Евгения Райнеш
Явление прекрасной N

Пролог

Она проснулась за минуту до прихода проводницы. Что-то подтолкнуло, сладко пробежало мурашками по всему телу: «Яруга», и тут же хрипловатый голос подхватил, перекатывая из сна в реальность:

– Яруга! Через пятнадцать минут закрываю туалет. Санитарная зона.

Вагон мягко покачивало из стороны в сторону, ещё бы спать и спать под мерный перестук колёс. Но рычащее «р-р-р», сломавшее тонкую перегородку между миром сновидений и духотой ещё тёмного купе, тут же наполнило энергией.

Вода в умывальнике оказалась ледяной, и это окончательно пробудило и тело, и душу. Она быстро и ловко собрала постель, переоделась в джинсы и тёплый свитер, затолкала пижаму в небольшой пластиковый чемоданчик. Туда же отправился и несессер с пенкой для умывания, зубной щёткой и пастой, подумав, она положила и бутылку с газированной водой, отпитую совсем чуть-чуть.

Больше собирать нечего. Села на нижнюю полку в пустом купе и уставилась в окно. В темноте пролетали редкие огоньки полустанков и крошечных деревень в несколько домов.

– Прибываем через пятнадцать минут, – сообщила безликая проводница, с шумом двигая дверь купе. – Чай, кофе будете? Успеете ещё, если быстро.

Забрала сложенную постель и уже собиралась выйти, не дождавшись ответа.

– Да, кофе, пожалуйста, – тихо сказала одинокая пассажирка.

Кофе очень кстати.

Она пила сильно разведённый кипятком порошок, но даже смутно уловимый кофейный привкус придавал бодрости, а то, что он был горячим и сладким, почти примирило с суррогатом. Сейчас всё вокруг казалось милым, и она обрадовалась бы даже просто кипятку.

Всё прекрасно, а будет ещё лучше.

Душа пела. Даже не пела, а вибрировала, предчувствуя: скоро, очень скоро произойдёт встреча, ради которой жила все эти годы. Одно безликое сплошное пятно: серые будни, растянувшиеся на вечность, с тех пор как она покинула город детства.

Путешествие во времени? Ностальгия по прошлому?

Она тихо и нежно засмеялась сама с собой.

Нет.

Долгожданное свидание, с которого только и начнётся настоящая жизнь. До этого момента всё было просто ожиданием.

Тайной, которую она никогда никому не открывала. Ни мужу, ни друзьям, ни коллегам.

Даже пресловутому попутчику, случись он в купе, одинокая пассажирка не рассказала бы о своей сладкой боли. Это только её тайна.

Мартовский блеклый рассвет серой полоской поднимался за перелесками, которые сменили мрачный бор, бежавший за поездом всю дорогу. Она уже могла разглядеть за окном и дальние хутора, и кучки деревьев, жавшихся друг другу в бескрайнем поле.

Отыщет ли, узнает? Память искажает и образы, и пространство. Да и город наверняка разросся, изменился, заколосился новостройками и забутонился торговыми центрами. Или, совсем наоборот, Яруга могла подряхлеть, измельчать, превратиться в старуху, живущую лишь воспоминаниями. Сколько лет прошло, это странное обручение состоялось, когда она была совсем ребёнком. Тогда и не поняла даже, что на самом деле случилось в тот день.

Посмотрела на перстень, украшавший безымянный палец. Узнает, конечно, узнает. Как иначе? Память могла подвести, обмануть про голос, но реальное свидетельство – вот оно. Значит, и голос не причудился, тот, разделивший отныне и навсегда жизнь на «до» и «после».

И самое прекрасное этого «после» неумолимо приближалось.

Редкие развалюшки за окном становились всё выше и массивнее. Замелькали кирпичные хрущёвки, превращаясь в спальные районы девятиэтажек. Она с жадностью вглядывалась в начинающийся город: узнают ли они друг друга?

– Яруга, – третий раз за это утро прокричала проводница.

Поезд, тяжело постанывая, сбавлял ход.

Встала, застегнула тёплую куртку, намотала поверх капюшона пушистый шарф. Подхватила чемоданчик, стараясь не задевать джинсы колёсиками, рванула в тамбур.

Сейчас она была способна выпрыгнуть прямо на ходу. Но поезд последний раз дёрнулся, и вагон застыл напротив бледно-зелёного здания вокзала.

Глава первая. Самый геройский молодец

Внучка была симпатичная, и, очевидно, когда не тревожилась за деда, весёлая. Гордею она сразу понравилась. Лицо совсем юное, но с милыми, едва заметными морщинками по «улыбочным» линиям. Сейчас она искренне переживала, не отходила от старика. По опыту Гордея, большинство молодых родственников пациентов, вызвавших неотложку, глухо сидели в своих телефонах, призывая к сочувствию незнакомый народ по ту сторону экрана.

Переживала, но не лезла, не мешалась. Хотя Гордей сразу заметил на полках учебники по медицине. Классическая анатомия, патология в двух томах, латинская терминология…

– Мед? Какой курс? – он одобрительно кивнул на полку, выгоняя пузырьки воздуха из шприца.

Фельдшер Ирина расчехляла кардиограф, пристроив его на прикроватном столике. Пока Гордей вводил лекарство, она успела размотать провода и наложить электроды.

– Почти третий, – грустно улыбнулась девушка. – Сильно «почти». Академ пришлось взять.

И тут же покосилась на деда:

– Но ничего страшного, в следующем году восстановлюсь. Так даже лучше, отдохну немного, определюсь со специализацией.

Прекрасная в своей старомодной правильности девушка. Избушка из двух комнат и небольшой кухни под низким потолком тоже выглядела старомодно, но приятно. Чисто выскобленная и тщательно убранная. На белоснежной салфетке с ручными кружевами лежал закрытый ноутбук. «Надо же, где-то ещё остались такие самосвязанные салфеточки», – удивился Гордей.

Зажужжал кардиограф, все замолчали, а когда электроды вернулись на место, внучка первая прервала тишину:

– Дед, ты как?

– По сравнению с Бубликовым, очень даже неплохо, – непонятно буркнул Сергей Викторович.

Она попыталась незаметно заглянуть в кардиограмму. Гордей, разворачивая ленту, не возражал, сразу проникнувшись симпатией. И как к будущей коллеге, и как к заботливой внучке, и как… к красивой девушке.

– В больницу опять не поедете? – в анамнезе Сергея Викторовича числилось два отказа от госпитализации за последние полгода. – Ирина, фуросемид…

Пока он вводил препарат, фельдшер сматывала провода.

– Я подпишу, – перевёл дыхание дед. – Давайте вашу бумагу.

– Резкие перепады давления, – сказал Ирина, наблюдая, как с лица Сергея Викторовича сходит восковая бледность. – Многие страдают. Последние два часа все как с цепи сорвались, вызов за вызовом. Присесть некогда. И это в нашей-то сонной Яруге…

– Перепады давления – следствие, а не причина, – авторитетно заявил вполне оживший Сергей Викторович.

Голос у него оказался бодрый, быстрый – молодой и даже здоровый.

– Следствие чего? – переспросила Ирина.

Она аккуратно собирала в чемоданчик использованные ампулы, стараясь ничего не забыть. Последнее время Госнаркоконтроль требовал полного отчёта по препаратам, даже совсем безобидным. Неделю назад им пришлось возвращаться за ампулой, доставали из мусорного ведра в картофельных очистках.

– Проследите, чтобы в течение нескольких часов он не вставал, – Гордей произносил обязательные слова, девушка так же из вежливости кивала.

Ну, конечно, они наизусть знают, что делать при приступах.

– Каждые четверть часа проводите измерения. Если наметится рост давления, снова звоните нам.

– Стень, – сказал Сергей Викторович, и голос его как-то сразу потух.

Он неожиданно прошамкал это слово. Хотя зубы у деда почти все имелись в наличии. И для его возраста – в прекрасном состоянии.

– Что?! – удивился Гордей и даже прекратил писать.

Ручка зависла над формуляром.

– Не перепады давления. Стень опять проявился.

– Тень, – кивнула Ирина, натягивая тёплую куртку на синий «скоропомощный» костюм. – Можно и так сказать, если образно. Тень каких-то несчастий, право слово…

– Да не тень, – уже громко и с досадой проговорил старик, а внучка жалобно посмотрела на него:

– Ну, деда… Опять ты…

– Не буду, – вдруг сразу согласился тот. – Всё, всё, Алиночка, больше не буду.

Он засопел, плотнее укутавшись в одеяло, только пронзительные тёмные глаза торчали из-под коричневой клетки.

– Там у нас что опять? – спросил Гордей фельдшера. – Я слышал, ты вызов принимала…

Ирина передала ему ручной коммуникатор.

– Ты не поверишь, – ответила она. – На выбор. Дом через две улицы отсюда. Девушка опрокинула себе на руку кастрюлю с кипятком. Ещё один вызов по соседству: ножевое ранение. И ещё…

Вызовы поступали один за другим, и всё из этого района. С раннего утра адреса пострадавших выстраивались на навигаторе, словно некий злой волшебник шёл своей дорогой, а по пути от нечего делать разбрасывал несчастные случаи и обострения старинных болячек. А кое-где – и криминал. Он, этот злодейский волшебник, явно пробирался от железнодорожного вокзала в центр города.

– Стень, – из-под одеяла упрямо повторил старик.

– О чём это он? – Гордей тихо спросил девушку, когда все вышли в коридор.

– Его недавно оперировали. Стенирование коронаров, ну, вы же и сами знаете, – пожала она плечами, – наверное, дед стент имеет в виду.

Стент – каркас, который не даёт повторно сузится сосуду на закупоренном участке артерии.

– Его беспокоит имплант? – спросил Гордей.

– Не то, чтобы сам имплант, – замялась Алина. – Говорит, что какое-то странное ощущение после операции появилось. Вроде… как… голоса слышит. Но не звуки, а словно мысли чужие читает. Чувствует. Вот как сейчас. Услышал под утро гудок скорого, так и не заснул с тех пор. Меня разбудил, говорит что-то началось. Вроде как тучу принесло ветром в город. Но не в небе, а по улицам какой-то тёмный сгусток движется. Дед разволновался, ну и вот…

– Вы бы обратились к неврологу и психиатру, – покачал головой Гордей. – Возраст плюс сердечно-сосудистое… Похоже на невроз или ипохондрию, но может быть началом деменции. Обследуйте деда. А если опять давление подскочит – звоните нам. А ты…

Он хотел на правах старшего потрепать её по затылку, но вовремя одумался. Его большая ладонь зависла в воздухе, и Гордей, чтобы сгладить неловкость, полез во внутренний карман куртки. Достал свой мобильный:

– Учись… Если будут какие-то вопросы, или стажировка на скорой нужна, звони. Гордеев моя фамилия.

Гордей продиктовал Алине свой номер. Она записала, перезвонила, чтобы проверить. Грустно улыбнулась:

– Теперь, честно говоря, и не знаю – когда вернусь в универ. Дед же…

Снизила голос до шёпота:

– Без меня он – никак сейчас. Совсем сдал. А кроме него…

Алина махнула рукой, и Гордей понял, что они с дедом только и есть друг у друга.

Он вышел с Ириной во двор. Прошли по скрипучему насту к воротам. Ограда покосилась под тяжёлой снежной шапкой: Алина не справлялась с запущенным хозяйством.

Из хлипкой будки высунулась острая рыжая мордочка, чёрный нос напряжённо задёргался, провожая ненужных, по мнению пёсика, гостей. Но полностью появиться из будки рыжий не соизволил. Только лениво и простуженно тявкнул вслед. Голос для столь мелкого создания у него оказался очень даже достойный. Басовитый такой, без малейшего признака истеричного визга.

Гордей улыбнулся и пожалел, что у него нет с собой никакого угощения для этого мелкого, но не суетливого охранника. Пёс как две капли воды – и голосом, и внешней конфигурацией – был похож на Метастаза, кобеля, прибившегося с незапамятных времён ко двору подстанции скорой. Они вполне могли быть отцом и сыном, эти два пса, или ещё какими-нибудь родственниками.

Впрочем, в этом районе города когда-то точно прошёлся некий мелкий, рыжий и нахальный кобель. Очень любвеобильный и производительный. Эта порода – хлипкая, рыжая, остромордая и удивительно басовитая – заполонила все улицы частного сектора.

Зона «нахаловки» тянулась извилистой бесконечной змеёй, отрезанной от центра железнодорожной линией. Узенькие улочки, пропахшие нетронутым снежным пухляком и дымом из маленьких котельных. Старые деревянные домишки путались в ногах у недавно отстроенных коттеджей, одинаково отсвечивающих новомодным сайдингом. Их было немного: если у кого из местных и заводились деньги, предпочитали всё же переехать в более респектабельную часть города. Здесь дрожала под ногами земля от проходящих поездов и неистребимо воняло гудроном от «железки».

Гордей вздрогнул от резкого пронзительного гудка. Мелко затряслась под ногами утоптанная тропинка: мимо станции, невидимой за домами, просвистел поезд.

***

Кайса твёрдо и непоколебимо знала: Гордей – лучший. Самый лучший из всех мужчин, когда-либо рождавшихся на этой земле. А, может, он был не обычным человеком, а каким-нибудь пришельцем, случайно заблудившимся в звёздных странствиях.

Пациенты говорили, что у него лёгкая рука. Такая… Как будто в его пальцах таилась магия. Наверное, если бы Гордей захотел, он мог бы лечить рукоположением. Только сам ни в какую магию не верил. Абсолютный адепт традиционной медицины.

Лёгкая рука и тяжёлый взгляд. Мог посмотреть так, что кожа начинала пылать словно от ожога. За эти годы, кажется, и живого места не осталось от его взглядов. Вся Кайса – и внутри и снаружи – отмечена Гордеем.

Ей исполнилось пятнадцать, когда случились все три самых судьбоносных события в её жизни: они с мамой переехали из Мурмаши к отчиму в Яругу, сменили фамилию Ниеминен на Васнецовых, и Кайса влюбилась в Лёшку Гордеева. С первого взгляда и навсегда.

Сливались в большое пятно лица новых одноклассников, руки мелко дрожали, а ладошки стали мокрыми от волнения. Кайса и сама не понимала, почему она вдруг ударилась в панику. Это была обычная школа, типовая, как две капли воды похожая на школу в Мурмаши. Просторный светлый холл с окнами в пол, гардеробная за резными решётками, вытянутые в линию двери кабинетов. Малыши – в правом крыле, старшеклассники – в левом. Учительская и директорская так же находились в закутке первого этажа, а кабинеты химии и географии – на третьем. И даже техничка, сидевшая за столом у гардеробной, выглядела точь-в точь как в её старой школе: длинная, худая, сама похожая на швабру. В тёмно-синем халате.

Кайса и не волновалась сначала, просто удивилась, как школы оказались похожи. И только когда завуч распахнула дверь кабинета, на девочку опрокинулся гул голосов и запах множества юных тел, Кайсу начало бить дрожью. Перед глазами плясали бледные пятна.

– Тихо! – зычно крикнула заведующая.

У такой миниатюрной женщины оказался очень даже командирский голос. В учительской она разговаривала с приятными перекатами, журчала, словно ручей по камешкам. Наверное, берегла силы.

Класс в одно мгновение стих. Только какая-то пичуга за окном, обрадованная внезапно образовавшейся тишиной, что-то громко чирикнула, но, устыдившись, тут же замолкла и она.

Громом прозвучало:

– Дети, это Кайса Васнецова. Она будет учиться в вашем классе.

Кайса втянула голову в плечи. Её имя с ещё непривычной фамилией просвистело так пронзительно, что заныли зубы.

«Дети» – с красноречивыми вторичными половыми признаками, обтянутыми блузками, и пробивающейся щетиной – разглядывали сжавшуюся Кайсу.

– Это имя или кличка? – нарушил тишину ленивый голос с дальней парты.

И все обрадованно задвигались, словно этот противный голос, который Кайса сразу возненавидела, расколдовал замершее царство.

