Виктор Овчаренко
Вспоминания

Воспоминания о быте, традициях, жизни моих родственников жизнь которых была связана с одной из народных традиций, именовавшей себя Мазыками или потомками Скоромохов. Рассказ об Офеньской сказке – тому сказочному и тайному свидетелем чего мне довелось побывать.

Начало

Рассказы, вошедшие в эту книгу, писались по нескольким причинам.

1)Обещание – вспомнить, записать и возможно оформить всё в виде книги, и если получится, то рассказать о событиях более чем 30 летней давности.

2)Моим детям. Для того, чтобы сохранить у них память о тех необыкновенностях, с точки зрения современного и обычного человека, которые знали и умели их предки.

3)Чувство гордости и некой причастности от того, что мне довелось прикоснуться, хоть даже и мельком, к чему-то сказочному и тайному. Пусть даже эта необычность была воспринята и осознанна десятилетия спустя.

4)Неожиданно для меня самого, процесс написания рассказов превратился в Очищение. Я стал целенаправленно вспоминать, рассказывать, а потом и записывать большую часть из вспомнившегося, пересказывая жене истории из детства и своей сопричастности со о̀фе́ньской сказкой. Однако, вспоминались не только события лёгшие в основу этих рассказов, всплывали из глубин памяти и другие эпизоды из жизни. Так что, порой было не просто душевно нелегко, было порой физически неприятно и больно погружаться в столь далёкие воспоминания, заново переживая былое.

Я попытался записать, в виде небольших историй, большую часть из прошлого – того, что рассказывали и показывали в своё время мне мои бабушки и дедушки, а так же многое из того, что я узнал позже, когда делился воспоминаниями со своими родственниками и тем, что рассказывали они.

В большей степени это рассказы о беседах, которые вела со мной сестра моего деда по линии мамы – баба Настя, проживавшая в то время на самой окраине города Коврова. Она хорошо знала Фёдора Степановича, Дмитрия Андреевича и остальных, исчезающих на тот момент, последних Мазы́ков – уже весьма преклонных лет дедушек и бабушек, «дедулечек и бабулечек», как она их называла с невыразимой нежностью. Как я понял, мой дед по маминой линии, тоже знал многих из них, но общался с ними, только в молодости, пока он ещё жил в России, в окрестностях Галича, а потом и Коврова.

В первой половине 80-х годов прошлого века я побывал в гостях у сестёр моего деда, проживавших во Владимирской и Костромской областях. Тогда же от его младшей сестры, проживавшей в Коврове я впервые узнал о, практически исчезнувшей на тот момент, этнической группе под названием Мазы́ки, которых оставалось хорошо, если около дюжины, думаю, частью сверстников по возрасту, частью на десяток – пару десятков лет постарше моего деда и его сестёр. Отмечу, что я не уверен, что термин этническая группа вообще применим в данном случае, но как-то эту общность внутри сословия крестьян – о̀фе́ней, занимавшихся торговыми – отхожими промыслами, мне всё же необходимо называть.

По дороге в Кострому, проездом через Владимир и Иваново тихонечко, словно бы случайно, мне мельком показали тогда ещё молодого “студента – психолога”, носившего тогда псевдоним Андреев (далее по тексту [А]). Сын бабы Насти, сидевший за рулём, сильно тогда удивился: «Чего это я вдруг, так ехать решил и делать такой крюк?!» [А] обучался в то время у Дмитрий Андреевича и вместе с ним работал над формализацией остатков искусства рукопашного боя, в древности бывшим вполне обыденным навыком на всём пространстве территории известной ранее как Северо – Восточная Русь, а точнее в местности, находящейся в верхнем течении Волги, называемой иногда Верхнее Поволжье (Верхняя Волга). Тогда машина, в которой мы ехали, остановилась переезжая через огромную выбоину в асфальте, напротив [А], сидевшего на каких-то бетонных блоках возле моста с парой – тройкой подростков, наверное в ожидании попутки или автобуса.

Пока мы с дедом и матерью гостили у одной из теток моей мамы, она показала и рассказала немного из того, что принято называть паранормальными явлениями. Хотя на тот момент, все эти «явления» воспринимались как часть обыденной жизни, как часть того, что служило подспорьем в жизни нашим предкам. Однако, как мне видится сейчас, всё это, наравне с их трудолюбием, являлось причиной их относительного благополучия.

На тот момент вся эта информация не заняла, так сказать, «главенствующего приоритета» в моём сознании подростка, а затем и вовсе забылась и стала проявляться лишь десятилетия спустя, когда никого из бабушек и дедушек уже давно не было в живых. По этому, пусть воспоминания моего детства станут доступны не только для моих детей и племянников и возможно их детей, но и для всех тех, кому это, по какой-либо причине, станет интересно.

В то же самое время, пожалуйста учитывайте, что события, лёгшие в основу этих рассказов писались спустя три десятилетия, и в определённой степени, они адаптированы к сегодняшним реалиям.

Чужие желания

Страсти искоренить и вкоренить добрые расположения…

Тем глубже мнения их вкореняются в ум, и тем сильнее их заблуждения…

Святитель Феофан Затворник, Слово на Преображение Господне, 1863

Приехали мы в город Ковров поездом, часов около семи вечера. Я тогда уже знал, что остановимся сначала у младшей сестры деда, которую звали баба Лена. Но где она живёт даже близко не представлял, что кроме как «возле городской бани». И то, всё со слов деда.

Идём по улице вдоль небольших домиков и тут они меня притормаживают, и мама говорит, – во-о-он, дом, мы немного поотстанем, а ты подбеги к дому и в окошко постучись. Стучи громко! Сюрприз устроим!

Я, конечно, обрадовался – сюрприз же! Ведь это здорово! И что показательно, мне бы насторожиться, глядя на деда, на его характерное выражение лица, когда он, пряча улыбку, поглядывает на меня в момент очередной моей безмозглости. И его шуткования – сейчас, мол, будет на дурака потеха, да урок – «скоромошья розвлячение».

И вот, словно меня из пушки выстрелили, несусь со всей своей дури, не смотря на тяжёлую сумку через плечо, не задумываясь ни на мгновение, а чего это я несусь и, если уже побежал, то как бы это правильно сделать – то, в окно постучать. Знаю твёрдо – надо побыстрее подбежать и, посильнее, со всей мочи, начать лупить в окно, но так, чтобы не разбить.

Подбегаю я к окошку, заношу руку, чтобы стучать, а у окошка, с обратной его стороны, сидит бабушка, задумавшись крепко о чём-то, да так, что и не замечает меня совсем, смотрит сквозь.

Я, вроде бы, и понимаю, осознаю, что стучать-то мне и не требуется, надо лишь помахать рукой и привлечь её внимание. Но, что за штука, я глядя удивлённо на неё, тем не менее, начинаю стучать в окно что есть силы, да так, что аж костяшкам пальцев больно становится. И остановиться, что удивительнее всего, не могу. И от этого ещё сильнее удивляюсь – чего это я остановиться-то, не могу и почему я так сильно в окно колочу, что аж руке больно.

Она, выйдя из своих дум, очнувшись от задумчивости, не менее удивлённо смотрит на меня, непрерывно, как заводная игрушка, тарабанящего в стекло с улицы, причём, прямо напротив неё, и не менее удивлённо смотрящего на неё.

В общем, испытание было ещё то – смотреть на неё, удивлённо сидящую по ту сторону стекла и стучать в окно, при этом не понимая, чего такое происходит, и почему, не смотря на боль в костяшках пальцев, и на сидящую прямо напротив меня бабушку, отопорело взирающую на меня, я не могу остановиться и перестать тарабанить со всей силы в окно.

Дед-то, конечно, потом извинился, когда отсмеялся, – не рассчитал, говорит, я малёха, радость и желание подшутить сильное тебе вложил.

Баба Лена-же сказала мне потом, – я подумала на тебя, что ты хулиган и так балуешься, подбежал постучать и убежать, но увидев, что ты не останавливаешься и сам сильно удивлён, поняла, что что-то тут не так, а оказалось это Коля подшутил, показал, что явился.

Вот такая демонстрация чужого желания была, вместе с «языком Скоромохов». Уже потом, всматриваясь, что же это такое было: и звон в ушах, и привкус во рту, и что-то ещё неумолимое, словно, действительно, вкоренённое из-вне.

Не думаю, что раскрою истину, сказав, что чем дольше чужие желания в вас присутствуют, чем незаметнее они входят в вашу жизнь, тем сильнее, твёрже они вкореняются в ваш ум, подчиняя вас всего к выполнению этого желания, блокируя способность ума свободно течь по потокам знания. Вкореняться чужое может совсем незаметно, наподобие мотива привязчивого – услышал и напеваешь, либо показывания всего, что может попасть под определение «показать правильный образ жизни».

Баба Лена — Сто́жок

Зашли в дом, баба Лена говорила «в горницу». И что удивительно, там был Порядок, с большой буквы. Образцовый, правильнее сказать, идеальный Порядок во всём. Тут же определилось место под все наши вещи – в сенях, где прохладнее для сеток с продуктами (везли с Москвы), в коридоре – для всех остальных чемоданов. Тапки в нужном количестве и нужного размера как по заказу. Домотканые, разноцветные, полосатые половики чётко «с первой половицы по десятую», как по линейке. Ни одного лишнего или не вписывающегося, в сравнительно скромный интерьер, предмета. Второе, что после порядка поразило до глубины души, это игральные карты, лежащие на накрытой скатёркой ножной швейной машине, используемой вместо карточного столика. Даже при первом беглом взгляде ощущались они как очень старые, пожелтевшие от времени, разложенные в виде четырёх рядков, а рядом толстая «Общая тетрадь», исчёрканная ручкой, исписанная чётким и аккуратным почерком.

– Баба Лена, а что это, – и указываю на карты и тетрадь. – Что за игра такая?

– Это пасьянс, «Сто́жок» называется, ещё «Косынкой» зовётся. У него и другие названия есть – «Уточка», из-за того, что ходы как утком делаешь, по шагу за раз. «Гусарский», так как они (гусары), любили на нём гадать – разложится пасьянс, значит сбудется, не разложится, значит не получится задуманное.

– А тетрадь зачем?

– Мысли и дела земные в порядок с его помощью приводить. Сейчас с дороги помойтесь, да за стол. Потом научу тебя если хочешь.

– А почему дела, земные?

– Земные значит те дела, которые тебя на Земле в обычной жизни окружают.

Учить меня, как раскладывать пасьянс, баба Лена начала на следующее утро. Объяснив правила перекладывания карт, она перешла к объяснению как Сто́жок помогает мысли приводить в порядок.

– Ты сено в сто́га̀ скирдовал когда-нибудь?

– Да, ездили на сенокос в колхоз, там показали как и маленькие сто́га̀ метать – копны собирать и как большие сто́га̀, округлые делать – омёты и как совсем большие делать, и длинные – скирды.

Нужно пояснить, что в колхозе скирды делались огромных размеров с каналом для тока воздуха по центру, причём такой высоты, что я, тогда подросток девяти лет, спокойно проходил скирду на сквозь не задевая потолка канала. Правда, в первый раз было страшновато идти сквозь такую длинную гору сена. На такие скирды ставили сразу с десяток человек в работу и для сушки сена в скирде́ применялся большой вентилятор, вставлявшийся в канал под ней.

А о́мёты – круглые сто́га́ собирали поблизости и над каждым сто́гом работало по паре – тройке человек. Сто́г собрать – заскирдовать, как говорили в колхозе, нужно правильно. Сено навивается вокруг шеста. Но только есть нюанс. Сто́г собрать и даже навить его вокруг шеста или пары – тройки палок, называющихся сто́жарами, вроде как дело и не хитрое, только надо навить сено так, чтобы навитое сено образовывало сплошной, с низу до верху, канал – ток для воздуха, который, проходя по навитому сену от внешней стороны сто́га до его середины, поднимался наверх и сушил весь сто́г, не давая сену запреть. При этом ещё и конус правильной формы выдержать надо, чтобы сто́г вышел опрятный, аккуратный и не перекошенный, сужающийся к верху округлым куполом – конусом. И собирать надо начать правильно, твёрдо поставив сто́жары и наметав на них основу сто́га, так же завивая его по кругу.

