Виктория Алефиренко
Мамин Восход

Про мамочку, ее «Восход»

и нашу семью

Рассказ о маме начну издалека. Не претендую на точность во времени, возможно, даже перепутала места действия – возможно! – суть остается та же. Напишу чем жила, что видела и чувствовала сама. Кто-то другой, живущий рядом, может быть видел все иначе, но это уже его дело.

Очень давно, году в 1900-м, в украинском городке Павлограде появилась на свет моя бабушка – Галина Илларионовна Кучеренко. К сожалению, не знаю, кем были ее родители, только слышала – бездетная тетушка служила у состоятельного помещика. И тот был настолько доволен работницей, что даже согласился похлопотать о судьбе ее племянницы. Так тринадцатилетняя Галина получила разрешение поступить в институт благородных девиц.

Скорее всего, это был Московский Екатерининский институт благородных девиц – одно из первых женских учебных заведений в России. Здесь обучались дочери дворян, но в 1804 году создали мещанское отделение и для девиц прочих сословий. Вероятно, там моя бабушка Галя, невысокая голубоглазая девушка с толстой русой косой и получала «путевку» в жизнь.

Галина Кучеренко, 1919 г. Павлоград

Институтский курс разделялся на два класса, меньший и старший; в каждом ученицы должны были пробыть по три года.

Учебная программа включала русскую словесность, Закон Божий, французский и немецкий языки, арифметику, географию, историю, физику. Кроме того преподавались музыка, рисование, рукоделие.

«Младший педагогический классъ. Урокъ математики»

«Урокъ педагогикъ въ начальной школъ при училищъ»

Первые знания и навыки преподавательской работы, которой была посвящена вся ее жизнь, бабушка Галя получила на таких уроках.

Пела она с большим удовольствием, любила народные украинские песни, а на уроках пения научилась хорошо владеть своим приятным голосом

«Урокъ пения у г. Авранекъ»

«Столовая»

После обеда – урок танцев, затем рисование. И только поздно вечером девушки заходили в свою спальную комнату – «дортуар».

«Дортуаръ педагогическъ»

Учиться было трудно, но интересно. Каждый день проходил по одному и тому же распорядку. Вставали утром, через час надлежало быть в классе для чтения молитвы, затем – завтрак и прогулка. Потом занятия – до обеда и после.  В восемь часов ужин и вечерняя молитва, перед сном – повторение уроков.

Ежедневно две воспитанницы старших классов дежурили по училищу – обходили спальные комнаты, наблюдали за приготовлением пищи и порядком в столовой. За малейшую провинность девочки лишались права дежурства, что воспринималось как наказание. Ученицы всегда находились вместе, а на воскресных свиданиях с родителями присутствовали классные дамы. В свободное время воспитанницы ставили французские спектакли, гадали на святки, катались на придворных каретах, а на балы приглашались юнкера Александровского училища. Самым любимым праздником была Рождественская ёлка.

Илья Никитич Рожко родился в 1895-м году. В тот год он оканчивал военное (может то самое, Александровское?) училище в Москве и был приятным молодым человеком с темными глазами.

Где познакомились Галя с Ильей? Может на одном из тех балов, что так подробно описывает Куприн в повести «Юнкера»:

« Живется юнкерам весело и свободно. Учиться совсем не так трудно. Профессора – самые лучшие, какие только есть в Москве. Искусство строевой службы доведено до блестящего совершенства, но оно не утомляет: оно граничит со спортивным соревнованием…

…Дрозд начинает читать, мучительно растягивая свои яти:

–По распоряжению начальника училища сегодня наряжены на бал, имеющий

быть в Екатерининском женском институте, двадцать четыре юнкера …

… Наружные массивные двери распахнуты настежь. За ними сияли огни просторного вестибюля, где на первом плане красовалась фигура саженного швейцара…знаменитого Порфирия.

  …– А! Господа юнкера! Дорогие гости! Милости просим! Пожалуйте, – … приветствовал он их,… прислоняя в угол свою великолепную булаву. – Без вас и бал открыть нельзя. Прошу, прошу…

… Вверху, на просторной площадке, их дожидались две дежурные воспитанницы. Обе они были одеты одинаково в легкие парадные платья темно-вишневого цвета, снизу доходившие до щиколоток. Бальное большое декольте оставляло открытыми спереди шею и верхнюю часть груди, а сзади весь затылок и начало спины, позволяя видеть чистую линию нежных полудетских плеч. … И никаких украшений – ни сережек, ни колец, ни брошек, ни браслетов, ни кружев. Только лайковые перчатки до пол-локтя да скромный веер подчеркивали юную блистательную красоту.

         Девицы одновременно сделали юнкерам легкие реверансы, и одна из них сказала:

– Позвольте вас проводить, messieurs, в актовый зал. Следуйте, пожалуйста, за нами.

       Но вот и зала… Зала очаровывает Александрова размерами, красотой и пропорциональностью линий. Нижние окна, затянутые красными штофными портьерами, прямоугольны и высоки, верхние гораздо меньше и имеют форму полулуния. Очень просто, но как изящно…

…   – Вы хотите пройти, господин юнкер? – услышал он голос необыкновенной звучности и красоты, подобный альту в самом лучшем ангельском хоре на небе.

         Он поднял глаза, и вдруг с ним произошло изумительное чудо…как будто блеснула близкая молния, и в мгновенном ослепительном свете ярко обрисовалось из всех лиц одно, только одно прекрасное лицо. Четкость его была сверхъестественна. Показалось Александрову, что он знал эту чудесную девушку давным-давно, может быть, тысячу лет назад, и теперь сразу вновь узнал ее всю и навсегда, и хотя бы прошли еще миллионы лет, он никогда не позабудет этой грациозной, воздушной фигуры со слегка склоненной головой, этого неповторяющегося, единственного "своего" лица с нежным и умным лбом под темными каштаново-рыжими волосами, заплетенными в корону, этих больших внимательных серых глаз, … и этой чуть заметной ласковой улыбки на необыкновенных губах…

… Если бы мог когда-нибудь юнкер Александров представить себе, какие водопады чувств, ураганы желаний и лавины образов проносятся иногда в голове человека за одну малюсенькую долю секунды, он проникся бы священным трепетом перед емкостью, гибкостью и быстротой человеческого ума. Но это самое волшебство с ним сейчас и происходило.

