Анатолий Мусатов
Короли садов Мамоны

Глава 1

Ещё сверху, спускаясь с Братеевского Князев увидел рынок у марьинского метро. Владимир вспомнил, что Ольга просила купить маринованных огурцов и черемшу. «И сигареты надо прихватить», – машинально подумал он, выбираясь из плотного потока машин на поворот.

Людской водоворот, толчея и сутолока вызвали у Владимира унылое раздражение. «Поберегись!..», – донеслось вдруг сзади, вместе с нарастающим шлёпаньем колёс по грязи. – «Посторонись… в стороночку, пожалуйста!..». Князев едва увернулся от надвигавшейся на него тележки, доверху груженой грудой коробок. Своим маневром он чуть было не сшиб какую-то тётку. Смачная теткина ругань стала предвестником его несчастий. В следующее мгновение с тележки, в результате крутого маневра, сверзились все коробки. Оторопевший Князев тут же был забрызган ядовито-вонючей грязью:

– Ох, ты, мать честная, хрен криворукий! Что же ты, обалдуй, сделал! – едва смог выговорить пришедший в себя Владимир. Рабочий, успевший выйти из ступора, в который его повергла случившаяся катастрофа с грузом, ответствовал Князеву в его же стиле:

– Хавало своё нужно разевать меньше! Из-за тебя всё получилось, а ему кто-то виноват, видите ли!

Выпрямившись, он вдруг внимательно оглядел Князева. Усмехнувшись, с какой-то непонятной интонацией в голосе, добавил:

– Да ладно, мужик, не расстраивайся, счас будет всё путём! Пойдем ко мне в бытовку, там есть у меня щётки и вода. Только вот ящики соберу.

Скинув измазанный грязью когда-то ярко-оранжевого цвета жилет, рабочий мотнул головой на противоположный угол:

– Вон вода, щетки и поролон, им хорошо грязь оттирать. Я сейчас приду. Не переживай, сюда никто не придет, а если хочешь, я тебя закрою.

Владимир кивнул головой. Прекрасно! Пусть этот работяга как раз сделает то, ради чего он здесь:

– У меня к вам большая просьба, пока я тут буду чиститься. Если вас не затруднит, не могли бы вы кое-что купить? За мной не заржавеет.

Объяснив рабочему, что ему нужно, Князев сунул тому деньги. Всё время, пока он возился с одеждой, не мог отделаться от странного чувства, происхождение которого никак не мог объяснить. Щелкнувший замок прервал его размышления.

– Получай заказ, – сказал мужчина, выкладывая на стол из пакета небольшой сверток. – А вот это для нас, – добавил он, вытаскивая оттуда же бутылку водки, хлеб и ещё что-то, завернутое в бумагу. – Я тебя не очень задержал? – ухмыльнулся он, всё так же странно глядя на Князева.

– Да нет, всё в порядке. Я как раз закончил, остальное дело химчистки.

Рабочий присел на край грубо сколоченной скамьи. Критически оглядев, стоящего перед ним Владимира, сказал всё с той же необъяснимой усмешкой:

– Узнаю «брата Колю». Хотя ты на «денди» сейчас не очень тянешь, но всё такой же, – огурцом! Не, тебя и вправду годы не берут. Ну, да ладно, садись за стол. Сейчас по стакашке хряпнем за столь чудесное явление божьей милости остальному народу в моем лице.

Пока рабочий возился на столе, Князев с крайним недоумением обмозговывал сложившуюся ситуацию: «Странный мужик… с присвистом, что ли? Впрочем, этот явно тянет на алкаша, а они все такие…». Глядя на сомнительное пойло, дипломатично ответил:

– Не могу, шеф, извини, за рулем я. Так бы за милую душу, был бы повод…

Мужчина хохотнул и покрутил головой:

– Повод, говоришь? – как-то весело и с вызовом произнёс он, – сейчас будет тебе и повод. А что, мой дорогой Володичка, неужто я и вправду так сильно изменился, что ты, мой бывший лучший дружок, не можешь меня признать?

Стоявший перед ним седоватый мужчина с мятым, заросшим лицом, наверняка зацепил шестой десяток. Нервно дрожащие, узловатые пальцы чисто волевым усилием сжимали стакан. Его сутулый, костистый остов довершал образ типичного представителя люмпенской «знати». Сознание Князева категорически отказывалось вписывать стоявшее перед ним «нечто» в круг своих знакомых. Пожав плечами. Князев вежливо полюбопытствовал:

– А откуда вы меня знаете? Впрочем, не вы ли делали ремонт у меня года два назад?

Мужчина пожевал губами. Меланхолично мотнув головой, хмыкнул:

– Точно, шеф, а ведь вспомнил! Это делает честь твоей памяти. А-а-пракинем по поводу!

Содержимое стакана, булькнув, исчезло в его горле, а энергичный хруст огурца подтвердил успешное окончание действа. Шумно выдохнув, рабочий отставил стакан. Заметив на лице Князева недоумённо-озабоченную мину, мужик намеренно деловым тоном произнёс:

– Да будет так напрягаться! Мало ли фантазий бродит в голове у алкаша. Извини, если что не так…

Князев пробормотал что-то вроде «да ладно, ничего, бывает…». Как-то неловко, боком продвигаясь к двери, он уже было открыл её, как вдруг услышал:

– Эй, милый мой Маню, как поживаешь? Привет тебе от Ролана…

Князев не сразу осознал эти несколько слов, настолько это показались они ему неправдоподобными. Но едва до Владимира дошел их смысл, он, изумленно покачивая головой, выдохнул:

– Не может быть! Неужели это ты, Андрей?!

Нахлынули потоком воспоминания, как будто и не было многих десятков лет, под гнётом которых исчезла, выветрилась восторженность и романтика юных душ. Это было время, когда экранные герои Алена Делона и Лино Вентуры творили кумиров. Время, когда двое неразлучных приятелей, выходя из темноты кинозала, мужественно сдерживая слёзы, старались не заметить их в глазах своей спутницы. И, прощаясь на студенческие каникулы, обнимались, говорили друг другу: «До свидания, мой милый Ролан…», «Не забывай меня, мой дорогой Маню…».

В кабинете главврача все так и светилось от гневной ауры четырех возмущенных женщин. Изрядная часть гневной субстанции отражалась на слегка одутловатом лице большой, грузной особы. Явно перегруженное ее телесами кресло жалобно скрипело. Андрея увлекла очевидная картина неотвратимой и близкой катастрофы. На мгновение позабыв о ситуации, по причине которой находился здесь, он невольно пару раз хмыкнул.

Это не осталось незамеченным. Одна из стоявших около стола, этакая маленькая, ладненькая бабенка, (на ней даже халат сидел как-то борзо), всплеснула такими же маленькими и ладненькими ручками. И будь тут посторонние люди, несведущие об иерихонском свойстве голоса сей бабенки, то непременно случилась бы с кем-нибудь из них неприятная неожиданность, – так она взревела. Голуби, сидевшие на подоконнике, несмотря на двойные стёкла, сорвались с места, будто над ними внезапно раздался удар грома:

– Нет, вы посмотрите на него! Тамара Витальевна, он еще смеется! Ему плакать надо! Он ухмыляется, вишь ты! Разломал аппарат, то так и скажи, а не строй из себя цацу обиженную! Тамара Витальевна, добрейшей души человек, простит, если отдашь, что вытащил оттуда. Уйдешь по-хорошему…

Но это, по-видимому, не входило в планы её дородной соседки. Подключив свой фальцет, на который перешла от переполнявшего её негодования, она трагическим воплем озвучила свой контраргумент:

– Да ты что, Зина Ивановна, аппарат стоит пятнадцать тысяч, не списанный! Он его раскурочил, а я буду отвечать! Я не просила переносить его в подвал! Кто ему об этом сказал, я не знаю, но пока аппарат не восстановят, я ничего подписывать не буду! Через мой труп!

Огромная кубатура тела главмедсестры, такого же грузного и рыхлого, как и телеса её обожаемой начальницы, словно бы тут же превратилось в воображении присутствующих дам в означенный ею предмет. Воцарившееся молчание доказало, какое разительное впечатление она произвела на закаленные в этом плане умы опытных медработников.

– Да что вы такое говорите! – Кресло резким скрипом отозвалось на протестующий жест Тамары Витальевны. – Конечно, ничего подписывать мы ему не будем, пока он не восстановит аппарат, не правда ли, Надежда Петровна? Андрей Васильевич, верните нам только детали, и мы с вами расстанемся по-хорошему.

Слабый, как бы умиротворяющий голос Тамары Витальевны породил в воображении Андрея образ этакой сладкозвучной сирены. Чем заканчиваются встречи с такими существами Андрей был осведомлен с глубокого детства. Вздохнув, он сказал:

– Нет, Тамара Витальевна, при всём моём уважении к вам, исполнить вашу просьбу я не могу. Грех брать чужое деяние на себя. Мы с вами битый час толкуем об этом, но вы никак не хотите меня услышать. У меня даже создалось впечатление, что вы хотите списать на меня кучу всякого добра, исчезнувшего из вверенного вам здания в неизвестном направлении. А так как вы прекрасно знаете, что мне эти направления тоже хорошо известны, то я представляю, сколько зайцев вы смогли бы пристрелить, поддайся я вашим уговорам. Я верно обрисовал ситуацию?

Пока Андрей произносил свою тираду, лицо Тамара Витальевны медленно претерпевало дивную метаморфозу. С каждым словом Андрея оно словно каменело. Когда он закончил, она вполне могла изображать собой добротную копию сфинкса где-нибудь в египетских пустынях! Сходство было настолько разительным, что можно было не опасаться быть обвиненной в подделке! И, тем не менее, её каменному прототипу не хватало только одного – столь одушевлённого взгляда, чтобы вложить такую силу чувств в одно-единственное слово:

– В-в-о-о-н!!!

Влети сейчас в окно стая гарпий и обруши на него весь свой запас медных стрел, Андрей был бы менее ошарашен. Что там гарпии, фурии и прочая мифологическая нечисть по сравнению с ураганным обвалом луженых слов! Будь они хоть чуть-чуть материальнее, чем просто напор звуков, сотрясших воздух, сродни убийственному торнадо, Андрей был бы неминуемо уничтожен стихией!

– А-а-ах! Негодяй! Жулик!.. Честных людей так!

– Аферист! Неблагодарный!..

– Змей подколодный! Под суд его!..

– Полицию, полицию вызывайте, там ему…

– Тамара Витальевна, звоните начальнику!..

–Там ему пропишут, мозги-то вправят!.. – Давить таких надо!..