– Ну, нет, Наталья Андреевна, вы можете подумать, я издеваюсь, но и в самом деле не понимаю, что за фигня? Как зовут новенькую? Вася? Девушка Вася? Или – Кися? Пися?

Мама хотела вместе с фамилией сменить ей и имя – на Киру или Кристину, но Кайса заупрямилась, и только теперь поняла, почему это было необходимо. Послышались приглушённые смешки – завуча всё-таки побаивались.

– Кайса, – тихо сказала Кайса.

И зачем-то добавила:

– Абрикос без косточки. Так переводится.

Прочувствовала в этот момент, какая она бледная и невзрачная. С прямыми, словно выцветшими волосами, прозрачными глазами неопределённого цвета, всё ещё детской фигурой.

– Курага? – из слившихся в одно пятно лиц вырвался грубый то ли девичий, то ли мальчуковый голос.

Класс не мог сдержать смеха. Нелепая Кайса. Абрикос без косточки.

– Заткнитесь, – послышался чей-то негромкий басок.

И смех стих.

Кайса подняла глаза. Нет, первым, кого она увидела, был не Гордей. Её взгляд сразу упёрся в Ниру. Потому что Ниру Эльман никому и никогда нельзя не заметить. Без вариантов.

«Золотая Фея ночи», – промелькнуло у Кайсы в голове.

Девушка сидела чётко в центре. На среднем ряду за третьей партой. Сказочная и нереальная в этом пропахшем потными телами классе. Точёный овал лица. Огромные чёрные глаза, щедро обведённые тёмным карандашом. Серебряные тени, мерцающие на глубоких веках. Помада, сочащаяся соком спелой вишни, капризно изогнутые губы. Отливающие золотом локоны – чистый нежный шафран без малейшего намёка на перекись. Даже за школьной партой она напоминала гибкую пантеру, всегда готовую к прыжку. Чёрную пантеру, исходящую золотым сиянием.

Она не веселилась вместе со всеми и не сочувствовала Кайсе. Просто разглядывала. Как шмеля, нечаянно влетевшего в открытое окно и бьющегося в потолок. Глупого и совершенно неопасного.

– Кайса приехала к нам с самой границы Финляндии, – торопливо пояснила Наталья Андреевна, понимая, что пора вмешаться. – Будьте гостеприимны, пожалуйста. Сибирь всегда славилась открытым и щедрым сердцем.

«Зачем она так говорит, зачем?», – у Кайсы опять всё сжалось внутри от пафоса, который облепил её сейчас с ног до головы.

Покрытый слоем пафоса абрикос без косточки.

В глубине глаз «феи ночи» она прочитала снисходительную насмешку.

– Будет сделано, Наталья Андреевна, – всё тот же басок. – Щедро откроем сердце и позаботимся.

– Ты уж позаботься, Лёша, – каким-то совсем дружеским тоном сказала завуч. – Я на тебя, Гордеев, надеюсь.

Загипнотизированная Кайса наконец-то оторвала взгляд от чёрных глаз под серебряным мерцанием, схватилась за хрипловатый, уверенный голос, словно тонущий за проплывающий мимо спасательный круг. Вытащила себя, следуя за ним, из золотой тьмы. И вот только тогда она увидела Гордея.

И тут же влюбилась. Сразу и на всю жизнь.

Он сам подошёл после уроков. Кайса замешкалась, делала вид, что потеряла какую-то нужную вещь. Не хотела выходить в гудящей толпе, рискуя столкнуться с кем-то, кто заорёт: «Курага!»

Всё, что ей оставалось: дождаться, пока они разбредутся со школьного двора, и, проскочив на стадион, нырнуть в дырку в заборе. Тогда она окажется прямо у дома.

Дырку в кустах у забора накануне показал отчим. Вид у него при этом был хитро-доверительный.

– Секрет ещё моих школьных времён, – улыбаясь, он потрепал Кайсу по плечу. – Пользуйся.

Гордей подошёл к ней, близоруко водящей руками под партой, присел рядом:

– Твоё имя красивое, – так он сказал.

«Потому что больше ничего красивого во мне нет», – подумала Кайса.

Она резко выпрямилась и задела свой рюкзак. Теперь уже и на самом деле всё содержимое вывалилось на пол. С безнадёжным скрипом треснуло стекло на планшете, разлетелись карандаши и ручки, в угол покатился Сердечко.

Гордей остановил домовёнка ногой, поднял его с пола. Сердечко, жизнерадостно улыбаясь, пялил на него свои огромные глазища.

– А это кто у нас такой? – спросил Гордей.

– Фигурка, – замялась Кайса. – Папа сделал. Когда… Я ещё совсем маленькая тогда…

Она оправдывалась, уже чувствуя, как приятное и открытое лицо парня перекашивает отвратительная усмешка: «Тяжёлое детство, деревянные игрушки…». Сердечко папа вырезал из бивня моржа. Когда ещё был жив. Папа, конечно, не морж.

– Симпатичный, – неожиданно кивнул Гордей. – Талисман, да?

Он понял.

– У меня ещё есть. Папины… Хочешь посмотреть? – вдруг предложила она.

Мальчик кивнул, с неподдельным интересом разглядывая поделку.

– Это прямо как японские нэцкэ. Только на какой-то такой… очень наш лад.

С самого первого их разговора Кайса чувствовала Гордея. Любовь вовсе не слепа, она как раз и просвечивает рентгеном объект страсти. Это состояние, которое гораздо точнее отражает реальность, чем обычное сознание. Малейшее движение, любую складку между бровей, едва уловимый взгляд в сторону. Всё-всё. Это ты себя убеждаешь в том, чего нет на самом деле, а незримая нить, натянутая между вами, всегда болезненно отдаёт под ложечкой: что-то не то.

С самого начала и до сих пор не то…

За восемнадцать лет высокий мальчик с изящными запястьями и благородной посадкой головы приобрёл могучую фигуру водителя-дальнобойщика, нежный пух на гладкой коже превратился в жёсткие волосы, а чистый взгляд наполнился бесконечной усталостью. Не от чего-то конкретного. Усталостью от жизни.

Только вот ладони остались прежними. Так странно и нелепо на волосатых руках: изящные запястья и тонкие длинные пальцы.

Лёгкая рука. Так говорили пациенты про мужа Кайсы.

***

Руки он отмыл, но вот всё остальное…

Ребёнка с сотрясением в «неотложке» вытошнило на него несколько раз подряд, и Гордей, сдавая мальчика в приёмной, чувствовал, как дежурный врач и медсёстры старались задержать дыхание, пока он не покинул предбанник. Оформление прошло молниеносно, хотя столпотворение прибывших с пациентами машин превышало все мыслимые пределы. Ирина смотрела с сочувствием, но тоже старалась не дышать в его сторону.

И рыжий пёс Метастаз, дремавший на тёплом колодце, от которого шёл пар, учуяв облёванного Гордея, поднялся и удалился восвояси. А Гордей, между прочим, припас ему котлетку. Он развернул салфетку с котлеткой на колодце, но Метастаз не вернулся даже за ней.

– Машинку помыть нужно, – сообщил водитель.

Он курил у «неотложки», распахнув двери и открыв все окна.

– И меня – тоже, – кивнул Гордей. – Завези домой, пока будешь в дезинфекции, как раз успею.

– У нас ещё… – начала Ирина, но он нахмурился:

– Предлагаешь мне вот так…

– Нет, конечно, – торопливо ответила она, – просто напоминаю, что расслабляться не стоит. Почему бы не сполоснуться в мойке?

Ирина славилась непревзойдённой верностью отделению скорой помощи. Пожилая медсестра давно могла бы осесть в диспетчерской, а не мотаться по городу в холод, зной, под палящим солнцем и в ночной тьме. Но ни разу даже не намекнула на подобный вариант своей судьбы.

Гордей работал с ней не первый год, и считал, что иметь в бригаде такого фельдшера – один из лучших подарков судьбы. Правильная и чёткая Ирина имела только одну странность: терпеть не могла, когда её называли по отчеству. Гордей, преодолев начальную неловкость, привык и теперь даже не мог вспомнить, как её там по батюшке… Кирилловна? Константиновна?

– Я весь – насквозь, – пояснил он. – Половинчатые меры не помогут. А трусов запасных я, как ты знаешь, с собой не вожу.

– Откуда мне знать? – удивилась Ирина. – Про твои трусы?

С чувством юмора у неё было не очень. Гордей не стал отвечать.

Его высадили у дома, и он пулей взлетел на пятый этаж, благоразумно решив, что замкнутое пространство лифта наедине с собой ему не выдержать.

– Кайса! – крикнул из коридора, – открой окно.

В квартире тянуло горелым. Верная примета: у жены начались месячные, она всегда готовила пшёнку на молоке в эти дни, говорила, что облегчает боль. Никто из знакомых Гордея не готовил дома кашу. Глупость, конечно, как пшёнка на молоке может заменить болеутоляющее?

Когда Гордей вышел из ванной, благоухающий детским мылом (он не признавал никакие гели и шампуни, и сам не любил, и опасался, что на химические отдушки смогут среагировать его пациенты), Кайса стояла под дверью. Ещё пара сантиметров, и завёрнутый в большое полотенце Гордей нечаянно бы прихлопнул её.

– Ты чего? – удивился он. – Дай, пожалуйста, чистое. Я тороплюсь.

– Опять? – сказала Кайса, и её прозрачные глаза неприятно сузились. – Что на этот раз? Понос? Золотуха?

– Сотряс, – с досадой буркнул Гордей. – Дай чистую одежду.

Она развернулась и пошла в спальню к большому – на всю стену – платяному шкафу. Шкаф для Гордея был чем-то вроде пещеры Али-Бабы. В нём ждала своего часа тьма сокровищ, но где именно – Гордей не знал. Он терялся в этом «сезам, откройся», предоставив Кайсе волшебные манипуляции по извлечению из шкафа нужных вещей.

– Я выхожу из себя, как только подумаю, что на тебя блюют, мочатся и испражняются всякие алкаши, – пожаловалась она, протягивая трусы и носки.

Кайса почти вся скрылась в недрах «сезама», только вытянулась рука, и голос звучал оттуда глухо.

– Алкашей, кстати, мало, – доверительно сказал Гордей, принимая дары волшебной пещеры. – Это был маленький ребёнок, который свалился с подоконника вместе с цветочным горшком. Хронологически, вернее сказать, горшок упал на полсекунды позже и прямо на голову лётчику. Но сегодня вообще какое-то светопреставление. Как в полночь началось, так и не прекращается. Конца края не видно…

Наверное, от усталости он заговорил в духе фельдшера Ирины. «Светопреставление», «конца края»… Оставалось только всплеснуть руками, но, к счастью, они оказались заняты – Гордей как раз натягивал носки, что без рук сделать более чем проблематично.

– Я беспокоюсь за тебя, – вздохнула Кайса, на секунду вынырнув, чтобы сунуть ему чистые «скоропомощные» штаны. – Подожди, трико дам, на улице, я знаю, морозище…

Её голова и половина торса опять скрылись за раздвижными створками. Внезапно она выпалила быстро и глухо, словно не ему, а выкрикнула накопившуюся тревогу в недра шкафа:

– Ну почему ты вкалываешь, как проклятый на скорой, хотя уже давно мог бы спокойно сидеть в тёплом кабинете областного департамента? Звали же!

– Не заводись, – Гордей втянул запах подгоревшего молока.

Запах плохого настроения.

– Ты расстроилась, устала.

Эта вонь… Ржавый прут ударил в самый центр затылка. Гордей с трудом удержался, чтобы не съязвить: уставать ей особо не от чего. Кайса бросила работу два года назад в неистовом стремлении зачать ребёнка. Они старались уже десять безуспешных лет, но последнее время у Кайсы это приобрело маниакальный характер. Она пыталась исключить все угрожающие факторы. Волнения на работе в том числе.

Но устыдился, похвалил себя за то, что промолчал. Вся жизнь его – сбежавшее молоко…

– Ты же знаешь, что…

– Хватит! – прут в голове провернулся два раза.

Гордей пошёл на кухню, выпил сразу две таблетки нурофена. Заварил в термосе чая покрепче, рубашку застёгивал на ходу. Натянул через голову колючий, но очень тёплый свитер. Его придётся снять перед вызовом, к больным нельзя – шерсть, но можно погреться несколько блаженных минут, пока неотложка несётся по улицам города.

– Гордей! – Кайса следовала за ним со старым скатанным трико в руках.

Он почти собрался, какого чёрта носить за ним дедовские кальсоны?

– Я беспокоюсь за тебя…

От звука её голоса железный прут провернулся в затылке снова, Гордей чуть не застонал. Жизнь – сбежавшее молоко, рвотные массы, липкий пот испуганных пациентов, пмс жены… Он не глядел на Кайсу, когда, не сдержавшись, произнёс:

– Конечно, работа, например, пластического хирурга оплачивается лучше. Но, согласись, несколько поздно…

– Нет, Гордей, не поздно, – в её голосе загорелось воодушевление, – мы можем уехать отсюда, давно пора уехать из этого бесперспективного города…

Он знал, почему Кайса всё время хотела уехать. Дело было вовсе не в бесперспективности. И даже не в его работе.

– Хватит! – это рявкнул не Гордей, а тот прут, что ворочался в затылке. – Заткнись! Уезжай, если хочешь! Прямо сейчас!

Он швырнул связку ключей. Она тяжело бухнулась на пол, не долетев до Кайсы.

От хлопка двери что-то в коридоре сорвалось и зазвенело вслед за ключами. Наверное, одна из тех весёленьких картинок в рамке, которые Кайса развесила в тёмной прихожей.

Гордей считал до ста, стараясь успокоиться. Он спустился на второй этаж, когда стало стыдно: «Это у Кайсы месячные или у меня?». А, может, просто начал действовать нурофен.

У выхода из подъезда запиликал мобильный. Если Кайса скажет, что была не права, затеяв этот разговор в самый разгар напряжённой смены, он, пожалуй, извинится.

Но звонил Мика, и голос его сразу очень не понравился Гордею. Уже начальное «Как сам?» звучало наигранно.

– Мика, – ухнул Гордей, – кокетничать будем после. Я на смене. Если что срочное, давай без предисловий.

И тогда Мика, тяжело вздохнув, выдал:

– Ночью видели свет в окнах «Лаки»…

Глава вторая. В брошенном баре загораются огни

Кайса бросила тёплое трико, которое Гордей так и не надел, на сорвавшуюся со стены картину. Это был ангел, безмятежно парящий над спящим городом. Акварель казалась такой светлой и нежной, Кайса повесила её в коридоре, чтобы хоть немного осветить вечный полумрак. Сейчас она не могла смотреть ангелу в глаза. Трико накрыли всё: и ангела, и связку ключей, и обиду.

Гордей психовал редко. Её вина: не почувствовала момент, опасный для серьёзного разговора. И даже когда локомотив под названием «гнев Гордея» после двух предупредительных гудков понёсся на неё, сорвав тормоза, продолжала глупо и безрассудно стоять на своём.

Потому что он говорил обидно. И тон голоса, и то, что стояло на самом деле за словами. Плохая жена Кайса. Превращающийся в курагу абрикос без косточки.

Муж прав. Чугунной «гордеевской» прямотой, но прав. От этого – невыносимо обидно.

Кайса прошла в комнату и включила телевизор. Гордей не прикасался к пульту, поэтому она была точно уверена, что сразу попадёт на сериальный канал. Тот, который смотрела и вчера, и позавчера, и полгода назад. Ей всё равно, что мельтешит на экране. Сериалы шли фоном, разбавляли тишину и не мешали думать о чём-то своём. Кайса даже где-то читала, что они имеют психотерапевтический эффект. Нормализуют гормоны. На каком-то там подсознательном уровне.