         "Неужели я полюбил? – спросил он у самого себя и внимательно, даже со страхом, как бы прислушался к внутреннему самому себе, к своим: телу, крови и разуму, и решил твердо: – Да, я полюбил, и это уже навсегда"»…

Так или иначе – любовь Ильи и Галины прошла сквозь многие годы, но об этом позже.

В 1918 году Галина Кучеренко окончила институт и, вернувшись в родной Павлоград, преподавала в младших классах начальной школы. Выпускник военного училища, корнет Илья Рожко, прибыл в полк на Украину, где собирался достойно служить престолу и отечеству. Они уже наметили дату свадьбы, но события оказались сильнее их намерений – как говорится, человек предполагает, а Господь располагает.

По всей России идет Гражданская война – в боевые действия вступает и полк Ильи. В 1919 году окончательно пришедшие к власти большевики подчиняют себе императорские войска, называя их «Революционной  армией». Солдаты и офицеры царской армии отказываются выполнять приказы самозваного «правительства», многие намереваются покинуть Россию.

Илья долго не мог решить – ехать или оставаться. Неизвестность, ждущая в чужой стороне, пугала, но сослуживцы сходились в одном – теперешней Родине они не нужны. Жизнь человеческая не стоила ни гроша, никто не знал, что будет впереди. Он не спал ночами, глядел в потолок и думал, думал, думал. Как передать состояние души такого беглеца? Страх перед чужбиной, отчаяние и смутная надежда на будущее – предсказать дальнейшее было невозможно…

…Поручик Голицын, быть может, вернемся?

К чему нам, поручик, чужая страна?..

В ноябре 1920 года армада кораблей под Андреевским флагом  покидает берега Крыма, увозя в чужие края белые полки и десятки тысяч гражданских беженцев. Был среди них и Илья. После этого связи с ним не стало – казалось, он пропал навсегда…

Уходя воевать, Илья поручил Галю – самого дорогого человека – заботам младшего брата Ивана:

– Береги ее, – сказал он, – береги, что бы ни случилось!

Кто мог тогда предположить, что Гале суждено стать женой Ивана?

Иван Рожко. 1919 год

Мне было далеко за двадцать, когда, сидя у кровати тяжело больного дедушки Вани, я смотрела на эту фотографию и слушала рассказ о его жизни. Многое уже знала, а то, что дедушке пришлось какое-то время служить в «Дикой дивизии» было новостью.

(Из Википедии: Кавказская туземная конная дивизия, более известная как «Дикая дивизия» – одно из соединений русской императорской армии. Сформированная в 1914 году, она состояла из добровольцев – мусульман – уроженцев  Кавказа, которые, как туземные жители, не подлежали призыву на военную службу. Представители русского дворянства служили в дивизии офицерами).

– Так вот почему на этой фотографии у тебя на голове папаха!

– Да, внученька, именно такой головной убор носили мы, офицеры Кавказской дивизии.

И тут, вспомнив кое-что из советской школьной истории, я пришла в ужас:

– «Дикая дивизия»? Дедуся, как же ты мог?

– Э, деточка! В те смутные времена разобраться во всем было трудно, власть менялась каждую неделю – сегодня красные – завтра белые. Войска генерала Деникина, батьки Махно и «Дикая дивизия» гуляли по всей Украине, воевали друг с другом и с Красной армией и каждые со своими, казалось, правильными целями и лозунгами. Солдаты уже ни чему не верили, не знали, за что бороться. Вокруг шли потоки беженцев, царила разруха и разбой, голодные воины обирали жителей, питаясь за их счёт. Сколько было зверств и мародерства, расстрелов гражданского населения! Теперь тебе кажется все понятным, а мне тогда… – он развел руками.

– Что значит «теперь кажется»? – возмутилась я.

– То и значит, – усмехнулся дедушка, – и о сегодняшнем дне правду мы узнаем нескоро.

– Какую правду?

– Правильная сейчас власть, или нет, узнаем лет эдак через двадцать. Только время покажет…

Как он был прав, в тот далекий семдесят пятый год! Пришли девяностые со своей «перестройкой» и мы узнали, что жили совсем не так. Даже анекдот ходил: «Семьдесят лет бежали, оказалось – не туда!». Но речь не об этом.

С тех пор, как отец Ивана и Ильи – Никита Рожко увел из табора их мать – цыганку (настоящую цыганку!) Раду, прошло много лет. Давно выросли братья, уже не стало ни отца, ни матери, а цыгане иногда появлялись в доме. За накрытым столом рассказывали последние новости, порой оставались ночевать. Для этой нации не было границ – они путешествовали по всему миру. Кто из них был родственником, уже не разобраться – встречали радушно всех – так было заведено еще Радой.

Наступил 1926 год.

Галя уже была замужем за Иваном и носила фамилию Рожко. Не мог Иван в то неспокойное время оставить девушку на произвол судьбы, ведь он тоже ее любил.

Володеньке, их сыночку, исполнилось четыре года, когда в доме появилась цыганка Зара – молодая, красивая, не по-нашему одетая. Сидя напротив гостьи за накрытым столом, Галя держала в руках чашку остывающего чая и с волнением слушала удивительные вещи. Оказывается, далеко за морем, в Америке живет Илья. Он не пропал без вести, а жив, жив! Но теперь очень болен – настолько болен, что, наверное, долго не протянет. И зовет Галю увидеться в последний раз.

Зара недолго задержалась в доме – наутро, оставив адрес Ильи, ушла. А Галя с Иваном стали решать, что же им делать.