– СМЕРТЬ ЕМУ!

– ?!

В кабинете воцарилась могильная тишина. Эта пара слов, будто невидимым кляпом заткнула широко раскрытые рты. Лишь через несколько мгновений столбняк, охвативший цвет местных лекарей-администраторов, был прерван тяжелым дыханием и стуком возбуждённых сердец. Возвращая на место выпавшие было из орбит глаза, Тамара Витальевна натужно выдохнула:

– Кто?.. Зачем это сказал?..

– Это сказал я, – раздался голос Андрея. – Исходя из логики, я просто озвучил чью-то следующую реплику.

Трухнова, сохраняя на лице все ту же трагикомическую маску, с видимым трудом осмысливала услышанное. Она медленно переводила взгляд с одного лица на другое. Нечто, увиденное ею, заставило Тамару Витальевну ощутить изрядный дискомфорт. Бедная Зина Ивановна! Уже давно войдя в раж, о чём свидетельствовали багровые пятна на её скулах, крепко держала в воздетой руке орудие труда. Утюг, которым недавно разглаживала шторы в кабинете, она явно собиралась применить не по назначению. Стой Андрей где-нибудь поближе, как знать, – сбылись бы пророческие слова!

– Зина Ивановна, Зина Ивановна! Что вы делаете? Отдайте утюг! Надежда Сидоровна, заберите у неё утюг!

Тамара Витальевна нервно зашарила рукой по столу в поисках графина с водой. Залпом осушив стакан, она, не переводя дыхания, прошипела:

– Чтобы духу твоего сейчас же здесь не было! Ты меня понял, Андрей Васильевич! Никакого имущества, никаких своих вещей ты не получишь! Жалуйся куда хочешь, кому хочешь, мерзавец, – не видать тебе их как своих ушей! Зина Ивановна, завтра же закажите машину и вывезите их на свалку! Всё, все расходитесь, идите работать! Татьяна Израилевна, останьтесь.

Секретарша Трухновой, брезгливо тряхнула коротко стрижеными обесцвеченными прядками. Ссутулившись по привычке, она торопливо протиснулась к столу. Тамара Витальевна, скользнув мертвенно-ледяным взглядом по лицу Андрея, уперла его в переносицу секретарши и процедила:

– Татьяна Израилевна, скажите ему, что он свободен. Хватит отравлять здесь атмосферу. Трудовую он получит, как только выйдет приказ. Пишите…

Андрей не стал больше задерживаться. Что-либо доказывать и объяснять не имело смысла. За пять лет работы в «тесных объятиях» здешней тёплой компании он постоянно ощущал себя каким-то инородным телом. Безуспешные попытки найти хоть какое-то взаимопонимание разбивались о кондовое самодовольство власти невежественных людей. С Трухновой Андрею не часто приходилось иметь дело. Все его отношения с начальством замыкались на трёх, весьма примечательных фигурах.

Одной из них была сестра-хозяйка. Ее стати поражали. Это была одушевленная «девушка с веслом»! Еще она запомнилась Андрею жадным оценивающим взглядом неудовлетворённой фемины. При каждом удобном случае не упускала возможности разговорить Андрея на сексуальную тему. Заканчивала она свои экзерсисы сакраментальным «Все мужики после сорока пяти ни на что не годны». При этом ее испытующий взгляд насквозь пронзал Андрея. Тем самым, она пыталась пробудить в нем хоть каплю заинтересованности более чем прозрачным намеком. От нее так и истекало: «Докажи, что это не так!».

Андрей вяло протестовал против огульного окучивания представителей мужского пола. Ливадия Васильевна видела безуспешность своих попыток. Но, имея большой опыт по части отказов, она не падала духом. Расцвечивая улыбкой рябое, лошадиного покроя лицо с такими же крупными зубами, сестра-хозяйка проявляла в этом завидное упрямство. В неугасимой надежде на невообразимое, чудесное стечение обстоятельств, изобретала всё новые варианты для своих рандеву с Андреем. Впрочем, её прагматичный ум понимал всю тщетность таких попыток. Поэтому ей приходилось самой выступать в роли кузнеца своего счастья.

А уж что за умница, что за смелая и решительная женщина, эта Ливадия Васильевна, Андрей познал в полной мере одним жарким июльским днём. Смахнув крупные капли пота на последний из двадцати мешков весом с полсотни килограммов, которые они привезли из прачечной, Андрей в изнеможении упал на один из них. Раз в месяц Ливадия Васильевна устраивала ему эту «каторгу». Но сегодня она превзошла саму себя. Андрей почувствовал её настроение уже с утра. Столкнувшись с ним в коридоре шестого этажа, Ливадия Васильевна, подойдя вплотную, сказала: «Андрей, никуда сейчас не исчезай. Через полчаса придет машина. Поедем в прачечную. С Зиной я договорилась». Выговорив всё это на весьма ощутимом нервном тоне, Ливадия Васильевна скользнула по нему своим широким торсом. Учитывая весьма просторные размеры коридора, ее маневр для постороннего взгляда выглядел бы немного странно.

Поездка обернулась для Андрея сущей пыткой. Сидя в кабине грузовика, Андрей ощущал бесконечные попытки Ливадии Васильевны возложить свое разгорячённое тело на его истерзанный левый бок. Отодвигаться было некуда. Андрею оставалось только терпеть и удивляться странному физическому явлению. Каким-то образом Ливадии удавалось, вопреки закону тяготения, переменить направление веса своего чугунного тела с вертикального на горизонтальное.

Распластавшись на мешке, Андрей был не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Он мечтал только об одном, – скорее очутиться в подвале и нырнуть под душ, который там смастерил. Но, видно, судьба на сей раз решила основательно поиздеваться над ним. Обустроившись в одной из извилин, одуревшей от любовного томления, бабы, она насмешливо наблюдала, что будет дальше. Опустившись в стоящее напротив Андрея кресло, Ливадия Васильевна, словно бы в изнеможении откинула голову на спинку. Её руки, бессильно повисшие по обе стороны, ещё больше подчеркнули объемные формы грудей. На них, под шелковым халатом, проступали торчащими оливками положенные природой завершения этих богатств.

И это всё было бы ничего. Но, к своему великому удивлению и ужасу, Андрей обнаружил, что Ливадия Васильевна поставила на этот день, как на кон, всё, что имела в наличии из арсенала женского естества. Прямо на уровне его лица, не далее, чем в полутора метрах от себя, Андрей увидел широко распахнутые ноги сестры-хозяйки. Обширная панорама того места, которое женщины тщательно скрывают в силу природной стыдливости, открылась перед ним во всех своих подробностях.

Измученная и раздираемая желаниями, Ливадия Васильевна, видимо, потеряла всякий контроль над собой. Как полководец, она выдвинула на позиции последний резерв. На этом поле битвы бывают и выигравшие, и побежденные, но частенько встречаются и воздержавшиеся.

Но нейтральный вариант Ливадия Васильевна не могла даже вообразить. И потому в этой сцене имелось то, что имелось в наличии: голая Ливадия Васильевна и закаменевший от безнадёжности положения Андрей. Он всеми порами ощущал приготовленную ловушку. Стоит ему себя как-то обнаружить, – кашлянуть, чихнуть или просто пошевелить пальцем, – он пропал.

Единственное, что он смог себе позволить, так это перевести взгляд куда-то вверх. Но, как оказалось, лучше бы ему было бы этого не делать. Его взгляд уперся в огромные, черные провалы зрачков Ливадии Васильевны. Глядя на ее перекошенный от страсти рот, все мысли, кроме одной, разом покинули его: «Всё, амбец!».

В себя он пришел от хриплого шепота: «Давай расслабимся, Андрей? Я тебе сейчас спиртику налью. Ты не бойся, сюда никто не войдет и искать не будет. Я сказала Зинке, что после прачечной мы уедем в магазин рабочей одежды, а оттуда прямо домой». Услышав это, Андрей впал в состояние прострации. В голове беспощадной, жалящей осой снова заметалась мысль: «Пропал, точно пропал…». Ливадия Васильевна, соскользнула с кресла на колени. По полу прокатилась весьма ощутимая дрожь. Подползая, она возбужденно шептала: «Сейчас, сейчас всё устроим Андрюша, как захочешь…».

Нет, все-таки изобретателен и силен духом человек в минуты роковые! Андрею помогло именно то, что для других обернулось бы несчастьем. Он не упал в обморок, не заорал в приступе безотчётного страха. Напротив! Его посетило известное всем и каждому состояние «дежа вю». Как ни странно, оно вернуло ему ясность мысли. Касалась эта ясность мысли даже не его самого, а какого-то образа, в шкуре которого он сейчас оказался. И точно!

Едва он об этом подумал, как ему представилась место из гоголевского «Вия». Ползущая на коленях женщина, с трясущимися от возбуждения руками, – карикатурный образ ведьмы-панночки, сам он в образе Хомы Брута, спасающегося от напасти при помощи мелового круга, – всё совместилось, всё сплелось в фантасмагорической картине миража и действительности.

Если бы он верил в нечистую силу, то положил бы на себя крестное знамение. Но, к его великому сожалению, не верил он ни в первое, ни в возможности второго, как в действенное средство своего спасения. В нашей жизни, плоской и будничной, если и придётся случиться чуду, то где-то там, далеко за горизонтом. Здесь же, рядом с нами, чтобы мы могли прочувствовать его, осознать и насладиться сопричастности великой тайны, увы-увы, не данной нам от рождения, этого не случается никогда! Но есть всё-таки и в нашей убогой юдоли моменты, которые мы приравниваем к божественной благодати, ниспосланной нам! Одновременно ужасаясь и умиляясь собственной богоизбранности, мы охотно принимаем эту данность.

Нечто подобное, похожее на чудо, случилось и на сей раз. Если читатель припомнит, бурсака Хому Брута и финдиректора Римского из славного булгаковского Варьете, да и несть числа иже с ними прочим, от нечистой силы спасли крики горластых петухов, К Андрею спасение пришло в виде банальнейшего рёва спускаемой воды в унитазном бачке за стеной. Там находился туалет, который, по счастливой случайности, он отремонтировал накануне.

«Спасён…», – молнией высветились во мраке безнадежного томления простые и вместе с тем, такие чудесные, божественные шесть букв! Андрей встрепенулся. Прерывающимся, от вполне понятного волнения голосом, хрипло выдохнул: «Лида… постой, мне в туалет бы… я быстро». Отцепив жаркие, потные ладони сестры-хозяйки от своих колен, он перевалился через баррикаду мешков. В следующее мгновение, отперев дверь ключом, Андрей скрылся за ней…

На следующий день, прибыв утром в кабинет Зины Ивановны, заместителя главврача по хозчасти, его непосредственного начальника, он увидел там Ливадию Васильевну. Она сидела на диване, положив, нога на ногу. Поигрывая небольшим журнальчиком, сестра-хозяйка разговаривала с завхозом. При виде вошедшего Андрея, Ливадия Васильевна замолчала. Выждав многозначительную паузу, она сказала:

– Ну ладно, Зин, поехала я. После обеда занесу.