Особая хитрость при метании о́мёта была в укладке сена по кругу, против хода солнца. Я по первости не понял как это делать, но колхозник, руководивший процессом, популярно, размахивая руками и граблями, показывая откуда Солнце встаёт и куда оно движется в течение дня по дуге очень доходчиво и, почти не матерясь, объяснил суть процесса. И видя, что я «просёк» как это делать поставил меня укладывать сено вилами – сто́говать. Лишь переодически проверяя плотность укладки и поправляя то, как я навиваю слой за слоем сена, подававшемуся мне помощником, и напоминая о необходимости обязательно откладывать в сторону травы которые коровы не едят, но вполне годные другим животным.

– Ага, знаешь, значит, зачем укладывать против Солнца и зачем его причёсывать?

– Знаю, чтобы сено не прело – воздух по кругу проходит и поднимается на верх, сено сушит, а причёсывать, чтобы он смётанный ладно был, собранный и вода во внутрь не проникала и ветер не размётывал. Но лучше три ветки бросить поверх, чтобы сено лучше от ветра держали.

– Ну, а раз так, то и мысли тоже сначала на простейшие ко́пёнки или совсем отдельные соломинки надо разбить, а потом вилами «да» – «нет» – «может быть»/«не знаю», упорядочить – навить вокруг центральной идеи или мысли, которую ты рассматриваешь. Но так, чтобы воздух мог как в сто́ге ходить. Ясность – это воздух, чтобы она была в том, что уже рассмотрел. Когда ты о желаниях размышлять начинаешь. Желание, оно вроде Солнца работает – Силу по сто́гу мыслей твоих гонит, запреть им не даёт. И причесать получившееся надо, чтобы не торчало несуразностей никаких, вроде как всё обдумал, всё понятно, а нет, что-то торчит, не ложится в общую картину, какой-нибудь фактик, сведения или дело. Нет ощущения целостности и законченности.

– Что за силу?

– Которая мыслями движет. Чем проще мысль, тем меньше и проще действие, которое надо сделать. Чтобы, к примеру, уборку дома выполнить, чем проще действия, тем лучше. И по этим действиям, если требуется, составляешь список детальный, что делать. К примеру, трудно тебе сразу пол помыть, не знаешь, за что браться, но написал примерно, как делать – вытряхнуть половики, подмести и помыть мол. А потом, начинаешь каждый этап дальше бить на части и увивать в общую последовательность действий: катать половики, сходить их вытряхнуть, сложить аккуратно, принести и оставить в сенях, взять веник, начать подметать с первой комнаты, собрать мусор что намёл, взять ведро, сходить набрать воды, взять тряпку… И чем сложнее тебе дело кажется, тем сильнее действия дробить надо, чтобы ясность веять начала и уверенность появилась – это я могу. Тут я могу опоры выставить в уверенности своей. И как только такое ощущение появилось, что знаешь как в простейшем действии опору выставить, считай порядок навёл в нём и можешь дальше двигаться или выполнять идти начинать, если всё прошёл – причесал и собранность чувствуешь.

Но это не всё. Сто́г для чего смётывают и оставляют? Чтобы через какое-то время, по зиме, сено в нём начать использовать. А сто́г, сено за это время улёживается, выдерживается. Так и с мыслями о каком-то деле. Смотри – сейчас сто́г в дело пускать или дать ему выдержаться, выстояться какое-то время. Глядишь, что-то новое придёт или что упустил увидишь, пока дело выстаивается. А то и необходимость в деле пропадёт. «Утро вечера мудренее» это об этом как раз сказ.

– А карты-то причём, пасьянс тут причём?

– Пасьянс работает так же. Колода неразобранная – это сено твоё, которое уложить надо в сто́г. Ситуация это жизненная, где всё перемешано и перепутано. Разобраться с которой тебе требуется. Карта к карте у тебя укладывается одна за другой как соломинки. Всё сложилось – и ясность в мыслях получил. Гляди, – стала перекладывать карты одна на другую,– это «рядки», или «грядки», на них ты карты садишь, которые тебе разобрать и уложить надо. Убираю сюда в «подвал» лишние, некстати которые пришли, а потом, гляди, они одна за другой по порядку из рядков, сами на «землю» выкладываются в «сто́г». По рядкам, это жизнь тебе навалила, дела твои земные это, которые упорядочивать надо, соломинки укладывать в стог.

При помощи Сто́жка, баба Лена смогла упорядочить свою жизнь, на столько, на сколько это, вероятно, вообще было возможно. Я, спустя некоторое время, даже возмущаться начал, на сколько всё размеренно, строго по раз и навсегда заведённому распорядку, рассудочно, словно гроссбух какой. Но она не сильно реагировала на мои возмущения, сказав, что ей так сподручнее – всё упорядочить, по полочкам разложить и жить – доживать оставшееся отмеренное на своей земле в рассудке и покое.

– Я свою землю упорядочиваю.

– Да, где она земля?! Земля в огороде, а у тебя везде порядок, аж накрахмаленно – наглажено – отутюжено!

– Своя земля, это в мыслях прежде всего порядок от со́ра, а потом уже и вокруг тебя мир, в котором живёшь. Я свой мир, его границы, рассудочно для себя определила, его и упорядочиваю.

Вспоминая все мои детские возмущения и попытки доказать, что так жить неправильно, когда всё разложено по полочкам, я, в какой-то момент, обсудив этот рассказ с супругой и решив, что он, в общем, уже закончен, полез сам, не зная зачем, на антресоли, где были сложены книги, фотографии и прочие памятные вещи, которые мы перевезли с собой в Австралию. И, буквально, сдвинув с места одну из книг увидел старый конверт. Я, конечно, помнил, что я не выкидывал старые письма и тетради, так как места много они не занимают. Но то, что этот конверт был письмом от бабы Лены в тот самый момент, когда я уже решил, что написал этот рассказ, на мой взгляд заслуживает, чтобы об этом написать. С любопытством и волнением от такого необычного «совпадения», я вытащил свёрнутые листки исписанные ясным, легко читаемым, аккуратным почерком с округлыми буквами и перечитал отправленные бабой Леной деду Коле и нам в 1991-1992 годах письма. В тот период мир, называвшийся Советский Союз, перестал существовать, но тот небольшой мир бабы Лены, так удививший меня суровым минимализмом и выверенной аккуратностью, который она определила для себя как предмет своего совершенствования и очищения, продолжал существовать. Её «своя земля», не смотря на то, что была потеряна значительная часть социальных опор, всё так же продолжала вычищаться и упорядочиваться. Влияние упорядочивания мыслей, наработанное при раскладывании пасьянса «Сто́жок» чувствовалось даже в самом стиле письма написанного как-то складно, без перескакивания с одной темы на другую.

Составление детального списка уборки в квартире с разбивкой по шагам, помогли мне справиться с неразрешимой до того момента задачей – как быстро и качественно делать еженедельную уборку квартиры, которую меня заставляли делать родители. А тут список бабы Лены с перечислением половиков и ковриков по комнатам и в какой последовательности их нужно собирать, нести выбивать от пыли, в какой последовательности и как складывать. Ведь и объем работы меньше от этого не стал, но со списком уборка стала идти намного быстрее и продуктивнее. И самое главное – ушло недовольство от выполнения самой еженедельной уборки, как от чего-то страшно нелюбимого. И заставлять меня перестали, лишь напоминали о том, что надо сделать уборку. Осталась лишь последовательность действий, продумывая которую, я обнаружил, что получаю удовольствие от того, что все расписанные до отдельных действия по уборке квартиры, словно бы сами собой «складываются» в «сто́жок» на «землю». Я же лишь с удовлетворением отмечаю в списке выполненные пункты, не обращая внимания на их тяжесть и трудность, с таким невероятно большим усилием и отрицательными эмоциями преодолевавшиеся до этого. Причина – разбивка всего процесса на простейшие действия и составление плана выполнения этих действий, поначалу на бумаге, а потом уже и в воображении.

Баба Настя – первое знакомство

Я, по правде, по первости просто обалдел от «блатногу языку» бабы Насти, – так я тогда воспринял О̀фе́нску (А́мала̀нску) речь, которую она очень часто употребляла в общении с нами. Переодически просто зависая и переспрашивая, чего это она сейчас сказала. Ну сами представьте – приехал я в гости и пока мы были у первой сестры деда – бабы Лены, так та, простите за откровенность, не просто носилась со мной как с малым деточкой, она даже носки мне гладила утюгом после стирки. Я по этому поводу попробовал было возмущаться, да где там. Натурально, носилась со мной как баба Яга с домовёнком Кузей в мультфильме. И вот отправляемся мы с дедом и мамой к другой сестре, и перед выходом мне дед и баба Лена наказывают, – ты смотри не удивляйся, баба Настя она вся шустрая, как на пружинках, да на язык во́страя (острая).

Встречает нас худенькая такая бабулечка, роста небольшого, улыбка, в глазах словно солнечные лучики по всей комнате сияют так, что вся комната кажется от этого сияния светом заполнена. Шустрая, как бывают шустрыми некоторые дети лет четырёх – пяти, когда смотришь и видишь, что движения рук и ног у них намного быстрее чем у других их сверстников и взрослых. С чем-то таким сильным и стойким, даже, наверное, могучим внутри, таким, что я сразу почувствовал, просто физически ощутил. И после всех обниманий и целований, да представлений меня, начинает, как мне показалось на тот момент, говорить просто на жутчайшей фе́не. Я не просто опешил, я начал лихорадочно вспоминать и всматриваться в неё, на предмет, а чего это вообще такое, происходит-то, чтобы бабушка, мало того, что так двигалась, да ещё и свободно и складно разговаривала как на русском по блатному, но при этом как-то и́наче, совершенно без матерков, как не всякие «старшаки и блатные на районе» у нас могли. В то же время и язык, как я быстро понял, не был фе́ней уголовников. Это было лишь первое впечатление – фе́ня на него в какой-то степени похожа была, конечно, если предварительно убрать из неё маты. Тональность языка другая была, ударения не те, что в блатной фе́не, а так, как больше деревенские говорят.

—Вот же клёвый ла́щина на́матырил (на́мандырил?) /Вот же классный парень вырос/ . Целимый хо́врей, а ва́сильки-то, кудявы хлябо /Прямо барин, а волосы-то, какие ку́дрявые/, – выдала она разглядывая меня. Я понял из её речи только, что цветочки васильки. Подумал, – причём они здесь? И про поросёнка, за которого и зацепился в возмущении. Я почему-то возмутился, вспомнилась хрюшка Хавроня Петровна – Я не ховрей! – и подумалось, и причём здесь целительство (целимый)?

– Чего это ты меня хрюшкой называешь?!

– Не, не хру́ндак, а хо́врей, – барин, барчук значит.

Потом задумалась, говорит:– Ну, наверное, что-то от поросят в них есть. Ховрей, это барчук, господин. Хо́врейчик, это молодой господин.

Запомнил я это отчётливо, так как слова привязались к ассоциациям,– Прямо «еврейчик» какой-то, сказал я.

– Нет, еврейчик будет «не́федя». В смысле имя Федя, а те не Фе́ди. Понимаешь, поди почему?

Тут уже мама засмеялась, – да, на наших «Фе́дек» посмотришь, с их простодыростью сразу понятно становится почему. Ишь ты, не Фе́ди они.

– Клёвый парень. Клёвый-то, знаешь, что означает?– спрашивает она.

– Знаю, классный,– cлышать молодёжное и блатное, как мне тогда казалось, слово «клёвый» из уст бабульки было для меня ещё тем ошеломлением. Подозреваю, что это было неспроста и «в оборот на воспитание» меня взяли уже тогда, с первых мгновений встречи.

Баба Настя засмеялась:– Ну можно и так сказать, классный, – произнесла она словно пробуя слово на вкус.

– Какой ты весь опрятный да аккуратный, – перешла на нормальный русский язык баба Настя.

Обернулась к маме и опять выдала, – «клёвый фе́тяк на́мантырил» – хороший у тебя сын вырос, – добавила она уже на нормальном русском языке. Поглядывая при этом на меня, словно проверяя, усвоил ли я урок и запомнил ли значение.

– Это на о̀фе́ньском, али а́лама̀нском – пояснила она, всё ещё растерянному и ошарашенному её «феней», мне.