Отличительной чертой этой семьи была бесконечная доброта – друг к другу, детям и родителям, просто к посторонним людям. Это ведь всегда так – уж если человек добрый – он добрый всегда и везде.

Решала не Галя – решал Иван.

– Поезжай, – сказал он, – а мы с Володенькой останемся. И, видя, как встрепенулась жена, добавил:

– Илья звал тебя, ты и поезжай, а там – как Бог рассудит.

Тогда-то и взяли присматривать за ребенком деревенскую девицу Федосию – невысокую, крепкую. Она поселилась в доме, думали, на время – оказалось – навсегда. А Галя отправилась в далекий путь.

Душа за Ивана и оставленного сынишку болела только до Одессы, до парохода. А потом пришли мысли об Илье – как же он ее нашел? Ведь не зря они с Иваном столько лет оставались в родном городке, отказываясь от хорошей службы – как чего-то ждали. Да чего там «как» – ждали действительно! Ждали и не верили, что Илья пропал без вести – ведь люди находились и после войны. Что же теперь будет с ними со всеми – с ней, с Ильей, Иваном и Володенькой? После долгой разлуки не терпелось увидеть дорогого человека и, даст Бог, выходить его.

Вот долгожданная встреча. Оказалось – Илья потихоньку поправлялся, болезнь отступала. Теперь они не думали ни о чем – ни о своей Родине, ни об этой чужой стране, они просто любили друг друга.

И вот, второго сентября 1927-го года, там, в Америке, родилась моя мама. Ниночка была совсем маленькой, но уже умела улыбаться, держа Илью за палец руки. Большие темные глаза проникали в самую душу, а от вида маленьких ладошек щемило сердце. Но счастье длилось недолго – вскоре пришла весть о тяжелой болезни маленького Володеньки. Материнское сердце разрывалось на части, и наконец, Галя с Ниночкой на руках отправилась в обратный путь, в Павлоград.

Володенька метался в жару, был бледен и худ. Он крепко обнял маму тонкими ручонками, судорожно всхлипнул и заснул, прижавшись к ее груди.

Через месяц сыночек пошел на поправку и Галина с детьми вновь собирается к Илье в Америку. Но уже наступили времена «железного занавеса» – жителям нашей страны запрещено общение с заграничными родственниками, а тем более выезд за границу. И бабушка остается в России с дедушкой Ваней – до лучших времен, как думала она. Тогда-то и пришлось выправить Ниночкину метрику – теперь девочка носила отчество Ивановна и рождена была здесь, в Павлограде.

А на Украине продолжаются репрессии и преследования. Для дедушки Вани с его послужным списком последствия могли быть непредсказуемы – сколько народу сгинуло в те годы! Надо было спасаться, и семья Рожко переезжает на Кавказ. Скорее всего, позвал кто-то из сослуживцев по «Дикой дивизии» – так или иначе – в 1933 году они уже живут в Кисловодске.

Кисловодск, ул. Коммуны, 10, 1933 год

В верхнем ряду посередине – бабушка Галина Илларионовна, крайняя справа – бабушка Феня, во втором ряду второй слева – дедушка Иван Никитич, сидят: слева Володя, вторая справа – Ниночка.

Бабушка работает учителем, потом становится директором детского дома, затем переходит в отдел народного образования и вскоре становится заведующей Городским отделом народного образования. Дедушка – главный энергетик узла связи. Работать приходилось и в горах – тянули электрические линии по всему Кавказу.

«Теберда-Сухуми 1934 год»

Первый слева сидит Иван Никитич Рожко.

Жили «Рожки» дружно, а память об Илье связывала их еще крепче, ведь Ниночка росла его точной копией. Иван считал девочку своей дочерью, звал «мой похожурик» и никогда и не делал различия между детьми. Хотя нет – Ниночку, кажется, любил больше – может, считал, что девочка обделена фактом рождения в другой стране? Они с Галиной свято хранили эту тайну и только верная Фенечка посвящалась во все секреты. По воскресеньям коммунистка Галина Илларионовна, занимающая высокое положение в маленьком курортном городке, тайком посылала ее в церковь – поставить свечку и помолиться за здравие раба божьего Ильи. А сама подолгу стояла у окна, думая про Илью и Ниночку, про свою женскую долю – печальную или счастливую – это с какой стороны посмотреть. Мужей как Иван – заботливых и ласковых – только поискать. Он был красив той мужской красотой, которой года придают особую терпкость. Высокий, худощавый, с темными глазами – от его теплой улыбки становилось радостно даже ей, жизнь которой закончилась, казалось, в той далекой стране, у трапа парохода. Когда взошла на борт с маленькой Ниночкой на руках, а вокруг все тонуло в слезах – они текли по щекам, и унять их было невозможно. С тех пор в ее глазах навсегда поселилась потаенная грусть – ее можно было спрятать, глядя на малышку дочку, на сына, но когда Галя оставалась одна, грусть выплескивалась наружу.

Окончив Институт благородных девиц, она знала несколько иностранных языков, много читала и приучила к этому маму. Как педагог с высшим образованием, понимала – учиться человеку нужно обязательно. Но есть люди, которым непостижимым образом от природы даны некоторые знания – как будто они прожили уже не одну жизнь, получили не одно образование и теперь принесли это в сегодняшний день. Ниночка была именно такой – с самого детства знала, что и кому можно сказать, как повести себя в той или иной ситуации, кому улыбнуться, а кого пожурить – кричать и ссориться девочка просто не умела.

Дочка росла и Галина Илларионовна частенько брала ее на разные городские мероприятия – торжественные собрания, концерты, выставки. Ниночка всегда сидела в первом ряду – нарядная, в белых бантах, с праздничным настроением.

Кисловодск 1933 год

Летом 1941-го года, в первые дни Великой Отечественной войны, дедушка уходит на фронт связистом. Потом наступает очередь дяди Володи – тот был направлен в авиаполк, где служил стрелком на больших транспортных самолетах.

Эта фотография сделана в 1941-м году перед отправкой Володи на фронт.