Ливадия Васильевна поднялась с дивана. Неторопливо обойдя стол, она направилась к двери. Она надвигалась на Андрея с каменным, холодным лицом, как ожившая статуя командора. За те пять шагов, которые она сделала до выхода, Андрей успел понять; во-первых, – вчерашнее утро многое изменило в раскладе отношения к нему со стороны администрации; во-вторых, что некоторые вещи нельзя игнорировать, как того хочется; в-третьих, что у него отныне появился враг, – отвергнутая и, стало быть, униженная, оскорблённая женщина, а, значит, враг, которого не пожелаешь даже своему врагу. И тут же, следуя расхожему выражению «не отходя от кассы», Андрей постиг смысл томимых его неясных предчувствий, скрывавшихся за лаконичными «в-четвёртых», и «в-пятых».

– Андрей Васильевич, – пряча глаза, сухо обратилась к нему Зина Ивановна. – Где зимние сапоги и куртка? Лида просила принести их сегодня.

Андрей усмехнулся и спросил:

– А зачем они ей понадобились? Вроде бы не сезон.

– Ревизия у неё скоро. Она собирает всю спецодежду.

– Да? – Андрей хмыкнул. – И с чего бы это? За шесть лет никогда ничего не сдавали, а тут на тебе!

– Ну, я не знаю! – Зина Ивановна стала суетливо перебирать какие-то бумажки на столе. – Тебе-то что? Принеси их и всего-то делов.

– Да если бы так, Зина Ивановна! Вы же прекрасно знаете, что весной, когда я красил контейнеры, всю куртку залило краской, так что потом я её выбросил. Носить-то её было совершенно невозможно. И с сапогами та же история. До этого я всю зиму ходил с разорванными подметками. Вспомните, сколько я раз просил купить Лиду мне новую рабочую обувь. У неё всегда была одна отговорка – деньги потрачены на «другое». Хотя я спрашивал у нашего экономиста, почему я должен работать в мокрых сапогах, из-за того, что Лида решила сделать выбор не в мою пользу. Так Галина Михайловна прямо мне ответила, что на «другое» выданы другие деньги, а деньги на сапоги находятся у Ливадии Васильевны. Вот из этого я и сделал вывод, что деньги были потрачены действительно на «другое», сами понимаете, какое «другое»!

– Я ничего не знаю! Это ваши дела, разбирайтесь сами.

Изворотливая Зина Ивановна знала, как извлекать выгоду из ситуации, в которой оказывался любой её сослуживец. Как всегда, она начинала пристрелку издалека. Безошибочно выбирая путь к достижению цели, она так ловко манипулировала ситуацией, что её политические ходы воспринимались не иначе, как жертвенное благодеяние.

– Не знаю, – повторила она. – Опять мне с Ливадией разбираться! Когда вы будете сами устраивать свои дела, на самом-то деле. Головой надо думать! И Лида тоже мне деятель! Устроила бардак, а я тут отдувайся за всех. Ладно, разберемся. У тебя на сегодня заявки есть? – меняя тему разговора, спросила она Андрея.

Получив утвердительный ответ, Зина Ивановна на мгновение задумалась, но, тяжко вздохнув, как бы ненароком обронила:

– Ну, хорошо, заявками займешься после, как приедешь. Иди сейчас в подвал. Там, у входа я положила три мешка с картошкой, ну, ещё мешок со стиральным порошком. Две раковины посмотри там у себя. Выбери голубые. К Витальке в машину погрузишь и отвезёшь ко мне домой. Он подъедет минут через двадцать, подождешь его внизу. А с твоей курткой и сапогами я разберусь. Иди.

Виталька, сынок Зины Ивановны, был груб, неотёсан и мужиковат, к чему весьма располагала его приземистая, с заметным брюшком, фигура. Чадолюбие, свойственное Зине Ивановне, как матери-одиночке, определило её желание всегда видеть своего сынка подле себя. А посему, сразу же после окончания любимым чадом школы, устроила его в поликлинику водителем. Для этого Зина Ивановна, не особо напрягаясь, вытурила, то бишь, уволила по собственному желанию предыдущего водителя.

Сам же Виталька не горел желанием, постоянно находится под бдительным оком мамаши. Он весьма изобретательно использовал положение своей родительницы. Бесконечные халтуры требовали кучи израсходованных талонов на бензин. Тем самым Виталик добавлял своей матери изрядную толику лишней головной боли. Вкупе с этим, частенько приходилось ставить машину на прикол в автосервисе. Мастерство аса-водителя, каковым считал себя вчерашний школьник, требовало от его железного коня поистине безграничных ресурсов и такой же выносливости.

Андрей не стал ожидать появления любимого дитяти своей начальницы, а прямиком направился в мастерскую. Он по опыту знал, во что выльются эти двадцать минут в вольной трактовке Виталика. Через сорок пять минут загремела железная дверь входа в подвал. Голос с интонацией бывалого, видавшего виды, молодца с небольшим налетом дефекта речи, объявил Андрею о его появлении:

– Андрей Васильевич, вы здесь! Ну, чё, поехали!

– Поехали, поехали… Подгоняй машину поближе, таскать надорвёшься.

Андрей закрыл мастерскую и, подойдя к мешкам, спросил:

– Куда это столько картошки? Дома она ведь сгниет. Молодой скоро полно будет.

– А это не домой, все в деревню увезу. Поликлиника по дешевке на базе взяла. Мать себе три мешка отобрала. Чего не взять, если бесплатно. Кабанчикам, блин, классная кормежка. – Виталик выплюнул жвачку и по-деловому спросил:

– Мне тут пару кранов нужно. Мать сказала, что у вас есть.

Андрей молча взглянул на стоявшее перед ним завхозово чадо, молодое, но, видимо, очень-очень раннее и вздохнул:

– Тебе, что, сейчас дать? Мне их поискать надо – время уйдет.

– Да не, потом прицеплю, в натуре. Сейчас поехали, а то мне ещё пару приколов продвинуть надо.

«М-да, парниша без комплексов, – меланхолично подумал Андрей, – его уже ничем не проймешь, не сдвинешь. Как танк будет переть и давить, – передавит всякого, включая «корыто раздолбанное», то бишь свою мамашу». Именно так эта юная смена поколений обрявкала свою «старуху» в недавней ссоре, свидетелем которой в кабинете у Зины Ивановны случилось быть Андрею.

Вполне возможно, что Виталик не без оснований употреблял эпитеты такой крепости и характера. Поговаривали, что своему появлению на свет он обязан весьма неординарному обстоятельству. Любимое дитя было зачато родителем, умершим в пылу любовной борьбы на теле своей обожаемой супруги.

После смерти мужа, новоиспеченная вдова, не мудрствуя лукаво, принялась пересматривать свои взгляды на мораль. В конечном итоге, ее кредо приобрело форму лапидарности: «Лучше иметь богатого любовника, чем бедного мужа».

Кто вознамериться осудить бедную вдову, к тому же оставшуюся с тремя детьми на руках, автор первым бросит в того камень! Мы упоминаем эти факты не ради потехи или осуждения. Здесь важна лишь истина, которая одна и распоряжается поворотами судьбы, простирающей перед нами дороги жизни.

Что ж тут поделаешь, если, будучи ещё молодой и привлекательной, наша Зина Ивановна пустилась во все тяжкие. И пусть дорога, выбранная ею, испокон веков считалась среди честного люда, будем говорить, не совсем достойной для уважающей себя женщины. В конце концов, всё её усилия были направлены для блага её чад. Не её вина в том, что злые соседские языки доносили до юных умов, ещё не умудрённых тяжким жизненным опытом, не совсем лестные слухи об их дорогой родительнице.

К тому же, можно понять состояние мальчишки, в присутствии которого бессердечные взрослые парни живо обсуждали благосклонность и прелести его матери? Сколько крови было пролито из разбитых носа и губ, в попытке изменить их мнение, сколько синяков и шишек было получено им по этому поводу. Но что поделаешь! Та самая неумолимая житейская истина постепенно раскрывала перед ним суть бесконечного мельтешения разного рода мужчин в их квартире.

В прописных скрижалях жизни отмечено, что не одними благими намерениями измеряется конечный результат усилий. Прав, тысячу раз прав маститый политик, сказавший: «Хотелось, как лучше, а получилось как всегда». Бедная Зина Ивановна сумела уберечь своих дочерей и сына от преступного мира, наркотиков и проституции, этих «сцилл» и «харибд» бедности, но ничто не приобретается безвозмездно.

Была пища и кров у её детей, одежда модная и престижная аппаратура, и даже (что вызывало зависть у людей, по рангу и благосостоянию своему стоящих много выше) новенькая иномарка (как? откуда?). Но судьба, дав всё это, взамен предложила на выбор одну из трёх рунических надписей, высеченных на камне у распутья: «Направо пойдешь, – коня потеряешь. Налево пойдешь, – жизнь потеряешь. Прямо пойдёшь, – богатство найдешь, а честь потеряешь», – бесстрастно изрекал каменный оракул. Ворон, сидевший на нём, хрипло и насмешливо каркал, как бы говоря: «Выбирай, красавица…».

И чтобы ни выбрала Зина Ивановна, потери были неизбежны. Да и как она могла что-то выбрать, не потеряв при этом нечто более значительное. Не имела она ни школьного образования, ни воспитания, необходимого для того, чтобы выжить в огромном городе. Добавьте к этому полное отсутствие каких-либо связей и знакомств, хоть какого-нибудь кисельного родственника и вы поймёте, как были ничтожны её шансы в городе.

Город, словно взбесившийся зверь, алкавший человеческих душ, восстал призрачным колоссом богу наживы Мамоне. Этот бог, возникший из небытия времен, как беспощадный Молох перемалывал и более крепкие натуры, чем несчастная Зина Ивановна.

Страшила её нищета, повергали в ужас примеры злосчастных судеб детей своих товарок, жертвенными агнцами отданные на заклание всем порокам наступившего жестокосердного мира. Она ни минуты не колебалась, выбирая свою торную дорогу. Что для неё значило нечто эфемерное как честь, в сравнении с жизнью и благополучием её детей и её самой? Что ж, и в этом нельзя ни обвинить, ни упрекнуть нашу вдовушку-сироту.