Кайса решила ускорить нормализацию гормонов. Она достала из бара бутылку вина. Очень хорошего, кажется, как-то давно Гордею презентовал один из пациентов. Кайса не разбиралась в алкоголе. Взяла высокий стакан для сока, налила. Она и раньше не любила спиртное, а последние два года вообще ни разу даже не пригубила. Это был акт протеста.

«Всё кончено», – подумала Кайса. – «Теперь уже точно – всё кончено».

Ребёнка не будет. Ничто не свяжет их с Гордеем на веки вечные.

– Молодец, – сказала она стакану. – Ты всегда – самый лучший молодец. Геройский спаситель всех и каждого. А я – истеричка и высушенный абрикос без косточки.

После вина стало приторно-противно на языке, но через минуту тепло изнутри укутало её ватным одеялом. По телу разлилась безмятежность. Она растворяла спазмы в животе. Вслед за теплом и безмятежностью появилась лёгкость.

Всё очень просто. Кайсе нужно немного меньше любить Гордея. Меньше тревожиться и стараться соответствовать. Не ревновать к той, которая давным-давно пропала с их горизонта.

Артистка, игравшая сериальную героиню, чем-то похожа на неё. Естественным золотом волос. Бездонностью глаз. Точёным, самую капельку вздёрнутым кончиком носа. Из-за этого едва заметного изъяна лицо женщины-вамп приобретало убийственную беззащитность.

Трогательность, перед которой не мог устоять ни один мужчина, встретивший Ниру на своём пути.

Все и всё вертелось вокруг Ниры. Если переложить эти отношения на итальянскую комедию масок, то Нира играла вечную Коломбину, Мика – бестактного Арлекина, а Эд – страдающего Пьеро. Только Гордей выбивался из разыгрываемой судьбой пьесы. Что-то такое было между ним и Нирой… Неопределимое.

Нет, они не объявляли себя официальной парой, не уединялись демонстративно. Но как-то Кайса заметила на руках Ниры небольшой перстень. С первого взгляда – простой, но за ним стояла какая-то история. Кайса чувствовала такие вещи. Она набралась смелости и спросила Ниру, что это за перстень. Но та ожидаемо хмыкнула, показывая, что вопрос глупый и неуместный. И бросила незаметный, но быстрый и торжествующий взгляд на Гордея. Перстень явно связывал этих двоих.

Такая вот ситуация, с которой ничего нельзя поделать. Кайса любит Гордея, Гордей не может забыть Ниру. Кайса это чувствовала, инстинктивно, в каждом его повороте голове, в каждой недосказанной фразе.

С Гордеем они говорили об этом один единственный раз. И то, как говорили… Гордей был мертвецки пьян, рыдал, в самом прямом смысле страшно вгрызался в землю, и слюна, которую вытирала с его лица Кайса, тянулась коричневая, густо замешанная на грязи. Кто захочет вспоминать о таком? Они и не вспоминали. Но тень Ниры стояла между ними даже спустя годы после того, как сама она пропала.

Нира, Нира, Нира… Всегда и везде между ними. В утренних объятиях, чашке кофе с кардамоном, привычке Гордея целовать в самый уголок рта. Они жили вместе восемнадцать лет, но всё это время Кайсе казалось, что она – призрак, замещающий вышедшую на минутку хозяйку. Здесь всё принадлежало Нире. Даже фамилию Гордеева Кайса не посмела взять. Так и осталась Васнецовой.

Восемнадцать лет! Эти грёбанные восемнадцать лет соперничать с мертвецом!

И в конце концов проиграть. Низ живота, напоминая о её окончательном поражении, опять скрутило спазмами.

Кайса застонала. Она всё так же возлежала на диване с уже пустым стаканом, но приятное блаженство ушло, стоило ей только вспомнить ненавистное имя. Открыла глаза и тут же наткнулась на чей-то взгляд. Пятый этаж, кто мог смотреть на неё с той стороны балкона при двадцатиградусном морозе?

Огромный дымчатый кот – вот кто! С поразительно голубыми глазами. Сидел на балконном подоконнике и, не мигая, смотрел на Кайсу. Сначала она подумала, что это соседский Сенька выпал из приоткрытой форточки в азарте воробьиной охоты. Он несколько раз проделывал такой трюк. Благодаря кошачьему богу, который почему-то невероятно благоволил Сеньке, котяра всегда успевал развернуться в полёте так, чтобы приземлиться на нижний балкон – балкон Кайсы. Она собиралась встать и впустить «лётчика» в квартиру, вернуть хозяевам, но замерла.

Сенька был классическим серым «дворовым» котом. Гладким и в полоску.

Этого же раздувало бело-серой пушистостью. Легчайший пух переливался от малейшего дуновения ветра. Как будто кот излучал сияние или исходил дымом. Подобную породу Кайса никогда не встречала, но даже издалека не вызывало сомнения: животина во много раз благороднее, чем сама Кайса. Дорогущее дымчатое облако с огромными густо-голубыми глазами.

– Кис-кис, – сказала Кайса, медленно, чтобы не спугнуть, подходя к балконной двери.

Он сидел и смотрел на неё. Показалось, что вообще не живой. Большая детская игрушка, новенькая, из элитного магазина.

Ворвался морозный сквозняк – Кайса приоткрыла дверь. Кот, всё так же не отрывая от неё взгляда, растаял в воздухе. Исчез.

– Странное видение, – сама себе вслух сказала Кайса. – Это от алкоголя. Не следует мне пить.

***

Гордей, улучив минуту, достал термос с чаем, отвинтил крышечку.

– Горячего? – спросил Ирину.

Та покачала головой:

– Пока машину мыли, мы с Николаичем в моечном кафе чаю с плюшками напились. Больше не рекомендуется, иначе в туалет не набегаюсь…

Николаич, значит, так звали сегодняшнего водителя.

– Там пироги с мясом, – тот обернулся, услышав, что говорят о нём. – Вкусные, заразы…

– На дорогу смотри, – шикнула на него Ирина, – пироги ему…

Совместное распитие чая в моечном кафе невероятно сближает людей. Ирина командовала водителем, которого они впервые увидели сутки назад перед сменой, как будто вырастила с ним, по крайней мере, троих детей.

– А я не успел, – пожаловался Гордей, с удовольствием вдыхая крепкий чайный пар. – Отмывался, потом переодевался… И наладонник постоянно тренькал.

– А зачем с собой-то забрал? – удивилась Ирина. – Оставил бы мне.

Они выехали с центрального проспекта, свернули на менее оживлённую улицу. Гордей, приняв вызов, вздохнул с непонятным облегчением: их бригаду направили не в Нахаловку, в другой район.

Конечно, ничего хорошего в том, что у молодой женщины начались кинжалообразные боли внизу живота. Но вызов пришёл из спального района однообразных девятиэтажек, и этим словно прерывалась странная череда несчастий, рассыпанных злым волшебником вдоль извилистой железнодорожной окраины.

Как только они отвезут пациентку, очевидно, с внематочной, в первую городскую, эта бесконечная смена закончится. Они уже и так перерабатывали сутки.

Повалил снег. Мягкий, пушистый и закрывающий обзор. Щётки дворников противно заскрипели по лобовому стеклу. Прекрасные в воздухе хлопья превращали дорогу в бесформенное месиво из серой грязи. Машина с красным крестом неслась по улицам, взметая в разные стороны хлюпающие водопады.

Мысли в голове не плыли, не проносились, а тикали, как часы. Наверное, потому что Гордей хотел спать. Тик-так, тик-так, че-го кри-чал на Кай-су?

И, правда, чего кричал на Кайсу? Гордей поморщился сам от себя. Сделал глоток горячего чая.

А потом всё случилось одновременно.

– Котяра! – завопил диким голосом водитель.

Крышка от термоса дёрнулась, опрокинулась, руки обожгло кипятком.

– Да что ж… – взвизгнула Ирина в унисон с тормозами.

И Гордей увидел в окне ангела. Там всё мелькало, небо менялось с землёй, но ангел, мягкий как облако и такой же бело-серый, смотрел на него невозможно синими глазами.

А потом дымчатый ангел исчез, и Гордей тут же почувствовал невероятной силы удар, который вдавил его в сидение. И слева, и справа в тишину ворвался рёв гудков. Лобовое стекло мгновенно покрылось зловещей паутиной линий. Гордей успел наклониться и крепко закрыть глаза, чтобы летящие осколки не ослепили его.

Он чувствовал, как автомобиль тащит по наледи шоссе, разворачивая в страшном танце. Гордей не знал молитв, но «Отче наш на небеси» закружилось у него в голове, повторяясь этой единственной строчкой до бесконечности.

А потом кружение прекратилось.

– Помогите, – он услышал шёпот и, с трудом склонив голову, увидел, как Николаич, неестественно вывернув запястья, мёртвой хваткой держит руль. Костяшки его пальцев побелели.

– Ирина, вы порядке?

Голова поворачивалась только в одном направлении, и Гордей не мог увидеть фельдшера, как ни пытался.

– Да, да, – торопливо прошелестело слева.

– Кажется, нас опрокинуло, нужно срочно выбираться.

Входящий в поле зрения Николаич неудобно замер всё в той же скрученной позе, вцепившись в руль, он никак не отреагировал на слова Гордея. Внешних серьёзных повреждений у водителя, на первый взгляд, не наблюдалось, наверное, просто шок.

Свободной рукой (вторая оказалась прижата его же собственным телом) Гордей тряхнул Николаича за плечо. Тот очнулся.

– Всё норм, – сказал водитель и наконец-то разжал пальцы.

Гордей с облегчением выдохнул. Вывернутые под неестественным углом предплечья Николаича очень подошли бы для сцен в фильме ужасов. Из тех, где зомби, инопланетяне и кто ещё там палятся, когда принимают невозможные для человеческого тела позы.

– Славно, – ободряюще сказал Гордей.

К счастью, безопасное стекло разбивалось сразу в крошку, так что обошлось без порезов. Машина лежала на боку, но все казались живыми и – невероятная удача – относительно здоровыми. Гордей попытался открыть дверь, которая сейчас была сверху, всё той же свободной рукой. Дверь не поддавалась. Её заклинило намертво.

Гордей расшатал зажавшее его кресло, высвободил вторую руку и со всей силы выбил люк в крыше. Они вылезли, ссаживая кожу на локтях.

– Чёрт побери, – Гордей всё-таки попросил у Ирины сигарету.

Закурил, присев на корточки прямо на обочине. Руки его, обожжённые чаем и ободранные о дыру люка, дрожали.

– Кот, – Николаич присел рядом и тоже закурил. – Котяра, огромный, как бегемот.

Гордей с недоумением посмотрел на него.

– Был там. Прыгнул откуда ни возьмись. Прямо в лобовое стекло… Я и… Того…

– Иди домой, Николаич, – покачал головой Гордей. – Тебе выспаться нужно. Непременно лечь, и следовало это сделать ещё часов пять назад.

Котяра… И тут он вспомнил, что и сам видел в окне, пока их тащило, кружа, по шоссе: дымчатого, пушистого, как облако, ангела.

– И мне нужно, – тихо сказал сам себе Гордей. – Выспаться.

Но он так и не оказался в мягкой кровати в ближайшее время, как мечтал.

Гордей не попёрся бы с Эдом и Микой после тяжёлой смены в эту часть города, если бы не… Не всё это. Запах убежавшего молока в квартире, старые кальсоны, ключи, кинутые на пол и потом – авария. По отдельности он мог бы пережить и отправиться отсыпаться домой после противоречащей Трудовому кодексу полуторной смены, но всё вместе оказалось выше его сил.

И больше, чем спать, сейчас хотелось накатить. Гордей знал, что, осуществив дурацкий план Мики, они зайдут куда-нибудь «посидеть, как в старые добрые времена».

Хрущёвские пятиэтажки растерянно сгрудились в стороне. Окна-звёзды горели всеми вариантами жёлтого. Жилой комплекс засыпал, кутаясь в ночь, как в одеяло.

Когда-то они все жили в этом районе, ходили в одну школу. Одноклассники. Так давно. В прошлой жизни.

Машину пришлось оставить на обочине: никто не чистил снег, и за эти месяцы намело высокие сугробы, в которых тонкой ниточкой вихляла свеженатоптанная тропинка.

Гордей слышал, как тяжело дышит Эд. Он явно волновался, и сам Гордей тоже почувствовал странную тревогу, от которой перехватывало дыхание. Они не появлялись тут много лет. Не то, чтобы договорились не приходить, просто само собой получалось обходить это место стороной.

И сейчас все разом хрипло всхлипнули, когда из морозного полусумрака, как кит из глухих океанских глубин, выплыл фасад обветшавшего, нежилого здания. В нём и в самом деле справа светились окна.

***

«Лаки» был самым древним кабаком нового времени, наверное, во всей Яруге. Принадлежал он Эльманам.

В семье Эльман мужчины долго не задерживались, а женщины были столь самостоятельны и предприимчивы, что, казалось, даже не замечали их исчезновения.

«Лаки» бабушка Ниры переделала из бывшей столовой, в которой она работала в советские времена заведующей. Присвоив «объект общепита» за символическую сумму, она назвала его рестораном, но неистребимый запах кислой сметанной подливки для котлет, навсегда впитавшийся в эти стены, не позволял с ней согласиться. Чтобы прийти в кондицию, когда ароматы не имеют значения, приходилось сразу и быстро набираться алкоголем. Что клиенты и осуществляли, создавая ресторану «Волна» репутацию, мягко говоря, совсем не кристальную. Впрочем, в те времена все заведения такого плана служили прибежищем для людей лихих и авантюрных.

Мать Ниры, вступив в наследование семейный бизнесом, переименовала его в диско-бар «Лаки» и несколько раз пыталась придать заведению «товарный вид». Но у неё всегда заканчивались то деньги, то энтузиазм. К очередному моменту, когда она бралась за своё детище с новой силой, проходило довольно много времени. Мировоззрение Лары Эльман менялось, а вместе с ним менялась и концепция бара.

Несмотря на все ухищрения Лары Эльман, кабак оставался расхристанным теремком, раскорячено выросшим из рабочей столовки. Кляксой ляпнутым на площадке промзоны. Издалека над ним нависали мрачные тени прошлого: полуразрушенные цеха бывшего завода.

Ветер трепал потрескавшийся рекламный щит, когда-то – Гордей помнил и точно знал, что Мика и Эд тоже помнят, – вывеска обвивалась зелёным плющом и яркими флагами. «Лаки» уже на входе мигал мелкими разноцветными фонариками, словно в нём никогда не заканчивался новогодний праздник. Такая вот вечная ёлка, украшенная всеми атрибутами выходящей из кризиса страны.

Последний раз несовершеннолетний Гордей нелегально пробирался по этому крыльцу мимо охранников на «Дискотеку 70-х». Лара Эльман перестраивала диско-бар в паб, это была прощальная вечеринка устаревшей концепции. Зеркальные шары и тяжёлые, перегруженные басами композиции. На полукруглом помосте сверкали шесты. Вокруг них обвивались стриптизёрши – в мягких длинных сапогах выше колена, лакированных и белоснежных, серебристых шортиках и разноцветных париках. В тот вечер среди девушек выгибался и «танцор диско» в кислотном, плотно облегающем костюме. Зелёная чёлка парика скрывала половину его лица.

Стрип-девочек Гордей, как и все прочие мальчишки, пробиравшиеся всеми правдами и неправдами на праздник жизни в «Лаки», знал по именам, а вот парень… Он был совершенно незнакомым.

***

Призраки прошлого опустились на них вместе с сумерками. Дом, казавшийся им в юности блестящим замком запретно-сладкого порока, сейчас выступил из мрака уродливыми, пугающими своей заброшенностью руинами.

– Что-то я очкую, – хрипло выдохнул Мика.

Он всегда говорил где-то услышанными фразами, потому что своих у него не хватало.

Гордей почувствовал, что у него тоже как-то противно и мелко дрожат колени.

– Это просто кабак, – сказал он, разозлившись. И на попугая Мику, и на свой страх. – Там есть свет, музыка и люди.