Война только началась, но санитарные поезда уже везут в Кисловодск первых раненых. Курорт быстро меняет свой облик – санатории, поликлиники и даже гостиницы становятся госпиталями. А боевые действия приближаются к Северному Кавказу – в августе 1942 года в город входят гитлеровцы. Пять месяцев они зверствуют, истребляя раненых, коммунистов и еврейское население, но весной 1943-го наши войска переходят в наступление. Покидая город, фашисты грабят курорт, вывозя уникальное медицинское оборудование, а затем взрывают железную дорогу. Казалось, восстановить здравницу невозможно, но уже через два месяца по новой железной дороге в Кисловодск вновь прибывают поезда с ранеными бойцами.

За время войны здесь поставили на ноги многие тысячи солдат и офицеров. Кисловодчане возвращали их в строй не жалея сил, не думая, что совершают подвиг. Помогали даже дети – кормили, писали письма, выступали в палатах с концертами. Пели «Катюшу», «Три танкиста», «Тёмную ночь», «Синий платочек». Мама петь не умела – она декламировала стихи – Блока, Есенина, Маяковского. Или, сидя в палате на маленькой скамеечке, читала вслух книжки. «Как закалялась сталь», «Графа Монте-Кристо», а может «Золотого теленка» Ильфа и Петрова – да не все ли равно?

Коммунистическая партия была великой и всемогущей. Бабушка это хорошо понимала, но при виде фашистских зверств страх за свою жизнь и жизнь маленькой дочки оказался сильнее, и она собственноручно сожгла свой партбилет.

– «Неизвестно что будет потом, а сейчас надо спасаться» – рассудила Галина.

В дни оккупации они с мамой более четырех месяцев прожили в погребе, вырытом в соседнем дворе. Погреб был сырой и тесный, без окошек и дверей – тусклый свет сочился лишь сквозь щели в дощатом потолке. Бабушка соорудила из деревяшек подобие кровати, сверху бросила матрас, на ящик в углу поставила керосиновую лампу, пару чашек – так и стали жить. Фенечка каждый день тайком носила еду и рассказывала новости, которых ждали с нетерпением – вдруг сегодня наши войска перешли в наступление и вот-вот освободят Кисловодск?

Когда в город вошла Красная армия, реабилитироваться Галине Илларионовне не удалось. Утраты партбилета ей не простили и руководства народным образованием не доверили, но поскольку учителей катастрофически не хватало, разрешили преподавать в младших классах.

В августе 44-го возвращается домой Володя.

На память дорогому папочке от жены, сына и дочери.

Папуля, мы ожидаем той счастливой минуты, когда сможем сфотографироваться все вместе с тобой.

Нина.

гор. Кисловодск

26.08.1944 года.

А эту фотографию дедушка привез с фронта – весточки из дома он бережно хранил всю войну.

На память моему милому и дорогому папочке от любящей дочери Нины Рожко. Дорогой папуся, твой похожурик днем и ночью помнит о тебе и ждет той счастливой минуты когда сможет обнять своего милого папочку! Крепко обнимаю и целую. Твоя любящая дочь Нина. Кисловодск 1944 г

В сентябре 1944 года Ниночке исполнилось семнадцать лет. Повестка из военкомата не заставила себя долго ждать – в конце войны даже таких молодых ребят призывали в армию.

Суровый сотрудник комиссариата с жалостью смотрел на хрупкую черноглазую девчушку: «Куда такой в действующую армию? Отправлю-ка этого «воина» на работу в госпиталь».

Санаторий-госпиталь «Крепость» находился рядом с городским парком и знаменитой Нарзанной галереей. Сюда и пришла Нина Рожко. Работы было хоть отбавляй – присматривать за больными, менять бинты, а то и уколы делать. Ниночка, только закончившая школу, медицинского образования не имела, поэтому ее назначили «сопровождающей». Ведь многих бойцов, которых врачи поставили на ноги, надо было провожать – кого до самого дома, кого – до вагона поезда.

Наступил 1945-й год. Война закончилась, но госпиталя продолжали работать. И тут с мамой произошло чудесное событие.

Если подумать, такие чудеса случаются со многими – судьба дает шанс каждому. Но мы не всегда их видим, хватаемся за них.

…Прокуренный вагон гремел на стыках, ветер задувал во все щели, но это не имело никакого значения – боец ехал домой! Парень жил совсем рядом – в Пятигорске. Проводив его до самого дома, Ниночка отправилась в обратный путь.

Соседкой в электричке оказалась приятная женщина довольно интеллигентного вида. По дороге она рассказала девушке о том, что сама из славного города Ленинграда, отдыхает в Пятигорском санатории, а в Кисловодске есть родственники, да как же их найти?

– Как зовут ваших родственников? – спросила Ниночка, и услышала свою фамилию! Думаю, это было одно их первых маминых «чудес».

Ниночка привела гостью домой. Встреча была радостной, женщины долго сидели за столом, и тетушка весь вечер уговаривала бабушку:

– Галина, отпусти девочку со мной в Ленинград, ей надо учиться дальше!

Бабушка не успела ничего ответить, как дочка возразила:

– Не могу я уезжать. Меня с завтрашнего дня переводят в библиотеку. Заведующая сказала: «Такие начитанные работники нужны именно здесь».

Тетушка улыбнулась:

– Ниночка, ты пока не понимаешь, что именно я тебе предлагаю!

Долго думали, и наконец, решили – Ниночка отправится в дорогу, но через месяц – другой.

Вскоре мама оказалась в Ленинграде и поступила в техникум парашютной промышленности.

…Недолго проработала Ниночка в военном санатории Кисловодска, но поклонников заимела – был даже один генерал.

Среди всех она отличала молодого лейтенантика – морского летчика Иван Алефиренко. Красивая черная форма с голубыми погонами и орденами на груди, вечерние прогулки, танцы в санаторном парке – все это было так романтично. Знакомство длилось недолго – Иван отправился в полк под Архангельск, Ниночка уехала в Ленинград. Осталось только писать письма, посылать редкие фотографии.

