда мне удалось придать голосу необходимые спокойно-уверенные интонации. – Когда вам будет удобно, чтобы я заехал?

– Когда сочтёшь это возможным, Денис, – любезно, как и всегда, ответила Сашина мама.

3. Человек, который сидел справа

В ожидании более чем стандартного для такого заведения счёта я вызвал такси. К месту назначения без особых хлопот можно было добраться и более дешёвым и экологически чистым видом транспорта. Но я рассудил, что пока буду им дёшево и чисто добираться, моя точка сборки, которую, несмотря на все перипетии со льдом, удалось ощутимо сдвинуть, вполне может вернуться на прежнее место. А это помешает выполнить задачу, не потеряв того спасительного ощущения, что я всего-навсего следую естественному ходу событий.

Наверное, отправляться к Сашиным родителям в состоянии хоть и слегка, но всё же изменённого сознания было не самой лучшей идей. По существу, это был поступок крайне безответственный. Однако я оказался сильно уязвим перед лицом неотвратимого и в той же мере нелепого окончания того, что по всем моим внутренним убеждениям не имело ни причины, ни права заканчиваться. Уязвим, но не безоружен.

Счёт не несли, а такси всё не вызывалось. Учитывая теоретическую простоту исполнения обоих желаний, у меня возникло подозрение, что они взаимосвязаны и могут осуществиться лишь в комплексе. Наконец, в очередном смс-сообщении вместо вежливых извинений за отсутствия машин в районе и смысла в существовании я увидел номер и точное время прибытия машины с таким номером. Тут же подошла Даша. Положив на стол бело-лимонную картонную книжечку и не проронив ни слова, она плавно исчезла у меня за спиной. В книжке скрывались цифры моей задолженности, одной из строк значился стакан растаявшего льда, что так никому и не пригодился.

К сожалению, она не принесла этот самый стакан – мы могли бы вместе посмотреть, как там без следа растворились положенные ей чаевые.

Я вышел на улицу и тут же зажмурился от яркого пятничного солнца. Последний день сентября близился к своей середине, но в силу присущих пятнице качеств, для многих он будет продолжаться ещё долго. Он будет продолжаться, даже когда по всем временным нормам уже закончится. В особо сложных случаях он будет продолжаться, даже когда по всем нормам закончится день следующий.

Сколько он продлится в моём случае я не представлял. На мой взгляд, этой пятнице вообще не стоило начинаться.

Я поискал глазами своё такси и, не обнаружив его, прикинул, каким путём мы с таксистом поедем к Сашиному дому. Переместил тёмные очки из внутреннего кармана плаща на нос и не спеша направился в соответствующую сторону. Выйдя из бара на залитый тёплым светом тротуар, я отметил, что вовсе не зря туда заходил. Однако пришлось признать, что я всё ещё нервничал. На это указывало, например, то, что я не просто не хотел, а не мог простоять десять минут, обещанных смс-сообщением, в состоянии относительного покоя. Мне явно было необходимо начать двигаться с определённой скоростью, чтобы эта инерциальная система отсчёта приобрела хоть какое-нибудь, пусть и относительное, равновесие.

Вскоре шаткий баланс был достигнут. Уровень оживлённости проспекта в это время дня стремился к образцовому. Количество людей, попадавшихся навстречу, а также обгонявших меня, позволяло ощутить себя одному в этом спонтанном путешествии. В то же время оно было достаточным, чтобы не показаться себе единственным человеком, который идёт туда, где уже давно никто ничего не ловит.

Солнце лениво и безучастно освещало дорогу мне и всем, кто по стечению обстоятельств брёл куда-то рядом по этому притихшему в преддверии холодов городу. Как будто если он, город, притворится мёртвым, зима пройдёт мимо, подумав, что здесь ей всё равно нечем будет заняться. Но я, конечно, преувеличиваю – город совершенно не выглядел мёртвым. Ни сейчас, ни раньше. Возможно, поэтому зима никогда не оставляла его без своего внимания.

Чтобы удержать сознание в равновесии, его должны были покинуть мысли, отправившись неторопливо кто куда. Но для этого их необходимо было додумать. Встречающиеся на моём пути к нежеланной цели существа уже не казались двумерными моделями без характеров и судеб, созданными, только чтобы я не считал себя последним жителем планеты. Мало-помалу модели становились трёхмерными, каждая со своей историей и, быть может, свободой воли. Достаточно сложно вообразить, но, похоже, у каждой была своя собственная жизнь. Вероятно, наполненная ежедневной радостью и понимаем сути, но не исключены неурядицы, головная боль и депрессии. Вероятно, далеко не все знали, куда именно они плетутся сейчас практически на ощупь в под всё ещё согревающими лучами. Но обязательно был тот, кто не сомневался в конечной точке своего трипа. Хотя видел лишь мираж в пустынном городе, забитом двумерными фигурками, у которых, в отличие от него, нет ни истории, ни цели, ни смысла. Впрочем, кто знает, может этот мираж, никогда не существовавшее нечто, превратится в саму реальность, стоит лишь дотянуться и ухватить рукой то, что ещё секунду назад было воздухом.

А какие, если задуматься, у них могут быть цели, у живых манекенов, что встретились мне на пути? Надо полагать, не глобально-долгосрочные и скорее всего несбыточные, а больше сиюминутные. Хотя в таком случае это и не цели вовсе, а просто дела. Вернее всего будет связать их с так называемой работой. Всякая область, где у нас что-либо не вышло, несостоятельность в чём-то (осознанная или, скорее всего, нет), забытые детские мечты, люди, которые исчезли из нашей жизни вопреки нашей воле или, что хуже, вопреки нашей воле так в ней и не появились… Всё это и отсутствие многого другого с большим или меньшим успехом заполняется и компенсируется жертвой, которую мы с готовностью несём на алтарь всеобщего времени. Жертвой при этом тоже выступает время – только уже личное. Собственное. Именно его и отдают без оглядки на растерзание работе. Кому-то желанной, а для кого-то и ненавистной.

Человек всегда приносил жертвы явлениям, сущности которых не понимал. С работой всё так же – мне кажется, в первую очередь она нужна людям, которые не умеют справляться со своим временем.

Я собирался было подумать о том, что здесь есть и другие аспекты. Более явные и реальные стороны этого многоугольника. Такие как вынужденное обеспечение своего существования, например. Или пристрастие к различным благам материально-физического, а если повезёт, то и духовного, свойства. Или же то, что часто скрывается за предыдущим пунктом – ничем не разбавленная и не омрачённая любовь к деньгам. Кроме того, при соблюдении никому не известных начальных условий спонтанно может проявиться совершенно иной вид любви, редкий и малодоступный – к собственно приносящей доход деятельности.Но легче встретить суррогат подобного чувства: он всего-навсего маскирует что-либо перечисленное и неперечисленное выше.