И тут все действительно услышали музыку. Какой-то старинный джаз. Свою тему вели в нём человеческие голоса, гул был тягучий, нескладный и пьяный. Он одновременно и вплетался в ритм, и вносил в мелодию диссонанс.

– И бухло, – кивнул успокоившийся Мика, расслышав хмельной гул.

– Кто-то его купил, – удивлённо сказал Эд. – Нашёлся смельчак, который купил «Лаки».

Гордей кивнул:

– Кто-то очень романтичный.

– Скорее, отмороженный, – буркнул Мика.

– Я пытался выразиться деликатно, – ответил Гордей. – И – да, раз ты не понял, объясню: это был сарказм.

Он пошёл вперёд. Хотелось побыстрее выяснить, кто зажёг свет в «Лаки». Это знание должно закрыть старинный гештальт. Новый хозяин бара, сам того не зная, поставил точку в давней и тяжёлой истории.

Гордей толкнул входную дверь, она сразу отворилась. Лара успела переделать часть здания под паб – небольшое пространство с барной стойкой и пятью столиками. Главный зал, где проводились диско- и прочие вечеринки, она собиралась, но не успела перестроить под спальные номера. Лара хотела быть хозяйкой небольшого, респектабельного отеля, хотя Гордей уже тогда сомневался в успехе этого предприятия.

Имидж «Лаки»… Он был настолько не тот, что ещё трём поколениям Эльман пришлось бы содержать в этом здании сиротский приют. Причём ежемесячно окропляя его святой водой, чтобы не только люди, но и высшие силы забыли о скандалах и разборках, неизменно сопровождающих подобные места.

Потенциальный паб неожиданно оказался безлюдным. Человеческие голоса явно раздавались не отсюда. Кресла, перевёрнутые на столы, закрытые большими пыльными тряпками. Кое-где тряпки съехали, из-под них торчали не менее пыльные столешницы. Тусклые лампы под потолком не давали достаточно света, чтобы рассмотреть углы, но Гордей был уверен, что там, в темноте, свисают чёрные клочья паутины.

Только барная стойка имела более-менее подобающий вид. Тонкие фужеры загадочно мерцали на полупустых полках буфета, на стойке толпились раскрытые ящики, скромно бликуя планкетками дорогих бутылок и звонкой прозрачностью стекла.

А в глубине стойки, спиной ко входу, словно обрисованный тонкой кистью, выступал из приглушённого света силуэт.

– Мы ещё не открылись… – сказала девушка.

Она повернулась. И осеклась, разглядев троицу, столпившуюся на пороге.

– Твою мать… – прохрипел Мика.

Прошло много, очень много лет, но у всех разом так знакомо, сладко-горько заныло сердце, что сомнений не оставалось.

– Боже мой! Мальчики! Сколько лет!

Это была Нира Эльман.

Признанная погибшей восемнадцать лет назад.

Глава третья. Встреча старых друзей

Всё началось очень плохо, а закончилось и вовсе отвратительно. С утра, после недели столь ожидаемой задержки, она обнаружила кровавое пятно на пижамных штанах, потом на плите убежало молоко, а закончилось всё тем, что Гордей не пришёл после смены домой. Он позвонил и сухо сказал: медиков не хватает, придётся задержаться на вторые сутки.

– Все сейчас работают в режиме, словно случилась глобальная катастрофа, – пояснил он. – Не только я один такой герой.

– Ты всегда самый прекрасный герой. Но не спать…

– Мы спим в дежурке по очереди, – отрезал Гордей. – Несколько часов сна удалось урвать.

И отключился.

Такое бывало иногда. Когда загорелся торговый центр семь лет назад. Или столкнулись два забитых автобуса в час пик, с той аварии прошло три года. Гордей тоже отсутствовал двое суток, а вернулся такой измотанный, что даже не зашёл в душ: свалился как подкошенный на кровать и спал день, ночь, и следующий день тоже.

Но сейчас в Кайсе поднималось чувство, что происходит нечто необычное. Необычное неприятное, если не ужасное. И оно не относится к авариям или эпидемиям. Это то, что касается только её и Гордея.

– Мне тревожно из-за месячных, – сказала она сама себе. – Из-за чего же ещё?

Но тревога не проходила. Наоборот, усиливалась. Словно в организм Кайсы попал яд, который теперь расползается по всему телу. Она приняла душ уже третий раз за день, протёрла в доме всю пыль и вымыла холодильник. Потом стала щёлкать кнопки на пульте, меняя сериал, чтобы настроить канал внутри себя на привычное состояние. Но тонкий механизм под названием «душевная организация Кайсы» никак не мог поймать нужную волну.

А потом зачесалась фаланга под обручальным кольцом. Сначала Кайса не обратила на это внимания – чепуха какая, почувствовала что-то не то, когда расчесала палец до крови. Пятно выглядело не очень хорошо. Красное, опухшее, в каких-то белёсых сгустках. И зуд усиливался, становясь нестерпимым, и дотрагиваться до ранки было больно.

Кольцо пришлось снять, и это тоже показалось ей зловещим предзнаменованием. И зуд всё никак не проходил, палец опухал сильнее и сильнее, пока не раздулся сосиской.

Нечто подобное уже случалось. Только очень давно. Когда она только переехала с мамой в Яругу. Сначала подумала: кто-то мелкий и отвратительный покусал её, но врач-дерматолог, посмотрев на россыпь красных опухших пятен на сгибе локтя, покачал головой:

– Аллергический дерматит. Или нервное. На первый взгляд. Но сдай-ка ты анализы.

Он выписал направление, и Кайса собиралась отправиться в лабораторию, но не успела. На её светлую голову свалилось нежелательное внимание Ритки Облако.

Почему Чугуеву назвали так, Кайса до сих пор не понимала. Может, от обратного? Словно вырубленная из камня небрежными сколами Ритка Чугуева даже приблизительно не напоминала никакое облако. Резкие, грубые черты лица, квадратные плечи, большие ладони и ступни. И характер такой же – пуленепробиваемый, толстошкурный.

В ранге страхов и опасений Кайсы Ритка Облако занимала почётное второе место. Сразу после Ниры Эльман. Но если страх перед Нирой был необъяснимым: девушка до сих пор не сказала Кайсе ни единого слова, то Ритка-то как раз явно искала случая, чтобы прицепиться к новенькой. В Облаке всегда клубилось слишком много тёмной энергии, и её излишки она стремилась сливать на очередного несчастного.

Ритка пристально наблюдала за Кайсой, которой дала кличку «Курага» в самый первый день в школе. Надо отдать должное, Облако никогда не нападала просто так. Наверное, у неё не хватало фантазии, чтобы самой придумывать повод.

К её глубокой досаде, Кайса существовала настолько незаметно, что казалась бесплотным призраком. И это раздражало ещё больше: чужаков нужно воспитывать, а случая всё не подворачивалось. Пока в один прекрасный для Ритки день она не заметила, что новенькая непрестанно чешет плечо.

Ритка сделала стойку на добычу. Весь урок английского она не отрывала взгляд от Кайсы, и та чувствовала его. Нестерпимо зудело под рукавом хлопковой белой блузки, а в спину билась жаркая волна Риткиного взгляда.

Как только прозвенел звонок, Облако метнулась к Кайсе и нависла над ней. Словно и в самом деле была тучей, которую принёс стремительный ураган.

– Курага! – закричала Ритка.

И все посмотрели на Кайсу, которая меньше всего в жизни любила быть в центре внимания.

– Ты блох что ли со своей границы с Финляндией привезла? У вас там все такие чесоточные? Или…

Кайса не успела среагировать, и Облако задрала рукав её блузки. Кайса специально надела просторную рубашку, чтобы ткань как можно меньше касалась болезненных расчёсов.

– Вот это сифак! – радостно присвистнула Ритка. – Фу, Курага. Да ты гниёшь.

Она подчёркнуто брезгливо отпрыгнула от Кайсы, растопырив ладонь, которой касалась её блузки.

– Блин, теперь к доктору нужно. Продезинфицироваться от этой сифилички…

Одноклассники превратились в одну большую волну, которая отхлынула от её парты.

«Только бы не заплакать», – крутилось в голове Кайсы, как мантра.

– Это не заразно, – тихо пробормотала она, понимая, что её слова уже ничего не значат.

Дрожащими пальцами опустила задравшийся рукав на место, скрывая опухшие пятна расчёсов.

– Чего ты там бормочешь? – прищурилась Облако.

Она говорила громко, театрально, подчёркивая каждый звук. Это было представление, Ритка спрашивала не её, а работала на весь класс.

– Дерматолог сказал… – попробовала ещё раз объяснить Кайса, но та, конечно, взвилась сильнее.

– Что? Венеролог?! Ты уже посетила венеричку? И часто там бываешь?

Кайса видела по лицам одноклассников, что они судорожно вспоминают: прикасались ли к Кайсе или к её вещам. Кого-то передёрнуло, у кого-то появился испуг в глазах. Ритка Облако торжествовала.

– «Всё», – пронеслось в голове у Кайсы. – «Теперь всё кончено».

Её обживание в новом классе, незаметное, но вполне комфортное существование и… Маленькая, только зарождающаяся дружба с Гордеем. Она не могла вырасти во что-то большее, но каждый вечер, засыпая, Кайса сладко улыбалась, вспоминая те редкие, ничего не значащие слова, которые он ей говорил, тёплые взгляды…

Она не смела поднять глаз, готовясь перейти в касту неприкасаемых, когда вдруг услышала протяжный голос с приятной, лёгкой хрипотцой:

– Облако, ты сдурела?

Кайса не поверила своим ушам. Это… Нира Эльман? Она даже подняла взгляд, чтобы увидеть, как Нира с грацией разомлевшей пантеры встаёт из-за парты и входит в невидимую запретную зону, которая образовалась вокруг Кайсы.

– Сама-то давно от прыщей избавилась? – продолжала первая красавица класса.

Ритка стояла в недоумении, кусая губы. Она явно не ожидала происходящего. Как прима престижного театра, в которую во время сольной партии полетели гнилые помидоры.

– А грозди ячменей на глазах давно ли вывела, красота прекрасная? – продолжала Нира, всё так же лениво приближаясь к Кайсе.

– Я… я… – с растерянностью Ритки спадало напряжение.

– Идиотка идиотская, – заключила Нира.

Она, нисколько не сомневаясь, закатала рукав Кайсы и внимательно посмотрела на ранки.

– Так и знала. Это просто крапивница. У меня тоже такое на нервной почве бывает. Держи!

На парту перед Кайсой лёг тюбик с непонятной надписью, мазь явно привезли из заграничного магазина.

– Это хорошее средство, мать достаёт, здесь таких нет, – пояснила Нира – А вы, придурки придурочные, посочувствовали бы! Это мучительно, между прочим…

Она в полной тишине вернулась к своей парте, собрала ручки, закинула рюкзак за плечо и вышла из класса.

Кайса успела помазаться даром Ниры всего два раза – в обед и вечером, а наутро всё прошло. Она демонстративно отправилась в школу в топе без рукавов, хотя на улице становилось довольно прохладно, а отопление ещё не включили.

Почему-то Кайса была уверена: дело тут не в мази, а в том, что Нира не побрезговала прикоснуться к её расцарапанному плечу своей рукой.

Второй человек в Кайсиной жизни, который мог бы лечить рукоположением. Первый – Гордей.

***

Они сидели в полной тишине, пока Нира не крикнула:

– Булен!

Гордей вздрогнул, когда посторонняя тень скользнула по стене. Из бывшего диско-зала вкрадчиво и почти неслышно вышел широкоплечий белокурый парень. Он был худым, но под тёмно-зелёной, какой-то очень «официантской» рубашкой мягко перекатывались мускулы. Рубашка свободно спускалась на белые широкие штаны. Очень светлые локоны выбивались из-под тёмной барменской шапочки, лихо сдвинутой на один глаз.

Он застыл на пороге, ожидая, что ещё скажет Нира.

– Принеси Старую Рему, – она не приказывала, а попросила. – И всё, что полагается.

– Продукты ещё не доставили, – парень мягко катал «р» по нёбу, получилось «прррьяяядукты».

От этого Гордею показалось, что белый Булен – иностранец.

– Ну, что найдёшь, – Нира пожала скульптурно точными, идеальными плечами, с которых небрежно струился шёлк светло-золотистой блузки.

Она подошла к молчавшей троице, сосредоточенно разглядывающей столешницу освобождённого от стульев стола. Гордей надеялся, сидение окажется не настолько пыльным, чтобы оставить следы на брюках. Почему-то именно этого боялся больше всего: потом он встанет, и Нира увидит грязное пятно на его заднице.

– С продуктами напряжёнка, – сказала она с улыбкой в голосе. – Холодильники обещали доставить завтра, поэтому из закусок – только сухой паёк.

От знакомого голоса и улыбки опять защемило в груди. Больно и сладко. Сердца трепыхались, а разум всё ещё не мог воспринять: вот она, Нира, живая, безумно красивая, и говорит так знакомо: «напряжёнка», «сухпаёк». Широкие от бедра брюки из чего-то волнующегося при каждом шаге, изящные щиколотки и маленькие ступни…

Гордей не мог поднять взгляда, не осмеливался посмотреть в её лицо и видел только это: почему-то босые ноги.

Иностранец Булен, опять материализовавшийся из ниоткуда, накрыл стол большой салфеткой, поставил на неё коньячный графинчик, четыре пузатые рюмки и красивую коробку шоколадных конфет.

– По крайней мере, мы соблюдаем правила трёх «С»: chocolat, cognac, coffee, – засмеялась Нира. – Булен, милый, кстати, о кофе…

Булен сварил и кофе в высокой керамической турке. Неловкое молчание продлилось ещё некоторое время после того, как он исчез в чёрном провале диско-зала.

Гордей разлил по рюмкам тёмное золото. Придвинул одну к Эду, вторую оставил по правую руку от Мики. Третью он всё так же молча протянул Нире.

Они быстро, не смакуя, опрокинули рюмки в себя. Ситуация не располагала к наслаждению изысканными нотками и послевкусиями. Хотя коньяк был отличный.

На третьей рюмке рука Гордея снова стала твёрдой. А остальные вдруг разом потеплели и как-то размякли.

Не опьянели, конечно, с трёх-то маленьких рюмок, просто расслабились. Ну, вот Нира Эльман перед ними – прекрасная, живая и здоровая. Это же замечательно, разве нет?

– Впервые мы пьём вот так открыто в «Лаки», – вдруг сказал Эд. – Последний раз, как я помню, мы пили здесь украденный у твоей мамы портвейн…

Даже в полусумраке его щёки заметно порозовели.

– В туалете, – заржал Мика. – В мужском туалете… Там ещё спугнули двух пидоров. Со спущенными штанами.

Гордею захотелось остановить Мику, но он тут же раздумал: Нира прекрасно знала манеры своего преданного ухажёра. Она и в самом деле и бровью не повела на «пидоров»:

– Кажется, будто это было вчера. Но столько лет прошло. Не верится…

– О чём ты? – запротестовал Эд. – Выглядишь так же, как в то время. Нисколько не изменилась.

– А ты, Эд, тоже… – с деланной завистью подхватила Нира, – Такой худой и стройный. И Мика…

– О, – сказал Мика.

Гордей почувствовал, как распускается павлиний хвост. И яркие перья трепещут на ветру.

– Я в последнее время запустил себя, – Мика расцвёл благоухающим пионом. – Давно не был в тренажёрке.

Он схватил рюмку, напрягая бицепсы во много раз сильнее, чем требовалось для столь лёгкого предмета.

– Но на самом деле, – Нира покачала головой. – Ты выглядишь моложе, чем в девятом классе. Как так может быть?

– Наверное, семейное… – Мика не возражал. – Но думаю, мне стоит вернуться к спорту. И всякие там добавки, да, Гордей?

Обычно молчаливый и сосредоточенный Эд вдруг вспыхнул.

– Тебе нельзя добавки, сам же говорил, что лечишь геморрой, – зло произнёс он.