Крайний север – «чукчи» за выслеживанием белого медведя. Похожи Нина? – снимок правда плохой, но одного «чукчу» Вы должны здесь опознать.

08.10.47г. Нине Р.– миловидной южанке – от жителей NORDA – Ваня.

По невероятному стечению обстоятельств, в конце 47-го года Ивана перевели служить под Ленинград – в полк в селе Лебяжьем. Нина жила и училась рядом – в самом Ленинграде.

Необыкновенную историю их женитьбы слышала от кого-то из родных.

…Любовный роман был в самом разгаре – отец уже сделал предложение руки и сердца – мама соглашаться не спешила. Тогда ему пришлось применить военную хитрость: перегоняя в полк новый самолет, посадил его на военном аэродроме Минеральных Вод, доехал до Кисловодска – всего-то полчаса на электричке – явился к маме и сказал:

– Ниночка, ради тебя я нарушил все инструкции! Если любишь – спасай! Летим со мной, иначе – трибунал.

Лукавил ли? Может быть – вообще был он лихим парнем, склонным к здравому авантюризму – я, кажется, вся в него…

Что тут началось! Охи, ахи! Бабушка в слезы, а дочка собрала вещички и улетела с женишком.

…У женишка были пронзительные зеленые глаза, и он был очень красив – куда там генералам, ухаживавшим за дочкой в санатории! Характерец, конечно, тот еще – но с этим ничего не поделаешь – наследие войны. Попробуйте в двадцать с небольшим отбомбить «транспорт водоизмещением 12000 тонн» с поднебесной высоты Заполярья, а потом спокойно спать – вряд ли у вас это получится.

Регистрация брака происходила в 1947 году в Баумановском загсе Ленинграда. Звучал свадебный марш Мендельсона, оживленные пары стояли у входа. Ниночка, подойдя к двери в большой парадный зал с золочеными колоннами, вдруг развернулась и кинулась вниз по широкой лестнице. Иван – офицер при полном параде, бросился следом, догнал, повел обратно. Но и у стола регистраторши мама все сомневалась в правильности своего решения, видно чувствовала, какой трудный путь выбирает.

Я родилась через четыре года после войны, в селе Лебяжьем, в гарнизоне под Ленинградом, где был расположен военный аэродром морских летчиков. Отец в тот момент был в санатории – летчиков отправляли отдыхать, несмотря ни на какие семейные обстоятельства – даже скорое рождение ребенка. Ждали родители, естественно, мальчика, а родилась девочка. Так как имя было уже придумано, то мама и назвала меня Викторией.

Село Лебяжье, аэродром «Котлы», 1949 год.

Мама разделила с отцом все тяготы военной службы в гарнизонах морских летчиков на самом краю нашей огромной страны. Случалось, жила в общих бараках, отгородив «свой» закуток одной занавеской, знала все о ночных полетах и верных ведомых, горе от потери однополчан тоже было общим. Недостатка в деньгах не было, но это вряд ли компенсировало множество неудобств, присутствующих в нелегкой жизни военных.

Модные туфельки на высоких каблуках лежали в шкафу без дела – ходить в них по деревянным тротуарам гарнизона было невозможно.

Лебяжье. 19 октября 1949 г.

Мама со мной на руках стоит на том самом деревянном тротуаре, а за спиной домишки, в которых квартировались пилоты со своими семьями.

Гарнизон военно-морских летчиков…

Но не было на свете двух более разных людей.

Отец называл мамочку «аристократкой» – точнее придумать было нельзя – произнося эти слова по-разному – иногда ласково, иногда с досадой, но шли они от самого его сердца, это несомненно. И она действительно была аристократкой до мозга костей – печку топила ручками со свежим маникюром и всегда, даже дома, ходила в нарядных платьях – халатов никогда не носила.

Мама любила итальянскую музыку, замирала при звуках «Вернись в Сорренто» или «Санта Лючии», отцу же надо было что-нибудь попроще – «А ну-ка песню нам пропой веселый ветер…» – вот это в самый раз! Одно несомненно: они оба – и мама и отец были очень красивы – мама утонченной интеллигентной красотой и прирожденной грацией движений, отец – зелеными выразительными глазами, замашками «ведущего», и крестьянской основательностью во всем.

      Родители ни в коем случае не были рядовыми обывателями, да простит мне читатель такое яркое слово. Отец прошел страшные годы войны в элитном полку морских летчиков, сумев своим мужеством и мастерством сохранить жизнь там, где пилотам было отмерено всего ничего – по две-три недели. Эта пора его жизни, его летная судьба, смею думать, сложилась удачно.

Мама же, в период «развитого строительства социализма» с большим увлечением планировала, возводила, а потом и руководила огромной трикотажной фабрикой – фабрикой «Восход» – но это много позже.

Затем в их жизни был военно-морской аэродром Кагул на прекрасном прибалтийском острове Эзеле. Здесь корабельные сосны упирались в самое небо, казалось, за их верхушки задевали облака. Моё раннее детство, о котором до сих пор что-то помню, прошло на этом уютном эстонском острове. Мама, как и все жены офицеров, не работала – воспитывала нас с сестрой.

Остров Эзель, 1950 г

Помнится, она была большой модницей – имела много красивых платьев и, конечно, шубу – этот обязательный атрибут офицерской жены. До сих пор помню – на ощупь – колючую отцовскую шинель и мягкую шубу мамы.

Именно здесь, на этом острове родители сделали своё первое крупное приобретение – автомобиль «Победу», с которой связана одна, довольно смешная история.

      «Победу» – писк автомобильной промышленности нашей страны 50-х годов приобрели сразу, как только эта мысль пришла в голову. Автомобили в те годы разрешали покупать только по особым спискам, но отец, к тому времени уже бравый тридцатитрехлетний красавец – майор, ас-истребитель морской авиации, прошедший войну и имеющий ордена и медали, входил в этот список, а его оклад позволял делать и такие покупки.

