Александра Нарин
Чёрно-белая сказка

Трясу дерево, с которого ссыпаются мои внуки. Они катятся, перемешанные с пылью – и не отличишь, кто есть кто. Кричат:

– Оума, в твоих глазах незаконный блеск! Расскажи нам о своей дочке и других детях!

Имя дочери царапает воздух листом железа. Я варю сорговое пиво и пахну огнём, а ребятам только бы зарыться в колдовство. Любят эту историю, потому что её посыпали чем-то не из нашего мира.

Слушайте малютки, мои и чужие, слетайтесь на ступеньки под свет лампы, мотыли. Пена времени моет красную землю. Музыка Ибрагима льётся из окна, напоминая о красоте и жажде жизни. Мы будем сидеть в круге света, пока на соседних улицах стреляют бандиты и ножевые раны отправляют людей в небеса. Тише, тише, никто сюда не ворвётся. Слушайте дети, колючая проволока на заборе крепкая, а дедушка подвёл к ней ток.

Со мной всегда творились разные чудеса. То радио включалось само собой, и начинала вещать запрещённая волна, то комната, закрытая отцом снаружи, сама собой наполнялась фруктами.

Мы оказались в классе наедине с незнакомым языком, так я в три дня научилась понимать его каким-то чувством. Одноклассники же сидели, выкатив глаза, и пытались не сойти с ума в потоке чужих слов. После школы они кидали в меня сухую грязь. Я шла и думала: «Пусты мои знания, и пуста их злость». Уже тогда будущее мальчиков покрывала пыль шахт, будущее девочек пахло тряпками на задворках богатых вилл. Такой же запах имеет и ваше будущее, дети, если до утра ничего не изменится.

Так вот, со мной всегда случались чудеса. Я и сама была чудом, родилась, когда родителям было уже больше полувека, и они устали ходить по колдунам и пророкам.

Чтоб понравиться силам, которые раздают людям детей, словно сухое молоко гуманитарной помощи, мама и папа сами помогали бедным. Скоро, правда, кто-то пустил слух, что вещи и еда от них приносят несчастья.

Мама смотрела на шумные, мохнатые гнёзда ткачей, свесившиеся с телеграфных столбов. Она скорбела от того, что её гнездо пусто. У ровесников её уже появлялись внуки. В конце концов, мама смирилась с одиночеством. Продолжала вязать беднякам кофты, оставляя их в сумерках под дверями домов. Однажды она узнала, что ждёт меня. Люди засмеялись: «Такая старая».

Режим заставил меня варить сорговое пиво, хотя я давала другие надежды. В три года я уже читала книги, не то что вы, дети пыли. Была послушной и прилежной, про меня говорили: «Она расправит крылья!». Носила я тщательно выглаженные платья и светлые гольфы. На людях мои глаза были спрятаны под ресницами. И вдруг беременность – настоящий скандал для округи.

Тши-тши-тшитшитха, тшитши-тшитшитха шаркали мои туфли по песку. Я шла к нашему старому дому, которому предстояло стать трухой на свалке эпохи. Тши-тши-тшитшитха шаркали туфли. По Столовой горе бежали тени облаков. Десятки глаз пялились на огромный живот позора, в затылок скребли разные слова:

– Надо же, кто бы мог подумать! Такая приличная, образованная семья.

– Могла стать человеком, а теперь её и в служанки не возьмут.

– Угораздило же её с кем-то спутаться, ударить бы лицо тому парню.

Судхе, моей подруге – индианке запретили говорить со мной (мы сошлись снова уже взрослыми женщинами во время режима, когда её семья дала мне работу). Дни в школе превратилась в поток лавы и пепла. Безволосые малайские девочки хихикали на меня из своих платков, как из круглых окон. Родители страдали, родственники стыдились ходить в наш дом. Больше всего на свете, я хотела вернуть всё, как было, и стать нормальной. Но духи сказали нести мою ношу.