– Не завидуй, – Мика повернулся к приятелю. – Если сам дрыщ…

– Эд очень возмужал, – торопливо вмешалась Нира. – И лицо такое… выразительное и волевое. Без очков – совсем другое дело. А где, кстати, очки?

– Операция, – почему-то хвастливо произнёс Эд. – Лазер. Быстро и эффективно.

– Ну надо же, – опять восхитилась Нира.

Гордею всё, что она говорила этим двум придуркам, было почему-то очень неприятно. И особенно – вернувшееся ощущение зверя во время гона. Так всегда: с Нирой не хотелось стать лучше. Хотелось – сильнее, жёстче, настойчивее. Она, ничего особенного не делая, будила древние животные инстинкты, которые Гордей принимал в себе, но не лелеял и не гордился. Поэтому он когда-то отцепил от себя горячие пальцы Ниры.

После распустившихся павлиньих хвостов всегда слышался треск бьющихся в лобовой атаке рогов.

– Олени, – протянул Гордей. – Вы – олени!

Все резко замолчали, и он понял: это первое, что сказал за весь вечер. Звук собственного голоса показался глухим и чужим, словно принесённым эхом издалека.

– Брейк, спортсмены, – добавил всё так же отстранённо.

– Гордеев, – тихо выдохнула Нира. – Ты…

Она назвала его по фамилии. Даже на работе мало кто помнил, что Гордей – это не настоящее имя. Он торопливо протолкнул ком в горле новой порцией коньяка и тут же спросил, возвращая всех в день сегодняшний.

– Но… Почему ты здесь?

– А что? Мне нельзя здесь быть? – она покачала головой.

– Конечно, можно, но… Нира, ты числишься погибшей! Уже восемнадцать лет. И ты – тут, как ни в чём не бывало, пьёшь с нами коньяк и…

Он наконец-то произнёс это.

Нира засмеялась:

– Может, я так сильно по вам скучала, что восстала из мёртвых мертвецов? Боги растрогались и всё такое…

Она в школе так и говорила, заканчивая фразу «и всё такое». И «мёртвые мертвецы»… Так могла сказать только Нира.

– Во даёшь, – охнул Мика.

Все замерли. Почему-то в пыльном, заброшенном баре – призраке прошлого – поверилось и в это. Восставшая из мёртвых Нира.

– Это вы даёте! – звонко расхохоталась она. – Повелись!

И крикнула в темноту едва угадываемого диско-зала:

– Булен, они поверили, что я восстала из мёртвых!

С той стороны не раздалось ни звука, но троица отмерла, зашевелилась, Эд, кажется, даже тонко хихикнул.

– Как хорошо, – она вдруг с невероятным удовольствием склонила голову к плечу и опять ни с того ни сего повторила, – как здесь хорошо…

– Но, Нира… – серьёзно сказал Гордей. Он не собирался поддаваться на её шутки. – Что же случилось? Ты исчезла, а полицейские нашли твою майку и джинсы тоже… И… на них твоя кровь…

– Ах, это, – она тихо засмеялась, словно приглашала их разделить какую-то немного смешную, немного постыдную тайну. – У меня не вовремя начались женские дни. Я стянула штаны и футболку в одном из фургончиков на барахолке. Рано-рано утром, когда никого не было. Почему-то хозяин фургончика оставил всё это барахло на ночь прямо на рынке. А майку и джинсы выбросила. Но…

Она вдруг прервалась и, поражённая, уставилась на них.

– Вы… Нет, ну, в самом деле… Вы серьёзно… Неужели?

Нира шумно вздохнула. Гордей впервые поднял на неё глаза. Как будто под гипнозом. Он с трудом понимал, что происходит, только жадно рассматривал её и знакомое, и незнакомое лицо.

Прямой, чуть вздёрнутый на кончике нос с тонкими ноздрями, черные аккуратные брови, веки – выпуклые, тронутые перламутром. Чистое золото локонов над гладким круглым лбом.

– Ну же… Вы что? Это очень просто. Мне всё опостылело. И город этот с дурацким провинциальным названием – Яруга, и этот пропахший пивом и потом бар, который должен был перейти мне, как «семейный бизнес».

– «Лаки», наверное, приносил неплохие деньги, – оправдывая сказку своей юности, вставил Эд.

Нира понизила голос:

– Очень. Очень хорошие деньги. Здесь концентрировалось всё, что их приносит: похоть, кайф и игрушки, которые так нравятся большим мальчикам. Но наступил момент, когда я осознала, что не хочу ничего этого. И сбежала. Туда, где меня никто не смог бы найти. Сразу вышла замуж и сменила фамилию. А заодно и имя.

– Тебе было шестнадцать, – изумлённо вытаращил глаза Мика. – Какое замуж?

– Возраст согласия, разве нет? – она подмигнула ему. – И зачем существуют хорошие друзья в нужных структурах и деньги, которые делают эту дружбу невероятно прочной? В общем, я сейчас вовсе не Нира Эльман. А Наталья Заволоцкая.

– Красивая фамилия, – недовольно буркнул Эд.

– А то!

– Ты совсем не изменилась, – горячо выдохнул Мика. – Всё такая же…

Он ладонью изобразил над столом непонятный знак.

– Нира, – наконец выдохнул он. – Всегда была и будешь – Нира, а вовсе не какая-то там Наталья Заволоцкая.

***

Ночью Гордей несколько раз вставал, чтобы попить, но всё время забывал про воду. Он распахивал холодильник, где толпились бутылки с минералкой, зависал перед ним на несколько минут, закрывал и возвращался в постель снова. Потом спохватывался, что ещё хочет пить, откидывал одеяло, и всё начиналось по новой. Когда Кайса встревоженно хлюпнула во сне, он решил не шляться туда-сюда, а остался на кухне.

Сидел, смотрел в тёмное окно и думал. Хотя… Какое там – думал… Вспоминал.

Она была ниже его на голову. Такого же роста, как Кайса. Они могли бы одинаково ощущаться правым боком, когда шли с Гордеем под руку. Но… Нет. Нира брала лениво, вальяжно, не сомневалась: держит то, что принадлежит ей по праву.

Кайса хватала торопливо, цеплялась маленькими тонкими пальчиками так крепко, что Гордей, когда она отпускала его, всё ещё ощущал их на коже. Однажды он не вытерпел и сказал: «Ты хватаешься за меня, как за спасательный круг», а она нисколько не удивилась: «Так оно и есть».

Сам Гордей схватился за Кайсу, как за спасательный круг, один единственный раз в жизни, и это решило его судьбу. Восемнадцать лет назад.

Никто сначала не понял, что с Нирой случилось что-то страшное. И Гордей тоже не понял. Слишком злился и на неё, и на себя: они поссорились накануне.

Полиция связалась со школой. Весь класс собрался на консультацию, их тогда мучили перед экзаменами половину лета. Первым в кабинет директора вызвали почему-то Эда. Не успел он вернуться, как математичка, тихо переговорив с кем-то за дверью, кликнула Кайсу.

Вернувшийся Эд, проходя мимо парты Гордея, шепнул:

– Нира пропала… Там менты…

Гордея бросило в холодный пот. Он думал, Нира заболела после вчерашнего, или так рассердилась на него, что не пришла в школу. И разозлился ещё больше. Подумал, что она назло. Скрывается где-то, чтобы досадить ему, Гордею. Мысли пакостные, мерзкие, недостойные, но он ничего не мог с ними поделать, и вся эта гадость лезла к нему в душу, вызывая приступы головной боли.

– Гордеев, – чётко произнесла математичка, – теперь ты. К директору.

Их оказалось двое в кабинете – поджарый следователь средних лет и молодая тётка с добрыми глазами. Психолог, как понял потом Гордей.

– Имя, фамилия, полных лет…

Гордей отвечал сухо и однозначно, чтобы они не подумали, что он волнуется.

– Ты её бойфренд?

Он стиснул кулаки, приказав себе не наливаться краской.

– Нет… Да… Кажется…

– Почему – кажется?

Кровь всё-таки хлынула Гордею в лицо.

– Немного поссорились, – буркнул он, опуская взгляд. – И мы не встречались официально.

– Совсем немного? – как-то очень ехидно спросил его следователь, и Гордей вдруг испугался.

Прямо в тот момент понял, что всё серьёзно, а в сердце вошла холодная игла. Нира не прячется после их ссоры. С ней и в самом деле произошло что-то очень, ОЧЕНЬ плохое.

– Это из-за меня, – сказал он, ещё не зная, что именно «из-за него».

– Так, – взбодрился следователь, – а теперь…

– Мы поссорились, – перебил его Гордей. – Я нечаянно ударил её локтем по носу, пошла кровь, я хотел помочь, но Нира убежала.

Он замолчал. Не боялся, просто стало невыносимо противно от самого себя.

– А дальше?

– Всё, – Гордей с удивлением посмотрел на следователя.

Что ещё ужаснее он собирается услышать?

– Я вернулся домой.

– Тебя кто-то видел?

– Мика видел, ой, точнее Михаил Давыденков, как я шёл домой. Он со мной хотел, но я его отшил.

– Почему?

– Хотелось побыть одному, – серьёзно сказал Гордей. – Дома были родители. Они подтвердят, что я сразу лёг спать.

Мучительная игла, с тех пор ни разу не покидавшая его сердце, прорезала ледяным холодом. Больше никогда и ничего не становилось как прежде.

Они все повзрослели сразу за несколько дней. И Мика, и Эд. И он, Гордей.

Сначала нашли одежду Ниры, возле вещевого рынка, который недавно к общему неудовольствию перенесли из центра на самую окраину города. За рынком начинался уже лес, и в кустах, на обочине шоссе, кто-то из проезжающих продавцов и увидел порванные, окровавленные тряпки. Человек понял, что одежда из очень недешёвых, и совсем недавно была на ком-то приличном, заподозрил неладное. И оказался настолько сознательным, что принёс вещи в полицию. На всякий случай. Там Лара Эльман сразу опознала одежду дочери.

И закрутилось.

Они впервые так дико напились тогда втроём – Мика, Эд и Гордей, от страха перед случившимся, от невыносимой беспомощности.

Гордей потерял друзей по пути на рынок, к тому месту, где нашли её одежду. У них не оказалось ни могилы, на которую они могли бы прийти, ни памятника, перед которым попросить прощения. Только это место связывало оставшихся с ушедшей Нирой.

И ему показалось, что её блузка промелькнула между деревьями, и Гордей бросился туда, вонзил попавшийся металлический дрын в земляной холмик, из которого торчал яркий обрывок. Это был всего-навсего старый полиэтиленовый пакет, зацепившийся за куст и придавленный нанесённой ветром землёй, но Гордей так ясно видел плечо блузки, и Ниру там, в промозглом, подземном плену, лицом вниз. Без сознания, только тонкие дорожки земляной пыли бегут в разные стороны, подрагивая от её дыхания. Она сейчас отчаянно борется за жизнь, надо только помочь, освободить, отвезти в больницу, и всё наладится. Он то хватал дрын, то принимался раскидывать землю голыми руками, сдирая их до крови.

А потом Гордей понял, что это – пакет, и в ярости принялся рубить его дрыном, и землю вокруг пакета. Он упал в развороченную коричневую язву, отчаянно желая только одного – умереть, вот тут, сразу, чтобы никогда не видеть больше пустое место за её партой и не помнить горячие, тонкие пальцы на своих запястьях. Те, что он так грубо оттолкнул. Гордей застонал от непереносимой боли и вгрызся зубами в сухую твёрдую землю.

А эти пальцы вдруг снова обхватили его за плечи, заставили приподняться, развернуться, уткнуться в пахнущую почему-то абрикосовым вареньем ветровку.

И Гордей схватился за тёплые руки, перед глазами всё плыло, и размытая слезами и грязью Нира сидела сейчас рядом с ним в сухой пыли. Он плакал, возил испачканным ртом по ладошкам, цеплялся за них, приговаривая:

– Ну вот же, вот… Вот так хорошо, а ты прости меня, я очень хотел, очень, но…

А потом он вдруг осознал себя в чистой постели, прямо в грязных джинсах и несвежих носках, а рядом сидела тихоня Кайса и протягивала ему кружку с дурацким мультяшным зайцем на боку.

Глава четвёртая. Опасность проявленных тайн

Звонок нарушил тишину. Мелькнувшая рука Гордея нащупала кнопку мобильника и опять нырнула в тёплое одеяло. Его дыхание снова стало ровным и сонным. Кайса знала, что он заснул только под утро.

Уже несколько дней от Гордея пахло кем-то чужим. Не те запахи разнообразных болезней, которые он обычно приносил с собой в дом. Пахло шоколадом, коньяком, травой, сохнущей под солнцем после проливного дождя.

Любовь подавала тревожный сигнал: что-то не то.

С того самого момента, когда Гордей вернулся глубоко за полночь, после сложного дежурства, растянувшегося больше, чем на сутки. Между сериалами показывали новости, и когда она увидела на экране перевернувшуюся неотложку, принялась звонить Гордею. Муж не отвечал, она набрала номер фельдшера Ирины. Та сообщила, что уже дома и всё в порядке. Удивилась, что Гордей ещё не вернулся.

Он мог отправиться к Мике – иногда после тяжёлой смены Гордей встречался с друзьями. «Сбрасывал напряжение», —так он говорил, и они там выпивали и болтали о всякой мужской всячине. Тогда Гордей отключал телефон, и в этом не было ничего такого из ряда вон выходящего. Первые годы совместной жизни она ещё пробовала донести до мужа, что это ненормально – не сообщать ей, когда задерживается до утра. Но Гордей каждый раз заново удивлялся: «Почему ненормально?», и Кайса перестала говорить с ним на эту тему.

Снова заверещал будильник на телефоне, безжалостно завершая последние пять минут вырванного у времени сна. Гордей откинул одеяло, спустил ноги на пол и сел спиной к Кайсе. Она смотрела, как муж потянулся, зевая, и сердце сжималось от непонятного предчувствия. Эти милые, привычные моменты, когда Гордей рядом, смысл её существования, в любой момент могут стать последними.

– Не спишь? – Гордей удивлённо приподнял левую бровь.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – вдруг спросила Кайса.

Она не собиралась начинать никакой такой опасный разговор, и это вырвалось у неё само собой. Села на кровати и, прижимая к груди одеяло, решительно посмотрела Гордею в глаза.

– Я просто хочу спросить: что-то происходит? И не говори, что у тебя нет времени. Ты отдыхаешь сегодня.

– Ничего, – искренне пожал плечами Гордей. – Вернее, всегда много чего происходит – смерти, рождения, болезни и исцеления. Но это не имеет никакого отношения к тебе. И слава богу.

Он потянулся к ней и поцеловал в щёку. Оставленный след поцелуя влажно холодил. Кайса по его напряжённым губам поняла, что Гордею не так спокойно, как он хочет показать. Муж сцепил пальцы в замок, вытянул перед собой и щёлкнул костяшками.

– Кайса, – сказал затем Гордей мягко, как говорил со своими пациентами. – Я задержался после смены, потому что в город вернулся старый друг. Мы с Микой и Эдом встречались с этим другом… В «Лаки». Помнишь, был такой диско-бар? Сейчас новый хозяин хочет восстановить его, и мы там вспоминали прошлые годы. Вот и всё. А, кстати, меня пригласили на открытие. Нас пригласили: и Мику, и Эда.

– Можно мне с тобой? – спросила Кайса.

Внутри у неё всё сжалось. Почему он говорит так, словно её никогда не существовало в той, школьной, жизни? Она же приходила с ними в «Лаки». Один раз, но тусовалась там. Накануне исчезновения Ниры.

– Мужская компания, что тебе там делать? – Гордей поднялся, давая понять, разговор окончен.

– А ты… Почему спрашиваешь, помню ли я «Лаки»?

О чём они вообще говорили долгие годы, кроме каких-то дежурных, положенных в семейной жизни фраз?

– А ты разве помнишь? – искренне удивился Гордей. – Впрочем, точно, ты же переехала как раз перед… его закрытием. Прости, я как-то не связал…

Голос Гордея стал жёстким.