– Слыхал ли? Знаешь такой язык? На нём много раньше говорили. О̀фе́ни, коробейники слыхал про таких? – и процитировала А. Некрасова «Ой полным – полна коробушка…».

– А знаю, Некрасов, Коробейники, торговцы вразнос,– сообразил я и вроде как вернулся в нормальное состояние, – у них, что-же, свой язык был?

– И не только язык, и не один язык, – ответила она.

Тут все буквально «загнали нас своей массой» в комнаты и разговор переключился на подготовку к застолью по поводу нашего приезда.

Спустя некоторое время, перед тем как за стол садиться, у меня случился ещё один шок – открывает она люк в полу в погреб на кухне, или как его ещё называют – подпол, и ныряет туда по лестнице с такой скоростью и проворством, что показалась она тогда мне похлеще иного матроса, который по тра́пам корабля спускается. Мгновение спустя кричит оттуда, – забирай уж, банки-то, – протягивая банки с солеными грибами, огурцами и чем-то ещё. Потом уже мама, заинтересовавшись такими её шустрыми запрыгиваниями в погреб расспросила бабу Настю и показала мне – одна тетива лестницы была шире чем другая, закруглена и отполирована, там по сути бревно было отполированное и она по нему каталась и служила этакой горкой, по которой, при определённой сноровке, можно было скатываться в низ.

Мазы́ки

Буквально в один из первых вечеров у неё дома, баба Настя устроила мне «допрос с пристрастием», так мне тогда подумалось. Я был в Коврове летом 85-го. Не уверен, но вроде как это было на первое лето после смерти Федора Степановича. Могу ошибаться, но в середине марта баба Настя ездила в его деревню за Клязьму, об этом дальше рассказ будет. Она сильно сокрушалась, что «опоздал я с приездом», чтобы меня ему показать и, вроде как, «переформовать», правда она тогда другое слово использовала, но смысл, как я понял, именно такой. Сказала потом:

–Ну да ладно, «мысами с масами, справимся и сами».

Я ещё тогда удивился. Подумал, что должна сказать «мы сами с усами». Но она так частенько говорила, пока мы у ней жили: «Масмы с масами, сматнырим сабами» «Масмы с масами сваргансим сабами» «Масмы с масами, сдюжим и сабами». Вроде как с силами собиралась, когда надо было что-то сделать или решить.

– Баба Настя, а мы Мазы́ки?

– Нет, мы ни по рождению, ни по происхождению не Мазы́ки и не О̀фе́ни. Мазы́ки – это высшая каста – князья О̀фе́ней. Так как после революции, князей и графьёф не стало, то стали говорить, что они белая кость или голубая кровь среди О̀фе́ней. О̀фе́ни, по сути, от них пошли и вокруг них были. Никто не может стать Мазы́ком, кроме как по рождению. Они на особицу всегда были, но знаниями со своими делились. Знания-то, вообще были в народе, только Мазы́ки, те вроде как одни из хранителей были. Фёдор Степанович, строго говоря, не был Мазы́кой/Мазы́ком, (в разговоре употреблялось оба варианта) по рождению, а из потомственных колдунов, живших в той местности, так, во всяком случае, он мне говорил, но он Масы́гой, а потом и Докой стал, над Хозяином до Царя себя поднялся, и считали его Мазы́ки своим.

Отмечу, что тут я не уверен – использовала ли она в точности слово Царь или другое, что-то вроде «чарь», но смысл был в том, что он поднялся на следующую ступень волшебства стал Царём себя. Это она особо подчеркнула.

– Стал До́кой в «обчестве Мазы́ков». До́ка – в миру мастер, в тайном миру – волшебник, а правильнее маг. Потому, что слово это в таком смысле знает и может употребить не всякий человек. Масы́га же, а не Мазы́ка – это Я Сам. А вот скоморошьи корни в нас есть. Прямые, корни. Недаром все деревни откуда ты по матери-то родом, пошли вокруг озера Скоморошьего. Почитай, завсегда скоморохи там лагерем стояли.

Только говорила она «скоромохи», да так, что и у меня такое название «весёлого народа» зацепилось.

– А в чём разница между мазы́ками и скоморохами?

– Мазы́ки, это те скоромохи, которые пришли к о̀фе́ням и стали заниматься торговлей, через о̀фе́ньское общество и сохранили традиции служения Солнцу и Трояну. Скоромохи же, те кто в торговлю не пошли, а осели на земле и занялись промыслами, ремеслом, но оставив служение Солнцу. Служение богу Трояну и Свету Белу оставили. Вот и вся, пожалуй, разница.

– А о̀фе́ни откуда пошли и почему скоромохи торговать начали, денег мало зарабатывали?

– О̀фе́ни-то, князь «Красно Солнышко» из Византии привёз отряд, они прижились, смешались с местными коробейниками, торговцами вразнос, они-то на Руси всегда были, оттуда и пошло название «а́фени» – Афины значит. Скоромохи в раскол пришли, как их преследовать патриарх – Никон начал и породнились с ними. Скоромохов-то много по Руси бродило, толпы были. Вот часть в торговлю пошла, а часть меньшая осталась, по деревням осела. Считай, в каждом районе деревня есть с таким названием, или с другим каким скоморошьим словом в виде названия.

Этот разговор у нас с ней был после того как сказала мне, что есть такие Мазы́ки, правда осталось их теперь пара дюжин всего, чуть раньше (после первой Мировой войны) было несколько сотен, да потихоньку умирают, а дети и внуки их по какой-то непонятной причине не берут знания – у кого дети погибли, а у кого не хотят.

– Раньше-то, в самый рассвет, их количество до нескольких тысяч семей доходило. А потом на спад пошло. Больше восьмидесяти семей перебрались в Сибирь в начале 1800-х годов и впоследствии стали там богатейшими купцами, – рассказывала она,– я то опись о̀фе́ньскую, кто чем занимается и где, читала и кто какой гильдии потом купцом стал, если в Сибирь ехать и помочь просить.

Начала по памяти называть отдельные фамилии этих семей и какие они вели коммерческие дела, но я как-то не заинтересовался и отмахнулся от этого. Она же настаивать не стала. Хотя, как оказалось позже всё это имело огромное значение, для понимания как наладить дело чтобы оно было не средством получения прибыли, «заколачивания бабок», как она тогда сказала, а возможностью организовать правильную жизнь в постоянном саморазвитии.

Приблизительно в тоже время я прочитал в каком-то научно – популярном журнале, что язык и племя неминуемо вымрет если количество людей уменьшится до 24 человек. Я об этом ей рассказал, она подтвердила, что о̀фе́нский язык и язык скоморохов уже практически умер, так как кроме этих стариков, почитай, никто и не говорит на них.

Баба Настя делала различные кружевные салфетки и скатёрки и ещё помню сравнивала свои кружева со знаниями, – вот, говорит, большая скатерть, – это Мазы́ки раньше, а вот ниточка – это сейчас, но на ниточку можно потом опять скатерть нарастить, только не все узоры, что на старой перейдут на новую, но новые тоже неплохие, но сильно другие, отличные от старых будут. Говорила, что года три – четыре назад, до того как мы приехали, была этнографическая экспедиция, которая искала ремёсла, и она открыла Мазы́ков, хотя они всю жизнь тут жили и кому надо, тот знал о них. Смеялась, что её тоже открыли с её кружевами и даже приглашали на какую-то выставку.

Я очень много читал, а у неё дома ничего кроме «Календаря рыболова – охотника», томика какой-то классики, «Практикума по криминалистической технике» и газет не оказалось.

– Баба Настя, а почему у тебя дома, книг интересных ни одной кроме этой,– и показываю ей календарь,– нет?

Та отвечает:

– Дак, не читаю я ничего сейчас, разве, что газету иногда. Тебе вот в деревню надо съездить, там у …(не помню имя) крутится, вроде как, Дмитрий Андреич и ещё какой-то Пётр Лукич. Почему-то целый шкаф книг стоит – один на все окрестные деревни. У него даже Аристотель и Платон есть. Слыхал про таких? Я их у него брала и читала, ещё в дореволюционном издании.

Отвечаю:

– Мол, знаю, пробовал читать.

У нас дома был и Аристотель и Платон и я, даже, попытался их было осилить. Не понравилось. И начинаю глупо посмеиваться про себя, как-же, баба Настя читала Аристотеля и Платона, да ещё и «в дореволюционном издании»…

Тут происходит что-то странное – мягкая баба Настя вся как-то преображается и начинает прямо как следователь на допросе жёстко меня бурить (другое слово даже подобрать не могу):

– А ну ка, скажи мне, вот – ты, это что или кто? – спросила она меня в тот вечер.

– Как понять, что или кто? – спросил я её. Она в меня как-то необыкновенно ткнула пальцем, не достав наверное с полметра до меня, но всё же, как-то чувствительно, но не телом, а чем-то тогда непонятным, словно в душу ткнула (я, кстати, это ощущение помню до сих пор). Я почувствав себя в каком-то разморено – расслабленном состоянии, сказал:

– Я, это моя душа, и оболочки вокруг неё, и моё тело.

– Что за оболочки? – спросила баба Настя, с интересом и с какой-то жёсткой строгостью, вглядываясь в меня.

– Ну всё что налипло. Это же просто. Вот поел я. Еда-же, это не я, вот она переработалась и стала мной, а какашки, пока они во мне, они как бы налипли на меня, а как в туалет схожу, то уже и не часть меня. Так же и мысли.

– Ага…, а где тогда Я начинается, где его граница?! Где граница твоего Я?!

Вот тут-то я растерялся. Я начал «экать» и «нукать», собираясь сказать, что вот кожа это и есть граница моего я. Но прислушавшись к себе, я как-то по новой обнаружил, что воспринимаю-то себя чуть дальше кожи. Тот же жар и холод, тело чувствует до того, как оно дотронулось до кожи.

– А где Я заканчивается?, – окончательно смутила меня баба Настя.

Она как-то неуловимо поменялась и начала рассказывать про Фёдора Степановича, что есть, мол-де, такой деревенский колдун, не колдун, а правильнее сказать До́ка, один из самых сильных кто оставался. Потом начала рассказывать и про мазы́ков, и про доцента или студента филолога Андреева, который приезжал в ту пору учится к Дмитрию Андреевичу. Надо сказать, что во дворе где мы жили были Андрей и пара Димок, которые меня дразнили. Так что у меня на тот момент была «стойкая непереносимость» людей по имени Андрей и Дмитрий. Услышав эти имена я говорю:

– Нет, не поеду, они такие же наверное, меня начнут дразнить, да донимать.

Утром, однако, обдумав всё за ночь, решил, что с Федором Степановичем, всё же, пожалуй, нужно встретиться. Хоть на настоящего колдуна посмотреть. Подошёл рано утром к бабе Насте, она ещё лежала и говорю:

Давай поедем к Федору Степановичу.

Она в ответ:

– Ой милый, он ведь уже умер, весной той? Я вот и пожалела, что вы раньше, на год-то, не приехали.

– Давай тогда к тому, кто остался поедем? – говорю ей.

– Где же мы машину возьмём-то, к ним ехать, тут в Савино-то, чтобы добраться, почитай до моста автомобильного, а потом еще и в другую сторону столько же ехать. Километров 200 может наберётся.– задумалась баба Настя. По какой-то причине попросить сына, чтобы он отвёз нас на своей машине, она тогда предлагать не стала.

– А ты как к ним сама ходишь? – спрашиваю.

– Как река зимой встанет, напрямки, тут километров 15 выходит. Они на той стороне Кльязмы, прямо почитай напротив моего дома живут. Ну а летом, так вот, когда спим общаемся.

Для справки – по карте никак не выходит «километров 15», но об этом другой рассказ будет.

Думаю,– ерунда какая, не могут люди когда спят общаться. И отстал от неё.

С утра дед с мамой засобирались в город, да и к бабе Лене заехать обещали. Тут баба Настя говорит, что гостью ей надо сегодня ждать, да пирогов с ватрушками напечь – подарок передать, попросили её во сне. Так что она тоже занята будет.