Кто из нас не делал в своей жизни роковых ошибок? Таких, о которых по прошествии многих лет остается лишь горько плакать и посыпать главу пеплом? Нет таких среди нас, нету! Мы можем только сожалеть и сочувствовать друг другу. Но в том-то и беда, что ни вы, ни я не ощущали и сотой доли тех унижений и боли, которые пришлось пережить столь любимым отпрыскам нашей героини. Всё можно вынести в жизни и всё поправить, пока есть силы бороться. Но только одно нельзя вернуть на круги своя, объяснить и усовестить, – это уважение ваших детей к вам самим.

Принимая, как должное, все жертвы, вырванные тисками обстоятельств, детки вырастут и спросят: «Зачем было так?», «Зачем мы страдали?». Поверьте, никакие материальные блага не восполнят и сотой доли тех нравственных мук, на которые мы, сами того не желая, обрекали своих детей.

Стоит, правда, оговориться, что всё вышесказанное касается натур тонких и глубоко чувствующих, способных проникнуть в мир высокоорганизованной душевной материи. Что же касается любезной Зины Ивановны, то рассуждения в её адрес по поводу душевных мук и терзаний были бы также уместны, как огородная репа на модной шляпке утонченной красавицы.

Конечно, и ей не были чужды высокие движения души, эмоциональные порывы, страсти. Каждый раз, выскакивая перед ней, как чертик из шкатулки, они порождали бурю эмоций, на что Зина Ивановна реагировала со всей непосредственностью своей неразвитой натуры. О том, что она потеряла уважение своих детей, и что это представляет в цивилизованном обществе немалые моральные и нравственные ценности, Зина Ивановна даже и не догадывалась.

Ей не было неприятно то, что её сын именовал разными прозвищами, половину из которых она даже и не понимала, вроде «гульфика затёртого». Напротив, ей немало льстило то обстоятельство, что её Виталик уже в таком возрасте так независим и умён, а, значит, не пропадёт, выбьется в люди. Как страшный сон она вспоминала годы своего детства, гнилую, полуобвалившуюся, насквозь продуваемую избу, в которой спившаяся мужская половина держала на положении коз женскую. Вспоминала мать, которая, улучив момент, засунула в снаряженный узел несколько жалких рублей. Шепча воспалёнными от лихорадочной сухотки губами: «Беги доченька, беги отсюда», выталкивала свою дочь-подростка из избы…

Как и бывает частенько в жизни, из многих своих чад мать выбирает и приголубливает только одного, более остальных лю̀бого ей и причины такого предпочтения не объяснить никакими причинами. Остальные её кровинушки ничуть не уступают в своих сыновних либо дочерних качествах, и чаще превосходят избранника во всём, а вот, поди ж ты, – он баловень маменькин и всё тут!

В нашем же случае все более-менее объяснимо. Старшие дочки ничем не выделились из обыденного ряда событий, сопровождающих от родильного дома и по нынешние дни. Также, как и всем, случившимся жить на этом свете, в урочный час появились они из материнской утробы. Также они и продолжали свой путь по жизни, не принося Зине Ивановне никаких сюрпризов. И по истечении положенных природой рубежей, в свою очередь, сделали её бабкой.

Но Виталик был для Зины Ивановны не просто сыном. В ту роковую годину, когда страстные объятия любви были жестоко разорваны вечной и неумолимой разлучницей, забравшей её муженька, Зина Ивановна понесла. Через девять месяцев она благополучно разрешилась младенцем, – последним любовным «прости» её незабвенного Давилина.

Да и как же иначе отнестись к этой, чуть ли не мистической эстафете душ на грани жизни и смерти?! «Ох, чему-то бывать, смотри, Зинаида, неспроста такое случилось…», – усмотрев в этом чуть ли не перст судьбы, испуганно вздыхали близкие подруги, посвящённые в тайну рождения сына. «Быть ему непременно великим человеком, вот увидишь…».

Редко случается так, когда какое-либо неординарное событие остается в тесном кругу посвящённых. Пересуды да слухи поползли по двору, едва только обнаружилось её интересное положение. Что было само по себе уже удивительно, так это единодушное мнение вседворового совета кумушек, что тут не обошлось без нечистого. «Дитё у отца жизнь забрало, вот и думай…».

Хм! Автору сей непритязательной истории иногда случалось сталкиваться с непонятными ему явлениями в жизни. Но, так или иначе, разрешаемые им вопросы бытия по истечении какого-нибудь времени оказывались столь незамысловатыми, что он диву давался простой сути, в основе их лежащей.

Людям бывалым, конечно же, без сомнения понятны мотивы тех тайных бесед, которым (со знанием дела) неторопливо предавались почтенные бабули, да и не только они, сердешные. Сидя тихими летними вечерами на скамеечках, эти беспристрастные судии, поджимая губы, многозначительными взглядами провожали, отягощенную непонятным бременем, страдалицу Зину Ивановну.

Автору только теперь стали понятны хитросплетения мыслей народного пересуда и истинные их подоплёки и мотивы. И в самом деле, подумайте сами, посудите здраво, – ну какой же уважающий себя человек сможет предположить, что его сосед, или соседка избран самим всевышним для промысла своего. Да такого быть просто не может! И тем более, его дитя! Параллели, знаете ли, озноб берёт! Нет, быть того не может, чтобы он, а не я! – мучается завистливой мыслишкой уважаемый сосед. И потому, грядущему в мир младенцу был уготован, по вполне понятным причинам, бесовский имидж.

Господи, творец всего сущего! Во имя каких сил, твое создание, тварь одушевлённая, будет хулить себе подобного, не страшась гнева твоего! Ведь только одна мысль о вечном должна была бы остановить даже дерзкого в своих помыслах юнца! Что тут уж говорить о дамах преклонных лет, с великим тщанием разбирающих пути твои, о, Господи! Вот оно, истинное богохульство, обрекающее подвижников сей страсти порочной, на муки вечные и жаркое пламя геенны огненной! Аминь!

Глава 2

Веря Великой книге, мы постигаем, что вначале всех дел было слово. Нам нет нужды оспаривать сейчас эту истину. Поначалу она даже не кажется нам сколько-нибудь пригодной для употребления в простых житейских ситуациях. Но, если вдуматься, осмыслить сии сакральные слова без спешки и суеты, откроется мысленному взору вся бездна их правды и пользы для нас, человеков мелких и праздных.

Началась эта история тем, что были произнесены между двух людей некие слова. Впоследствии истинный смысл этих слов был меркантильнейшим образом изъят из обращения. Их первоначальное значение было препарировано действующими лицами, в зависимости от нужд и желаний, самым беспардонным образом.

Метаморфозы джентльменского соглашения (что само по себе было роковой ошибкой нашего героя, учитывая наступившие времена и нравы), протекали стремительно и необратимо. Понять же истинное положение дел стало возможным только по прошествии некоторого количества времени, исчерпав лимит которого, поправить ничего уже было нельзя. Наступил период статус кво. Однако, соорудив эту простенькую интригу, поспешим рассеять туман вышесказанного и изложим всё по порядку.

День, задернутый льдистой, колкой моросью, не задавшийся с самого утра, быстро и неотвратимо скатывался в стылую февральскую ночь. Приемная главврача районной поликлиники была шестым, но не последним местом, которое Андрей рассчитывал обежать сегодня.

Он давно бы ушел, но какое-то предчувствие удачного исхода дела заставляло его терпеливо отмерять шаги по пустынному коридору. Секретарша, неопределённого вида и лет дама, чрезвычайно погруженная в процесс по извлечению чего-то там из компьютера, с мрачным видом гоняла подрисованные брови по наштукатуренному лобику. Робкий вопрос Андрея: «А что, главврач, не скоро еще?..», она пресекла жесткой канцелярской интонацией: «Тамара Витальевна задерживается…».

– «Ни хрена себе – задерживается», – раздражённо выдохнул Андрей. – «Три часа нет. Порядочки, однако, у них тут ещё те!..».

Выйдя в коридор, он снял очки и помассировал глазные яблоки. Затылок уже давно ломило тупой пульсирующей болью. За последнее время он привык к этому набору всех банкротов-неудачников. Скачущее давление, перебои в сердце и лишающее сил ощущение мелкого, поганенького страха, парализовывали волю, – всю, без остатка.

За прошедшие два месяца он не раз ловил себя на мысли, что вообще думает и действует как на автопилоте. Стремительно развалившийся кооператив, собранный из случайных людей, похоронил и развеял в прах надежды и годы изнурительного труда, изрядно сдобренных голодным вкусом нищеты. Оставшаяся в наследство куча проблем требовала немедленного решения.

Главной из них было спасение имущества в виде станков, оснастки и материалов. Подходил к концу срок аренды помещения, в котором хранилось кооперативное имущество. Андрей пробовал договориться с арендодателем, но всё было напрасно, – цены за наем помещений резко подскочили. Вполне понятно, что владелец не хотел терять своё.

За оставшиеся оплаченные две недели ему предстояло найти не только помещение, но и перевезти туда две с лишним тонны груза. Андрей кисло усмехнулся. Дефицит налички определял всё: грузчики, машина и всё такое требовали за перевоз отвалить изрядную кучку «деревянной щепы». Это была еще одна проблема. На данный, как, впрочем, и на любой другой момент времени, «деревянной щепы» у Андрея не водилось в принципе. Долги, займы и перезаймы, под залог, под честное слово и не очень уж такое честное, свели его кредиты к абсолютному нулю.

Сама по себе это уже была нерешаемая проблема! Но Андрей не хотел даже думать на эту тему. Её, эту проблему, вполне вероятно, и не придется решать, если он не сможет в ближайшее время найти помещение. И потому он с упорством и терпением сторожевого пса вымерял шагами коридор перед кабинетом главврача поликлиники.

Размышления Андрея были прерваны шумом подъехавшего лифта. Из него не вышла, а, скорее, выплыла заметных габаритов женщина в распахнутой роскошной шубе. На её круглом, со сглаженными чертами лице, необычным контрастом выделялись черные подвижные глаза.

Нетрудно было догадаться кто эта дама. Тем более, что одна из двух её спутниц, этакая маленькая, борзенькая с востреньким личиком, угодливо заглядывая ей в глаза, ласковыми интонациями выпевала знакомое Андрею имя главврача. Выжидая, когда вся троица скроется за дверями кабинета, Андрей едва не проворонил шуструю секретаршу.

Та, со скоростью фокусника прошуршав листками на столе, изобразила собой некое подобие миража. Еще мгновение, и она покрыла расстояние от своего стула до кабинета начальницы. Всё, что услышал Андрей, прежде чем та скрылась за дверью, было сакраментальное: «Подождите, я вас вызову…».