– Мне нужно на дежурство, главный очень просил всех, кто может. Так что нет у меня выходного. Выхожу с обеда. Завтрак быстренько, ладно? И термос горячего чая. Ну, не хмурься. Потом обещал в отпуск отпустить. По очереди.

***

Всё тайное стало явным очень скоро. Как только Гордей ушёл, позвонила Полинка, жена Эда. Совсем молоденькая, лет на двенадцать младше их – реснички, кудряшки, серые глазки немного навыкате. Говорить с ней Кайсе было почти не о чем, но из-за дружбы Гордея и Эда приходилось часто сталкиваться на совместных днях рождениях и прочих Новых годах.

В общем, неприятной Полинка Кайсе вовсе не казалась, но в самом деле – о чём с ней говорить?

–Эдик странно себя ведёт, – выдохнула Поля, даже не предварив вопрос светской болтовнёй, – Я тайком прошерстила его мобильный. Кто такая Нира?

– Первая любовь твоего мужа, – пояснила Кайса. И добавила. – И моего. А что случилось?

У Кайсы перехватило дыхание. Старинный друг. Открывается «Лаки».

– Они обсуждают, как пойдут к Нире.

– Не может быть, – Кайсе показалось, что пол вот-вот поменяется местами с потолком. – Нира… умерла. Много лет назад.

Треск костяшек на пальцах Гордея. Дурманящие, неживые запахи. Коньяк, странные болотные духи…

– Нет, – сказала Полинка. – Обсуждают, как она прекрасно выглядит. И налетают друг на друга, два потрёпанных индюка.

– Кто? – слова до Кайсы доходили с большим трудом.

– Да Эдик же. С этим Микой. И хотели ещё Гордея твоего с хвоста скинуть, когда пойдут к Нире. Он им мешает.

Кайса перевела дух. В общем, всё можно объяснить. Даже если Нира воскресла, это вполне можно объяснить.

– Подожди, – сказала Поля. – Я ещё Облаку позвонила.

Пошебуршав, в разговор включилась Ритка.

– Ты говоришь Нира объявилась? – кажется, Облако-то как раз не сильно удивилась. – Всегда знала, что она подобное может выкинуть. Явление прекрасной N, твою ж мать…

– Эдик всю ночь тягал гантели, – пожаловалась Поля. – У них завтра открытие бара… как его… не помню…

Голос её стал очень тоненьким, чувствовалось, что она плачет.

– Кончай рыдать! – гаркнула Ритка. – Соседей зальёшь.

– А что мне теперь делать?

– Урыть стерву!

– Как?! – в один голос спросили Кайса и Поля.

– Говоришь, Нирка опять свой гадюшник открывает? Так завалимся на вечеринку! Мужиков шуганем, Нирке малину испортим…

У Облака к воскресшей имелся особый счёт. И Кайса знала – почему.

– Подожди, – сказала она. – Может, Поля что-то путает. Слишком уж бредово это всё…

– Давай сначала ввяжемся в драку, а выяснять – кто куда зачем и когда – после. А то поздно будет. Кайса, ты не знаешь разве бронебойное очарование Ниры Эльман?

– Так столько лет прошло… Может…

– Не может, – отрезала Ритка. – Если эти три петуха шпоры чистят – ничего, на что ты надеешься, быть не может. Она свежа и прекрасна. Как майская роза. В общем, девки, надумаете, звоните. Только думайте быстрее…

– Я не буду думать, – Полина шмыгнула носом. – Первая любовь? Я ей покажу, старухе этой!

Кайса стояла с мобильником у уха ещё несколько минут после того, как девочки отключились. Предчувствия её не обманули, но действительность оказалась такой жуткой и странной, что она даже половины этого надумать не могла.

***

Риту Кайса увидела издалека. Высокая, шумная, от неё всегда шла мощная, хотя и несколько бестолковая аура. Она сидела возле небольшого замызганного ларька за пластиковым, не менее замызганным столиком и пила пиво из жестяной банки.

Одновременно с Кайсой с другой стороны улицы к ларьку бежала маленькая Полинка в короткой коричневой дублёнке и шапочке с помпончиком. Она была очень похожа на гибрид Снегурочки и весёлого гномика, но, когда свет от фонаря упал на Полино лицо, Кайса поняла, что этот Снегурогномик плакал много часов подряд.

– Сколько ты ревела? – спросила она вместо приветствия Эдикову жену, а та, потупившись, ответила:

– Не так уж много.

Облако, грозно опираясь на гнущийся под её кулаками пластик, приподнялась над столом.

– Идёмте, – сказала она и смяла в руке банку. С таким хрустом, что Кайса подумала: «Конец Нире».

И это её гнусно обрадовало.

Такси остановилось на рабочей окраине. В стороне от линии старых пятиэтажек, проулки между которыми Кайса знала когда-то как свои пять пальцев, но сейчас уже подзабыла. Столько времени прошло, она с тех пор, как закончила школу, не бывала в этой части города. Мама умерла, а оставаться в старом доме с отчимом причины не нашлось.

– Дальше пойдём пешком, – сказала Ритка.

В неживой темноте издалека мерцало огнями и гудело музыкой. Новогодняя ёлка в полной амуниции, забытая в чистом поле. «Лаки» таким и остался в памяти Кайсы. Ничего не изменилось. Она вздрогнула от ощущения искажения времени. Оно, это время, выпущенной бичевой кнута щёлкнуло в воздухе, развернулось и вернулось к рукояти. Холостой наброс. Кому нужны были эти годы, если в одночасье вернулись к тому моменту, с которого всё у Кайсы и началось?

Бичева летела в обратном направлении, чтобы полоснуть её по рукам, которыми Кайса запустила своё время. И если она не сможет это остановить, то будет больно. Очень больно. Наверное, даже смертельно.

– Чего застыла? – толкнула её Ритка. – Идём.

Всё уже запущено много лет назад.

Они пошли к бару, придерживаясь друг за друга, чтобы не упасть. Дорогу расчистили совсем недавно, но машины успели накатать скользкую наледь. Их толпилось у «Лаки» довольно много, и подъезжали ещё. Некоторые машины были роскошные.

Интересно, когда именно вернулась Нира, как успела собрать столько гостей на открытие бара? И откуда она явилась? Как жила все эти годы?

Кайса надеялась, что всё у Ниры замечательно. А раз так, то зачем ей вторгаться в жизнь Кайсы и Гордея? Она покрасуется и вернётся обратно. Похвастается, какой стала успешной и все эти годы прожила не зря.

Когда Кайса так подумала, то немного воспряла духом. Почему нет?

Ей расхотелось идти туда и «портить малину». Конечно, если она попадётся на глаза Гордею, это будет жалко, унизительно и непременно вызовет его гнев. Он и так редко разговаривает с ней и почти не обращает внимания, а после подобной выходки и вовсе перестанет. Не для демонстрации своего недовольства. Гордей никогда ничего не делает напоказ. Она просто перестанет для него существовать.

Это снилось Кайсе в самых страшный снах. Она подходит к Гордею, а он смотрит мимо неё таким нежным и полным любви взглядом, что сердце останавливается. Кайса протягивает руки, чтобы повернуть это нестерпимо влюблённое лицо в свою сторону, но ладони проходят сквозь скулы, не задерживаются на тёмных глазах с невероятно длинными ресницами, скользят, не потревожив ни единого волоска на лобастой, упрямой голове.

Зачем Кайса послушала Ритку Облако и отправилась сюда?

– Опять тормозишь, – оглянулась Ритка, словно прочитав её мысли. – Чего испугалась? Тут даже бугаев на входе нет.

Она схватила Кайсу за руку и буквально втащила в вестибюль, где все тут же окрасились в розовый, зелёный, голубой. Детские глаза Полинки загорелись от блеска, наполнились звоном праздника. Облако же, не поддаваясь яркой суматохе, решительно осмотрелась. Губы её были плотно сжаты, отчего физиономия Ритки выглядела слишком брюзгливо в этой атмосфере вечной молодости.

Они сдали куртки в гардероб, но оставили снуды и шарфы, скрывающие лица. Полинка вытащила огромные чёрные очки, и стёкла в них сразу вспыхнули отражениями огней.

– Нам – туда, – сориентировалась Ритка, указав налево.

Справа от вестибюля в огненном свете мелькали то ли тени, то ли люди, рвано дёргались, возникая из небытия и снова пропадая в сполохах. Левая арка открывала бар. Тёмную пещеру, затягивающую в себя запахами лакированного дерева, шоколада и кофе. В мягком свете ламп плыл старинный уютный джаз, разнузданные ритмы диско-зала доносились очень приглушённо, скорее едва заметным колебанием пола, чем собственно звуками. Несколько пар, скрытых друг от друга полусумраком и высокими спинками кресел, едва угадывались в наполненном особым уютом пространстве.

Первым делом шпионская тройка забралась в самый угол барной стойки, устроившись на высоких табуретах.

– Кофе, пожалуйста, – попросила Поля блестящую бутылками стену.

– Три, – сказала Ритка, внимательно всматриваясь в полусумрак зала.

– Вам какой? – словно ниоткуда материализовался бармен, и Кайса, посмотрев на него, вздрогнула.

Игра света или и в самом деле юное лицо было таким мертвенно-белым?

– Американо, – быстро сказала Ритка. – Всем – по большой чашке американо и бутылку ликёра.

Она, не глядя, ткнула на стену позади себя.

– Кофейного.

Бармен, облачённый в элегантный светло-серый костюм, отошёл к кофеварочной машине.

– Ага, – шепнула Ритка, – вот же они, голубчики. Милейший, нам вон в тот угол.

Кайса натянула снуд до самых глаз и обернулась.

Она зря беспокоилась. Ему не до неё. И вообще ни до кого. Даже если бы тысяча орудий палили сейчас возле Гордея, он ничего бы не заметил. А уж закутанную в снуд жену в тёмном, вспыхивающими редкими огнями зале…

– Давайте! – сказала Нира, в упор уставившись на Гордея, – За нашу бесконечную любовь. Выпьем!

Кайса услышала это, как если бы Нира прокричала ей в ухо. И видела взгляд ненавистной женщины, устремлённый на любимого мужчину. Лицо Ниры сияло во тьме, искусно озарённое мягким светом единственного над их столиком светильником. Почему-то Кайса даже издалека и в полутьме слышала каждое слово и видела каждое движение на лице Ниры. Словно та… Знала, что они здесь, и хотела, чтобы слышали?

– Любовь вечную, как твоя красота и молодость, – сказал Эд, и Полинка рядом с Кайсой сдавленно всхлипнула.

Нира и в самом деле не изменилась. Кайсе стало совершенно безнадёжно.

– Я пойду, – сказала она тихо. – Глупо было приходить сюда.

Выползла из-за столика и пошла к выходу. «Что же теперь делать?» – билось у неё в голове. – «Что делать?».

Ощущение, что она призрак, занявший место законной хозяйки, охватило её с небывалой силой. Кайса с ужасом посмотрела на свою руку: показалось, что она начинает бледнеть и растворяться в морозном воздухе, сразу подхватившем её на крыльце.

Но рука оставалась материальной, и её перехватила железная длань Облака.

– Стой, Курага! – Ритка называла её вдруг давно забытым прозвищем. – Куда ты?

– А что ты предлагаешь? – недостойно злиться на глупую и невиноватую в возвращении Ниры Ритку, но Кайса ничего не могла сейчас с собой поделать.

– Но мы же решили…

– Серьёзно? Ты думаешь я должна завизжать и при всём честном народе вцепиться в волосы Нире Эльман? Брось!

– Ты всегда сдаёшься, – Ритка вдруг сплюнула себе под ноги. – Предательница.

Кайсу накрыло ощущение: они только что закончили девятый класс. Взрослые люди не говорят таких сильных слов. У взрослых людей мир не делится на чёрное и белое, с течением времени в нём появляются полутона. Если человек сделал что-то не так, как от него ожидают, значит, на это есть причины.

Ритка так и не выросла.

– Я пойду, – повторила Кайса. – У меня есть дела.

– У тебя нет никаких дел, – последними словами Ритка словно толкнула её в спину. – Ты, Курага, безработная и бездетная домохозяйка.

Кайса споткнулась. Она остановилась и процедила сквозь зубы, зло и не оборачиваясь:

– Не забывай, я знаю, что ты собиралась сделать той ночью. Восемнадцать лет назад. А, может, и сделала.

Глава пятая. Что скрывала Кайса

Восемнадцать лет назад Кайса пришла к «Лаки» на знаменитую вечеринку в ретро-стиле, это было тогда интересно и необычно для такого небольшого провинциального города, как Яруга.

Это было летом. В начале июля, они как раз готовились к первым в своей жизни экзаменам. Школьники, которым категорически запрещалось подходить к «Лаки», мечтали попасть туда в ту ночь. Нира, немного поломавшись для вида, всё-таки обещала провести в зал Гордея, Эда и Мику. Про Кайсу она ничего не сказала, но и не возмутилась, когда та тихо произнесла, что тоже непременно придёт ко входу.

Замирая от предвкушения запретного удовольствия, Кайса подошла в назначенное время к «Лаки».

– Синий, синий иней сел на провода…

Разносилось по пустынным окрестностям, эхом исчезая в недрах заброшенного завода. Нира сказала, что мама достала ещё бабушкины кассеты и раздобыла где-то старый магнитофон. Лара вообще любила вот это всё: проигрыватель с пластинками, кассетный магнитофон. В «Лаки» музейными экспонатами стояли и два патефона, но безнадёжно сломанные. Просто придавали помещению атмосферу.

Нира предупредила, чтобы не толклись на виду у охраны, поэтому Кайса отошла в тень густо посаженных тополей. Пятачок назывался «поцелуйным», парочки, разгорячённые в баре, любили обжиматься под звёздным небом. За пышные кроны и мощные старые стволы не добивал свет от диско-бара, и Кайса спряталась в тени, не отрывая взгляда от входа, чтобы не пропустить Ниру или Гордея. На худой конец – Мику или Эда.

– Я и в самом деле так думаю, – до Кайсы вдруг донёсся очень знакомый голос.

Облако. Ритка Облако, она сразу её узнала. Та, тоже прячась в тополях, говорила с кем-то по телефону. Кайса до дрожи в коленях боялась Облако, стараясь сделаться как можно незаметнее, когда та проходила мимо в школе. А тем более здесь, в стороне от людей и света. Она попятилась, надеясь, что сможет уйти незамеченной, но тут услышала знакомое имя.

– Это нечестно, – сказала Ритка. – Почему все чуваки ведутся на Ниру?

В душе Кайсы дрогнула какая-то нить, отвечающая за связь с тайнами. Задребезжала, посылая сигнал: тут происходит что-то важное. И она осталась, вслушиваясь в ненавистный голос.

Нежные феи, девочки с тонкой душевной организацией, подобные Кайсе, молча и издалека обожали Гордея. Воплощение принца из самых заветных девичьих грёз. Ритка Облако не входила в их число, так как являлась девушкой рациональной и всегда трезво оценивала ситуацию. Справедливости ради, нужно отметить: себя в ней – тоже.

Когда пришла пора влюбиться, она осмотрелась вокруг. Взгляд её задержался на Мике. Вообще-то логично: они очень подходили друг другу. Большие и угловатые, как медвежата, оба – рыжие. Мика – с оттенком ржавой соломы, а Ритка уходила в красную медь.

Уже в юности оба – приземлённые, не витающие в высоких материях, твёрдо стоящие на ногах и не обременённые чересчур моральными принципами. И Мика, и Ритка всегда чётко знали, чего они хотят. Чёрное и белое: таков мир Ритки и Мики, в котором они бы могли прожить до конца своих дней в любви и согласии.

Но не стал общим для них этот мир без полутонов. В судьбу вмешалось одно немаловажное обстоятельство. Нира Эльман. Мика не смотрел больше ни на кого. Хотя то, что красавица и гордячка Нира ему не пара, понимали абсолютно все, кроме Давыденкова.