Мы тогда с утра поехали обратно к другой сестре деда, а приехали назад часа в три – четыре дня. У бабы Насти в гостях была её подруга, такая же бабуля, которую тоже звали баба Настя. Я тогда сильно удивился. Что мы у ней столько дней жили, она не говорила, что кто-то должен приехать кроме как тем же утром. А ещё более удивился тому, как эта старушка держалась, что-ли. Наша, баба Настя-то, сама была, как мы говорили «на пружинках», настолько живо она двигалась, а эта бабушка ей в живости движений и восприятия окружающей обстановки не уступала, хоть выглядела постарше. Дед, как я понял по его реакции, был хорошо знаком с этой бабой Настей. А в зашедшем по какой-то причине разговоре про Дмитрия Андреевича, он как-то хмыкнул не определённо и сказал, что-то типа:

– Всё поди своими игрушками (или играми) занимается?

Но под игрушками я понял, он вложил другой смысл – типа шутки шутит. И когда баба Настя сказала, что он в До́ки вышел, а сейчас со студентом записывают приёмы рукопашного боя.

– Ну, ну, ишь как, – удивился дед.

Пару дней спустя зашёл разговор о том, что кто-то с кем-то из подростков, толпа на толпу, подрался сильно и милицию вызывали. Дед сказал:

– Да, что сейчас. У нас вот, хорошо и сильно умели драться пока «стеношные бои» не запретили в 27-ом году. Страшно бились. До крови и умело. Один мог выйти против толпы на дороге в деревне и побить их всех в одиночку до такой степени, что по канавам все в крови потом вдоль дороги валялись. Умели драться, не так, как сейчас.

Так же баба Настя обмолвилась, что она, вроде как, тоже участие принимала – названия для ударов то-ли предложила, то-ли придумала. Запомнилось «куриная лапа» и «кирпич на верёвке». Про «кирпич» сказала, что специально подбирали, что бы посмешнее было и точно суть передавало, а «куриных лап» было, вроде как, несколько разновидностей – на растопырку пальцами и в клюв собранными. Я допускаю, что по поводу названий ударов могу ошибаться, но вот такие воспоминания всплывают.

Когда вторая баба Настя уезжала, ей в дорогу наша баба Настя дала большущую корзину пирогов, которые она испекла. Не берусь сейчас утверждать для кого, но что-то там со снами тоже такое проскакивало. Прямо сказала мне, что попросили её во сне.

Вечерами баба Настя напевала, нет, даже скорее как-то гудела или мурлыкала (и слово-то, подобрать затруднительно) волнами – то громко, то тихо что ли, да так, что становилось удивительно уютно и спокойно. Словно выправлялось всё, что было кривое и издёрганное до этого.

Маме она показывала кресение огнём. Суть сводилась к тому, что она брала три головёшки из русской печи, сбивала с них пламя и проходила по замутнениям (куски темной мути) вокруг тела на расстоянии полутора метров. Возьмёт и растопыренными головнями крутнёт – когда слегка, когда резко кистью, вроде как, вытаскивая – выжигая их. Я тогда ещё сильно удивлялся и думал, что я вижу «энергетических паразитов», которых она выжигала, при том что сделала она это лишь через пару тройку дней после вечернего пения – гудения. Не могу утверждать с уверенностью, но возможно, эти вечерние пения – гудения были частью такого очищения. Говорила, что пламя чистит хорошо и надо побольше возле открытого огня находиться и готовить по возможности на нём. Показывала и как делать обычную писанку на бумаге, которую мы жгли потом в печи, и писать письма. Помню, как баба Настя давала наказ – каждый день вечером сидеть дневник писать, записывать, что было за день и, особенно, переживания записывать, и отслеживать «граммофоны». Она тогда очень толково объяснила что это такое на примере песен попсовой советской эстрады – это мысли, которые цепляются и крутятся постоянно не отпуская.

К сожалению, я так больше и не смог приехать к ней, хотя дед и навещал её пару раз в последующие годы. Потом жизнь захватила своими интересностями и эта тема отошла сначала на второй план, а затем и вовсе куда-то утонула, ушла глубоко в воспоминания.

Вспомнилось ещё про изобретение – баба Настя говорила, что Фёдор Степанович подарил ей простейшую механическую газонокосилку, которую он сам придумал и изготовил. Это я сейчас так называю ближайший аналог по функционалу мельком показанного мне устройства на деревянной ручке от больших граблей, где вместо граблей в развилке стоял барабан – рамка со струнами, часть из которых была уже порвана. Только называла она её просто косилкой и говорила, что её нужно катить и трава сама режется струнами. Было удивительно и не обычно по тому времени. Жалела, что хромированная проволока, стоявшая в качестве лезвий, местами порвалась, а новой у ней не было и нельзя было использовать её, и показать на деле, как она хорошо косит траву на корм для куриц.

Молчаливый язык

Рассказывала баба Настя про языки О̀фе́ней, Мазы́ков и Скоморохов, подкрепляя свои рассказы примерами. Часто использовала О̀фе́ньскую (О̀фе́нску) речь в бытовом общении. Запомнилось, что есть язык Музыка, язык Маяк, язык Огонь, язык Свет, язык Скоморохов и Молчаливый язык. Музыка, это О̀фе́нский язык со всеми его диалектами, приводила в примеры «на музыке ботаешь», «на фене ботаешь», особо подчёркивая, что уголовная феня, это уже в то, что выродилась Музыка.

Маяк, это жестовый язык О̀фе́нский язык, пальцовки, «маякни ему». В семье даже оставались некоторые «обломки маяков», типа отряхиваний плеча от пыли или постукивания, почёсывания носа. В быту на Музыке и Маяке говорили чуть ли не до конца семедисятых годов двадцатого века, пока были живы старики О̀фе́ни, а детям учившимся в советских школах и не перенявших традиционные торговые и отхожие промыслы он оказался не нужен. Сам наблюдал как мама и сын бабы Насти вежливо кивали во время застольной беседы, показывая своё понимание, но со всей очевидностью говорить что-то в ответ стеснялись. Я спросил маму, всё ли она понимает, и она с некоторым смущением шепнула, что далеко не всё, но суть ухватывает, но отвечать даже не будет пытаться, чтобы не позориться.

Язык Огонь, это язык жрецов Солнца и Трояна. Наверное, ближайшее, что может дать представление это фраза из стихотворения А.С. Пушкина – «Глаголом жги сердца людей», или когда вы что-то сделали и вас за это начинают материть, да дак, что у вас и уши и лицо гореть начинают, а то и «нутро» и в результате всё выгорает и очищается и в теле и в делах появляется Сила, а душа начинает светиться, по-первости не ярко, словно китайский фонарик, просвечивая сквозь тело. На мой вопрос, как же Огонь звучал изначально, баба Настя сказала, что Ивановской, Костромской и Владимирской области очень мало названий рек на привычном нам русском языке. Вот это и есть остатки того как он звучал.

Могу совершенно ошибаться, но язык Свет, это «Музыка Скоморохов», наречие не понятное постороннему. Поясняю почему. Был тайный раговорный язык «Свет», но так же Баба Настя «Светила» – показывала «Свет», да и дед частенько любил подшутить, как со стуком в окно, так и с парой случаев, о которых расскажу дальше.

Удивительно, но этот «Свет» был очень похож на то, с чем я однажды столкнулся в Австралии. В общественном транспорте, по какой-то причине, я уставился на молодую аборигенку, ей под моим взглядом было явно некомфортно. Её раздражение взорвалось словно сине – красными проводами в мизинец толщиной в пространство на расстоянии примерно с метр вокруг. Чего было ниже не видел, так как сидела она возле окна, а я стоял в проходе в заполненном автобусе. Так я увидел словно был кабель и вдруг его разорвало – раскидало на провода и они, словно червяки, извиваясь посыпались в разные стороны. От чего меня начало словно током бить и мелко трясти, и при этом чётко передавалась, – «хватит, довольно, не смотри».

Баба Настя когда показывала свои умения, то током не билась, а «чётко светила» – попросила подать ей какую-нибудь кастрюлю с полки возле печки. Но с другой стороны, я же не делал то, что ей не нравилось, а то может и чего похлеще применила бы. Сначала видишь «эту кастрюлю», а точнее, образ действия с предметом, потом в голове возникает ощущение речи, и приходит понимание что тебе говорит таким образом собеседник. Сначала, по ощущениям, возникали образы на расстоянии половины вытянутой руки примерно, на ладонь – две выше лба и оттуда словно соскальзывали, точнее, «заскальзывали» неуловимо вниз в переднюю часть головы и воспринимались уже как нечто само собой разумеющееся, словно, я об этом сам в тот момент думал. Хотя отличие было чёткое – вот образ внутри меня – он мой, а вот бабы Насти – он выше и снаружи. Объясняла о том как это работает, – образа заскальзывают как рыба в «морду» или в «мерешу» – сеть для ловли рыбы. Названия такие были, из-за сходства «тонкого состава впереди лица» куда всё это сбрасывалось с мордой – ловушкой для рыбы. С одной стороны, почему это язык Скоморохов, после примера со стуком в оконное стекло у меня как-то даже и не возникает, но с другой стороны я и не припоминаю чтобы дед или его сёстры произнесли хоть одну фразу на «Музыке Скоморохов» когда о нём рассказывали.

Молчаливый язык, это язык не физического тела. Это язык души посредством одного из тонких тел человека. Был распространён по очень обширной территории, на сколько я могу судить.

Впервые столкнулся с «Криком души» в возрасте лет шести, у родителей папы, в Казахстане, когда бабушка находясь в доме почуствовала себя плохо позвала им деда. Да так, громко и чётко было слышно его имя, что мы, занятные вместе дедом на укладке дров за баней на приличном расстоянии от дома, услышали её словно бабушка стояла рядом с нами. Хотя, двери и окна в дом были закрыты и мы за капитальным строением, довольно шумно укладывали дрова. Однако услышали её крик словно в голове и скорей побежали в дом. Как оказалось, действительно бабушка звала на помощь. Можно крикнуть во весь голос не разевая рта, на любое расстояние и те, кому ты обращаещься тебя услышат. Можно, разговаривать словно по телефону, дед Коля будучи в гостях в Коврове и в деревне общался так со своими сёстрами. Можно и тихонько звать, если ночью все спят, а ты ещё и в другой комнате при этом спишь. Запомнился вечер у деда Коли дома, когда нас детвору болтающую без умолку бабушка по линии мамы баба Вера начала учить «безмолвному языку», – а нукося, всё, что вы сейчас тут болтаете, с закрытыми ртами внутри себя, так же громко, чтобы нам с дедом было слышно.

Мы опешили, – это как это с закрытыми ртами? Мычать что ли?

– Нет, на «безмолвном языке», когда и рот открывать не нужно, чтобы сказать, что-то. Внутри себя сказал и слышно всё кому нужно услышать.

Пристали с расспросами, ясное дело. Но добились лишь, что нужно тренироваться, прежде, чем позвать кого-нибудь по имени, надо внутри себя не открывая рта это сделать, словно бы понарошку, так постепенно и научимся. Весь вечер сидели усиленно тренировались звали друг друга по имени дико гримасничая и срываясь на весёлый хохот, – А ты кого сейчас позвал, аха-ха-ха ?! – А сейчас, ты меня звал?!

Магические вещи

Мы стояли на входе в кухню, а баба Настя рассказывала:

– Не стойте-то, в проходе, – и махнула рукой,– cюды вон вставайте. Каждая семья имела магические вещи. У всех по разному было, но главные магические вещи в семье были: кресало, хлебная закваска, веретено, фамильный крест, топор, сапоги, возжи и кнут. Точнее, сапоги были символом достатка и силы мужчин в семье и покупались либо дедом, внуку, либо отцом сыну. Существовал целый обряд, связанный с заказом на изготовление и покупкой, и последующей подготовкой сапог.

—Кресало – огонь для печи добывать, да не простой а божественный, очищающий – Крёс.

После чего продемонстрировала кресало в виде плоской кованной железки с загнутыми калачом на встречу друг-другу сторонами с закрученными концами и камень – кремень, лежащие в печурке чуть повыше и сбоку от устья большой белёной русской печи рядом с парой спичечных коробков. Я взялся было и сам попробовать высечь искры, но лишь отбил пальцы и раздражённо, под смех матери и бабы Насти, сунул огниво с кремнём ей назад. Она показала как высекать огонь. Уперев камень в шесток и, резко проведя – проскользнув по нему крёсалом, высекла сноп искр, полетевших на кусок пакли – растопки, отчего та затлела. Мне предложили раздуть её и поджечь обрывки газеты, сухую стружку и бересту, – давай-ко, раздувай, паклю-то.