Последующие двадцать минут за дверьми кабинета главврача раздавались звуки, являющие уху стороннего посетителя характерные черты делового пульса солидного госучреждения. Возмущенно-гневная скороговорка, отдающая фальшивым привизгом в верхний диапазон, иногда прерывалась телефонным трезвоном. Всё умолкало, чтобы снова взорваться энергичной словесной перепалкой.

«Забавная вещь – бабский коллектив…», – усмехнулся Андрей. Чья-то громогласная тирада прервалась хохотом, в котором явно проскальзывали подобострастные нотки. Мгновение спустя раскрасневшаяся троица, игриво перебрасываясь междометиями, неторопливо показала свои спины в распахнувшихся дверях кабинета. «Ах-ах, Тамара Витальевна… конечно-конечно… да-да… как вы правы… обязательно утром сделаю…». Эта куча словесного расшаркивания тотчас же оборвалась, едва вышедшая последней секретарша осторожно прикрыла за собой створку двери.

– А, вы ещё здесь, – сбрасывая с лица остатки радостно-влюблённой улыбки, недовольно поморщилась она. Снова распахнув дверь, небрежно доложила:

– Тамара Витальевна, к вам тут… какой-то мужчина.

Ответа Андрей не услышал. Но, судя по реакции секретарши, он понял, что посетитель он нежелательный. Коротко выдохнув, Андрей прошел в кабинет. «Совсем не хило», – подумал он, мельком бросив взгляд. С виду интерьер кабинета был неброским, но деловая респектабельность убранства, вкупе с дорогой мебелью и аппаратурой, выдавали неординарность вкуса его владелицы.

Демонстрируя великолепнейший образчик официально-деловой мины на лице, Тамара Витальевна мягким и тихим голосом произнесла:

– Добрый вечер, слушаю вас.

– Я прощу прощения за беспокойство, – начал Андрей не менее десятка раз произнесённую за последние пару дней заранее приготовленную речь. – Учитывая профиль вашего учреждения, я к вам пришел с не совсем обычной просьбой…

Остаток своей речи он произнес с какой-то вымученной, деревянной улыбкой и потухшим, скрипучим голосом застарелого пропойцы. Андрей понимал, что перегорел. Не стоило, наверное, столько времени пасти эту сытую, самодовольную бабу. Сейчас от ее милости зависело либо окончание его мучений, либо потеря ещё одного из оставшихся драгоценных дней. Ситуация, он чувствовал, была проигрышной по всем, мало-мальски значимым впечатлениям. Чтобы хоть как-то повлиять на настроение главврачихи, Андрей привел последний, самый веский аргумент:

– Тамара Витальевна, я готов работать у вас бесплатно. Текущий ремонт и художественное оформление поликлиники произвести за свой счет, только позвольте разместить где-нибудь в подвальном помещении свое имущество. Понимаете, ситуация у меня просто аховая и всё зависит от вашего решения…

Тамара Витальевна слыла женщиной умной, а потому осторожной и неспешной в своих суждениях. Особенно это касалось тех ситуаций, где дело, так или иначе, касалось любой, мало-мальской выгоды. К своим сорока двум годам она представляла собой вполне сложившийся тип удачливого администратора. Начинала Тамара Витальевна свою трудовую деятельность в этой же поликлинике гинекологом. Но вскоре, к великой своей досаде обнаружила, что на одной только благодарности своих пациенток, простиравшихся не далее стеклянных, под хрусталь, вазочек вперемежку с коробками просроченных конфет, благосостояния не достичь. Глядя на своих коллег, уставших сводить концы с концами и безропотно принимавших свою незавидную участь, она всем своим существом протестовала против уготованной ей самой подобной стезе.

Тамара Витальевна росла в семье, где бедность была нормой жизни. Имея невзрачную внешность, она рано поняла, что ей не удастся извлечь хоть какую-то выгоду там, где её более броские и яркие подруги имели успех. Малообразованные родители на фоне других являли для неё самый убедительный довод в пользу образования. Для девочки-подростка эта цель стала синонимом успеха и благополучия в жизни.

Тамара внимательно анализировала всевозможные толки и разговоры в пользу того или иного института. Слушая разговоры, которые вели её подруги, их родители, знакомые и просто случайные тетки и дядьки, в конце концов, выбор свой она остановила на медвузе. Правда, поначалу она поступала в Плехановский, но не попала. Так уж случилось, что её обошли по конкурсу более денежные соискательницы студенческих билетов сего вуза. Но Тамара не растерялась и не пала духом. Мигом сориентировавшись, она выбрала запасной вариант, подав документы в медицинский на гинекологический факультет. По сведениям, которые определяли её приоритеты в выборе учебного заведения, этот вариант тоже предоставлял немалые выгоды с точки зрения жизненных перспектив.

Первые же годы работы после окончания института быстро развеяли её иллюзии. Придя к неутешительному выводу, что уважаемая профессия ещё не является синонимом доходной, она не стала сожалеть о потерянных годах. С присущей ей рассудительностью, Тамара стала обдумывать всевозможные пути к исправлению сложившейся ситуации. И, как это всегда бывает, «господин великий случай», который, известно, чаще благоволит настойчивым, помог ей определить жизненные приоритеты. Услышав едва различимый голос судьбы, она смогла уцепиться за ту дорожку, в которой Трухнова ясно увидела реальное осуществление своей мечты.

Со свойственной ей энергией и чувством ответственности за порученное дело, Тамара Витальевна весьма активно и целенаправленно занялась профсоюзной деятельностью. Вскоре, как она и рассчитывала, ее усилия принесли свои дивиденды, и, причём, немалые.

Трухнова быстро оценила все возможности своего нового положения. Умело пользуясь ими, Тамара Витальевна тут же сделалась совершенно необходимой тем людям, от которых ждала известных благодарностей. Не зря же она прикармливала свой персонал льготными путевками, премиями, подарками к бесчисленным праздникам, юбилеям и торжествам! Всё случилось именно так, как она и предполагала. Бывший гинеколог тонко уловила основной инстинкт людской натуры. Уже через год с небольшим Трухнова пожинала плоды своей дальновидной политики. Высокое начальство сочло её кандидатуру, как подающего большие надежды молодого, но вполне опытного специалиста, единственно подходящей на должность главврача.

Первое время Тамара Витальевна не спешила предпринимать что-либо по осуществлению своих жизненных установок. Она зорко и тщательно присматриваясь к людям. Умело проведя своеобразную чистку кадров, она собрала около себя тех, кто успешно пал жертвой её искусительных сетей. И только тогда она приступила к главной цели своей жизни – строительству райских кущей. Раскидистое древо с пышной кроной из рукотворных вечнозелёных листочков стало в нем ее главным кумиром…

«На ловца и зверь бежит», – оформилось расхожей пословицей мимолетное впечатление. Для её острого, аналитического ума достаточно было и одного взгляда на стоящего перед ней уже немолодого мужчину, нервно мнущего в руках затёртую шапку: «Этот сломлен и ему уже не подняться». Вслушиваясь в его просительные интонации, Тамара Витальевна мысленно обдумывала один из вопросов, не дававших ей в последнее время покоя.

Месяц назад она была вынуждена уволить рабочего по обслуживанию здания. Горький пьяница был, к тому же, весьма болтлив на предмет некой тайной информации. Не помогали предупреждения, ни увещевания его жены, работавшей здесь же в поликлинике и весьма заинтересованной в дальнейшем пребывании своего мужа на этой должности.

Получая оплату за полторы ставки, её муженёк расписывался за три. Остальная половина, как всегда, уходила «на хозяйственные нужды». По коллективу поползли крамольные слухи. Когда ситуация приблизилась к взрывоопасной, Тамара Витальевна распорядилась отсечь сию скверну. Никакая тень не должна упасть на ее садик. Неровен час, налетит саранча в лице всяких там проверяющих комиссий.

Благодаря её усилиям, правда, не очень значительным, ситуация благополучно разрешилась. Но на будущее Трухнова для себя решила как можно тщательнее подойти к кадровому вопросу. Этакая, казалось бы, ничтожная мелочь, а могла принести серьёзные осложнения там, где затронут финансовый вопрос. В таких делах мелочей не бывает! Этот кадровый аспект она решила проконтролировать лично. Месяц, минувший в просмотре кандидатур, не принес желательных результатов. Не было уверенности в надежности людей, приходивших на собеседования, – срабатывало никогда не подводившее чутьё.

Но на этот раз ёкнуло, встрепенулось ретивое Тамары Витальевны, давая знать своей хозяйке о возможной удаче. «Что ж, вполне возможно, вполне возможно… Судя по всему, мужик действительно попал в крепкий переплёт. С такими обстоятельствами ему трудно будет трепыхнуться, при условии, что все его россказни хотя бы наполовину правда. Проверить это нетрудно. Пусть завезёт свое имущество и всё, – птичка в клетке». Прокрутив всё это в качестве преамбулы, Трухнова встала с кресла и спросила:

– Как ваше имя, отчество? – и, услышав ответ, продолжила. – Сегодня уже поздно, Андрей Васильевич. Приходите завтра с утра, мы продолжим разговор. Я думаю, что у нас есть возможность вам помочь.

– Господи, Тамара Витальевна, большое вам спасибо. В долгу не останусь, вечный ваш должник. – Андрей с чувством ударил себя в грудь шапкой. – До свидания, Тамара Витальевна…

На следующее утро Андрей, не теряя времени, помчался к владельцу помещения. Арендодатель, человек покладистый и понимающий обстоятельства, в которых оказался Андрей, согласился дать ему свой грузовик и пару человек для погрузки. Теперь нужно было сделать главное, – не дать фортуне вильнуть своим разноцветным, большей частью в черно-белую полоску, хвостом. Главное – оформить с главврачом поликлиники окончательный договор. Андрею хотелось не просто пребывать в роли хранителя своего имущества, но и извлечь кое-какую пользу.

Эта сторона дела была для него не менее важна. Проку от вечного хранения своего добра Андрей не видел никакого. Сейчас его не очень интересовала зарплата, которая своим размером вызвала бы улыбку у любого нищего, где бы тот ни промышлял. Всю ставку на ближайший период Андрей сделал на запуск в работу своего оборудования. Он не сомневался ни на секунду в том, что сможет реализовать свои далеко идущие планы.