И вот новенькая машина, сверкая на солнце, стояла под окнами офицерского общежития. Когда сослуживцы возвращались с полетов, они курили возле неё, проводя «разбор полетов», а заодно любовались и гладили теплые от солнца бока новенького чуда. Однако машина была еще не обкатана и поэтому капризничала – а может, просто водителю, впервые севшему за руль автомобиля, пока не хватало умения? Ведь надо же – с самолетом-истребителем отец управлялся лихо, был с ним, можно сказать, на «ты», а тут случались «непонятки» – Победа как бы слегка «взбрыкивала».

И вот, в один из свободных от полетов дней, они с верным другом и однополчанином Колей Мячиным посадили в машину жен и поехали кататься. Ехать особо было некуда – эстонский остров Эзель был небольшим, однако сам факт поездки на первой «гражданской» машине в военном гарнизоне радовал.

       Иван сел за руль, рядом разместился Николай. Сзади восседали – именно так – «восседали» – две молоденькие разодетые девицы. Такие праздничные моменты в скучной аэродромной жизни жен летчиков происходили нечасто, и они собирались, как «вор на ярмарку» – то есть очень тщательно. Прически соответствовали последнему слову моды 50-х: «спереди пулемет, сзади авоська». Головки почему-то получились совершенно одинаковыми – туго завитые кудри торчали впереди устрашающе, сзади же были уложены в незаметную сеточку. Однако других причесок в тогдашней моде не было и ничего странного в этой одинаковости девчата не видели. Ребятам же такие нюансы были непонятны вообще – в модных «причах» они не разбирались.

Дамы восседали на заднем сидении гордо и торжественно, высоко держали головы и важно поглядывали по сторонам в небольшие оконца. Мягкая бархатная обивка кабины ласкала глаз и руку, неяркое прибалтийское солнце светило сквозь стекла машины – причин для грусти не было…

…Причин для грусти не было вообще – война закончилась, а вместе с ней закончились и те ужасы, которые непременно сопровождают все войны. На фронте ли в тылу ли – доставалось каждому. Но воспоминания эти ушли куда-то далеко, молодость брала свое. Жены были юными и жизнерадостными – с ними было легко и весело. Причиной этой жизнерадостности было еще и то, что денег мужья получали достаточно, а принадлежность к элитному классу летчиков, военно-морских – тем более, избавляла от множества неприятностей, творящихся в стране – от неприятностей, о существовании которых они даже не подозревали. Короче, никаких житейских проблем в их жизни не было.

…Только когда кто-то из пилотов не возвращался из полета… – но об этом нельзя было даже думать – такая была у летчиков примета…

      С места тронулись резво. Прокатившись по дороге вдоль всего гарнизона, проехали сосновую рощу. Машина шла – как летела – легко и послушно. И только заехав на песчаную дорогу начала чихать, а потом заглохла.

– Приехали! – засмеялись девицы, не ведая, что ждет их впереди.

Иван покрутил какие-то ручки, машина тронулась с места, но метров через сто встала опять – говорю же вам – капризничали «оне».

– «Водила»! – ехидно сформулировала свою мысль Ирка.

– Ты бы, Ванечка, сперва ездить научился, а уж потом приличных женщин кататься приглашал! – жена Ниночка надула губки и отвернулась к окну.

Николай не обратил эти женские ехидства никакого внимания – он подавал советы – как в небе, в воздушном бою:

– Подсос включи, а теперь выжми педаль, – его знания в деле вождения автомобиля были еще меньше, чем у Ивана, но советы все же принимались.

У водителя, однако, ничего не получалось – машина стояла, как вкопанная. Друзья вылезли, покопались в моторе – капризная Победа завелась с пол-оборота. Как ни в чем не бывало, тронулась с места, но, проехав метров пятьдесят, заглохла опять.

– Да, «водила» у нас – ас – высший класс, что и говорить! – издевались дамы.

Так повторялось несколько раз.

– «Ас – высший класс»! – играли в «ладушки» девицы на заднем сидении.

      В очередной раз, садясь в машину, Иван виновато глянул на девчат своими пронзительными зелеными глазами и сказал:

– Толкнуть надо бы – иначе стоять будем!

– Так вот Николай пусть и толкнет! – тут же нашлись дамочки.

– Э, нет, – Иван на мгновение задумался, отводя в сторону глаза, – он будет держать руль, а я – жать на педали.

Девицы сразу заподозрили в этих словах какой-то подвох, но какой именно – понять никак не могли. Они сидели в раздумьи: толкать машину офицерским женам было совершенно не к лицу, но не станешь же выжидать непонятно чего! Вздохнули, сняли новые модные туфельки на высоких каблуках и вылезли из машины. Уперевшись в багажник, стали безуспешно пытаться сдвинуть с места «застрявшую» «Победу». Иван же спокойно включил зажигание:

– Будут знать, как обзываться! – сказал он, и машина тут же тронулась с места…

Это произошло так неожиданно, что боевые подруги не удержались и шлепнулись в песок. Глядя вслед удаляющемуся авто, они ждали, что мужья вот-вот остановятся, но не тут-то было – выпустив легкое облачко дыма, Победа скрылась за поворотом.

– Меня, майора, боевого летчика, эта мамзель будет называть «водилой»? – смеясь, возмущался Иван, сидя за рулем ставшей послушной машины, – Да я фрицев в небе в войну на «раз-два» делал, а тут какие-то вертихвостки! – Николай, имевший на своем счету боевых вылетов и наград не меньше, чем у Ивана, поддакивал:

– Вот и пусть теперь чапают на своих двоих – до самого дома!

      Оба они в свои тридцать с небольшим, уже повидали в жизни много чего – за их спинами была война. И любили они своих молоденьких жен без памяти – так, как могут любить только лихие летчики, проживающие свой каждый день, как последний – кто его знает, что случится завтра в полете! Они баловали и откармливали этих худышек после голодных военных лет как могли, но «водила» – это уже слишком! Ехидных девиц надо немного проучить – дружно решили пилоты.