Спустя минуту небольшой костерок уже весело полыхал в поде большой русской печи. Баба Настя же, тем делом, рассказывала:

– Крёс можно добыть и трением двух деревяшек друг о друга. Его, почитай, раньше до огнива так и добывали. Это божественный и очищающий огонь, много где использовался для очищения и лечения. Если хочешь, это лечебный огонь, и людей и животных лечить можно.

– Трением как первобытные люди, что-ли? Руками или лучком с верёвочкой?

– Лучком конечно. Ладонями не добудешь. Только деревяшки, что на палку, что на колоду, не каждая пойдёт, не каждая загорится.

– Ну это понятно, сухие должны быть.

– Запомни – ольха, высохшая на корню, да не трухлявая. Если на земле лежит, то не пойдёт, влага в ней будет и огонь добыть не получится. Из неё и веретёно и колоду делать надо, чтобы Крёс трением получить. Сухая осина тоже подойдёт. Лучёк из ивы лучше всего выходит, с ясеня, да не коротенький, а с руку длинной, чтобы ловчее двигать им было. Песка сухого чуток в лунку бросить, чтобы быстрее дело было.

– А в чём разница в Крёсе от добытого огнивом и трением лучка?

– Считай, что сейчас уже и нет особой разницы.

– Хитро посмотрев на меня, спросила, – ты сказку «Огниво́» читал поди? – взяла в руки кресало и покачивая его в руке пояснила , – с ним-то, куда как сподручнее загаданные желания исполняются. В сказке-то, солдат желания свои исполнял, а не собак вызывал. Стукнет кресалом – сноп искры вышибет, вот уже и чего ему угодно у него появляется. И еда и деньги и царевна.

– Это, что-же и я так смогу? Стукнул кресалом и всё исполнилось?

– Ты и сейчас можешь, только медленно исполнятся будет. Пока исполнится, ты уж и забудешь чего загадывал.

– А у солдата почему-же тогда быстро всё исполнялось? Или это потому что в сказке?

– Помех у него не было, вот и исполнялось всё быстро. А помехи кресением убираются. Мир-то, наш медленный, помехи ещё вязкости и твёрдости добавляют. Пока через всё пробьёшься, время-то и уходит.

С ожиданием, словно ждала очередной вопрос, глянула на меня,– через Крёс помехи желаниям убираются и через Крёс-же желания исполняются. Помехи и есть вязкости и твёрдости – тверди, считай, как комки в киселе или в манной каше. Каша по о̀фе́нски лухта. И вот она должна быть жидкая, чтобы на ложку взял, подул и губами, как есть, всю в рот втянул с ложки. А не размешаешь как следует и комки – тревди будут в каше, куда уж такую кашу губами втянуть, потянешь и комок, а то и расплескаешь всю с ложки из-за разной вязкости. Так же и человек с помехами – течь не может в мире и мир такой же вокруг нас тягучий, но с комками – твердями и разной вязкостью. А солдат-то из сказки лухтово по миру двигался, помех не было в нём самом, не переживал попусту. Вот желания и сбывались быстро.

– Сейчас печь прогорит и хлеб ставить будем. Я сама в печи вот в формах пеку, не покупаю, на своей закваске делаю. Дрожжевое, тесто-то, для сдобы. Все ухватки в семье передавались с закваской. Как жену брать будешь, накажи, чтобы с закваской своей приходила. Сейчас все городския стали, готовый хлеб покупают в хлебном. Откуда «старая закваска»-то будет. Закваска эта, она из поколения в поколение в семьях передавалась. Как основа для новой семьи – лучшее вбирает в себя от предков. Жена с собой после свадьбы закваску в семью приносила. Давала и свекровь закваску, однако, их лучше было не смешивать. Иногда смешивались и получалась закваска вобравшая в себя закваски из обеих семей, а иногда погибала. Это за дурной знак считалось, но невестка-то, не всю свою принесённую из дома с приданным закваску смешивала, немного-то смешивать пробовала, на всякий случай. Вот, в таких случаях и использовала отложенную тихонько.

– А если, нет у невесты закваски в семье, как быть тогда?

– Тогда, свекровь давала закваску в новую семью, либо невеста ставила сама закваску. Тут ведь суть в чём, что с закваской некая невидимая сила семье передавалась, знания, ухватки.

В 2019 у сестры в деревне узнал, что они для выпечки домашнего хлеба использовали закваску идущую, по её словам, «как бы не от пробабушки деда Коли, а то и раньше, или пять или семь поколений уже».

Интересное подтверждение рассказу бабы Насти об особой магической силе закваски:

«Смотрите, берегитесь закваски фарисейской и саддукейской» (Мф., 66 зач., 16, 6–12).

«Закваска фарисейская, саддукейская и иродова« (Мф‚ 8:15; 16:6; Лк. 12:1)

«Царство Небесное подобно закваске, которую женщина, взяв, положила в три меры муки, доколе не вскисло всё.» ( Мф.13:33)

Дальше баба Настя начала рассказывать про веретено, обычно передававшееся от бабушки внучке. Про веретено баба Настя сразу сказала, —«это волшебная палочка» и науки в ней не меньше, а как бы не больше чем в огниве, тебе оно, может, и не к чему, так как это бабская вещь. Ты-то, всё равно прясть не будешь.

Раз так, то я решил, что действительно – ни к чему мне это и решил сбегать в туалет. И не стал вслушивался в то, чего она там маме про веретено рассказывала. Пока вернулся, они уже про крест говорили.

Всё что баба Настя про крест с самого начала рассказала, я не застал. Но основное она для меня ещё раз повторила кратко. Крест фамильный, чтобы по любви и правде жить, «Царствие Божие внутри», добро людям нести. Но крест-то уже позже добавился, когда христианство на Русь пришло.

Дальше речь зашла о топоре. Спросила умею ли я работать топором, держал ли его вообще в руках. Я ответил, что умею и работал достаточно много, и у меня даже есть свой топор дома. Дед Гриша долго искал топор для меня и выбирал его «на толкучке» по звону. Чем мелодичней и звонче, тем лучше. Топор кованный ещё до революции. Мы вместе с ним строгали топорище и затем он торжественно вручил мне этот топор в подарок.

–Ну, раз работал, то и рассказывать особо и нечего, тебе дед Гриша всё, поди, рассказал. Топор – это Кормилец, Помощник в работе. Защитник дома. Выбирать по звону. Брать дореволюционной ковки. Если покупаешь готовый дом или сруб, с собой непременно брать топор, чтобы простучать обухом брёвна в срубе и услышать как они звучат. По звуку определяется хорошее бревно или отсырело, либо начало гнить. Дед Коля в деревне на избе бабы Кати показал, как определять по звуку состояние брёвен в венце. Гораздо позднее, когда я с дедом Гришей работал на лесопилке, он рассказал, как, постукивая обухом по деревьям, определять по звуку годное ли дерево на доски, либо гнилое изнутри. Можно по звуку, а можно и ощущать, видеть внутренним взором всё строение дерева и определить, годно оно для намеченного дела либо нет.

Ещё баба Настя рассказала о том, как топором или ножом в деревнях делали правку тела и лечение. Особо отметив, что правильно такую правку выполнять не касаясь физического тела – Тели руками, только топором, либо ножом и тоже не касаться лезвием Тели. Если тела касаешься, то это, считай, уже хирургическая операция. Всё над Телью, делается руками, без прикасаний. Напряжения, они над Телью внутри Пузыря – Жило, их надо наперво править, не касаясь тела. Мы с ней поспорили ещё по этому поводу. Я напирал на то, что хочу все целебные травы изучить, записать и знать, что и когда использовать для лечения. А она посмеялась и говорит, что все болезни внутри Пузыря сидят. И видятся они каждому по своему, но в чём-то одинаково. Если можешь видеть «состав» то и замутнения в нём сможешь увидеть и убрать их. Либо сможешь видеть гвозди, занозы, грязь. В общем, все чужеродное и постороннее для тела, имеющее характерное такое отличие в виде ржавчины, липкой грязи и тому подобного. На уровне состава, когда разум не превращает замутнения в упомянутые образы инородных тел в теле управляться легче, но состав как одёжки, чем тоньше видишь, тем больше слоёв этих одёжек видно, убрал с одной «верхней», а на нижних всё равно осталось. Напряжения они над Телью плывут. Выправишь напряжения, уберёшь их и трав не надо и тело мять не надо, оно само в порядок придёт. Я про китайское игоукалывание, да про точечный массаж заикнулся, а она в пример свою коленку привела, что выправила сустав не касаясь даже. Да и потом на маме показала как.

Ещё, по тому как топором работали, определяли как человек мыслит. На отмашь бъёт – «лупит со всей дури», правда сказано было «х....чит со всей дури» – значит, не задумывается особо, как лучше поступить в той или иной ситуации.

Возжи и кнут – хозяйством, лошадьми да скотиной управлять. Традиция возить в машине нагайку или кнут «чтобы слушалась» пошла с того времени, когда ещё на лошадях ездили. Кнутом, могли обойти дом, либо огород, либо иное имущество по кругу и закрыть его от недоброжелателей. Расскажу отдельно, как обход делался.

Писанки. Чёркалки. Письма. Дневники.

Воспоминания о писанках, чёркалках, письмах и дневниках тоже оказались глубоко задвинуты на задворки памяти, хотя, написание писем практиковалось. Ведь, казалось, и читал про них, и в семинарах разнообразных участие принимал, «открывая для себя искусство писанки – маранки». Ан нет, не вспоминалось до поры до времени, а потом снова вспоминание вспышкой перед внутренним взором и бабы Насти разговор перед глазами встал, словно я туда в прошлое переместился и наяву сижу в комнате…

…Сначала я только увидел, как они с мамой из соседней комнаты вышли и мама какие-то листки бумаги, примерно с полстраницы тетрадочной размером, в руках держит, на листках какие-то каракули, словно ручку расписывали, а потом рука дёрнулась, в результате чего получилась длинная кривая и какая-то дерганая линия. Вроде, посмотрел на неё мельком, а почувствовал какую-то боль и отчаяние, словно заключённые – звучащие в ней.

– Выглядит как кардиограмма, только какая-то она. Боль от неё идет.

– Считай, что это кардиограмма и есть. Давай-ко, в печи всё это сожжём. Да продолжим, чистку-то.

И вот, она эти бумаги в топку печки бросает, сжигает. Стоим и смотрим как они горят. Затем баба Настя берёт три лучины в руку поджигает их и начинает водить и тыкать во что-то вокруг мамы, на расстоянии от полутраметров до полуметра от спины, в то, что виделось как куски замутнений, сжимавшихся словно папиросная бумага или паутина в огне и исчезавших при попадании в пламя между лучин.

Пока мы гостили у бабы Насти, она рассказывала о нескольких разных видов приёмов и работы «с письмом»:

Чёркалки. Работа, по примеру тех сожженных в печке бумажек.

– Когда слова на бумагу не ложатся, и в то же время многое надо выплеснуть. Эмоции надо выплеснуть, злобу, обиду, печаль, псих. Садись и чёркай, покудова не полегчает. Исчёрканный листок бумаги, лучше сжечь, но только не в печи когда в ней еда готовится. Бумагу можно использовать любую, какая есть.

Черкали даже на оберточной бумаге, на газетах, на листочках с четверть тетрадочного листка, чёркали гвоздём по бересте, чёркали по тыльной стороне заслонки русской печи. Описывается у [А]. Я сам был свидетелем, когда баба Настя показывала маме как чёркать обычной полностью металлической вилкой, по обратной стороне заслонки от русской печи, объясняя, что всё потом выгорит. Давали пробовать и мне. Странное ощущение которое лучше всего назвать «вычеркивание» или «отцарапывание», оно сродни выплёскиванию эмоций, когда кричишь и ругаешься, только уходит оно в царапание сажи и толсто́го слоя нагара, в преодоление сопротивления трения металла вилки о метал и сажу заслонки печи, с пронзительным, противным скрипом метала о метал. А потом, вдруг, под смех мамы и бабы Насти, обнаруживаешь, что вымазал в саже руки, штаны и рубаху на животе. Чёркали по земле, стирая и разравнивая начёрканное палкой, ногой или ладонью и снова чёркая. Специально мочили слегка землю, разравнивая её. Смысл был в том, чтобы унять душу, снять трясучку, а успокоившись уже переходить к Писанке, чтобы понять, чего это такое приходило, как убрать, что обнаружил, сидящее в тебе и в чём урок.