В итоге, ничего из этого так и не успело оформиться в мысль, зависнув где-то над головой облаком неясных ощущений. Из кармана джинсов доносились звуки композиции “Life in Technicolor” – звонил мой телефон. Когда я это заметил, Крис Мартин вальяжно допевал первый куплет – видимо, телефон звонил уже какое-то время. На дисплее незнакомый номер, таксист, надо думать. Таксисты они такие, всегда звонят с незнакомых номеров. Я неохотно вернулся в реальность:

– Слушаю.

– Это я слушаю! – раздался матёрый бас. – Уже минуту гудки слушаю. Дружок, ты бы мелодию какую поставил что ли, раз трубку не берёшь! Мне бы ждать веселей было.

Определённо, это был таксист.

– А я поставил, – уныло сказал я. – Слушал вот.

Мой собеседник такому ответу обрадовался.

– Слушать на концерте будешь, тогда телефон можешь вообще выбросить! – ещё более матёро ответил он и рассмеялся. Задорным смехом человека, кругозор которого не слишком широк, но он досконально изучил всё, что в него в своё время попало, и превосходно в этом разбирается. – Ну так как, вызывали такси или что? Или мне заводиться и уезжать?

Профессиональные навыки обязали его рефлекторно перейти на “вы”.

– Если вы подъехали к “Лаймстоун”, то уезжайте. Несколько кварталов в сторону центра. А дальше вместе поедем.

– Несколько это сколько? – деловито уточнил он, ничуть не удивившись корректировке маршрута.

Я огляделся по сторонам. Похоже, размышляя об относительном и абсолютном отсутствии смысла в жизненной дороге моих случайных спутников, я не заметил, как сам зашёл по этой дороге неоправданно далеко.

– Знаете, где кинотеатр «Гараж»? Жду вас напротив.

– Ждёшь прямо у «Гаража», раз такое дело, – профессиональные рефлексы долго не продержались, – нам же в другую сторону. Я на светофоре развернусь.

– Да как угодно.

– Три минуты! – соврал он, зачем-то снова задорно рассмеялся и повесил трубку. Условно повесил, разумеется.

Возможно, он обрадовался перспективе надбавки к объявленному тарифу, а может – просто был позитивным, добрым человеком. В любом случае, я догадался, что добраться до конечной точки своего унылого квеста, наблюдая в уютной тишине за проносящимся снаружи осенним городом, мне не грозит.

Через пять минут сверкающая тщательно отполированными округлостями и ничем более не примечательная «Skoda Fabia» остановилась на перекрёстке в левом ряду – горел красный свет. Невидимая рука включила указатели поворота. Светофор подмигнул в ответ и сменил красный гнев на зелёную милость (фаза жёлтой неопределённости была привычно быстрой и прошла мимо внимания). Не давая опомниться водителям на противоположной стартовой линии, моё, судя по номерам, такси ловко выполнило рискованный разворот. Из-под капотов, уцелевших лишь благодаря чуду и точному расчёту, мгновенно раздался шквал высокочастотного негодования. «Skoda» просигналила что-то неразборчивое в ответ и притормозила у тротуара в полуметре от меня.

Не мешкая, я открыл пассажирскую дверь и увидел моего ещё недавно виртуального собеседника прижимающим мобильный телефон плечом к уху. В это же время в моём кармане уже готовился снова запеть Крис Мартин. Мы с таксистом без труда сопоставили оба факта: первый телефон тут же переместился в руку, второй перестал воспроизводить музыку. Я понял, что моему личному, хоть и временно, водителю кое-что известно о ценности секунд. Вряд ли у него есть нужда что-то подкладывать на вышеупомянутый алтарь. А даже если бы такая нужда и существовала, вряд ли он часто располагает необходимым для обряда ресурсом. Его часы явно шли быстрее моих.

– На Елисеевскую? – спросил я на всякий случай.

– Давай садись! – добродушно не ответил он на мой вопрос.

Вообще-то я не люблю подобной ничем не обоснованной фамильярности. Но у меня редко получается дать это понять её источнику. Особенно если фамильярность эта не агрессивна, а, напротив, как сейчас, приветлива. Кажется, будто человек льнёт к тебе со всей распахнутой, пусть непрошено, душой, а ты берёшь эту его душу за краешек и с размаху захлопываешь обратно, так что с потолка штукатурка обсыпается. Ещё и ищешь глазами щеколду, чтобы предотвратить возможный рецидив (некоторые и впрямь умудряются её иметь). По моему мнению, так поступать с душами негуманно, а сделать это тихо и деликатно пока что не представилось возможным. Мне, по крайней мере.

– Что, в кино потянуло? – начал он разговор, когда я захлопнул дверь «Шкоды». – Могу понять. Со мной похожая история была недавно. Собрался я тоже на дачу поехать, ну там лопатой помахать да и вообще – воздух свежий, лес, всё такое. Подоздоровиться, значит. Взял всё, что надо, с запасом, чтобы потом в магазин пьяным не ездить. Потому что не люблю я пьяным за руль садиться. Неправильно это. Потом виноватым себя чувствую. На следующий день. В общем, я о чём – выезжал вроде на дачу. Смотрю, а я уже к гаражу подкатываю. Своему гаражу, то бишь. Не к этому.

Он ткнул в удаляющееся за спиной пространство зажатой в кулак рукой с вытянутым большим пальцем. Словно показывал кому-то, находящемуся на отполированной крыше его «Шкоды» и умеющему видеть сквозь тонкий металл и велюровую обивку, что всё в порядке. Или показывал то же самое кому-то повыше.

– Такое дело, – продолжал он, – как вышло, сам не понял. Так главное, разворачивайся и езжай, куда ехал! Чёрта с два. Вот и проторчал там до вечера. Втулка ещё эта дурацкая…

Я уже начинал чувствовать себя неловко. Будто нечаянно стал свидетелем, как кто-то беседует сам с собой, будучи уверенным, что вокруг ни души. Или если, увидев со спины и в полумраке, кто-нибудь перепутал бы меня с другим и начал рассказывать то, что имеет смысл и ценность только для них с его воображаемым собеседником. Нужно было внедряться в разговор.

– Так и не подоздоровились? – нехотя зашёл я в случайно оставленную им приоткрытой дверь диалога.

Он одобрительно посмотрел на меня.

– Да как же нет?! Отдохнул отлично! У меня же всё с собой было. Правда, никого из пацанов не нашёл. Но Андреич, сторож местный, точно никуда не денется. Да и куда ему деваться? И, главное, зачем? Гаражный комплекс немаленький, редко бывает, чтобы у кого-то в багажнике бутылка не завалялась.

Я попытался представить «пацанов», вскользь упомянутых в этом красочном рассказе. Образы получились, пожалуй, чересчур характерными.

– В общем и целом отдохнул отлично! – резюмировал он. – А всё почему?