Проработав около десяти лет с деревообрабатывающим оборудованием, он приобрел приличный опыт в самостоятельной работе и наладке станков и инструментов. Он без труда мог изготовить любую необходимую оснастку и самое изощрённое приспособление, дававшие Андрею возможность свободно делать вещи, невозможные на любом промышленном станке. У него ни на мгновение не возникало никакого сомнения в своих силах. Идеальным был вариант с устройством куда-нибудь на работу, где он смог бы, пусть даже бесплатно, отрабатывать своим трудом за пользование парой десятков квадратных метров.

Сегодня Андрей постарался быть при параде. Секретарша, не узнала его. Узрев перед собой хорошо одетого представительного мужчину нервно засуетилась, не зная, как отнестись к сей личности.

– Вы по какому поводу? Тамара Витальевна у себя, я ей сейчас доложу.

– Вчера я приходил по поводу работы, если припомните. Тамара Витальевна просила меня подойти утром для окончательного разговора.

– Ах, так это вы. Подождите, я скажу.

Секретарша сняла трубку и скучно произнесла:

– Тамара Витальевна, к вам тут вчерашний мужчина по поводу работы.

Положив трубку, она кивнула Андрею:

– Подождите, сейчас она освободится и примет вас.

Ждать пришлось недолго. Когда из кабинета главврача вышла высокая стройная женщина с явными признаками неудовольствия на лице, Андрей понял, что главврач, вероятно, не в духе. Внутренне собравшись, он решил идти до конца. Отступать ему было некуда.

Сейчас Андрей жалел, что поспешил оповестить своего арендодателя о вывозе имущества. Кабы не пришлось ползти на коленях назад. Но, вопреки ожиданиям, он был принят если не весьма благожелательно, то, по крайней мере, довольно любезно. Пригласив его сесть Трухнова без всяких предисловий сказала:

– Андрей Васильевич, я бы хотела обговорить некоторые условия, на которых будет базироваться наше с вами сотрудничество. От того, насколько точно оно будет соблюдено, зависит ваше пребывание в этих стенах. Я люблю точность в соблюдении договорённостей между людьми, и сама придерживаюсь самого пунктуального их исполнения.

Трухнова внимательно взглянула на Андрея. Тот согласно кивнул головой. Чуть потянув паузу, Тамара Витальевна продолжила:

– Мне бы хотелось, чтобы наша договорённость была взаимовыгодной. Я принимаю вас на работу рабочим по обслуживанию здания. Зарплата, которую вы будете получать, будет состоять из нескольких частей, точнее, из двух. Одну из них вы будете получать на руки, за другую только расписываться в ведомости. Этого требуют наши обстоятельства, которые заключаются в расходах на хознужды поликлиники. Лимит денежных средств, отпускаемых нам на эти расходы, крайне мал. Я думаю, что вам не нужны дальнейшие пояснения моих условий.

– Конечно, Тамара Витальевна, я вполне всё понимаю. Собственно говоря, меня ваши условия ни в чем не ущемляют. Вы могли бы и не ставить меня в известность об этой стороне дела. Но, раз вы сочли нужным сказать мне об этом, то, как я понимаю, не стоит об этом нигде распространяться.

– Вот именно, вы меня правильно поняли. Если всё будет нормально, то вы и ваше имущество сможете находиться в стенах поликлиники столько, сколько вам потребуется.

– Тамара Витальевна, у меня к вам ещё одна существенная просьба. Иногда мне понадобится включать станки, чтобы сделать кое-какую работу. Вы понимаете, что на зарплату я прожить не смогу, а я снимаю квартиру и поэтому вынужден как-то прирабатывать. На станке я могу делать кое-что из деревянного погонажа, – вагонка, шилёвка, плинтуса ну и прочее.

– Да-да, понятно, – взглянув на часы, оборвала его Трухнова. – Я не вижу в этом никаких для нас неудобств, так что можете заниматься своими делами в свободное от работы время. А сейчас, извините, Андрей Васильевич, я тороплюсь. Как мне кажется, мы всё обговорили и в дальнейшем никаких недоразумений не предвидится. Разыщите Зину Ивановну, нашего завхоза, она вам скажет, у кого и где оформляться. До свидания.

– До свидания, Тамара Витальевна! Можете надеется, у вас со мной хлопот не будет.

Он встал и, откланявшись, направился к двери. Когда Андрей вышел из поликлиники, от февральской хмури не осталось и следа. Порывы ветра разогнали с просиневшего неба остатки грязно-серой пелены. Ярко блеснувшее солнце, казалось, разделяло его настроение, ободряюще подмигивая ему. Андрей распахнул пальто и сдернул с головы шапку. Подставив лицо под изливавшие тепло солнечные лучи, подумал: «Жить можно!..».

Вот тут самая пора обратить внимание читателя на историю, которую ему предложил автор. Особенно на уточнение в подзаголовке романа, значащееся как «административная поэма». Согласен, одна эта пара слов может вызвать зевоту у любого. И если к этому моменту сия история не смогла хоть сколько-нибудь заинтересовать вас, господа, особенно тех, кто в силу своей кипучей, любознательной натуры балдеет от вороха стрельбы, погонь и прочих атрибутов убойных детективов и фантастики, то самое время сказать «баста» и отбросить эту нудную книжонку куда-нибудь в угол!

Но, право слово! Признайтесь честно, ведь иногда вдруг охватывает вас некая душевная истома. Хочется покоя, хочется застыть хоть на минуту этаким соляным столбом. Нестерпимое желание заставляет вас забиться в дальний уголок, чтобы пребыть на краткое мгновение в состоянии нирваны. Уловить на себе тонкий лучик умиротворения, отдышаться от дел и забот, которые словно железными обручами стиснули всё ваше свободолюбивое существо. Рука невольно тянется к приготовленным на сей случай ярким обложкам, наивно полагая найти в них то самое отдохновение.

И тут перед вашим взором назойливой мошкарой взвиваются тучи моднючих, написанных суконной прозой полицейских отчетов пополам с воспалённым бредом неугомонных стряпчих от кухни «фэнтези». С досадой вы отбрасываете от себя сии творения. Не то, не то!.. Душа просит иного, какого-нибудь простого бытописания, в незамысловатом сюжете которого вы смогли бы сопереживать герою в его исканиях простых, житейских истин. Самое время вспомнить о небрежно отброшенной в угол книжонке, в которой, может быть, автору удастся затронуть несколько струн вашей души.

Так не медлите, раскройте её и удивитесь тому, насколько в жизни все похоже на ваш собственный опыт, ну, хотя бы и не на ваш, но тех, кого вы знаете! И если наш герой покажется вам ничтожным лохом, радуйтесь, ибо миновала вас чаша, уготованная ему.

И еще небольшое отступление, которое, как кажется автору, совершенно необходимо. Сюжет нашей истории может показаться на первый взгляд несколько отступающим от литературных канонов. Случилось это по многим, не зависящим от автора причинам, о которых мы упомянем позже.

В качестве пояснения можно указать на то обстоятельство, что он, то есть сюжет, складывался совершенно стихийно, по мере поступления рабочего материала. Вначале автор имел естественное намерение собрать весь материал в стройную историю. Но впоследствии, перечитывая отпечатанное, было решено оставить всё как есть. Ему показалось, что такая манера изложения больше соответствует тем событиям, о которых автор пытался рассказать беспристрастно и правдиво.

Кроме того, обязательно нужно упомянуть ещё одно немаловажное обстоятельство, которое, может быть, и определило в главной мере стиль нашего повествования – это полная секретность описываемой истории от её рассказчика. Оставаясь в неведении относительно намерений своего собеседника, рассказчик (то бишь, Андрей), излагал события своей жизни, как его душе заблагорассудится. И, поверьте, изменить сложившийся стиль общения с ним было совершенно невозможно.

В противном случае, наш рассказчик не произнес бы и слова на эту тему. Андрей словно бы остерегался чего-то. Как показалось автору, он испытывал весьма заметную неловкость, видимо, оттого, что оказался героем этих, не лестных для его гордости, событий…

Вот и сейчас, возвратясь от дарового кладезя информации Владимир (считайте этого персонажа внедренной ипостасью самого автора), поспешил за стол. Сегодня ему удалось разговорить Андрея больше, чем обычно. Стараясь не забыть интересные подробности, Владимир застрочил на машинке с истовостью монаха, в экстазе отбивающего поклоны. Не будем же и мы отвлекать нашего бытописателя от праведных трудов. Но, перед тем как уйти, заглянем потихоньку через его плечо и полюбопытствуем, что же за история стряпается на сей раз…

Спустя несколько месяцев после знаменательного события в жизни поликлиники все страсти, связанные с переездом и обустройством на новом месте, вошли в спокойные берега рабочих будней. Наконец-то Андрей смог приступить к главной цели своего пребывания в сем достойном месте! Изнемогая от пристального внимания неугомонной Зины Ивановны, он едва выкраивал время на разборку своего имущества.

Часто задерживаясь в своем подвале Андрей невольно становился свидетелем бурной деятельности своей начальницы. Поначалу он не замечал, что это вызывало раздражение у Зины Ивановны. Но, заметив такие настроения с её стороны, в дальнейшем Андрей старался не показываться ей на глаза. Чуть заслышав скрежетание ключа во входной двери, он стремглав бросался к выключателю. Вырубив свет, он замирал в своей каморке, словно набедокурившая мышь.

Благодаря таким предосторожностям Андрей частенько становился свидетелем любопытнейших сцен и разговоров, которые вели между собой Зина Ивановна и её многочисленные посетители. Многих он не знал, но те некоторые из обитателей шестого этажа, которых он видел там, нимало не церемонились. С бурного одобрения достопочтенного завхоза, они умыкали из её кладовок немереное количество ценных для личного хозяйства предметов. Различная утварь, сантехническое оборудование, мешки со стиральным порошком, ящики мыла и шампуней, – все было впрок! Услужлива и щедра была Зина Ивановна в своем стремлении порадеть родному человечку.

Впрочем, грех жаловаться, но и Андрею иногда перепадало от сих щедрот. Иногда, после разгрузки очередной партии закупленного на хознужды товара, Зина Ивановна, остановив его на пороге кладовой, царственным жестом протягивала Андрею пару кусков хозяйственного мыла. И уж совсем не в силах сдержать проявления своей высокой милости, в припадке душевного порыва одаривала коробкой «Мифа».

«Эка невидаль, нашел, чем удивить! Да это всем известно, что завхоз по своей должности может заниматься левыми делишками!», – так, или, вероятно, так воскликнет многомудрый читатель и тысячу раз будет прав. Автор не может спорить со столь очевидной истиной. Уж больно лихо заправляла этими левыми делишками энергичная Зина Ивановна! Её кладовые больше напоминали Андрею перевалочную базу где-нибудь на бойком перекрёстке междугородних трасс.