Писанки. Работа, очень часто с переходом в чёркалки и наоборот. Делались так же и с теми же подручными средствами. При этом, не было необходимости быть грамотным и выписывать реальные буквы, достаточно было каракулей напоминающих письмена, проговаривая то, что пишешь. Многие в деревнях были безграмотны, но каракули с проговариванием того, что «пишешь» отлично справлялись с задачей. Выписываешься до состояния лёгкости и ясности, хотя писать и чёркать можно довольно долго. Пока сил хватит и не уймёшься. Если только не помнить о душе, о том что душа должна парить как птица в поднебесье.

– Душа, когда пишешь, должна парить как птица в поднебесье, писать до полёта души надо. А как же она будет парить, если она у тебя в клетке, и ты её ещё и сжал от расстройства? Распусти-то брюхо – разболтай леща (произносилось как лезща), – вздохнула, – да какое у тебя, брюхо-то, одна хилость, кожа да кости. Живот, говорю распусти, подвигай животом, подыши, подыши им поглыбже, да не один раз, а несколько раз подряд втяни, животом-то, воздух и выдохни с силой. Видишь, сжал-то, как. Смотри, как живот напрягся, напряжение душе мешает в груди двигаться».

Я не понимал, что значит «разболтать лезща, распустить живот и дать душе парить», а это, всего-лишь, означало, расслабить диафрагму. Можно не пытаться снять напряжения в теле сразу, но диафрагму необходимо расслабить и позволить дыханию течь, сделав три – пять глубоких вдохов и выдохов, с задержкой на несколько секунд перед выдохом. Вдохнул, досчитал до пяти и выдохнул, опять до пяти досчитал и вдохнул, опять до пяти досчитал и выдохнул… И как только душа начинает парить, то появляется и ясность и чувство, что писанку можно уже и закончить. И разбираться уже с метами – ключами, которые наставил пока, писал.

Рассказала она ещё об одном приёме, который нашёл неожиданное для меня подтверждение у моего деда по линии отца.

– Писанка, её даже когда в туалет идёшь делать можно. Что ты в туалете делаешь? Пи́саешь ты там. А точнее выпи́сыва̀ешь. Вот и выпи́сывай себе струей, только на ноги не попади! Особенно хорошо получается выписывать на снег. По нему сразу видать, что навыписывал.

Дед Гриша-же, говорил: «Да, нассать (на них) (на это)!» и как-то после этого действа ситуация выправлялась, и все затруднения разрешались.

Письма силы. Писали-ли вы когда-нибудь письма? От руки, письма Дедушке Морозу, с просьбой дать вам подарок на Новый Год, письма Домовому, в которых вы просите его помочь найти затерявшуюся вещь или присмотреть за домом, на время отсутствия, письмо – записку Любимой в родильный дом с благодарностью за сына или дочь. Или, может быть, вы от руки переписывали «письма – счастья», да-да, те самые, которые «надо от руки переписать триста раз и разослать первым попавшимся людям, а не то…» Или, может быть, вы писали подмётные письма? Позже получившие название «анонимки». Или, возможно письма родным и близким вам людям с просьбой о прощении? А может быть, вы когда-нибудь писали письмо самому себе? От своей личности своей душе? Может быть вы получали такие письма? Тогда вы понимаете, какая могучая сила в них заключена. Рассказ, а точнее более-менее понятное для меня объяснение бабы Насти про писанки начался именно с писем.

– Ты, адрес-то, мой и бабы Лены запиши. Письма писать будешь, и мы писать будем. В, письмах-то, огромная сила. Пока хорошо напишешь, очиститься можно. Мы с дедом Колей не абы как переписываемся, вроде, про мелкий быт рассказывая. Мы душевное тепло храним и передаём друг другу.

– Ты на бумаге всё, что тебя гложет можешь изложить. Мысли свои в стройность привести и ответы найти рассуждая. По этому, раньше-то, дневники, баре вели. Хотя, на самом деле, не только баре вели, это уже литература, да пропаганда, так повернула, что дневники это удел барышень, да интеллигентов. Очень многие раньше записывали события из жизни и прошедшие дни.

Я засомневался, – Куда записывали? Тетрадей не было, дневники, поди, дорогие были.

– Чего же, не было-то, такие же школьные тетради как сейчас и были. Обложка другая только была, да может бумага чуть поплоше. И дневники были, на любой вкус с любой бумагой, хоть с атласной, хоть с простой, и с обложкой, хоть картонной, хоть кожаной с тиснением. А кому покрепче да потолще надо было, те амбарные книги покупали.

С этими словами баба Настя продемонстрировала амбарную книгу с записями, – вот, гляди-ка, и надолго хватает, и прочная, останется после меня.

Я полистал несколько страниц, но не заинтересовался, не найдя записи особо интересными для себя. Уж не знаю, почему меня в тот момент не заинтересовали своими деталями какие-то наговоры, молитвы, наблюдения, рецепты и прочее, увиденное мной в её амбарной книге. Я ведь не намеревался записывать рецепты. А вот обычную школьную тетрадь пролистал, чтобы понять, как это писать дневник – писанку и что с ним делать после его окончания. И тоже не нашёл ничего не обычного в том как ведутся записи: дата, время, место как на конверте почтовый адрес, иногда люди или события предшествовавшие чему-то, состояние. Отчёркнутая линия, чего-то там написано, потом снова линия. Иногда на половину страницы по паре раз за день, иногда по две-три-пять страниц на один день. В записи не вчитывался, так как баба Настя, водя пальцем по странице доходчиво объяснила, что надо записывать:

– Вот, в зависимости от того, какую работу вести хошь (хочешь), западок вытропить или поймать в сеть привычку.

Надо отметить, что по её мнению слово «западок» не передавало «всю глубину ямы в которую угодил разум», пояснила она так «заскок поймал», а ещё точнее «за…б», через букву ё, который.

– Смотри, западок тут сначала ставишь мету «время». Это число, день недели, и год, время записываешь, и она кивнула на ходики показывающие без двенадцати семь вечера. Потом мету «место». Обязательно полностью адрес или место, где ты запись в дневник вносишь. Этого обычно хватает. Отчёркиваешь и записываешь всё как есть, как вспоминается, оно со временем начнёт само укладываться как записываться. Записал, обязательно отчеркни запись, это значит, закончил ты. Оглянись, где ты находишься, по тому-ли адресу, как записывать сел, в тот ли день, месяц и год. Надо смотреть не только за собой, но и за местом в котором находишься. Где я сейчас? Какой я сейчас? Кто я сейчас? Если ощущаешь, что место поменялось, отмечай как. Можешь вообще вывалиться из места, оно как внове станет. Если ощущаешь, что сам поменялся, отмечай. Состояние отмечай, сердцебиение, холод, жар, головокружение, что-то такое началось не понятно, испарина, руки трястись начинают, лицо гореть, слёзы. Тут же отмечай. Почерк поменялся, отмечай, когда поменялся, на чём. Вот сторожок ставь палочку, либо букву Азъ, – и нарисовала что-то среднее между заглавной буквой А и звездой, – либо любую удобную тебе метку ставь. Можешь латинскую Nota Bene если нравится. Дмитрий Андреич вон, Язь ставит. Морду – ловушку на рыбу язь. Вроде как отлавливает западки мордой – ловушкой. Пометку себе, чтобы рассмотреть подробнее, что там сидит такое, что вызвало эти изменения в тебе. Любая ситуация, какая бы она ужасная не была, это Вразумление посланное тебе. И тут самый главный вопрос: Зачем эта ситуация? Чему она должна научить?

Так же быстро достичь нужного результата позволяла писанка при свете свечи, в комбинации с глубоким дыханием диафрагмой, хотя по сути дыхание было всем телом, каждой его жилкой, до состояния, когда слышишь звуки издаваемые телом, – Смотри на кончик ручки. А с огнём на язычок пламени и следи за своими мыслями, за вниманием (произносила – внюманием). Внюмай куды оно потечёт. Это она уже маме показывала, а меня «вошкающегося» на стуле отправили спать.

Так же баба Настя говорила помнить о необходимости избавляться от раздробленности мышления (современный термин – полярность мышления) – когда что-то делится на плохое и хорошее, – Если не убрать его, то хоть за выкрещивайся, ничего не получится. Всё время будет кто-то виноват, кто-то плохой. А ты весь хороший, либо жертва, либо находить оправдание своим действиям. Опору выстраивать будешь на плохом, хорошем, виноватых не виноватых. Не понимая какой тебе урок приходил.

Я разглядывал её амбарную книгу и обычную ученическую тетрадь, и у меня волной поднимались вопросы, – а время точно записывать вот сейчас без двенадцати минут семь, или можно написать без пятнадцати семь? А как люди, раньше которые писать не умели и часов не имели, выписывали?

– Нет, можешь написать, без десяти семь, но лучше, если уж, время пишешь, точно по часам его записывать. Кто грамоте обучен не был, и времени не знал, о времени-то, поговорим ещё, те метки привычные ставили, солнышко, к примеру, вот здесь было, когда начал писанку, и вот здесь стало, когда закончил, – и поставила штрихи, обозначающие местоположение солнца. Одну в начале страницы, где мета время, вторую внизу после линии отчёркивающей запись.

– А как я определю в тот ли день месяц и год я сел записывать?! Это, чего-же, так дописаться можно, что и день недели забудешь?

– А радиво и календарь тебе на что? – и ткнула пальцем на стену, где висел отрывной календарь и старенькое радио Маяк, включённое в розетку радио-сети.

– А кто календарь открывать, будет-то, если я так запишусь, что забуду, какой день недели? Я, иногда его и так забываю отрывать, без дневника, а иногда вперёд на несколько дней обрываю.

– Вот, как раз и разберёшься почему ты его забываешь отрывать, – ответила она и захлопнула дневник, – бери такую тетрадь, а лучше общую тетрадь с хорошей обложкой и записывай каждый вечер, что за день произошло, всю ежедневную бытность записывай, подмечай все «граммофоны». И обращай внимание, на сколько у тебя мысли раздёрганы, на сколько день раздёрган. Увидь, что мысли у тебя не связаны с друг другом, мечутся, скачут через друг-дружку наперегонки не понятно куды, и действия так-же. Записывай и то, чего по первости днём не заметил, что мимо проскочило. Наблюдательность и память свою развивать так будешь, внимание где твоё было пиши и почему. Задача тебе, слитность в делах и мыслях получить, шажок за шажком, чтобы мог сесть и одним махом записать весь день в деталях, во всей глубине, увидеть, где связи нет, где сумасшествия сидят, где привычки, где «граммофоны».

Она пояснила, что такое «граммофоны», могу ошибаться, но по её словам этот термин использовал Дмитрий Андреевич, один из живших ещё на тот момент Мазы́ков:

– «Граммофоны», это, что-то навязчивое, что ты в мыслях крутишь, привяжется, например, песенка какая то, или фраза, или присказка какая в речи, и ты их постоянно повторяешь. И самое удивительное, избавиться не можешь. Вроде, и сказал себе уже не повторять этот мотив, а он всё равно через некоторое время опять в мыслях наигрывать начинает, как заезженная заевшая граммофонная пластинка. Вон, по радиво крутят одну и ту же песню несколько раз в день, и у людей «граммофон» и получается, начинают про себя припевать эту песню. Не замечал за собой такое-то?

– Но ведь, откуда в старину бумага была? На бересте раньше письма писали, вон новгородские берестяные грамоты. А там разве много напишешь.

– Напишешь, напишешь. Цельные книги берестяные были. Можно и на земле чёркать. Сейчас в огород пойдём, там утоптанная земля была, покажу как. И на печной заслонке можно чёркать. Теперь, вот что, кроме дневника надо бы ещё и чёркать почаще садиться и Писанки делать.

– Как это чёркать?

– Как в школе вы в тетрадях чёркаете, вроде как, ручку расписываете?