Вопрос заполнил тесное пространство салона. Когда стало очевидным, что отвечать на него не собираются и, того гляди, сделают риторическим, он попытался было выбраться наружу, но, не сумев пробиться сквозь закрытые стёкла, в конце концов смирился и безнадёжно повис в пыльном воздухе. Мой водитель, тем не менее, смиряться не спешил и каждые пару секунд пытливо поворачивал голову в мою сторону.

За миг до того, как ситуация приобрела бы явный оттенок гротеска и даже постмодернизма, смириться решил я. Только постмодернизма мне и не хватало сегодня.

– Почему же?

– Так это ты мне скажи, почему! – лингвистические компромиссы его не устраивали. – Как считаешь?

Я сделал вид, что задумался.

– Не знаю… Может быть, этот сторож…

– Андреич?

– Ну да, он. Возможно, поскольку у вас всё было с собой, Андреич оказался интересным собеседником, и…

– Интересным собеседником? Андреич? – он взглянул на меня только, чтобы я увидел скептическое выражение на его скривившемся лице. – Я тебя умоляю! То есть не пойми меня неправильно, мужик он, конечно, неординарный, чего только стоят его рассказы о том, как он год нелегально работал на стройках в Израиле. Пока не депортировали. Я ему сто раз говорил – напиши книгу! Чтиво будет что надо! Такие истории ещё попробуй выдумай…

– Так, может, он и выдумал?

– Вот это вряд ли. – Таксист покачал головой. – Вот на это у него фантазии уже не хватит. О чём я и толкую.

– Ну, тогда я сомневаюсь, что он и книгу написать сможет, – мне начинало нравиться обсуждение талантливого сторожа-строителя.

– Да ясно, что не сможет, – подтвердил таксист. – А кто говорит, что именно он её писать должен? Есть же специальные люди для этого, профессионально подготовленные.

– Писатели, – предположил я.

– Он мог бы договориться с каким-нибудь таким, как ты говоришь, писателем. Андреич ему свои истории жизненные опишет, а тот, значит, всё это правильно оформит. Ну и вот.

“Profit”, – мысленно подвёл я итог.

В салоне неожиданно повисло молчание. По крайней мере, так могло показаться женщине, незаметно оказавшейся на заднем сиденьи «Шкоды» и не умеющей читать мысли, вернее почему-то не слышащей их. Ну и любому мужчине, каким-то образом оказавшемуся там же. Наивно, однако, было полагать, что мой таксист в одну из своих дачных поездок наловчился останавливать внутренний диалог. Не умел этого и я. Таким образом, если представить наш разговор в виде бегущего ручья, то, продолжая аналогию, только что он не иссяк, а разделился на два рукава. На два невидимых потока, протекавшие в наших головах.

Понятия не имею, о чём думал таксист. Лично я пытался осмыслить, как так вышло, что я на данный момент знаю о жизни его не самого хорошего знакомого даже больше, чем знаю о нём самом. Не то чтобы я хотел уравнять эти весы – само по себе их появление было лишено всякого смысла! Откуда вдруг вынырнул этот путешественник Андреич?

– Так что насчёт моего вопроса? – таксист попытался вновь соединить два потока в один.

– Какого вопроса?

– Ты за разговором следишь вообще?

Кое-какое понятие, о чём он думал, появилось. Вместе с первопричиной излишних знаний о писателе Андреиче. Выходит, это я и вызвал его из небытия, неверно ответив на вопрос, почему, несмотря ни на что, отдых удался.

Надо же.

– Слежу, конечно.

– Ну и что скажешь?

– Теряюсь в догадках, если честно.

Таксист усмехнулся.

– Ну ещё бы! Сам-то, наверное, не стал бы выходные на работе проводить! Вот ты где работаешь?

Раньше я частенько терялся, когда меня спрашивали, где или кем я работаю. Никак не мог определиться с формулировкой, которая бы наиболее полно очерчивала сферу моей занятости. В настоящее время этой проблемы не было.

Таксист нетерпеливо поглядывал на меня, ожидая ответа.

– Кем работаешь, спрашиваю? В офисе?

Я мысленно улыбнулся. Наверное, для него все, кого он перемещал изо дня в день по этому городу, были «офисными работниками». Словно символ человека, работающего с утра до вечера в одной пространственной точке, обозначенной офисным стулом, тогда как его, таксиста, рабочая точка постоянно передвигалась. Хотя по сути, он сидел на таком же офисном стуле. Я понял, что улыбаюсь уже не мысленно.

– Чего веселишься? Работа смешная? – таксист, кажется, начинал нервничать.

– Просто странно, как это вы угадали, – поспешил я ответить. – В офисе, так и есть.

– Было бы что угадывать, – он скривился в гримасе человека, которого ничем не удивить. – Ну и что, нравится?

– Что нравится?

– Что… Брюки просиживать целыми днями в своём офисе! Нравится?

Почему-то это прозвучало совершенно не обидно. Возможно, из-за того, что, как и всё остальное, было сказано добродушным тоном без признаков навязывания своего взгляда на вещи. А может быть, просто потому что ни в каком офисе я уже не работал. Как минимум, на данный момент. Хотя думаю, я не обиделся бы, даже если работал.

– По правде сказать, не очень, – признался я.

– Вот именно! – он удовлетворённо и очень отчётливо кивнул. Как если бы поднял вверх указательный палец. – И всю субботу ты в своём офисе не стал бы торчать. – Он замолк и хитро улыбнулся, толкнув меня в бок локтем. – Разве что шеф бы вежливо попросил. Верно я говорю? – и он рассмеялся.

Я взглянул на улицы по ту сторону лобового стекла. Мы преодолели около половины пути.

– Верно я говорю или нет? – ему всё так же были необходимы вербальные подтверждения.

– Конечно, – кивнул я. – Настолько в точку угодили.

Он довольно хмыкнул, потом резко повернул голову и посмотрел на меня. Пришлось сделать то же самое.

– Любить нужно то, чем занимаешься, – неожиданно серьёзно проговорил он, глядя мне в глаза, после чего ещё несколько мгновений держал взгляд. Я успел заметить, как в боковом стекле, большую часть которого заслоняла его голова, промелькнул встречный автомобиль, в ту же секунду перестав им быть. Наконец водитель вернулся к дороге. Главный месседж был высказан.

Закрыв глаза (к сожалению, не было никакой возможности сделать это громко), я уронил затылок на зачехлённый подголовник. Таксист тем временем, явно удовлетворённый состоявшейся беседой, начал негромко, почти про себя, насвистывать мотивы несуществующих мелодий. Это вполне могло означать, что кое-какой запас времени, прежде чем он снова заговорит, у меня есть. В идеале, я надеялся, этого запаса хватит, чтобы благополучно добраться до места, не узнав по пути историю жизни ещё какого-нибудь его приятеля.