Конечно, результаты такой кипучей деятельности не могли не сказаться на каком-либо участке обширного хозяйства нашего уважаемого завхоза. Бесконечные просьбы и жалобы на отсутствие мыла, тряпок, щеток, швабр и прочей мелочи, она пресекала самым безжалостным образом. Должным образом отчитав ничтожных просителей, этих бездельников и растерях, не умеющих сохранять и экономить выданное им государственное имущество, она отсылала их вниз, в подвал, к такому же нерадивому разгильдяю рабочему. Тот, «ихнего поля ягода», также не желал поддерживать инструментарий в надлежащем виде.

Никаких возражений по поводу невозможности ремонта по причине износа или поломки она не принимала. Изливая гневным взглядом вселенское негодование, она объясняла тупоумной уборщице, что срок эксплуатации этого изделия ещё не вышел. А посему работнику, не сумевшему сэкономить, сохранить, подержать и так далее, Зина Ивановна советовала приобретать всё необходимое для работы за свой счёт. И пока Андрей, чертыхаясь, прилаживал полусгнившие ручки швабр к основаниям, бедные женщины непроизвольно изливали свою скорбь и негодование. Изрядно отводя душу в справедливых укорах, они невольно обогащали его обильной информацией о частной жизни их обидчицы.

Особенно тёплые отношения у Зины Ивановны были с главной медсестрой, дородной, крупной женщиной. Как и все больших габаритов люди, Надежда Сидоровна представляла собой добродушную, немного неповоротливую особь. Редко можно было увидеть на её лице тень неудовольствия. Но, боже! Горе тем, кто этого добился! Добродушное выражение, по мере накопления гневных эмоций, сменялось на непроницаемую маску, больше похожую на какой-нибудь дурно намалёванный портрет на заборе. Это действительно были два разных лица.

Если первое из них являло собой воплощенную благожелательность и доброту, то второй лик мог походить на что угодно, но только не на человеческое лицо. И в такие минуты Надежда Сидоровна, теряя самообладание, могла высказаться в адрес предмета своего неудовольствия весьма резко и недвусмысленно. Но хуже всего было то, что в такие моменты она, по-видимому, теряла не только самообладание, но и способность к рассудочному осмыслению ситуации. В такое время ей можно было приводить любые, самые убедительные доводы и аргументы, но всё было тщетно. Её мыслительный аппарат заклинивало наглухо.

Андрей не раз был свидетелем таких сцен, но сам счастливо избегал подобных ситуаций. Это было тем более трудно, что по сути дела, все, кто имел кабинет на шестом этаже, были его начальниками. Отсюда проистекало много недоразумений. Порой, получая противоречащие друг другу приказания, он невольно становился жертвой какой-либо из недовольных сторон.

С Надеждой Сидоровной ему приходилось встречаться довольно часто. Многие их контакты касались работы, но сюда частенько вклинивались и просьбы личного характера. Бурная деятельность главмедсестры вне стен поликлиники, в общем и целом, как и следовало домовитой хозяйке, полностью ограничивалась домашними заботами.

Андрей, не смея отказать своему боссу, часто совершал выезды к ней на дом. Занимаясь там тем, чем следовало бы заниматься её мужу, а именно; навешивать карнизы, исправлять перекосившиеся дверные коробки и оконные рамы, подключать осветительные приборы, наклеивать обои или кантовать крупногабаритные предметы в виде шкафов, диванов или холодильников, он не ждал благодарностей. Эта черта характера полностью отсутствовала в арсенале свойств натуры уважаемой главмедсестры. Но услуги, предоставляемые даровым рабочим, этим не ограничивались. Надежда Сидоровна, как подобает рачительной хозяйке, заботясь об отдыхе своей семьи, развивала бурную деятельность по строительству дачи. Это оборачивалось для Андрея погрузкой и разгрузкой обширного ассортимента строительных материалов. Здесь он мог лицезреть главу достопочтенной семьи.

Достопочтенный глава семейства сопровождал каждый раз на внедорожнике последней модели очередной грузовик с партией стройматериалов. Едва появившись на заднем дворе поликлиники, он давал длинный, продолжительный гудок. И если на шестом этаже в тот же момент не открывалось окно, и высунувшаяся по пояс Надежда Сидоровна не отвечала ему приветственным кликом, он разражался по этому поводу пространной речью. Всему ближайшему окружению сразу становилось понятно, кто здесь хозяин. Этого любителя обсценной лексики не смущало его нахождение в публичном месте. Самым спокойным и нейтральным эпитетом в озвученной им речуге было выражение «где шляется этот клок ссаных волос». Остальные не поддавались никакому цивилизованному переводу.

Вообще-то, муж главмедсестры был добрым малым. Ему нисколько не было жалко угостить Андрея после трёх-четырех часов погрузочно-разгрузочных работ стаканом водки с солёным огурцом. Видно, это была фамильная черта этой славной семьи. Надежда Сидоровна, воодушевленная благородным поступком мужа, не отставала в щедрости от своего благоверного. После очередного заезда она в конце работы непременно приглашала его к себе в объёмное хранилище медикаментов. С доброй улыбкой на лице благодарная Надежда Сидоровна вручала Андрею припасенный пакетик с парой пузырьков йода, несколькими штуками бинта и линиментом стрептоцида, чтобы он смог своевременно залечить свои саднившие, все в царапинах и занозах, руки.

Зина Ивановна, конечно же, никак не могла пропустить возможность что-нибудь куда-нибудь подбросить, перевезти или просто воспользоваться прочими услугами, предоставляемыми подвернувшимся под руку бесплатным транспортом. Уж какой-нибудь увесистый мешочек с картоплей, либо лучком, привезенных в своё время для известных обедов, сам бог велел заныкать. А чтобы всё было «тип-топ», в смысле лишних разговоров, Зина Ивановна скромно отмеряла столько же и своей товарке, нашедшей в себе силы не отказаться от законной платы за транспорт. Так всё и шло, мирком да ладком, пока в эту идиллию не вторглось некая посторонняя личность в образе Андрея.

Зина Ивановна, сильно досадуя на это обстоятельство, ничем существенным помешать вселению Андрея в святая святых её хозяйства не могла. Трухнова, довольная тем, что новый рабочий не претендует на помещения наверху, облегчённо вздохнула, когда Андрей сказал ей о своём желании обретаться в техподвале. Все негодующие и тревожные возражения Зины Ивановны, по поводу опасности нахождения человека в помещении, безраздельно отданном неизвестно кому, были отвергнуты категорически. Своим приказом по наложению ответственности за оное помещение на нового рабочего Тамара Витальевна сняла единым росчерком.

Не будем гадать, правильно ли она поступила или нет по отношению к своим подчинённым. С точки зрения мудрого руководителя она знала, что делала. Столкнув лбами своего завхоза с рабочим, Трухнова доказала, что принцип «разделяй и властвуй» ею применяется диалектически. Особенности такого подхода в полной мере скоро ощутил на своей шкуре бедный Андрей.

В арсенале каждого начальника, в зависимости от его положения всегда найдется подходящее средство для нужного воздействия на строптивца. Зина Ивановна, ничтоже сумняшеся немедленно начала обработку Андрея своими средствами. Лишняя пара глаз, которая принадлежала Андрею, сильно сковывала её маневры по оприходованию и манипуляций с материальными ценностями. Зина Ивановна не была бы завхозом изначально, если бы она не владела всеми тайнами закулисных интриг. Если проанализировать разговоры технического персонала, раздосадованного беспределом завхоза, который тот доводил до Андрея, то ничего удивительного в этом не было.

Из всего штата поликлиники только двое-трое трудились в её стенах со дня основания сего медицинского учреждения. Надо всё же обладать какими-то данными, чтобы удержаться на том святом месте, какое представляла собой должность завхоза. Конечно, личные качества человека многое определяют в его соответствии занимаемой должности. Но Андрею что-то не верилось, что это могли быть какие-то положительные черты характера уважаемой Зины Ивановны. Слишком разителен был бы контраст между воображаемым положительным персонажем и тем набором действий, которыми орудовала наш высокого полета деятель-завхоз.

Как впоследствии оказалось, наиболее полюбившимся методом борьбы с внутренним врагом у Зины Ивановны было воздействие на предмет своих гонений путём шельмования. Поначалу Андрей никак не мог разобраться, откуда на него время от времени вдруг образовывался большой зуб у кого-либо из сослуживцев. Постоянное беспокойство, вызываемое этим обстоятельством, становилось всё неприятнее. Но поначалу эти разборки всё же кончались более-менее благополучно, переходя в ранг случайных недоразумений. Одни со временем забывались, некоторые из подобного ряда «казусов» запоминались надолго. Но только по истечении определённого времени, выстроенные в единый ряд, они создавали цельную картину, открывшую Андрею, кто есть тайный недруг его.

Как-то раз, после очередного завоза в подвал главмедсестрой своего имущества, спустя три дня он был вызван к Надежде Сидоровне. Заборный вариант выражения лица главмедсестры не предвещало ничего хорошего. Она, не тратя времени на пустые предисловия, начала с места в карьер.

– Андрей Васильевич, у меня в подвале лежит разобранный шкаф. От него пропала дверная створка. Вы не могли бы сказать, куда вы ее дели?

Андрей опешил. Ничего подобного он не ожидал. А посему едва смог найти, что ответить:

– Надежда Сидоровна, странный вопрос вы задаёте. Мне лично ничего не известно об этой пропаже. Меня удивляет, что вы спрашиваете меня об этом.

– Я знаю, кого спрашивать! У меня точные сведения, что это вы воспользовались дверью от шкафа. Так что верните её мне, а не то мы будем разбираться с этим у Тамары Витальевны.

– Да вы что, Надежда Сидоровна, кто вам такое мог сказать? За каким чёртом сдалась мне ваша дверца!

– А вот за таким! Вы там у себя всё мастерите из дерева. Вы её взяли! Верните её лучше по-хорошему, не то вам будет хуже.

– Так, Надежда Сидоровна! Давайте сначала разберемся, что к чему. Вы не могли бы спуститься со мной в подвал и показать, от какого шкафа пропала дверь. А то слишком много вашего добра находится там, чтобы можно было вот так сразу всё найти. Возможно, она лежит где-нибудь в другом месте.

– Нечего мне туда спускаться! – рявкнула взвинченная, вся в красных пятнах на лице, Надежда Сидоровна. – Я только что была там с Зиной Ивановной! Она сказала мне, что дверь взять кроме вас некому.