Действительно, многие мои одноклассники, особенно девчонки отличницы частенько исчёркивали пару последних страниц, вместе с внутренней стороной обложки тетради, оправдываясь, что это у них ручка плохо пишет и они её расписывают, а одна, так даже, исчеркала целую тетрадь, объясняя это тем, что она хочет посмотреть насколько хватает шариковой ручки. Было видно, что она вся дёрганая как на шарнирах и напряжённая из-за стремления получать только пятёрки, заметно успокаивалась после исчёркивания в сплошную синеву чернил пары тетрадных страниц.

– Да, чёркаем, посмотреть на сколько страниц хватит стержня ручки, чтобы полностью закрасить страницу. Отличница классная наша, так та, вообще тетрадь один раз всю закрасила от начала до конца.

– Вот, это оно и есть, чёркание.

– У меня ужасный почерк, «хуже, чем курица лапой», – вздохнул я.

– Это кто тебе сказал такое? – удивилась она.

– Ну учителя, папа с мамой так говорят. Ругают меня всё время.

– Ну ругать-то они тебя за почерк не перестанут, разве только ты писать не начнёшь как Пушкин, али Толстой. Не начнёшь ведь? Либо силу свою в почерке увидишь.

Я замотал головой, моя самооценка была гораздо ниже, – Не начну, куда уж мне до Пушкина с Толстым, – Наряду с чистописанием, правописание тоже хромало.

– Тогда, вот, что, выписывать пером с чернилами буквы – вензеля тебе научиться надо, и как в старинных рукописных книгах писать научиться. Тогда уже не скажут, что у тебя почерк как курица лапой. А для начала, прописи для начальных классов возьми и пером заполняй. Он у тебя почему плохой и раздёрганный или небрежный если хочешь? Потому как, твоё внимание не в нём, и силу излишнюю прилагаешь. Говорят усидчивости нет, а как она будет, если пламя в душе бушует, ей лететь охота, а телу скакать и прыгать, а не упражнения по русскому языку в тетрадку записывать.

Обратилась к маме, – Ты с писанкой, когда выписалась, почерк ровнее-то стал? А когда проходила переживание, какой почерк-то был? То-то и оно, что когда душа спокойна, то и почерк плавный да ровный. Вот и он начнёт писать лучше со временем.

Лишь спустя десятилетия я осознал глубину поставленной мне бабой Настей задачи на примере Л.Н.Толсто́го – «просто-напросто всего лишь взять и описать полностью один день…»

Пишу я историю вчерашнего дня, не потому, чтобы вчерашний день был чем-нибудь замечателен, скорее мог назваться замечательным, а потому, что давно хотелось мне рассказать задушевную сторону жизни одного дня. Бог один знает, сколько разнообразных, занимательных впечатлений и мыслей, которые возбуждают эти впечатления, хотя темных, неясных, но [не] менее того понятных душе нашей, проходит в один день. Ежели бы можно было рассказать их так, чтобы сам бы легко читал себя и другие могли читать меня, как и я сам, вышла бы очень поучительная и занимательная книга, и такая, что недостало бы чернил на свете написать ее и типографщиков напечатать…

«ИСТОРИЯ ВЧЕРАШНЕГО ДНЯ» Л.Н. Толстой Собр. соч. в 22 тт. Т. 1

Дневники самого Л.Н.Толсто́го оцифрованы и доступны онлайн. Сохранилась 31 подлинная тетрадь с дневниковыми записями Толсто́го – в общей сложности 4700 рукописных листов (для сравнения: сохранившиеся рукописные материалы романа «Война и мир» – 5202 листа). Не скажу, что у него, в дневниках, такой уж и каллиграфический почерк. Толстой отложил задачу детального рассказа об одном дне по причине её необъятности, и огромной сложности описать все впечатления, мысли и события одного дня. А тут её, вроде как, играючи поставили: бери и описывай каждый день вечером и смотри за слитностью мыслей.

Так и отложилось у меня в памяти, что писанка для меня это работа с пером и прописью, попыткой описать прожитый день, на поверку оказывающийся никаким не слитным, а наоборот, состоящим из насквозь бессодержательных, бессвязных, мечущихся мыслей и поступков. Почерк с возрастом стал немного лучше. А вот задача полностью описать прожитый день – «бытность дня», задача слитно описать огромное количество событий, действий, ассоциаций, чувств, эмоций, мыслей одного дня так пока и не решена.

Письмо пером, либо перьевой ручкой выявила ещё одну удивительную вещь. Уроки в школе и лекции в университете, конспектируемые перьевой ручкой (у пера, скорость, всё же, не позволяла поспевать за преподавателем) запоминались и усваивались в несколько раз лучше, чем записанные обычной шариковой ручкой. Это проверялось неоднократно моими одногруппниками по университету, в итоге, наиболее практичные стали пользоваться для конспектирования лекций исключительно перьевыми ручками. Некоторые из них использовали дополнительно перьевые ручки с красными чернилами для выделения и подчёркивания ключевых моментов в лекциях.

Мы вернулись к теме дневников и писем ещё раз, когда баба Настя рассказывала о приведении разума в порядок. Она рассказала как с их помощью обнаруживать и убирать привычки.

Перемёты Напрямки.

Может быть, по этому, дорог не было нормальных? Если все Напрямки ходили…

Дак, их и до сих пор-то, нормальных нет.

Как ходили о̀фе́ни. Вход в инобытие?

Деревня Починок под Галичем, откуда дед и его сёстры родом и где жили его родители и его деды – прадеды находилась от деревни Дубяны в пяти километрах (точнее 4км 850м) если смотреть по самой короткой прямой на карте. Я специально проверял, когда «пропаривал» (чёркая на бумаге и вспоминая как всё было), что я, может быть, вру и напридумывал себе невесть чего, и всё объяснимо с точки зрения логики. На следующий день после приезда, мама попросила деда сводить нас на то место, где стоял его дом и жили его родители и он сам. От избы давно ничего не осталось, только яма от подпола, да очень старая черёмуха, с рябиной и такой же старой берёзой. Внук и внучка сестры деда – бабы Кати решили идти с нами. Узнав это баба Катя запричитала:

– Куды в такую даль вам с ними тащиться, умаетесь.

На что дед спокойно ответил: – Ничего, не умаются, мы напрямки, перемётами. Быстро дойдём.

Баба Катя услышав это понятливо кивнула и успокоилась.

Я помню, услышав это, подумал, что идти километров пять пожал плечами, – мол, ничего страшного, за час уж точно дойдём, – и решил даже не одевать подходящую обувь, а отправиться так в чём ходил по двору, чём-то легком, чуть ли не чешках или подобных тапочках для гимнастики.

В общем пять километров мы пронзили за 15 минут и даже не запыхались. При этом дед вёл нас как-то плавно, шёл не торопясь, словно играючи. Солнце, как стояло в зените на полдень когда мы вышли так и стояло в том же месте когда дошли до того места, где был дом родителей деда. Помню как шли по деревне, как подошли к опушке леса, углубились в него, я тогда ещё подумал – погорячился я с тапочками, – и тут же встали на удивительно прямую, узкую и чистую тропку, ни корней на ней, ни камней не было. А было яркое солнечное сияние вокруг, такое, когда солнце через ресницы пропускаешь в яркий солнечный день и ничего кроме этого сияния вокруг не видно. И вдруг, мы уже стоим на опушке и дед посмотрев на часы удовлетворённо сам себе кивнув говорит – Ну вот, в пятнадцать минут уложились.

Что тут началось, как мы – дети кричать начали, – что не может такого быть, чтобы мы пять километров за пятнадцать минут по лесу, когда «скорость пешехода 5км/ч», да даже по тропке прошли и даже не запыхались, что он привёл нас в какое-то другое место, что его часы, которые до этого периодически вставали опять, встали, а потом, когда он их вытащил из кармашка, опять пошли, и что вот, до Скомороховского озера, которое намного намного ближе, мы и то, дольше и труднее идём.

Дед с хитрой улыбкой, словно его маленькая шутка удалась, пожал плечами, посмотрел на солнце и сказал, – ну, наверное, у меня часы встали, такая штука, бывает. Обратно пойдём кружной дорогой, там до́льше будет.

Мама же просто растерялась, переводила взгляд то на деда, то на часы, то на нас, и спросила деда, – Может действительно часы встали?

На что дел только махнул рукой и вздохнул.

По возвращении в Дубяны мы все дружно, включая маму, кинулись смотреть сколько времени и на всякий случай спросили у бабы Кати, сверяли ли в тот день часы по радио или нет. Я потом раскладывал весь маршрут туда обратно и пребывание на месте деревни поминутно и, вроде бы, находил убедительное объяснение случившегося – у деда часы встали, вышли мы в такое-то время, на месте были столько-то, обратно шли больше часа, значит куда-то ещё девается 30 или 40 минут и в таком духе. Но думается, до конца я себя так и не смог убедить, что тут всё понятно и нет ничего необычного. Убеждал в этом деда, он как я сейчас понимаю потешался над моими метаниями и не способностью объяснить «феномен», но в то же время и не смеялся над моими потугами в полный голос, чтобы не обидеть. Мама же судя по её реакции просто выбросила эти непонятки со временем из головы, списав всё на, испорченные часы.

По приезду спустя тридцать лет в Дубяны мы с сестрой и братом обсуждали это происшествие ещё раз и они подтвердили, что до сих пор не понимают, как туда можно было так быстро дойти, и не могут найти ту короткую дорогу по которой нас водил туда дед. Специально искали, даром, что они родились и живут там всю жизнь. В 2019-ом, в мой очередной приезд мы опять решили сходить в Починок, взяв на этот раз детей сестры, так сказать, «для чистоты эксперимента». И шли мы в этот раз почти полтора часа, только в одну сторону. При этом молча проверялись по часам на сотовых телефонах и так же молча переглядывались:

– Ну вот, полтора часа, в один конец, дети ещё и часть дороги на велосипедах (ехали), – заметил я.

– Ага, не пятнадцать-то, минут.

И как такое могло быть, и где та тропка, до сих пор понять не могу.

А у бабы Насти в Коврове «напрямки» были такими: мы пошли в близ лежащий сосновый бор за земляникой и шли как-то рывками от полянки до полянки с ягодой, словно дошли до одного места, потом метнулись очень быстро до другого. Она говорила «перемётами идём». Помню всю дорогу тихо удивлялся, как мы так идём, что в памяти только вроде как полянки с ягодой остаются , а что между полянками в памяти и не откладывается и чувство времени теряется. Спросить тогда, что происходило я так и не решился. Там же имело место ещё одно событие, о котором довелось прочитать спустя много лет. Пока собираешь землянику, нет-нет, да и закинешь в рот пару другую ягод, а зачастую и побольше. И вот когда я ел землянику, мне баба Настя сказала: – Перед тем как есть ягоду, пей её. От этого должна лёгкость в теле появиться и сила. Еда должна насыщать, но прежде всего она через бусание должна давать лёгкость. Тут я начал смеяться, так как значение слова бухать я знал. На что она меня подправила и сказала, – что да оттуда происхождение, но смысл другой.

Домовёнок

На второй или третий вечер в доме бабы Насти, перед тем как идти спать, я краем глаза заметил, что за мной что-то бегает по пятам: какое-то пятно из света и тени, а может пушистый комок света и тени, чем-то напоминающий своей волосатостью те, летающие летом, пушистые семена растений, которые принято ловить в кулак, загадывать желание и дуть на них, отпуская в полёт дальше. Волосатое – не волосатое, в общем, что-то или кто-то не понятное и замечаемое на самой границе восприятия, краем взгляда, но с глазами – бусинками. Так что можно и за мышь принять. При этом, двигался этот сгусток света и тени как разумный и явно желающий взаимодействовать со мной. Как ребёнок, который «преследует» взрослого по пятам и со смехом и визгом убегает наутёк прятаться когда взрослый его замечает и в шутку поворачивается, чтобы его поймать.

Я, озадаченный и заинтригованный, пошёл узнать у бабы Насти, чего это такое у ней в доме за мной бегает.

Баба Настя о чём-то беседовала с мамой, когда я зашёл к ним в комнату, отметив, что странное нечто следуя за мной по пятам тут же шмыгнуло под буфет, стоявший в углу.