Я вспомнил людей, встретившихся мне, пока я шагал по улице, думая, что сокращаю расстояние к дому Сашиных родителей. Скорее даже не людей, а то немногое, что успел подумать об их мифических судьбах, прежде чем появился мой перевозчик с рассказом о судьбах реальных. Вот он-то, вне всяких сомнений, знает, куда идёт. Вернее, едет. У него точно не возникнет мысли, что его цель может оказаться миражом. Наверное, существует некоторая зависимость его мироощущения от его же работы, которая в данном случае больше похожа на призвание. Любой таксист всегда знает, куда должен попасть в итоге. У него просто нет иного выбора. Результат тут явно важнее процесса – конечная точка рабочего путешествия никак не может быть туманной иллюзией. То, что она есть на самом деле, является залогом существования самого таксиста. А в случае полной идентификации со своей работой определяет существование и человека как такового. Случай тут был именно такой.

При этом мой водитель явно допускает наличие миражей в головах окружающих. Явно гордится отсутствием последних в своей. Значит… А что это, собственно, значит? Кто сказал, что отсутствие сомнений в верности своей дороги прямо указывает на то, что она ведёт в правильном направлении? Что она вообще куда-нибудь ведёт. Может, он вот так день изо катается по кругу на бюджетной, даром что в идеальном состоянии, «Шкоде», пока думает, что мчится по хайвею к огням своего местечкового Эльдорадо. А сам даже на дачу к себе доехать не в состоянии. С другой стороны, может, и не надо ему ни на какую дачу. Не говоря уже об Эльдорадо. Может, его кольцевая трасса, если посмотреть в трёхмерной перспективе, представляет собой спираль, уводящую всё выше с каждым днём. И судя по тому, с какой высоты он обрушивал на меня выводы о сути моей гипотетической офисной работы, к настоящему моменту он сумел значительно продвинуться по этой спирали вверх.

Я заметил, что мои размышления неотвратимо приближались к стартовой черте, с которой не так давно начинали движение, и благоразумно не стал дожидаться замыкания круга. Зацикленность на вопросе работы объяснялась тем, что около месяца назад угол между мной и моей занятостью, продержавшись приличное время прямым, резко начал терять в числе градусов. На днях он стал настолько острым, что эту геометрическую задачку пришлось решить самым кардинальным способом. Но сегодняшний день был посвящён вопросу совсем другого толка. Этот вопрос уже не требовал моего или чьего-либо решения, но всё ещё требовал внимания. И я собирался предоставить ему это внимание без остатка.

С досады я безотчётно прищёлкнул языком. Извлечённый при этом звук, по-видимому, включил в голове прирождённого водителя специфическое реле – он перестал насвистывать и мельком взглянул на меня с выражением едва заметного предвкушения неведомого удовольствия.

– Вот, значит, останавливает алкаш такси, – начал он тоном заправского стендап-комедианта. – Открывает дверь и спрашивает…

– А вы давно таксистом работаете?

Чтобы не услышать вопрос алкоголика, в последний момент я успел задать свой. Без сомнения, грубо и невоспитанно было так прерывать добродушный порыв, но сейчас я был точно не в состоянии правдоподобно подделать искренний смех. И в лицемерии быть уличённым не хотелось.

– Да уж лет пять. Как с госслужбы уволился, – он что-то мысленно прикинул. – Ну да, в декабре как раз пять лет будет! – казалось, его совершенно не покоробило вторжение в рассказ. Если некоторая растерянность, связанная с неожиданностью вопроса и возникла на его лице, продержалась она меньшую часть секунды и сменилась очередным воодушевлением. Видимо, дело в приоритетах – рассказывать о реальном таксисте намного увлекательнее. Особенно если этот таксист – ты.

– Вы были на госслужбе?

– С конца восьмидесятых этих ребят катаю, – важно сказал он и потыкал большим пальцем куда-то вверх.

– А каких ребят, например?

– Что, любопытно? – он в который раз довольно рассмеялся.

Мне и вправду было интересно.

– Ну каких… Да самых разных. Вплоть до главнокомандующего!

– Вы что, президента возили? – наверное, я удивился меньше, чем стоило бы в данной ситуации.

Он протянул руку к перчаточному ящику и открыл его. Как водится, там обнаружилась система с высоким показателем энтропии, в которой, по крайней мере, на первый взгляд, не было видно и следа перчаток. Покопавшись в этой совокупности ненужных вещей, таксист выудил оттуда нужную – основательно помятую сигарету с когда-то белым фильтром. Прикурив от безымянной зажигалки и выпустив дым в приоткрытое для этого окно, он зашёлся кашлем и, не дожидаясь, пока тот уляжется обратно, поспешил вернуться к теме.

– Я бы и сейчас возил, если бы не этот Винни Пух в пятнах!

– Кто?

– Не знаешь, кто у нас мёд любил собирать?

Я аккуратно закрыл оставленный распахнутым бардачок и внимательно посмотрел на человека за рулём.

– Да все любили вроде бы… А что с ним не так?

– А что с ним так? – таксист явно посерьёзнел. – Говорит мне, мол, вы, как понадобитесь, я вызову… Сам за руль полез! – он замер, предоставляя мне осознать всю нелепость такого подхода. Потом очень подчёркнуто пожал плечами, как бы настаивая на том, что внутренняя экс-президентская логика для него не то что сомнительна – он убеждён в полнейшем её отсутствии.

– Так вас уволили, потому что он решил, что будет сам себя возить?

Таксист хмуро глянул на меня.

– Нет?

– Двадцать лет безупречной работы в структурах, – отчеканил он. – Такой послужной список поискать! Его бы скорее уволили, чем меня!

– Так и случилось, – заметил я. – Но вы-то из-за чего ушли?

Он в последний раз затянулся и, высунув руку с сигаретой в окно, выбил указательным пальцем остатки дымящегося табака из окурка. После этого перегнулся через меня, открыл бардачок и, бросив туда фильтр с обгоревшей по краю сигаретной бумагой, захлопнул отсек. Потянул за рычажок на ручке двери, чтобы закрыть окно, и вдруг тяжело вздохнул.

– Время пришло… – выговорил он.

Это прозвучало настолько нездешне отвлечённо, что я вздрогнул и снова вспомнил, куда и зачем еду. То самое пресловутое время вскоре должно было прийти и в мою собственную жизнь. Наступить в ней. Потому как в жизни Саши это время, очевидно, уже наступило. Я внимательно всмотрелся в движущийся пейзаж, пытаясь уловить в нём признаки неумолимого приближения чего-то нового и нежеланного.

Кто знает – может, скоро и я именно так буду отвечать на вопрос, почему мы с Сашей расстались. «Потому что время пришло». Время выдержит и переживёт всё, включая своё собственное несанкционированное вовлечение в чью-то не имеющую к нему никакого отношения причинно-следственную цепочку. Оно как универсальный суррогат личной ответственности. Сколько событий произошло и не произошло во множестве судеб лишь потому, что время либо пришло, либо ушло, либо его было слишком мало либо не было вовсе.