      …Подруги поднялись с земли, отряхнули песок, налипший на новых платьях, и только тут до них дошел весь размах мужского коварства! Посмотрев друг на друга, скорчили рожицы, и – делать нечего – двинулись домой. Босиком, как вы понимаете – туфли уехали вместе с машиной. А дом был «почти рядом» – всего часа два ходьбы.

– Паразиты, ну паразиты! – причитали босые офицерские жены, увязая ногами в песке. За деревьями садилось неяркое солнце, кололась противная трава, росшая вдоль лесной дороги – прямо зла не хватало на своих коварных мужей и все это безобразие!

Однако за первым же поворотом, в прозрачном сосновом лесочке, они увидели беглецов – веселые парни, небрежно облокотясь на капот, курили свои папироски «Беломорканал».

– Мы не будем больше ехидничать, – честно пообещали жены.

– «Так мы вам и поверили», – подумали автомобилисты, однако смилостивились, посадили девчат в машину и поехали домой.

…Фильдеперсовые новенькие чулочки, надетые по такому случаю, были порваны в клочья, и их пришлось выбросить. Впрочем, мужские носки тоже не стирались, а вовсе выбрасывались по мере их загрязнения – у жен морских летчиков были свои привычки…

Таллинн, 1952 год.

Потом в Риге, в академии ВВС отец повышал квалификацию морского летчика. Нас поселили в центре города, в офицерском общежитии – в квартире большого старинного каменного дома, в комнате с высокими потолками и общей кухней. Отец с утра уходил на занятия, а мы с мамой отправлялись гулять по Риге. Частенько заходили и в кондитерскую, где продавали марципаны – небольшие разноцветные фигурки зверюшек вкусноты необыкновенной. Садились за столик, официант-латыш приносил маме кофе, а мне – тарелочку с марципанами. До сих пор помню их неповторимый вкус!

Но вот курс обучения закончился, мы вернулись в летный полк на остров Эзель и служба отца продолжилась.

Выслуга лет морским летчикам шла в военные годы год за три, а в мирные – год за два. Поэтому в 1955м году, в возрасте 35 лет, отец смог уйти в отставку.

Семья собрала свои нехитрые пожитки и отправилась в путь. Единственным крупным приобретением была новенькая «Победа» – все остальное вместилось в нескольких чемоданах.

С острова Эзеля, где в военном гарнизоне прослужили около пяти лет, плыли на материк, в гражданскую жизнь, на пароме. Огромный паром вез большое количество машин, в том числе и нашу «Победу», его качало, я боялась, что мы утонем, и плакала, а мама смеялась.

Они все счастливо смеялись – компания уволенных в запас офицеров и их семей. А почему бы и нет – ведь было так здорово: военная жизнь закончилась, все, как говорят военные, в полном здравии, у мужчин очень неплохие по тем временам звания.

Отец – майор с приличной пенсией и особым предметом гордости – автомобилем, которых тогда было совсем мало. Всем казалось, что впереди – новая прекрасная жизнь…

… Откуда им было знать, что холодное Баренцево море и бесконечная северная зима для отца навсегда канули в Лету, его звездный час уже пробил, и назывался он «Великая Отечественная война». А мамина огромная трикотажная фабрика «Восход» с множеством красивейших изделий, чудесным ковровым цехом и очаровательной мягкой игрушкой была еще далеко-далеко впереди…

Наконец приехали на родину отца – в город Ставрополь. Он сразу пошел в военкомат – решать вопрос с жильем.

– Заселяются две новые пятиэтажки – возле биофабрики или у верхнего рынка – выбирай. По составу семьи получишь трехкомнатную квартиру, – предложил военком.

– Нет, хочу строиться – чтобы был собственный дом и сад. Давно обещал жене – она станет хозяйкой большого дома, а девочки будут рвать яблоки со своего дерева!

Ему дали участок земли – соток пять, недалеко от центра – на улице Лермонтова, в переулке Ушинского. Этот был как бы «офицерский» переулок – почти каждый дом здесь возводил отставник.

Я помню, как мы с мамой в первый раз пришли посмотреть на наш участок, принесли с собой несколько луковиц нарциссов, посадили. А чернозем в Ставрополе – ветку воткнешь – зацветет весной, так что нарциссы выросли знатные!

Дом строили года три. Мамин брат дядя Володя – как и дедушка, электрик – приезжал из соседнего города Кисловодска делать проводку, бригаду штукатуров нанимали, шифер на крыше тоже укладывали специалисты. Наконец мы всей семьей поселились в полуподвале, заканчивая отделку второго этажа.

1958 год. С мамой и отцом на лавочке у дома.

…В тот день на дворе была поздняя осень – листва с деревьев давно облетела, за окном сыпал мелкий дождик. Мы с сестрой скучали в тесном полуподвале недостроенного дома. Мама, уходя наверх белить потолок в большой комнате, с собой не взяла:

– Маленьким девочкам там делать нечего – сыро, грязно, играйте здесь. Мы поиграли в куклы, полистали книжку, а потом сестричка заныла:

– Хочу гулять, хочу-хочу! – и я решилась. Нацепив пальтишки с шапочками и осенние ботики, вышли за дверь, перед которой в неглубокой яме стоял огородный инвентарь – лопаты, грабли, острый топор и что-то еще. Поднялись во двор – там пусто и скучно и тут, взглянув наверх, увидели строительный трап, тянувшийся к приоткрытой двери на второй этаж. А там, взгромоздившись на деревянные «козлы», возила щеткой по потолку мама.

– Пошли? – спросила я.

– Пошли! – обрадовалась сестра.

И забыв про строгий запрет, мы стали карабкаться по шаткому трапу. Я толкала сестренку перед собой и на четвереньках – скользко же! – лезла следом.