Да, так и сказали. В ту ночь, мне снились, как красные флаги с мачете и молотком реют над кварталом. Потом я увидела свет в маленьком окне деревянной пристройки, в которой всегда спала. Свет сочился через москитную сетку, синий, перемешанный с крошечными звёздами. Прекрасный человек не белый и не чёрный, а весь состоящий из сияния вошёл в окно. Он был высокий и незабвенный.

– Скоро станешь матерью, – вот что он сказал.

Я сказала:

– Эй, у меня даже мужа нет, я учусь в школе, мне нужно сдать экзамен, мне нужно в колледж.

Он сказал с грустью, этот ангел:

– Милая, колледж станет недостижимой мечтой, а быть матерью волшебного дитя – другое дело!

Я хотела ещё возразить, но тут же уснула сладко, как в пене облаков. Наутро меня скрутило, и мама испугалась, что у меня жёлтая лихорадка. В больнице ей объяснили, что со мной. После чего мама тридцать дней не смотрела в мою сторону и не говорила мне хоть какого-нибудь слова. Даже есть звала стуком ложки по столу.

Тши-тши-тшитшитха, тшитши-тшитшитха шаркали мои туфли по песку. Я шла к нашему дому. Плотник с соседней улицы сидел с родителями на веранде. Красивый он был мужчина, кофейный с седыми волосами, с лицом, на котором остановилась гордость. Я его знала, конечно, и подумала, что родители заказывают мебель. Что-то из тех стульев или кроватей, которые он выставлял на дорогу, с резными птицами, розами, жирафами, обезьянами, карабкающимися по извилистым деревьям.

– Ты будешь жить в доме этого человека, – сказал отец.

– Он согласился взять тебя, в таком положении, – добавила мама.

– Ещё один ребёнок, – сказал плотник с улыбкой, но грустным голосом, когда мы шли к нему на соседнюю улицу.

В глазах его застряли частицы света от ночи, когда прилетал дух, обещавший мне материнство. Я тащила свой чемодан с вещами, переставляя ноги, как пингвин с побережья. Я поняла, что под ребёнком он имеет в виду меня.

Когда мы вошли в дом, стайка невесомых детей пересекла комнату. Они были похожи на моль, эти дети. Мальчик в огромном пиджаке, чьи рукава волочились по полу и девочки в кружевных бежевых платьях времён Великого трека. Они пролетели, оставляя в воздухе золотистую пыльцу.

Да, плотник, конечно, дедушка. А дети – ваши родители, погибшие вот за эту свободу, где мы снова прячемся за колючей проволокой. Вы спрашиваете, что лучше. Я говорю – мир лучше, только мир.

В доме было тихо, пахло свежим деревом, стружкой. Стайка детей скользила светлыми комнатами, словно пыль в солнечном луче. На кроватях и столах, на стенах лежала грусть и любовь ушедшей женщины. Её безупречная фотография стояла в гостиной, и всё вокруг скучало по ней.

– Помой детей, – сказал ваш дедушка. – Два года ими никто не занимался.

Я сложила свои вещи в уголок, и закатала рукава. Засунула всех детей в маленькую ванну. Дети доверились моим рукам. Брызги полетели на коричневый кафель.

Потом я убирала дом, варила. Я стирала вещи, они выгорали на солнце. В заботах убегало время. Днём боги держали высокое небо, а ночью, уставшие, ложились на крышу. Дети росли, и рос ребёнок внутри меня.

Мне часто снилось, что я стою в вельде, а сам воздух играет колыбельную на рамкиетджи, струны которой приделаны к канистре для машинного масла. Струны сделаны из тормозного троса, но мелодия их загадочная, нежная.

Когда начались роды, Джабулахни никак не появлялась, а я понапрасну истекала потом и мукой, повитуха сказала обо мне:

– У неё тут все закрыто крепко, как заговорили, мне не справиться.

Дедушка поймал такси, мы поехали в больницу. Ох, как больно было ехать, каждый камешек, на который наезжало такси, причинял мне острую боль.

– Не понимаю, ничего я не понимаю, – сказал врач. – Она … абсолютная девственница, не понимаю ничего.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.