Хорошо ещё, что Саше не придётся пользоваться избитыми оборотами – она без сомнения знала реальный мотив своего поступка. Но с чьими бы личными качествами или их отсутствием он не был связан, боюсь, формулировка с использованием времени оказалась бы для меня наименее травмирующей. Пускай хоть в ситуации потерявшего работу высокопоставленного водителя оно будет истинной причиной перемен.

Пейзаж за окном стал перемещаться назад всё медленнее и медленнее, пока, в конечном итоге, не остановился и, похоже, надолго – мы заехали в пробку. До квартиры Сашиных родителей оставалось всего ничего, и я подумал, что неплохо бы этим тихим и слегка пафосным аккордом закончить наше с таксистом совместное путешествие.

– Да как пожелаете, – ответил он, зачем-то снова перейдя на «вы». – Только оплата по тарифу.

Я улыбнулся.

– Конечно.

– И ещё доплатить нужно за то, что я за вами в другую сторону поехал.

Когда с расчётами было покончено, и я уже собирался выбраться прямо на середину забитого автомобилями проспекта, он дотронулся до моего рукава:

– Вспомнил анекдот, из тех времен. Его наш начальник смены придумал, когда Кучма [1] в очередной раз сам решил на служебной покататься…

– Так он тоже за руль садился?

– Этот только ради забавы. Когда выпьет или ещё какое веселье. В общем, они тогда решили с Кравченко, министром ментовским, по трассе проехаться. Водил-то он, кстати, отлично, – в голосе таксиста зазвучали тёплые обертоны уважения, – выжимал, что мог… Ну и наш начальник тогда хохму придумал, она даже в народ ушла: проезжают Кучма с Кравченко на двух сотнях мимо поста, гаишник их, ясное дело, не останавливает; подходит к нему напарник и спрашивает, что это за машина была, и кто там ехал; а тот ему и говорит так растерянно, – таксист по-детски широко улыбнулся в предвкушении развязки, – «Не разобрал, кто там сидел справа, но шофёр у него Кучма!»

Я искренне рассмеялся.

4. Двери и звуки

До того, как мы осознали, что хотим видеть друг друга чаще, и Саша переехала ко мне, я не раз провожал её домой. Но мы всегда прощались у парадного, и я никогда не поднимался в квартиру. Это было обоюдное непроговоренное соглашение. Затрудняюсь сказать почему. Возможно, ей это было необходимо для сохранения некоторого баланса свободы в наших отношениях. Возможно, мне тоже. Я никогда не спрашивал её об этом, потому что мне нравилась такая слаженность наших желаний и не хотелось ненароком её расшатать.

Впрочем, из точки, в которой я находился сейчас, этот подход мне уже казался не только ошибочным, но даже обидным.

И всё же один раз мне удалось побывать почти что на пороге её трёхкомнатной квартиры.

Как-то в конце февраля прошлого года мы с Сашей возвращались с музыкального мероприятия, устроенного для своих сотрудников компанией, где я на тот момент работал. Предполагалось, что это будет посвящённый окончанию проекта корпоративный праздник, однако на поверку им оказался обыкновенный концерт в одном из не самых лучших заведений города. На сцене размером с большой письменный стол бестолково одетые люди пытались исполнять разнообразные, известные и, как следствие, не собственные композиции. К счастью, задобренные бесплатным алкоголем, мои коллеги находились в предвкушении продолжительного уик-энда и не были особо взыскательны к качеству звуков, доносящихся до их ушей. Я тоже пребывал в приподнятом настроении, но по иной причине: руководство компании милостиво удостоило меня права взять на корпоратив ещё одного человека – им, естественно, оказалась Саша. Я посчитал, ей, как минимум, будет приятно от того, что я озаботился получением такой возможности. Это вполне бы могло показать ей, что она для меня что-то значит. В придачу, Саша вполне могла испытать и некоторую гордость за то, что её молодого человека действительно ценят на его рабочем месте, раз одарили недоступной для большинства привилегией «плюс один».

Всё вышло несколько иначе. Возможно из-за того, что Саша не относилась к моим коллегам, она сумела адекватно оценить уровень организации праздника и, кроме того, сумела вербально и невербально довести эту оценку до моего сведения. Мы уже выбрались из метро и двинулись в путь, ведущий к её дому, а сгустившиеся над нами облака непредвиденного непонимания так и не рассеялись.

– Мне настолько стыдно, что я даже холода не ощущаю! – слегка задыхаясь, сказал я. По обыкновению, Саша шла быстрее, чем мне это было комфортно. В тот момент это хотя бы объяснялось сильным и холодным ветром, дующим со всех сторон сразу.

– Ты уже так когда-то шутил, – отозвалась Саша, тщетно пытаясь принять положение, в котором ветер будет наносить ей меньше всего ущерба.

– Не считается. Тогда на улице было теплее.

Она бросила на меня скептический взгляд. Зимой Саша всегда была более склонна к серьёзному тону. А учитывая температуру окружающей среды, которую она регулярно проверяла на своём телефоне в надежде увидеть там улучшения, шутить с ней подобным образом имело ещё меньше смысла.

– Ты тоже можешь попробовать, – несмотря ни на что, продолжал я. – Вспомни, например, как сегодня ты понравилась каждому, кто тебя видел – разве это не греет?

– Мне придётся вспомнить что-то более ценное. Господи, да что же так холодно!

– А помнишь, – не унимался я, – как здорово было, когда мы вместе приняли решение покинуть праздник, не дожидаясь его триумфального окончания? Даже ни с кем не попрощались! Здорово же?

Саша сильно замёрзла и даже не думала сотрудничать.

– Здорово будет, когда я попаду в место, где перестанет дуть ветер. У меня уже глаза болят от него! И слезятся.

– Да и пусть слезятся! – не выдержал я. – Буду считать, что это слёзы радости. Настоящих всё равно не будет.

– Денис, – она остановилась и пристально посмотрела на меня. За пять месяцев наших отношений я уже успел привыкнуть, что по имени она зовёт меня в основном в моменты недовольства. Порой это даже раззадоривало. – Может, ты прекратишь?

На её округлых щеках действительно можно было заметить пару мелких слезинок, в которых отражался лёд, в свою очередь, отражающий свет фонарей. Из-за этого ситуация приобретала несколько драматический оттенок.

– Если хочешь – могу прекратить навсегда, – бросил я с вызовом, сам не понимая, серьёзно ли я говорю.

Ветер ненадолго утих. В образовавшейся тишине многоточием прозвучали шаги случайного ночного прохожего. Он шёл очень медленно, аккуратно ступая по льду и направляясь в сторону подземки – откуда мы пришли. Пока он проходил мимо, мы с Сашей неразрывно смотрели друг другу в глаза. Неожиданно у неё скривились губы, то ли подготавливая лицо к плачу (слёзы были уже на месте), то ли готовя рот к презрительной гримасе и таким же словам.