Перехватив мой озадаченный взгляд, баба Настя, улыбнувшись сказала:

– А, заметил уже. Это за тобой домовёнок бегает. Понравился ты ему чем-то. Этот молодой ищё. Второй-то, там, под буфетом сидит, нас слушает, но не выходит. Не хочет, или стесняется. Вечерами он часто, на этом стуле сидит. Я ему стул напротив специально ставлю. Он умостится, на стул-то, затихнет – смотрит как я кружева вяжу. Проявляется весь. Мохнатый, носик остренький, глазки угольные блестят. Люди-то, заняты собой, так, что не видят и не замечают вокруг себя никого. Часто он учит меня разному или я чего рассказываю, что в городе было, если куда ходила днём, или какие другие новости, когда даже газету в слух читаю.

Я по какой-то причине сильно не удивился и воспринял факт, того, что у неё дома Домовой сидит на этом стуле как само собой разумеющееся. Только почувствовал себя не удобно, что занял его место и отметил про себя, что стул-то, и не особо комфортный, с жёсткой тёмной кожаной подушкой по центру деревянного сиденья и рядом гвоздиков с крупными ребристыми латунными шляпками по периметру подушки. Стул, словно услышав моё состояние не комфорта на нём, начал давить мне на тыльную сторону коленей деревянной частью сиденья, а ребристые шляпки гвоздей начали цепляться за трико. Кожаная подушка стала казаться вообще сделанной из камня – настолько она не прогибалась под моим весом или пальцами, когда я с удивлением от накативших на меня ощущений начал ощупывать её. На этом чудеса не закончились. Я неожиданно увидел, нет не увидел, а понял, что знаю об этом стуле гораздо больше чем можно было вообразить. Знаю, кто и когда сделал его деревянные части, знаю, из каких досок они были выструганы, знаю в какую жестяную банку из под говяжьей тушёнки был наструган столярный клей и как она нагревалась на примусе – кирогазе. Знаю, как забивались гвозди и почему у них такие шляпки, просто не было других подходящих. Знаю, что под толстой кожей находится плотно уложенная пакля и укладка действительно оказалась жестковатой даже на взгляд мастера делавшего этот стул. Я сосредоточил своё внимание на пакле и с захватывающим удивлением понял, что вижу не только мешок, из которого эта пакля бралась для набивки подушки стула, но и в какую погоду жали конопляные хлысты на поле и вижу как они всходят над землёй маленькими ростками. И услышал голос бабы Насти: – Да, так и учит, как ты со стулом увидел, да и по хозяйству подсказывает чего и как.

Увидел я во всех красках, словно наяву, с запахами, телесными и физическими ощущениями, зная, что если остановлюсь и начну всматриваться во что-то подробнее, то увижу суть ещё глубже. В тот момент моему детскому восприятию, способности держать внимание не хватило, объём информации хлынувшей на меня потоком выбил из кино – картинок – образов. А возможно, мне просто показали, как оно может быть и, что такое суть вещей.

Я вывалился из состояния «знания» и удивлённо посмотрел на бабу Настю. Стул больше не причинял мне неудобства. Всё будто отключили и он стал обыкновенным, никаким.

– Это, что же, они могут так прятаться, что каждый будет видеть их по своему? Кто как игру света и тени, кто как сгусток волос. Какие же они на самом деле?

– Ну чего же не посмотрел, пока стул разглядывал? Он тебе подсобил маненько, показал как, – спросила баба Настя, – Ладно, глядишь и увидишь ещё.

Довелось его немного разглядеть чуть позже: мохнатый кто-то похожий на детскую игрушку, покрытый прямыми волосами с ладонь длинной, с малюсенькими хитрыми глазами – лучиками, острой мордашкой с довольной улыбкой на всю её ширину.

Практикум по криминалистической технике

С дальнейшим разговором о том, что бы почитать, баба Настя дала мне всего ту же пару – тройку книг, о которых я упоминал ранее. Одна из которой была посвящена криминалистике. Название я точно не помню, но скорее всего это был “Практикум по криминалистической технике”. Книга в мягкой обложке, возможно, 70-х годов издания. Думаю, я её впоследствии потерял при переездах, хотя, может быть, и лежит она где-то до сих пор в коробках. И рассказала как эта, нетрадиционная для деревни, книга попала в «домашнюю библиотеку» бабы Насти. Возможно этот рассказ является самым важным из того, что я успел узнать пока гостил у неё.

Разговор состоялся когда уже вечерело, баба Настя что-то, по своему обыкновению, в пол голоса, рассказывала маме. Тут, та меня позвала,– иди сюда, послушай, что баба Настя рассказывает как человек может в свет превращаться.

Я подошёл. Баба Настя повторила:

– Когда Фёдор Степанович ушёл. То ушёл он из этого мира со своей телесной оболочкой.

Это было настолько поразительно, услышать, что я на какое-то время соображать перестал от удивления. Какое-то она слово тогда сказала, что-то вроде, воссиял или засветился. Она ведь по началу, больше это маме рассказывала. Но я запомнил совершенно точно, что он не умер, а именно ушёл из этого мира, при этом тело обратилось в Свет, в Сияние и исчезло из этого мира. Сказала она тогда – Кто знал, как не умирать, Те не умирали просто так, а уходили вместе с телом. А он знал.

Дальше рассказывала, что потребовалось оформить его, вроде как, смерть юридически. – Был человек здесь, а теперь его нет, – рассказывала она. Позвонили они в милицию. Объясняли, что к чему по телефону, сначала она сама, а потом её подруга. Звонили из приёмной какого-то госучреждения, может и совхоза. Там и телефонных автоматов на улицах не было. Так, мол, и так, нет его больше на этом свете.

– А тело где, – спрашивают?

– И тела нет. Вместе с телом ушёл. – Ну говорит, – нас старых бабок, молодёжь-то, не поняла, думает, мы так, иносказательно, вроде как, говорили. А мы говорили всё как есть – прямо. Только сразу позвонить тогда в милицию не получилось, а по какой-то причине лишь через некоторое время, – добавила она, на мгновение замолчав, словно перенесясь мыслями в те события.

Толи девять дней, то ли сорок прошло. Я не ухватил причины по которой они так сделали.

Да и приехать они тоже не сразу смогли. Или машины на ходу не было – в ремонте была, то ли из-за бездорожья, вызванного распутицей и как следствие раскисшей дорогой. Ну, в общем, приехали в итоге. На “Уазике” приехала целая бригада: участковый, следователь и криминалист. Даже с криминалистическим чемоданчиком. Это она особо выделила – он практикант молодой был, очень ответственно к делу относился – хотел даже отпечатки пальцев снимать. Посмотрели и сказали, – а чего тут делать. Он пропал в самом конце зимы – начале весны, столько времени прошло, что и следов не осталось.

Участковый знакомый был. – Так, говорит, бабушки. Я так напишу, что он по весне по воду пошёл на речку и провалился под лёд. Тело течением унесло и по этому найти не представляется возможным.

– Нас три бабушки было и ещё дедуля один. Переглянулись мы меж собой. Ладно пиши, так чего уж там. А, до речки-то, прилично будет. Пойдёт он по воду весной туда…

Криминалист – практикант книжку так и оставил мне. Говорил, – почитать, может, мол, что и вспомнится, или внимание за какую деталь зацепится. Чувствовал видать, что не просто с исчезновением тела всё было.

Когда я уже закончил этот рассказ, в очередной раз по ассоциации, всполохом пришло воспоминание и он получил важное, на мой взгляд, продолжение: всплыло слово – Сведовид.

Световид или сведовид?

Точнее, как я тогда в своей обычной манере подурачиться подобрал под него слово пару, чтобы запомнить лучше было: «Световид – световод». Сведовидное моление.

Баба Настя не закончила свой рассказ словами криминалиста и одолевавшими его сомнениями, а нашла нужным пояснить и рассказать дальше:

– Он через Световид ушёл возжегши серёдку – душу. Через это всё тело в свет превратилось и он исчез из этого мира. Ушёл в теле.

– Что такое Световид, я не слышал ни когда, знаю только, что такое световод, это оптоволокно, которое свет через себя проводит. На одном конце фонариком светишь в него, а на другом свет выходит, при том, что можешь это световолокно как хочешь изогнуть, только не ломать, а свет всё равно проходить будет, папа приносил домой с работы оптоволокно, – поделился я своими познаниями с интересом слушающим мои рассуждения бабой Настей.

– Нет, Световид, это один из древних богов – предков Славян. Его имя означает «ведающий свет».

– А как уходить в свет? – спросил я, в тайне надеясь, что мне сейчас «раз» и раскроют секрет, как превращаться в свет, уходить из нашей реальности, или становиться «без смертным», – Как это «сделал серёдку возжегши»? – я с ожиданием и с надежной смотрел на бабу Настю.

– Душу от всего наносного очистил, воспоминания перебрал, и через молитву Свет во всём себе возжёг. По весне, на Солнышке, на завалинке светом наполнился. От Солнца силу взял, – ответила баба Настя, – но ты не думай, что это просто и легко так сделать. Большой труд нужен. Оттого и жил на отшибе, почитай в пустой деревне, из трёх домов по лету, да один зимой, чтобы не мешали ему.

– А куда он ушёл-то, через моление? Где он сейчас есть? И как это в Свет?

– Засветился весь изнутри, и растворился в этом мире. На вроде, как если творог в воду положить. Что с, творогом-то, случится? – ответила баба Настя.

– Ну, творог мы в воду никогда не клали. Мы брынзу кладём, вымачиваем её, чтобы она не такая солёная была, – живо представив картинку ответил я, – только не понятно, она ведь всё равно вроде как не растворяется в воде.

– А, воду-то, когда сливаешь, с брынзы твоей, какого цвета вода становится? – спросила баба Настя, – всё одно творог, только солёный.

– А понятно, вода-то, и в правду мутная становится, брынза ноздреватая какая-то выходит. Получается, если много воды, то она вся в ней растворится, – сообразил я, – это, что и человек так раствориться, выходит, может?

– Так, да не совсем так. Правильно, это называется растворожится в Свет. А тело оно и так прозрачное для света, посмотри на свет через руки. Фонарик свой возьми аль завтра днём на Солнце попробуй. Я вытащил фонарик «жучок» и начал, жмякая ручку динамо, старательно просвечивать пальцы, пытаясь понять, – а как же кости, неужели и они в свет превращаются?

– И вот ещё, что, ты брынзу свою, если растворожишь, обратно створожить можешь? Была одна форма, низкая и круглая, как от одной чашки, в которой по-перву творог делал, а как растворожил и снова створожил стала другая, как от другой чашки, или банки.

– Наверное можно, – задумался я, – я не делал никогда такого.

– Вот поразмышляй на досуге, что это даёт, если тело наше можно растворожить в Свет, вообще растворожить и по новой створожить, такое какое тебе надо.

– А что за молитва такая? – поинтересовалась мама.

– А вот, – «Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни», есть ещё Азбучная молитва. Она начинается «Азъ ѐсмъ Свет Ми́ру». Это Православие взяло от древних богов. Это не просто молитва, через неё «возносились», как священники говорили, но по сути дела, с её помощью. Кто знал, и сумел, те уходили из этого мира и становились Светом. Говорить же нужно так: «Я есть Свет» или «Азъ ѐсмъ Свет». Но только не с этого начинать надо. Сначала надо от пут – опор избавиться, точнее подменить их Любовью, потому как иначе мы опоры почти всегда с мясом и болью вырываем. Обиды, что как не выломанные мо́стыши – опо́ры? Почему так? Гордыня зверем лютым сидит. Нет, не Творец – Зиждтелель, не Бог во главе всего, а наши Желания. Души приходят в этот мир каждая за своим Послушанием. Приходят чему-то учиться и учатся они через столкновения с твердьями мира, с дверью, вон лбом, как ты давеча (я действительно в тот день чуть не открыл двери лбом о чём-то задумавшись и отвлекшись на разговоры) или людьми – другими Душами. Только мы не понимаем, что это всего лишь школьные учебники души́ пришедшей, в этот мир. Вот и начинаем беситься и кричать на учебники, рвём их, а им – то чего, что мы на них орём. Через это и строим, а им то что? Ведь, они лишь, учебники, проводники промысла Творца.

– Как путы не рвать, а подменить? – спрашиваю я, не понимая причём здесь школьные учебники, но удивляясь тому, откуда она может знать об этом прошествии, произошедшем, когда меня на сильно заставляли заниматься летом, я тогда порвал учебник математики.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.