Облако торопилась. Она была реалисткой и знала, во что превратилась её мать к двадцати пяти годам. Огромная баба с жёстким грубым лицом, тяжёлой челюстью и заплывшими глазками неопределённого цвета. Медная рыжина задорных прядей перешла в тускло-красные лохмы, торчащие на приплюснутом черепе.

Ритка понимала, что походит на мать как две капли воды, поэтому не ожидала от судьбы приятных сюрпризов. Пока сохраняет девичье очарование, но осталось ей недолго. Нужно срочно брать и судьбу, и Мику Давыденкова в свои руки.

– Ты сделаешь? – Облако обрадовалась так бесхитростно, как могла радоваться только она. – Сегодня Нира со своей шарагой придёт в мамочкину забегаловку, я слышала.

Кайса забыла и о страхе перед Облаком, и о маскировке, и вообще обо всём.

– Я найду способ, – продолжала Ритка, – как её от них оттащить. Здесь темно, никто ничего не увидит. Она и сама лиц не сможет разглядеть. Пусть через час подъезжают, я фотку скину, в чём она будет. А потом ты мне – в чём она не будет…

Облако заржала как бешеная лошадь.

– Лады, да?

То ли от её грубого смеха, то ли от налетевшего ветра несколько листьев, пожелтевших раньше времени, сорвались с иссохшей ветки, осыпались на Кайсу. Она вздрогнула от этих почти невесомых прикосновений, словно ком снега свалился на её голову. Небо запахнулось тучами, пряча жёлтые и крупные за городом россыпи звёзд. Как будто закрылась застёжка-молния на тёмной куртке. Кайса захлебнулась внезапным порывом ветра.

Ритка дала отбой и увидела открытый рот Кайсы.

– О, – сказала Облако. – Вот кто у нас тут!

А затем неприятно прищурилась:

– Ты, Курага, прямо кстати.

Кайса попыталась дать задний ход, но Облако была не только быстрее, но и гораздо массивнее.

Она схватила её за капюшон ветровки, подсекая ногой. Кайса упала колени.

– Слушай, Курага, не трепыхайся, я ничего тебе плохого не сделаю, совсем наоборот. Если поможешь, то не буду целый месяц доставать…

Верилось слабо, и Облако прочитала это по глазам.

– Амнистия на месяц, а? Или на два даже… Всего-то и нужно: позвать вот сюда Нирку Эльман. Только, чтобы одна пришла.

– Сама зови, – пискнула Кайса, уже не пытаясь вырваться.

– Ты дура, Курага, – вздохнула Ритка, но капюшон так и не выпустила из рук. – Со мной Нирка и разговаривать не станет. Это к тебе она непонятную симпатию испытывает…

Облако вдруг бросила на Кайсу очень странный взгляд. Словно лазерным лучом снесла кожу, обнажая кровеносные сосуды.

– А зря… – слова были не менее острые, чем взгляд. – Зря она к тебе так хорошо относится. Я всё вижу, Курага. Всё…

– Чего ты видишь? – не получалось у Кайсы говорить независимо, стоя на коленях перед Риткой.

– А как ты на Гордея очи свои таращишь. Глаз положила, даже не сомневаюсь ни разу. Только тебе, Курага, ничего не светит…

А то Кайса сама этого не знала.

– Тебе будто светит, – огрызнулась она.

И зажмурилась. Только тем, что Облако своими большими, неповоротливыми пальцами залезла в самую трепетную мякоть её души, объяснялся немыслимый Кайсин бунт.

– И мне не светит, – неожиданно миролюбиво согласилась Облако. – Если мы не возьмём всё в свои руки и не разрулим этот баклажан в нужную сторону.

Под баклажаном, наверное, Ритка подразумевала Ниру, на которую «ведутся все чуваки». По крайней мере, важные для Облака.

– Я тут придумала кое-что, спесь с этой королевы сбить. Брательник мне поможет, мы перетёрли… Нужно только Нирку сюда вытащить, а там уж его пацаны дело доделают. Мы ни при чём останемся…

Кайса промолчала, а Риткина рука неожиданно убралась с её капюшона.

– Ну, так как, Курага?

Она приняла молчание Кайсы за согласие. А та думала лишь о том, как побыстрее смыться с глаз Облака.

– В общем, если через час Нира не появится, на её месте окажешься ты. И тебе не понравится, гарантирую. Когда со своими прыщами, где должны быть сиськи, во всех телефонах засветишься в стиле «ню». Некоторые после такого в петлю лезут…

Ритка гыкнула так, что Кайса похолодела и поняла: Облако уже проделывала нечто подобное. Сама она не застала ту девочку… Говорили, что какая-то банда год назад раздела старшеклассницу, и фотографии отправились по всей рассылке. «Там было такое порно!», – сказал кто-то. Девочка то ли перевелась в другую школу, то ли вовсе уехала из города.

И сейчас Облако хочет то же самое сделать с Нирой? И… с ней, Кайсой? Она прокляла себя, что не ушла сразу, как услышала Риткин голос.

«Дура, дура, дура… Абрикос без косточки»

– Иди, Курага, – милостиво отпустила её Ритка. – Только помни: через час карета превратится в тыкву. Гы-ы-ы…

Кайса пошла на негнущихся ногах. Сверкающий «Лаки» уже не казался ей волшебным дворцом, обещающим чудо. Сейчас он больше напоминал блестящую западню. Поведись, попробуй ногой сверкающий настил – и ухнешь в яму, кишащую ужасами неизвестности.

На самом деле Кайса собиралась всё рассказать Нире. Она кинулась искать её уже не потому, что хотела попасть с Гордеем на ретро-вечеринку, а предупредить о грядущей опасности. Мало ли кого ещё подговорит Ритка Облако? Не похоже, чтобы она очень полагалась на Кайсу.

У входа никого из знакомых не было. Какие-то парни курили у крылечка, громко матерились, обсуждая свои дела. Высокий худой мужчина в очках ругался с охранниками – то ли они не хотели впускать его, то ли скандалил, чтобы кого-то вытащить из бара. Может, у него тут зависала несовершеннолетняя дочь. Как Кайса.

Она посмотрела по сторонам. Несколько парочек безмолвными призраками целовались в тополях.

«Наверное, Нира, Гордей и ребята не дождались меня и вошли в бар», – подумала Кайса.

Ей стало очень обидно, потому что, скорее всего, так и было. Они просто забыли о ней. Кайсе всегда приходилось держаться очень близко к Гордею, чтобы не отставать. Как только пропадала из поля зрения, её тут же забывали.

Кайса внимательно посмотрела на сияющий фонариками вход. Суровый дядька куда-то отошёл, у двери остался один милый белобрысый парень. Кайса решительно направилась к нему, пока напарник не вернулся.

Белобрысый протянул руку, перекрывая вход.

– Только после восемнадцати. А то сама не знаешь? Иди отсюда, девочка. Не делай мне проблем.

«Сам ты мальчик», – пронеслось в голове у Кайсы, но она выдавила улыбку настолько милую, насколько смогла.

– Я… Пожалуйста. Там моя друзья.

Она махнула рукой в грохочущий и сверкающий зев «Лаки».

– Не такие уж и друзья, если оставили, нет? – в глазах парня промелькнуло что-то вроде сочувствия.

Кайсе показалось, что с ним случалось подобное. Наверное, про него тоже забывали.

– Я опоздала, – сказала она. – Должны были вместе. С Нирой. Ты знаешь Ниру, это дочь хозяйки «Лаки»? Она моя подруга.

Наконец-то в её голову пришло что-то путное. Почему сразу не догадалась выставить имя Ниры вперёд? Как боевого слона?

– Знаю, – кивнул парень. – Ей тоже нечего здесь делать. Но раз так…

Он вдруг оглянулся и, убедившись, что никому до них нет дела, прошептал:

– Если ты обойдёшь бар, то на той стороне увидишь чёрный ход. Там коридор в прачечную, всякие бытовки и склад. Дверь сейчас открыта – по правилам безопасности, как бы пожарный выход. Если внезапная проверка. Сечёшь?

Кайса не очень секла, но на всякий случай кивнула.

– Из прачечной по коридору через гримёрку попадёшь в зал, где и выскажешь своим друзьям всё, что о них думаешь…

Парень явно имел в виду что-то своё. «Выскажешь друзьям» прозвучало очень эмоционально.

Она наконец-то поняла. И благодарно улыбнулась:

– Спасибо, хотя они не такие…

– Тимка! – из вестибюля вышел хмурый дядька. – Чего ты тут с малолетками лясы точишь?

Кайса попятилась. Не хватало, чтобы этому симпатичному Тимке ещё из-за неё и попало.

– Брысь отсюда, – шуганул Кайсу взрослый охранник.

И тут же легонько шлёпнул Тимку по макушке:

– А ты быстро дуй к хозяйке. Там что-то срочное… Кажется, её дочь…

Он опять оглянулся на Кайсу:

– Ты ещё здесь? Вали домой, к родителям. Чтобы я тебя больше у кабака не видел, поняла? А то в инспекцию по делам несовершеннолетних сдам.

Кайса развернулась и побежала.

– И чего вы здесь все вертитесь, школота? – неслось ей вслед. – Чем вам тут намазано?

Тимка не обманул. Кайса перелезла через забор, который оказался совсем хлипким и легко преодолимым, и попала на тропинку. Она вела к единственной двери с тыльной, совершенно непарадной стороны «Лаки». Над дверью тускло светила лампочка, едва прикрытая разбитым плафоном. Она освещала только небольшой пятачок вокруг крыльца, но это было и к лучшему: с обратной стороны особенно жутко выглядели руины заброшенного завода.

Никогда бы Кайса не решилась на это путешествие, если бы не идиотка Ритка. И ещё обида гнала её вперёд. Все они опять забыли про Кайсу, а она вот сейчас придёт и спасёт обожаемую Ниру. Тогда будут знать! Удивляться, как Кайса смогла сама пробраться на дискотеку, и восхищаться её смелостью. И Гордей наконец-то посмотрит на неё совсем другими глазами…

Кайса шла, ощупывая гладкие стены, по бесконечному коридору. Не может быть, чтобы только от страха казалось, что она идёт уже больше получаса. Всё помещение бывшей столовой не могло тянуться так долго. А уж коридорчик из подсобки в зал…

Она уговаривала себя ещё немного потерпеть, и тогда появится свет. И музыка. Кайса поняла, что здесь на удивление тихо.

Даже не сообразила, в какой момент в нос шибануло запахом влажного ила, а вытянутые руки упёрлись во что-то мягкое и скользкое. Пронзительный ужас сковал её, не позволяя даже закричать. Руки словно прилипли к живому, внезапному, непонятному. Тому, что надвинулось из темноты.

Тихий смешок раздался над головой, а волосы тронуло чужое дыхание. Тот, кто смеялся и дышал, провёл прохладной рукой по её щеке. Прикосновение было нежным, почти невесомым. Как будто прохладная тень упала на лицо в самый разгар зноя. Кайса непроизвольно потянулась вслед за этой ладонью, хотелось продлить ощущение. Пойти следом за прохладными, сильными пальцами, окунуться в податливую влагу.

Вода как парное молоко, и освежающий ветерок колышет тень листвы, опрокинутой на гладь. Стало легко и свободно, словно на ней не было ни джинсов, ни ветровки, ни кроссовок, сковывающих ноги. Даже кожи, казалось, уже не существовало. Только душа – лёгкая, невесомая. Кайса почувствовала, как вода касается щиколотки, поднимается до колен, обволакивает бёдра, плещется у груди, томно лаская обнажённые соски.

Она стала мягкой, как пластилин, никогда прежде с Кайсой не бывало такого.

– Пшшш, – сказала влажная, ласкающая темнота. – Чужжжаяяя…

Нежность исчезла. Кайса снова стояла в слепом и пыльном коридоре прачечной, в кроссовках и ветровке, накинутой на всякий случай и ещё в целях конспирации: у ветровки имелся капюшон, скрывающий лицо. Что-то незнакомое разлилось томлением внизу живота.

Она наконец-то обрела голос, но вырвался не вопль ужаса, а разочарованный вздох. Кайса, не ожидая от себя, потянулась к невидимому незнакомцу. Но руки ловили лишь пустоту.

– Постойте! – попросила она со слезами на глазах.

– Пшшш, – опять пропела темнота.

И пропала. Только краем глаза Кайса уловила пронзительно зелёное пятно, мелькнувшее, прежде чем окончательно скрыться. Оно отливало само по себе капроновым блеском. Словно дешёвый парик.

Кайса постояла немного, утихомиривая расколотившиеся сердце. И пошла дальше, обрадовавшись, когда коридор вдруг резко изменил монотонное направление. Прощупав руками выгнувшуюся стену, нырнула в поворот. И сразу услышала голоса. Так чётко, словно говорили рядом с ней.

– Ты просто трусишь, – произнесла женщина, и Кайса, узнав Ниру, бросилась вперёд.

– Я не собираюсь участвовать в этой собачьей свадьбе…

Кайса резко остановилась. Говорил Гордей.

– И чего же ты хочешь?

– Прекрати вести себя, как сука в течке, – твёрдо сказал любимый мужчина Кайсы.

И не только.

– Ты слишком правильный, – голос Ниры звучал печально, кажется, она совсем не рассердилась на «сучку», – знаешь об этом, да? Гордишься? Но ты делаешь своей правильностью так больно…

– Не провоцируй…

– Гордеев… Скажи всего одно слово. Одно слово, Гордеев, и я…

Коридор погрузился в напряжённую тишину, только тяжёлое, прерывистое дыхание раздавалось, казалось, прямо под ухом Кайсы. Потом Нира жалобно вскрикнула и тут же следом глубоко вздохнула.

– Прекрати, – сказал Гордей зло. – Мы не будем этого делать здесь. И вообще не будем до тех пор, пока ты не прекратишь так себя вести.

Шорох удаляющихся шагов. И другие, уже мужские, более тяжёлые. Гордей и Нира куда-то ушли.

На Кайсу сразу упала музыка. Она теперь ясно слышала, в какой стороне звучит дискотека, протянула руку. И невидимая дверь открылась, ослепив светом и блеском.

Девочка вывалилась в зал, почти упала, но хоть и с трудом, но всё же удержалась на ногах. Яркая, пёстрая масса вокруг неё колыхалась, изгибалась, потела и выкручивалась. Никто не обращал никакого внимания, и Кайса успокоилась.

«Нира…», – думала она, пробираясь среди вихляющихся тел. – «Приставала к Гордею»

Зло переполняло. Пока Кайса просто чувствовала искры, которые летали между этой парочкой, всё можно было списать на «показалось». Если показалось, то остаётся надежда. Но стать свидетельницей… И злилась Кайса вовсе не на то, что Нира собиралась сделать с Гордеем запретное… Жар хлынул в низ живота, совсем как от прикосновения незнакомца в коридоре.

Нет. На самом деле натянутая нить от Кайсы к Гордею вибрировала вполне ясно: тот, кого она боготворила, безумно хотел сделать ЭТО с Нирой. И отказался только потому, что любил и берёг. ОЧЕНЬ. И злился так сильно поэтому.

Она пыталась найти Гордея в зале, но в этой чехарде все лица сливались в одно. Только одно из них, самое сейчас ненавистное, выделялось из толпы. Впрочем, как и всегда. Кайса решительно направилась к Нире, которой барменша протягивала ворох бумажных салфеток.

Кайса дёрнула Ниру за рукав, а когда Фея ночи удивлённо оглянулась, выпалила:

– Гордей велел передать, что ждёт тебя в тополях напротив входа. Он… передумал.

Нира, только что прижимавшая к носу окровавленную салфетку, вдруг стала такой счастливой. Она даже не спросила, почему тот сам не вернулся, зачем ждал на улице и с какого перепуга послал именно Кайсу…

Гремело, опьяняя, «синий-синий иней». Кружился над головой дискошар, разбрасывая искры-брызги.

«Чтоб он вам всем свалился на голову», – вдруг пожелала Кайса.