Я не стал ждать, к чему в конечном итоге приведёт эта трансформация. Развернулся и, ни слова не говоря, зашагал в прежнем направлении. Я был уверен, что она тут же пойдёт за мной. Преодолев с десяток метров, я обернулся – Саша стояла на том же месте и в той же позе, глядя на обледенелую дорогу. В холодном свете луны и недостаточном свете фонарей она на мгновение показалась мне бронзовым изваянием, бесчувственным и безразличным, призванным вечно символизировать женщину, смотрящую только в ей ведомые дали. Женщину, смотрящую куда угодно, только не в мою сторону и даже не туда, куда устремлён мой взгляд.

Я застыл в нерешительности, превратясь, возможно, в такой же точно памятник мужчине, не знающему как ему поступить.

– Саша, – негромко позвал я. Она даже не шелохнулось. Только концы её шарфа слегка развевались, увлекаемые опять появившимся ветром. Словно уже было открыто окно, а теперь где-то в другом конце города открыли дверь. Шарф реял на этом сквозняке практически недвижимо, что не только не ослабляло сходство с монументом, но и придало этому монументу наряду с суровостью черты изящества. Потом дверь закрыли. Шарф опустился на её плечи.

– Саша! – громче позвал я и, чертыхаясь, двинулся по льду обратно к ней.

Не дождавшись, пока я сократил и половину расстояния между нами, Саша, будто каменный гость из старой сказки, встрепенулась и резко кинулась ко мне. Точнее, в мою сторону. Подавать руку она мне явно не собиралась и просто пробежала мимо, даже не взглянув. От неожиданности я замер на месте, потом резко развернулся, бросился было за ней, но тут же лихо поскользнулся на неровном ледяном тротуаре. Сделав в воздухе фигуру, которую проделывают футболисты, ударом в падении забивая гол, мягко приземлился спиной на замёрзшую до неузнаваемости воду.

Возникло ощущение, что гол забили мне.

Пока я приводил себя обратно в вертикальное положение, попутно определяя размеры ущерба одежде и внутреннему миру, Саша успела убежать довольно далеко – на её стороне были, как мне пришлось догадаться, злость и более взвешенный выбор зимней обуви. Я увидел только неясные колебания ночного воздуха возле перекрёстка с мигающим светофором в хорошей сотне метров от меня. Уставившись на непрекращающееся мигание, я пытался понять, стоит ли бежать за ней. Тогда я совершенно не знал, каким образом поступать в такой ситуации. Какое решение будет лучшим в первую очередь для меня, а значит и для ситуации в целом. Женщина ведь редко знает, что для неё лучше. Слишком много примеров этому было как в обширной истории человечества, так и в скромной истории моей личной жизни. Это я твёрдо понимал уже тогда. А вот что делать в подобных обстоятельствах не знал. Как не знаю этого и сейчас.

В конце концов, вычислив, что, оставаясь размышлять дальше, я лишь окончательно замёрзну, а ринувшись вдогонку – как минимум, согреюсь, я принял решение подумать о выше обозначенных вопросах на бегу.

По дороге к её многоэтажному дому (а бежала она, конечно же, туда) я ещё не раз был на грани падения, но, в отличие от душевного, физическое равновесие мне каждый раз удавалось удержать. Я не понимал ровным счётом ничего. Не понимал, почему я сейчас должен бежать за своим, как я хотел думать, близким человеком по ледяным проспектам и переулкам безразличного города. Не понимал, что сказать этому человеку, когда догоню его, потому как у меня сейчас были только вопросы, да и те, будучи заданными, наверняка останутся без ответа. И ещё не понимал, почему я никак не могу догнать этого человека. Последнее смущало и одновременно раздражало больше всего.

Добежав, в конечном счёте, до нужного парадного, я успел ухватить медленно закрывающуюся железную дверь за миг до того, как она бы неумолимо заблокировала вход и оставила меня на морозе размышлять о ценности секунд. Вскочив, таким образом, на подножку уходящего поезда, первое, что я там услышал – как с лязгом закрылись двери лифта, унося моего близкого человека куда-то вверх. К сожалению, с каким номером кнопку нажала Саша, я не знал.

Не особо раздумывая, поскольку уже и не о чем, я помчался в ту же сторону по лестнице, по ходу дела пытаясь определиться, где же тормозить. Стоит признать, к таким марафонам я оказался совершенно не готов – беспорядочные и быстрые удары сердца неплохо заглушали всё, что доносилось из окружающего мира, включая и нужный мне звук постанывающей кабины. В изнеможении остановившись отдышаться на площадке между этажами, счёт которым даже не начинал, я сообразил, что никто уже никуда не едет. Зато несколькими пролётами ниже возились с ключами. То ли я бежал слишком быстро, то ли слишком медленно поднимался лифт, но, кажется, я умудрился обогнать его вместе с едущей там Сашей, которая сейчас, судя по всему, отпирала квартиру.

Прыгая через половину пролёта, я двинулся в направлении, откуда только что прибежал. Очутившись на нужном этаже, я только и успел заметить, как в пяти метрах от меня мелькнул Сашин силуэт, тут же скрытый захлопнувшейся дверью. Оставшись стоять на месте в полусогнутом состоянии, упёршись руками в колени, я пытался схватить ртом немного воздуха – единственное желание, которое я мог безошибочно определить в тот момент. Были ещё и другие, но все они были в известной степени противоречивы. А некоторые даже противозаконны.

Тут что-то стукнуло и заскрипело. Подняв глаза, я увидел, как дверь неестественно шумно открылась. Та же дверь.

На пороге стояла Саша.

Она была уже без шапки, слегка раскрасневшаяся и растрёпанная. Судя по тому, как вздымалась её грудь, она сама ещё не пришла в себя от этой погони.

Я медленно выпрямился. Ничего не говоря и не шевелясь, мы смотрели друг на друга. Дышали и смотрели. Друг другу в глаза. Одни на этом этаже, в этом опустевшем парадном, в заброшенном городе. Просто наблюдали друг друга. И слушали звуки нашего общего дыхания. Больше не происходило ничего.

Внезапно в этот затерянный мир ворвался новый звук. Знакомый. Звук лифта, который дёрнулся в нежданной конвульсии и против воли устремился вниз. Вместе с ним в мир ворвался человек, невидимой рукой приведший его механизм в движение. Вслед за человеком возникло парадное. Потом и остальной город вновь наполнился людьми.

Я сделал глубокий и шумный вдох. Саша слегка покачала головой, и на её лице мелькнула тень очень спокойной улыбки.

– Не отвязаться прямо, – тихо сказала она. Отступила в квартиру и медленно закрыла за собой дверь. Деликатно щёлкнул замок, словно затвор фотоаппарата, делающего финальный кадр сессии.