Первой поскользнулась сестра – ботики поехали назад по мокрым доскам, я попыталась схватить ее за шиворот, но не смогла! Мы полетели вниз и приземлились в аккурат в ту яму – вверх ногами. Первое что увидела, открыв глаза, была лопата – такая старая лопата с грязной ручкой – дальше грабли и топор – и все это было в пяти сантиметрах от моего носа.

А мама, увидев мелькнувшие пальтишки, уже бежала сверху – по одной вытаскивала нас из ямы, обнимала, и почему-то плакала. Потом повела в комнату, раздела, стала поить чаем, приговаривая:

– Какое счастье, ведь на пять сантиметров правее, и… – не знаете, что означало это «и…»?

К весне отделка дома закончилась – и вот готов второй этаж, куда мы и перебрались. Четыре просторные комнаты, коридор, веранда – было, где развернуться детям!

Во дворе посадили деревья, клубнику-малину – живите и радуйтесь!

1957 год, Ставрополь, озеро Сенгилеевское.

Наша «Победа», рядом тетя Надя, я, мама, отец, дедушка Емельян.

***

Иногда заболит-защемит сердце и захочется еще раз окунуться в омут белой сирени, процокать каблучками по родному переулку, где из-за цветущих деревьев не видно домов. К вечеру услышать щелканье соловья и крикнуть подружке через забор:

– Лорка, собирайся скорее, курсанты – «летуны» на подходе! – это была моя, и только моя неповторимая юность…

Неправильно говорят, что не надо возвращаться в прежние места. Возвращайтесь, обязательно возвращайтесь! Чтобы отпустила ноющая боль, и не знобило сердце, чтобы утихла тоска, и не звало прошлое.

Раньше казалось, что дом, в котором выросла, большой и красивый – в 1985-м году он уже таким не казался. А в переулке, вдоль прохода – полуразвалившийся «дувал» из огромных каменных валунов, мимо которого до сих пор ходят некоторые из моих подруг, и сосед тащится «на работу» к магазину – продавать «вразвес» сигареты с лотка…

По этой дороге ходила в школу я,

а по этой – мои дети, но это так, для сравнения…

Там где я росла, не было ни дорог с машинами, ни заводов с дымными трубами. Зимой каталась на санках со снежных гор, принося домой полные валенки снега и звенящие заледенелые варежки, а весной, набив карманы желтой черешней с деревца у калитки, устраивалась на лавочке, зачитываясь новым романом. Наверное, это была «Джейн Эйр» или «Женщина в белом».

Мама частенько говорила:

– Ты не читала «Сагу о Форсайтах» Голсуорси? И «Финансиста» Драйзера тоже? Да ты у меня, оказывается, совсем ничего не читала!

Срочно разыскав в библиотеке эту самую «Сагу» я забиралась на старую вишню и, устроившись на ее толстых ветвях, уходила с головой в книгу, срывая вишенки прямо в рот.

Еще одна песня души – орехи. Мы с трудом залазили на огромные деревья и набивали полные карманы еще не поспевшими плодами. Потом разбивали их камнем, вытаскивая мягкую середину – руки и губы сразу становились черными и долго не отмывались.

А в скворечнике каждую весну селились одни и те же скворцы. Скворчиха была небольшая, серенькая, скворец же покрупней, иссиня-черный, в мелкую светлую крапинку, и очень талантливый. Умел подражать скрипу двери и даже мяуканью кота Михели, чем приводил в замешательство бабушку Феню. Сидя на лавочке у дома, она зря смотрела на дверь, мол, кто это выходит во двор? Или подзывала кота: – Кис – кис-кис, – а кота-то и близко не было!

Потом мне купили пианино и отправили в музыкальную школу, но мучения длились года два, не больше. Все эти гаммы и трезвучия, диезы и бемоли наводили тоску, не нравилась даже знаменитая Бетховенская «К Элизе» – я сачковала, как могла. Наконец у мамы лопнуло терпение, и она позволила оставить эти бесполезные, как мне тогда казалось, занятия.

Подружек было множество и сначала мне казалось – все они хорошие, но потом приходило понимание – все люди разные…

Рассказ про двойку.

Две маленькие девочки шли из школы.

Нет, не так – мы с Наташкой шли домой. Нам было по десять лет, мы учились в одном классе и жили по-соседству.

Прекрасное весеннее настроение очень портила двойка – жирная конкретная двойка, тетрадка с которой лежала в моём портфеле.

Наша учительница не была злюкой, просто за мои «художества» ничего другого поставить было нельзя – это понимала даже я сама. Однако нести домой двойку совсем не хотелось – чем ближе к дому, тем медленнее передвигались ноги. Наконец мы уселись под кустом сирени и задумались над моей печальной судьбой – что же делать? Честно говоря, сама я не видела никакого выхода, а подруга еще и подлила масла в огонь:

– Викочка, ты что же, хочешь расстроить маму?

– Нет, конечно, но что поделаешь?

– Давай её исправим – ну на тройку хотя бы! – это была отличная, а самое главное, свежая мысль!

Мы достали злополучную тетрадку и склонились над ней. Миссия исправления была невыполнима – вы не пробовали исправить двойку на трояк? Вот и у нас ничего не получалось, хотя мысль о том, что нести такую тетрадку домой нельзя, уже конкретно сидела в моей голове.

Мы ещё немного подумали, и Наташка нашла выход – надо просто вырвать лист!

Эта идея некоторое время отлеживалась в моем сознании, но подруга настояла, и я (отметьте, именно я сама) вырвала лист, вытащив другую его половинку так, что бы ни осталось и следа. Результаты трудов порадовали, и я облегченно улыбнулась – жизнь опять была прекрасной – вокруг пели птички, цвела сирень, на небе не было одного облачка.

Долговязая подруга великодушно предложила:

– Давай спрячу этот листок в свой портфель, а то еще кто-нибудь найдет и отнесет твоей маме, – припугнула она.

Я согласилась – в голове наивной третьеклассницы еще не было мыслей о том, что мир не так хорош, как кажется, и что на свете есть элементарная человеческая подлость, которая иногда таится совсем рядом и прикрывается добродетелью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.