На самом деле она хотела, чтобы шар свалился на голову ей самой. Отшибая в памяти всё, что случилось этим вечером.

Кайса не могла заснуть в эту ночь.

А назавтра, за полчаса до того, как все узнали, что Нира пропала, Ритка пришла на предэкзаменационную подготовку с огромным фингалом под глазом. Наверное, общая тайна сплотила их, потому что Облако, поймав взгляд Кайсы, вдруг доверительно шепнула:

– Брательник, сука. Сказал, чтобы я больше к нему с тупыми девчачьими разборками не лезла…

Узнав Ритку Облако получше, Кайса поняла, что та была не злой. Равнодушной, как природа. Двойные смыслы придумывает человек, природа же сама по себе прямолинейна и бесхитростна. Как Ритка Чугуева. Которую, в первую очередь, волновала продуктивность и целесообразность окружающих процессов. Тогда, восемнадцать лет назад, она не желала зла Нире. Просто убирала препятствие, по её мнению, мешающее естественному ходу вещей.

Никакие фотки не появились, а когда по всем местным каналам замелькала фотография Ниры, которую искал весь город, Кайса, набравшись смелости, спросила Облако:

– Это твой… брательник с пацанами… что-то сделали с Нирой?

Ритка зло шикнула на неё:

– С дуба рухнула? Они и не приехали тогда, не смогли. Только если, сука, хоть слово кому пикнешь…

Подняла кулак к носу Кайсы, но вдруг разжала ладонь и испуганно оглянулась:

– Если кто узнает, что мы собирались сделать, на брательника всех собак повесят. А у него и так уже… Ходка.

Через несколько дней стало известно, что маньяк-рецидивист, убивший Ниру, покончил с собой. Кайса выбросила из головы тот случай, и Ритку, и её брательника, задвинула в самый угол памяти, но до конца так и не забыла.

Сейчас, спустя восемнадцать лет, Кайса глядела в одеревеневшее лицо Облака.

– Я помню, Ритуля, – повторила она. – И могу хоть сейчас спросить Ниру, кто напал на неё той ночью… Что-то шепчет мне: без вас с брательником тут не обошлось.

И Ритка вдруг… улыбнулась. Как-то открыто, легко и даже беззащитно.

– Курага, – второй раз за сегодняшний вечер она вспомнила школьную кличку Кайсы, которую сама же ей и дала. – Подумай, а? Самый большой навар с этого кипящего бульона получила именно ты…

Развернулась и пошла прочь. Полинка побежала за ней следом, трусясь, как мелкая собачонка. Она мало что поняла из их разговора, но обожала Ритку за силу и твердолобую убеждённость в собственной правоте.

Кайса почувствовала, что на глазах наворачиваются слёзы. Она не имела права на эту жизнь, которую восемнадцать лет назад отняла у Ниры. Помогла отнять.

Со стороны бара вдруг донеслось «Синий, синий иней…».

Кто-то тронул её за рукав, и Кайса, слабо вскрикнув, оглянулась. Слова застыли у неё в горле. В шёлковой струящейся блузе, оголяющей плечи, в льющихся от бедра широких гладких брюках и босиком на снегу стояла Нира.

Они всегда были одного роста, хоть и с разными фигурами, и сейчас взгляд пропавшей много лет назад одноклассницы и подруги, которую она предала, прямым попаданием светился в глаза Кайсы. Нира несколько минут молчала, чуть склонив голову к гладкому белому плечу. А потом вдруг нежно улыбнулась.

– Сладко тебе было? – спросила Нира. – Всё это время? Предательство, как оно на вкус?

Она вдруг протянула руку и схватила Кайсу за намотанный сверху куртки пышный снуд. Та дёрнулась скорее от неожиданности, чем от испуга, но Нира держала очень цепко.

– Милая, милая Кайса, – всё так же нежно пропела она, подтягивая лицо Кайсы к своему. – Я покажу тебе, что такое – настоящее сладко…

А потом Нира сделал нечто совсем выходящее за всякие рамки. Она обхватила шею Кайсы второй рукой, притянула к себе и впилась поцелуем в губы. На секунду Кайсе показалось, что всё это бред, а потом закружилась голова. Это был самый сладкий, самый страстный поцелуй в её жизни.

Глава шестая. Жив ли ты?

Гордею снилось, что на нём просторный белый балахон, закрывающий колени. В руках он держал кипу бумаг и знал во сне, что это всё – истории болезни, записанные вручную. Он стоял на пороге прозекторской голыми босыми ногам, без штанов неуютно и непривычно. Обжигающий сквозняк гулял по щиколоткам, добираясь до бёдер.

– Я жив или уже нет? – спросил Гордей в этом своём сне.

– Ты – да, – сказал какой-то голос.

С нажимом на «ты». Словно кто-то другой умер.

Машину сильно тряхнуло на ухабе, и он проснулся. Гордей чувствовал, как сердце, сжавшись, пытается уползти в самый тёмный угол организма, притвориться невидимым. За ним в кровавом шлейфе тянулся след белковых сгустков.

Гордей испугался, увидев помятое и измождённое лицо в окне, но тут же понял – это отражение. Приложил ладонь ко лбу. Мокрый и горячий. Наверное, где-то подхватил грипп. В марте ещё стояли крепкие морозы, неужели так рано началась традиционная сезонная эпидемия?

С удовольствием подумал о том, что рабочий день почти закончился. Скоро доберётся до постели.

– Гордей, – сказала Ирина, – просят освидетельствовать, раз мы оказались поблизости.

Прежде, чем Ирина произнесла адрес, Гордей знал, что «это оно». Из мимолётного сна, в который он провалился буквально на долю секунды.

Ирина продолжала:

– Женщина, больше тридцати. Найдена без сознания в неестественном положении на полу закрытого кафе.

– «Лаки»? – прошептал Гордей.

– Да, – спокойно ответила Ирина. – Кафе так называется.

Этого не может быть. Объявленный погибшим при «воскрешении» живёт долго и счастливо. Такая народная примета.

Дорогу среди снежных заносов расчистили, Нира вызывала технику, чтобы машины с необходимым оборудованием могли подъехать к «Лаки». Они обогнали фургон с ярким рисунком на боку. Реклама местного мясокомбината.

Неотложка проехала прямо к знакомому входу.

– Десятая бригада первой подстанции, наряд номер…

– Проходите, – сказал немолодой майор. – Хотя я вам и так скажу – труп. Умерла до нашего приезда. Осторожнее, ладно? Мы ещё не фотографировали, ждём специалиста.

Он казался смутно знакомым. Наверное, сталкивались где-то по службе.

Гордей отодвинул ленту, перегораживающую вход в «Лаки». Ещё вчера они сидели здесь, чувствуя себя юными, и все дороги этого мира вновь открывались перед ними.

Ирина замешкалась в машине, и он вошёл один.

Всё как вчера. Кроме…

Она лежала на животе, неестественно вывернув шею. Левую руку подвернула под себя, а правую выкинула за голову. Словно потягивалась спросонья. Золотистые волосы рассыпались по глухому, чёрному как ночь свитеру.

Гордей, только увидев положение её головы, понял, что она мертва. И по ощущению: это уже не было Нирой.

Остальное происходило на автомате, буднично и привычно. Просто ритуал освидетельствования смерти. Гордей присел возле трупа, сдвигая глухой ворот свитера, попытался нащупать пульс на сонной артерии. Приподнял одно веко кверху, затем второе.

«…пальпаторно пульс на магистральных венах и артериях не прощупывается, аускультативно – дыхание и сердцебиение не выслушивается…»

Но что-то казалось странным.

Голова Ниры вывернута странным образом, но сам череп не повреждён. На ногах и руках нет ни царапины. Ни единого признака травм внутренних органов.

Гордей поднялся, подхватывая ящик, и направился к выходу.

Кивнул скучающему у перил майору, посмотрел на часы:

– Смерть констатирована в пять сорок четыре.

Он не в состоянии вникать в особенности этого дела. По крайней мере, сейчас. Пусть занимаются судмедэксперты. Вернее, один конкретный эксперт.

– По полу не елозили? – осведомился майор на всякий случай.

Гордей выразительно посмотрел на него.

– Это я для порядка, – оправдался тот. – Что на первый взгляд?

– Перелом шейного отдела позвоночника. Скорее всего, пятого или шестого. Задохнулась. Но…

– Я думаю, – сказал майор, – её принесли сюда после того, как скинули откуда-то.

Гордей покачал головой:

– Внешних повреждений нет. Указывающих на насилие, я имею в виду.

– Док, ты чего? – удивился майор. – Ты её голову вывернутую видел?

– Это мог быть судорожный припадок.

– Не криминал?

– Более точно вам судмедэксперт скажет. Кстати, не в службу, а в дружбу… Отправишь труповозку в первую городскую?

Тот не стал спрашивать: с чего это такое особое отношение, просто одобрительно кивнул:

– Там хорошее судмедотделение.

Водитель – не Николаич, какой-то другой, незнакомый, они в последнее время менялись от смены к смене – куда-то делся, и Гордей с Ириной ждали в салоне.

Они видели в окно, как деловитые люди вынесли из обвитого потухшими лампочками входа большой чёрный мешок, положили в распахнутые задние дверцы прибывшей труповозки, забрались в неё и уехали. Следом отправились и полицейские.

Гордей всё смотрел и смотрел в окно на резко опустевший двор, исполосованный следами от колёс. Всё в нём ныло и жгло. Той болью, от которой нет таблеток и к которой невозможно привыкнуть. От бессилия. Воду не превратить в вино, мёртвых не воскресить…

Потом в голове стало слишком шумно. И душно. В совсем свежих воспоминаниях диско-зал «Лаки» колыхался светотенями и цветомузыкой. Незнакомые лица, откуда Нира собрала их всех за такой короткий отрезок времени?

– Скажи, – спросил он её, – Зачем ты вернулась? На самом деле?

Пахло кофе, коньяком, потом энергично двигающихся людей. А ещё лилиями, мхом, мокрой зеленью, землёй. Это уже от Ниры, странные духи…

В голове пронеслась подхваченная где-то и застрявшая строка:

– Если не о любви, дорогая Мэри, все разговоры о вечности – сущий бред.

Гордей завёз заявление на отпуск заведующему, и тот, ни слова не возразив, волшебным образом подписал его. С завтрашнего дня. Даже не возмутился такому скоропалительному решению. Наверное, вид у Гордея был совсем удручающий.

***

Кайса стояла на балконе пятого этажа и вдруг поймала себя на мысли, что ей очень хочется очутиться в парке, за рекой, невидимой из-за густо прилепленных друг к другу хрущёвок. Они сомкнули свои ряды с мрачным упорством стариков, которым терять нечего.

В самом желании ничего странного не было. Удивилась Кайса, когда поняла, что при мысли о заснеженном парке она не думает идти туда пешком. Как-то очень естественно знала, что стоит распахнуть пошире примёрзшие к раме стёкла, оттолкнуться от плитки, которой выложен пол лоджии, сделать буквально три-четыре рывка, и она окажется на другом берегу реки.

Кайса настолько была уверена в естественности полёта, что даже когда пришла в себя, всё ещё сомневалась в бредовости желания оказаться по ту сторону замёрзших окон.

У неё в голове вообще творилось странное. Мысли стали мягкими, неопределёнными, они лениво плавали туда-сюда в сбитом воздушном креме, а в самой середине этого безобразия тяжело ворочался серый мохнатый ком. Он копошился, медленно перебирая торчащими в разные стороны ворсинками, раскачивался, подминая под себя зазевавшуюся мысль, набухал всё больше.

От этих неторопливых движений становилось жарко и неудобно, и тогда Кайса, не в силах терпеть жгущий изнутри огонь, выходила на балкон. Она даже не понимала, холодно или тепло на улице. Просто стояла и смотрела вдаль: сквозь верхушки деревьев и шеренгу пятиэтажек на промёрзшую набережную, всё больше склоняясь к необходимости попасть туда, минуя щербатые асфальты, ленты трамвайных путей и толпы людей.

Кайса знала, как хорошо бродить по облакам.

Что-то в самой глубине её души сопротивлялось прекрасному ощущению, запрещало делать это, тянуло вниз, возвращало обратно в комнату.

Чувствуя тепло, Кайса с удивлением смотрела на привычную обстановку и не понимала: почему она ничего тут не узнаёт?

Несколько раз звонил телефон, мелодия крутилась так долго, снова и снова, она вырывала из блаженного состояния, заставляла вспоминать.

Что-то случилось недавно, когда точно, Кайса не помнила, но понимала – случилось. Они ходили в диско-бар. Старый диско-бар «Лаки», они зашли в него с Риткой и Полиной, кажется, должны были с кем-то встретиться.

Потом сознание делало какой-то невероятный кульбит, и Кайса умирала от стыда, стоя перед Риткой Облако на коленях. Та крепко держала её за капюшон и заставляла сделать что-то ужасное. Когда Кайса пробовала вспомнить, что именно, в голове взрывалась бомба, расшвыривая в разные стороны осколки воспоминаний, и она валилась на кровать, воя и сжимая ладонями виски.

– Скоро боль пройдёт, моя сладкая, – шептал вкрадчивый нежный голос, и Кайса знала, что нужно немного потерпеть.

А потом…

– Что потом? – спрашивала она у голоса.

– Всё встанет на свои места.

Кайса кивала, понимая, что единственно правильно положение дел: когда всё возвращается на свои места.

Один раз она вдруг словно очнулась, посмотрела на часы и даже не удивилась, что Гордея всё ещё нет. Не мешало бы ему поторопиться, кажется, Кайса серьёзно заболела. Она плохо помнит, что делала с тех пор, как поругалась с Риткой около «Лаки» и до нынешнего момента. Она точно бредит, и температура наверняка высокая, раз ей становится так жарко, что приходится выходить на балкон. Нужно померить температуру, только вспомнить, где градусник, и ещё – позвонить Гордею. И чешется… Всё тело зудит, кожа лопается. Как будто лава рвётся сквозь корку пересушенной земли.

Кайса с трудом поднялась, подволакивая негнущиеся, словно чужие ноги, прошаркала на кухню. Где телефон? Где Гордей?

Открыла кран и принялась пить прямо из-под него, жадно ловя пересохшими губами прохладную струю. Внезапно вода стала приторно-сладкой, противной, Кайса отпрянула от раковины, а всё тот же голос, который обещал скорое избавление, спросил:

– Ну как тебе, моя сладкая? Достаточно?

Она плевалась прямо на пол, потому что во рту остался не просто сахарный привкус, он был тошнотворно-сладковатый, как от сгнившей груши. Кайсу вывернуло, но пошла только густая горькая желчь, и она поняла, что не помнит, когда ела в последний раз.

Желчь обернулась чернотой, и опять стало очень легко. Она обрадовалась, что стала той, которая ходит по облакам. Пределы рассосались, невозможное улетучилось. Боли нет, смерти нет. Лёгкость и бескрайность – вот что такое истина. Вернувшийся порядок вещей.

Кайса принесла тряпку и вытерла следы своего недавнего бессилия. Чтобы ничего не напоминало об отвратительном прошлом. Она хотела стереть всё, что называлось Кайсой. Беспомощной, слабой и подлой от своей слабости. Вот это чёрное, как дёготь – покидающая Кайсу душа. Самое время начать заново.

«Вернуть на свои места», – навязчиво повторило что-то внутри неё.

«Ладно», – согласилась та, которая больше не хотела быть Кайсой. – «Пусть будет так. Смысл от этого не меняется».

И стало жарко, кровь хлынула к щекам. Она была ещё слишком горячая. Эта кровь. Мешала. Пока остынет, придётся потерпеть.

Кайса бросила тряпку в ведро и пошла на балкон.

На кухонном столе надрывался мобильник. Количество пропущенных звонков перевалило за двадцать. От Ритки, Полины, мамы и Гордея. Пять – с незнакомых номеров. Скорее всего, спам от банков и клиник пластической хирургии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.