Я ещё чуть-чуть постоял, осознавая, что мир вокруг стал прост и отчаянно понятен, и, неспешно спустившись по лестнице, вернулся в ледяной город. Тот же, откуда я недавно вбежал, но всё же несколько другой. Вдохнув ночного воздуха, я направился в сторону метро. Я всё ещё мог успеть.

Конечно, тогда я не запомнил чудотворную цифру, при вводе которой тот самый лифт поднял бы меня к Сашиной обители. Даже не попытался – это казалось несущественным. Осталось лишь условная догадка, что я был на четвёртом или пятом этаже. И очень стойко задержался в памяти образ двери, за которой Саша два раза за вечер исчезала. Именно на это воспоминание я и собирался сейчас ориентироваться в её поисках. В поисках двери, то есть. Для поисков Саши ориентиров не было.

Я стоял возле до боли знакомого парадного. Независимо от степени избитости фразы, это было именно то, что я чувствовал. За последний месяц мне пришлось в полной мере ощутить на себе немало избитых выражений, которые ранее казались напрочь лишёнными внутренней энергии, даже если когда-то она в них и была. За последний месяц я кусал локти, бился головой о стену, у меня разрывалось сердце, я плакал, потерявши (что прямо свидетельствовало – имея, не хранил!). Сколько песен оказалось написано обо мне, не стоит даже говорить (да и писать эти песни тоже не стоило, раз уж на то пошло). Мне оставалось только надеяться, что запас клише, способных так живо резонировать с моим душевным состоянием, подбирается к своему концу. И, может быть, всё это было бы ещё терпимо, если бы не один факт – я до сих пор не знал, что на самом деле произошло. Что произошло, чтобы всё это произошло. Моя фантазия получила слишком большую свободу действий.

Та самая железная дверь была закрыта. Никто не спешил входить и выходить, что было вполне естественно в середине рабочего дня. Выуживать телефон из тесного кармана не хотелось, и я посмотрел на солнце. Оно, как всегда было на месте, хотя в этот раз на новом. По самой приблизительной оценке, более привычные часы показали бы сейчас четверть первого.

Я присел на не так давно выкрашенную скамейку. По всему, мне не оставалось ничего другого, как ждать случайного или не очень жильца этих мест, которому придёт в голову вернуться домой или же выйти из него. И это меня устраивало.

Сняв очки, я спрятал их во внутренний карман лёгкого плаща. Пальцы почувствовали касание тёплого металла. Ухватившись за цепочку, я вытащил заветный кулон и поднял его над головой. Туда, где сочувственно сверкало солнце. Тонкая золотая нить неощутимо пересекала пальцы. Лучи мягко отражались в дорогом стекле, рассыпанном по маленькому бесчувственному сердцу.

Кулон медленно качался передо мной, словно маятник, то показывая, то вновь пряча самый главный источник света в моём мире. Я смотрел на эту картину, слегка прикрывая веки, когда солнечный луч в очерёдной раз норовил ударить мне в глаза. Это было красиво. И, казалось, я мог смотреть на это вечно. По крайней мере, хотел.

5. Для верности

С Сашиными родителями мы виделись лишь однажды. Точнее, видел я только Сашину маму – примерно полтора года назад, в апреле. Были выходные, было тепло. Одним словом, была весна. Именно такая, которую обыкновенно ждёшь. Ждёшь всю зиму, потом ждёшь ещё целый март, и, в этом городе, даже после тридцать первого марта чаще всего продолжаешь ждать. В итоге она, не смотря ни на что, наступает.

Так произошло и в тот раз. Дав ей настояться несколько дней, мы с Сашей с самого утра пошли пробовать её на прочность. Было хорошо и сухо, и едва различимый ветер выдувал из нас остатки зимнего настроения.

Но так было недолго. Уже к обеду ветер стал выдувать не только зимнее, а и настроение в целом. Ему удалось вырвать деньги из моих рук – я как раз намеревался заплатить за горячий кофе, которого в планах изначально не было, ведь для весны более характерен чай (искренне надеюсь, что эта небольшая сумма принесла счастье тем, кому досталась). Затем тот же ветер пытался вытеснить ажурную арматуру из ограды парка, куда мы отправились насладиться весенними атрибутами, но лишь сдул пенку с Сашиного капучино. Причём сдул очень удачно, в том смысле, что всё же не на меня, а на других наивных людей, пришедших в парк за тем же, за чем и мы.

Вопреки ожиданиям дождь так и не пошёл. Вместо него из принесённых упомянутым ветром облаков безо всякого стеснения сразу повалил снег. Хотя на тот момент это уже не вызвало большого удивления. К тому же, снег вполне мог заменить Саше утраченную безвозвратно пенку. И нет, он не стал бы водой в миг соприкосновения с горячей ароматной жидкостью – её капуччино уже наполовину превратилось в лёд.

Мы укрылись от весенней стихии в ближайшем заведении, до которого успели добежать, когда поняли, что бежать всё-таки надо. Им оказалась бильярдная, быстро наполнившаяся внушительным количеством людей, никто из которых даже не собирался брать в руки кий. Попав внутрь, мы тут же принялись согласованно обсуждать невозможность произошедшего, и как вообще можно жить в этом городе, в этой стране, и что нормальным людям, какими мы с Сашей являемся, здесь не место, и нужно срочно, не дожидаясь мая, куда-то переезжать. Подойдёт берег любого тёплого моря с причудливым названием. Другими словами, мы занялись тем, чем и принято заниматься в схожих ситуациях. И даже если я не был столь же серьёзен в этих заявлениях, как Саша, всё равно мне было легко и приятно поддерживать её в том, что вряд ли когда-нибудь произойдёт. Мы с ней были хорошей парой. Тогда я был в этом уверен.

Вскоре после начала столь резкого изменения метеоусловий, Саше позвонила её мама с вопросом, не нужно ли её забрать. Или, скорее, нас – учитывая деликатность и внимание Светланы Георгиевны, убеждён, что предложение было сформулировано во множественном числе. Саша долго не раздумывала, да и в самом деле было не о чем: как оказалось, мы оделись совершенно не по погоде. Мои кроссовки после перенесённого вряд ли когда-то снова станут белыми, но вот стать ещё более заполненными растаявшим снегом вполне могли. Сашу же трясло от ветра, насквозь продувшего бежевую, с тонкими светло-синими полосами, джинсовую куртку, которую она упрямо продолжала называть ветровкой.

Светлана Георгиевна подъехала удивительно быстро. Словно ещё с утра припарковала свой внедорожник за углом и только ждала случая заехать прямо в парк и остановиться возле бильярдной, хозяин которой деликатно предлагал собравшимся приступить к обмену его услуг на их деньги. Вообще въезд на территорию парка был ограничен. По крайней мере, я никогда не видел, чтобы кто-то вольно разъезжал по его пешеходным аллеям. Но когда, распугивая людей, ищущих более щадящей обстановки, мы подкатили к выезду из обители деревьев и кустарников, Сашина мама просто кивнула охраннику, тот кивнул в ответ и, вероятно, нажал на кнопку невидимого пульта. Красно-белый шлагбаум перед нами поднялся.

Тогда я сразу захотел поинтересоваться, что заставляет охранников так покладисто нажимать на кнопки. Дело ли в Сашиной маме, или папе, или в не самой первой свежести джипе, засыпанном усиленно тающим снегом? А может быть, в этом парке? Но чем сильнее мы удалялись от него по праздным улицам, с каждой минутой принимающим всё более плачевный вид, тем более неуместным казался вопрос. Он так и остался незаданным.

– Денис, я очень рада, что мы с тобой, наконец, увиделись и познакомились, – сказала Сашина мама. Я сидел сзади. Саша устроилась на переднем сиденье. Больше внутри никого не было. Фраза прозвучала приветливо, даже дружественно. Я уже открыл рот, чтобы вернуть любезность, но тут вмешалась моя девушка.

– Так вы ещё не познакомились! – быстро и весело сказала она, повернувшись вполоборота на своём месте. – Мама, это Денис! Денис, это Светлана Георгиевна, моя мама! Теперь говори! – шутливо скомандовала она мне.

– Саша! – Светлана Георгиевна укоризненно взглянула на дочь.

– Я тоже очень рад знакомству с вами, – удалось вставить мне.

– Хочется думать, что ты говоришь искренне, – она внимательно посмотрела на моё отражение в зеркале заднего вида.

– Конечно, он говорит искренне, мама! – снова вмешалась Саша. – Денис вообще редко говорит не то, что думает! – добавила она и озорно мне подмигнула.

Мы оба знали, что последнее утверждение не вполне верно. Но когда мы очутились в просторном салоне, где не было ни ветра, ни снега, ни испорченного капучино, у Саши явно появилось игривое настроение. Я не раз замечал, как повышение или понижение уровня комфорта окружающей среды аналогичным образом влияет на уровень её собственного душевного комфорта.

– Денис, – произнесла Светлана Георгиевна после минутной тишины, – хочу тебя пригласить пообедать сегодня с нами. У нас дома. Сашин папа тоже очень хотел с тобой познакомиться. – Она слегка повернула ко мне голову и улыбнулась. – Кажется, представился хороший случай.

Я посмотрел на Сашу. На её лице блуждала всё та же озорная улыбка – ей было интересно. В наших отношениях с её стороны часто присутствовал элемент вызова. Возможно, ненамеренный. По какой-то причине это был очередной вызов. Такой же ненамеренный, как и все остальные.

– Прямо сейчас? – уточнил я.

– А как же! Доедем и сразу обедать начнём! – Саша не думала останавливаться.

– Александра, – Светлана Георгиевна, протянув руку, ухватила Сашину ладонь и мягко прижала к её же колену, всё ещё мокрому, – перестань. А у тебя, Денис, разве от таких приключений не разыгрался аппетит? – обратилась она к зеркалу заднего вида.

– Я пока ещё не понял, – улыбнулся я зеркалу. – Но сейчас я точно в неподходящей для обеда форме.

– Форма хуже не придумаешь! – охотно согласилась Саша.

– Мне надо хотя бы заехать домой, чтобы сменить одежду, – продолжал я, пытаясь не обращать на неё внимания. – И тогда я готов!

– Так мы тебя и подвезём! И подождём. Правда, мам? – Саша всё гнула линию, которая была мне неясна.

Горел красный свет, и Сашина мама повернулась ко мне.

– С удовольствием, Денис. Ты где живёшь?

– Это будет неудобно и долго, – сказал я и поспешил предложить другой вариант. – Вы меня высадите возле метро, и я, может быть, приеду к вам домой быстрее, чем вы сами туда доберётесь!

Светлана Георгиевна согласно кивнула.

Я не приехал быстрее. Не приехал совсем.

– Красивый кулон.

Голос был очень приятным. Мягким, словно осенний свет и насыщенным, как хорошо заварившийся чай. Ещё он был женским.

Я отвел взгляд от своего маятника. Лишенный внимания, он стал качаться медленнее.

Передо мной стояла Лена и внимательно за ним наблюдала. Тёмно-рыжие волнистые волосы спускались к плечам, очерчивая приятный овал лица, который дополнялся очками изящной формы. В их металлической оправе можно было уловить лёгкое движение листвы росшей неподалёку липы. Голос, безусловно, принадлежал ей.

Конечно, я понятия не имел, как зовут незнакомую женщину, но её вполне могли звать Леной. Даже обязаны были звать. Это имя мне никогда особенно не нравилось, но в её случае почему-то приходилось как нельзя кстати. На вид ей было около тридцати пяти лет, хотя на самом деле определить её возраст было затруднительно. Понятно было только одно – хоть я бы и не смог назвать её девушкой даже мысленно, но она принадлежала к числу тех женщин, которые выглядят как девушки всю свою жизнь. Отсюда и тридцать пять: первое попавшееся в руку число.

– Спасибо, – сказал я. – У вас случайно нет ключей вон от той двери?

Она перевела взгляд с неодушевлённого предмета на меня, однозначно и безвозвратно одушевлённого. За стёклами очков отобразилось симпатичное непонимание. Кивком я указал на всё ещё закрытое парадное. Она посмотрела в указанную сторону, будто не представляла, что я мог иметь в виду, а когда повернула голову обратно, на её лице уже была приветливая полуулыбка.

– Ключа нет, Денис. Но есть брелок.

Я опустил руку с кулоном. В моих глазах должно было читаться удивление.

– Откуда вы знаете?

– А он всегда при мне, – она как-то очень уж быстро достала из своей бледно-жёлтой сумки связку блестящих ключей и жеманно помахала передо мной пластиковым кружком с зашитым внутрь чипом. – Вот.

Мне почудилось, будто хмель от виски, ушедший, казалось, навсегда, снова разливается по артериям, и они несут его к головному мозгу, и постепенно набивают им сбитый с толку рассудок.

– Я имел в виду – мы разве знакомы? – попытался я иначе.

– Увы, – она покачала головой и, как раз когда я подумал, что надо бы подняться, присела рядом. – Но мы можем сделать это прямо сейчас. Настоящее знакомство, по моему мнению, не требует обмена именами или другими словами. Достаточно хорошо изучить глаза.

– Глаза?

– Тшш, – она подняла ладонь, – я уже знакомлюсь. Надеюсь, ты тоже.

Лена заглядывала мне в глаза, и, похоже, была намерена забраться как можно глубже. Мне не оставалось ничего иного, как попробовать сделать то же самое, хоть всё это было нелепо и неловко. Но незнакомым симпатичным женщинам позволяется многое.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.