– Даже так, не больше и не меньше?! Тогда вам тем более надо спуститься туда со мной, так как вы обвиняете меня в краже. Иначе, если я сейчас окажусь там один, вы скажете, что я её подбросил дверь и тогда мне уж точно не отмыться.

– Я там была, сколько можно повторять, и не нашла никакой двери от шкафа.

– Надежда Сидоровна, я прошу вас все-таки спуститься туда ещё раз, не то я это сделаю при других свидетелях. Если дверь найдется, то вам будет действительно стыдно за этот оговор. Об этом поневоле узнают все, и тогда не мне, а вам будет нехорошо.

Главмедсестра некоторое время, перебирала лежавшие на столе бумаги. Затем, не глядя на Андрея, встала и крикнула в открытую напротив её кабинета дверь комнаты завхоза:

– Зин, я на минуту выйду, если кто будет звонить, пусть перезвонит позже.

Величественно переваливаясь, она проплыла мимо успевшего посторониться Андрея. В подвале она молча проследовала к месту, где лежал злополучный шкаф. Вытянув руку по направлению к нему, Надежда Сидоровна, выплеснув на Андрея парой коротких слов кубометры арктического холода, произнесла:

– Вот он.

Андрей также молча начал снимать верхние части объёмного шифоньера. Перетащив почти всё, он, наконец, наткнулся на искомую дверцу. Он приподнял её и поставил рядом с двумя другими. Затем обернулся к насупившейся главмедсестры и сказал, как можно более спокойно:

– Вот они, все три двери. Больше вам не нужно?

– Откуда я знаю, сколько здесь дверей! Когда его соберут, тогда будет видно, всё ли на месте!

Приведя свой убийственный аргумент, Надежда Сидоровна, более не удостаивая Андрея своим вниманием, пошла к выходу. Андрей усмехнулся и окликнул её.

– Надежда Сидоровна, мне кажется, что вы что-то забыли.

Успевшая прошествовать к двери главмедсестра, развернулась и надменно спросила:

– И что же я забыла?

– Вы забыли извиниться, что, мне кажется, совсем не помешало бы сделать.

Ответа Андрей не дождался. Только распахнутая настежь дверь красноречиво говорила о поспешном бегстве его обвинительницы.

Андрей не спеша прошёл в свою мастерскую. Весь оставшийся рабочий день он обдумывал сложившуюся ситуацию. В этот раз Андрей ещё не смог увязать причину происшедшего со следствием, но присутствие некой тайной силы, буквально дышащей ему в затылок, он ощущал почти физически. Потом, несколько позже, Андрей начал словно бы прозревать.

Эта неведомая ему тайная сила постепенно начала приобретать реальные черты и оформляться в уверенность, что все его неприятности почему-то так или иначе связаны между собой одним человеком. Где бы ни случилось с ним какая-нибудь казусная ситуация, непременно третьим лицом в ней всегда присутствовала вездесущая Зина Ивановна. Неприятности случались разные. Некоторые из них, как фиговые листочки, прикрывали огрехи самой Зины Ивановны. Но она была великой мастерицей по части заметания следов и потому крик «держи вора» был её излюбленным приёмом.

Странное чувство овладевало иногда Андреем. Ему казалось, что его начальница то ли боится, то ли стесняется его. Сам Андрей впоследствии охарактеризовал такие отношения «скрытым комплексом неполноценности». Зина Ивановна как будто не могла взять в толк, почему такой мужчина, имеющий два высших образования и видом смахивающий на университетского профессора, подвизается в незавидной роли разнорабочего в заштатной поликлинике. Она не понимала этого и потому инстинктивно боялась его. Этот страх заложен в недалёких амбициозных особях на генетическом уровне.

Борясь за своё место под солнцем, они отторгали от себя всё, что не укладывалось в рамки их восприятия. Потому каждый человек, с которым им приходилось общаться, воспринимался как враг, покусившийся на их благополучие и счастье. Этот антагонизм проистекал не от недостатка образования, воспитания, либо каких-нибудь иных причин. Вовсе нет! Сознание того, что этот человек умнее, более приспособлен к продвижению вперёд в достижении своих целей, действовал как самый сильный раздражитель, заставляя изыскивать любые средства для борьбы с этим потенциальным врагом.

Андрей ежедневно видел вокруг себя многих представителей этого клана. Не только Зина Ивановна, но и все обитатели шестого этажа в той или иной степени принадлежали к самому грандиозному и необъятному племени серого люда. У этого племени нет ни национальности, ни убеждений, ни иных достоинств, отличающих их от другой породы людей, для которых интеллект есть первейшее и необходимейшее орудие труда. Но инстинкт самосохранения заставлял таких людей сбиваться в тесные, связанные генетическим отбором, кучки.

Собирая обрывки своих, несколько путаных размышлений в единую картину, Андрей осознавал расстояние между ним и этой серой, безликой массой. Но менять сложившийся «статус кво» он не собирался. Он принял единственную линию поведения в такой обстановке, – возвести вокруг себя некий энергетический кокон из равнодушной осмотрительности и трезвого расчета. Это давало шанс не втянуть себя в нелепую историю по эмоционально-глупой подвижке чувства.

Боже мой! Сколько таких благих намерений погибло, так и не успев реализоваться хоть на малую свою толику! Ну куда ему было тягаться с закаленными в интриганских боях чудо-богатырками! Он и рта не успевал раскрыть в своё оправдание, как его фигурально сажали на такой славный кол, что чувство казни было совершенно реальным…

– Андрей Васильевич, у меня опять на вас лежит докладная. Я хочу, чтобы вы её прочитали.

С этими словами Тамара Витальевна протянули ему листок исписанной бумаги. Андрей недоумённо пожал плечами. Взяв из рук главврача эпистолу, углубился в изучение.

Ещё не вникая в суть текста, он узнал корявый, малопонятный почерк Зины Ивановны и понял, что разговор предстоит не из лёгких. Прочитав, Андрей, внутренне содрогнувшись от чувства гадливости, протянул листок назад. Воззрившись на Трухнову, он, скривившись, спросил:

– Тамара Витальевна, неужели вы в это верите? Есть же пределы, которые нельзя переступать. Вместо того чтобы сказать мне об этом, Зина Ивановна накатала вам вот эту мерзость! За такое, если бы она была мужиком, я набил бы морду!

– Так, Андрей Васильевич, оставим эмоции и давайте по сути. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Я уже сказал! Но если хотите знать правду, то походите по подвалу и обнаружите ещё не одну такую залежь. Мне приходилось засыпать эти экскременты землёй. А в тех помещениях, где были замки, естественно, они остались с тех пор, как оттуда ушли строители.

– Вы хотите сказать, что в подвале всё загажено строителями?

– Да, я хочу сказать именно это. В своей мастерской мне пришлось выгрести несколько носилок, но запах стоит до сих пор.

Трухнова хмыкнула. Взяв трубку телефона, она сказала:

– Татьяна Израилевна, разыщите Зину Ивановну и вызовите её ко мне. А, она здесь? Скажите, чтобы вошла.

Зина Ивановна, несомненно, знала, что Андрей у Трухновой. Как только ей было разрешено войти, Зина Ивановна сделала это с энергией и напором маленького боевого танка. С ходу стрельнув в упор глазами на Андрея, она выпалила:

– Я слушаю, Тамара Витальевна!

– Зина Ивановна, я сейчас разбираю с Андреем Васильевичем вашу докладную…

– Тамара Витальевна, а чего её разбирать…

Трухнова поморщилась и махнула рукой:

– Да погоди ты! Тут возникли некоторые вопросы, которые нужно прояснить. Ты мне скажи, проводились ли субботники по уборке подвальных помещений?

– Тамара Витальевна, да когда же успеть-то! – взревела завхозиха. – Вот-вот переехали только, делов по поликлинике невпроворот, руки не доходят.

– А с чего ты решила, что ты измазались, как тут написано, «свежим калом?».

– А как же не свежий! – вскинулась Зина Ивановна. – Я, почитай, часа два оттирала туфли от этой гадости. Да ещё сверху всё было прикрыто газетами. Я, как стала разбирать в кладовой, так сразу же и влетела.

Трухнова, выслушав её, помолчала немного, а затем спросила:

– На кладовой есть замок?

– А как же! Только под потолком над стеной есть широкая щель, – там свободно пролезть можно!

Трухнова кивнула головой.

– Значит, ты решила, что туда проник Андрей Васильевич и устроил себе нужник.

– Так а кто? Больше некому, он там один, да и всё это там свежее…

Андрей не сдержался и ехидно спросил:

– А что, часто приходилось в свежее вступать?

– Молчал бы уж! – взревела Зина Ивановна. – С тобой одни только хлопоты да неприятности! Уж точно это ты наделал!

– Зина Ивановна, успокойся. Я разобралась в этом. Вся гадость осталась от строителей. Собери в ближайшую субботу людей и проведи в подвале субботник. Вычистите всё, весь строительный мусор и прочее. И потом, у тебя в кладовой ничего не пропадало?

Тамара Витальевна задала этот вопрос так, как бы между прочим, вдогонку предыдущей фразе. Но он произвел на Зину Ивановну такой эффект, словно она в этот же миг собралась прыгнуть в холодную воду. Зина Ивановна вдохнула воздух и, раскрыв широко глаза, застыла как изваяние. Через мгновение она отошла от столбняка. На её лице отобразилась столь явная гримаса сожаления, что стало понятно, какую блестящую возможность она упустила.

– Нет, ничего не пропало. Там у меня только оборудование и мебель. Они под потолком не пройдут.

– Ну, хорошо. Андрей Васильевич идите. Зина Ивановна, постой…

Выдержав паузу, Тамара Витальевна спросила напрямик:

– Говоришь, что у тебя там ничего не пропадало? Ты в этом уверена?

– О чём спрашиваете!

Тамара Витальевна, задумчиво постукивая своим пухлым пальчиком по столу, воззрилась на Зину Ивановну и сказала, как бы рассуждая вслух:

– Говоришь, что в той кладовой приличная щель под потолком? Вполне возможно, что ты могла не заметить какой-нибудь пропажи из этой кладовой… Надо будет тебе ещё раз просмотреть всё внимательно. Вдруг что-то из имущества, на несколько тысяч пропало, а ты вовремя не заметила. Теперь, конечно, и концов не найти. Подготовь акт о пропаже и на списание… что-нибудь из старой мебели. Хорошо бы уложиться тысяч в восемнадцать-двадцать. Кто у нас там работал первые два месяца, – вентиляционщики?

– Тамара Витальевна, да кого там только не было за это время, и все больше со своим транспортом. Разве ж я могу за всеми углядеть! Один Андрей Васильевич торчит там целыми днями!

– Андрея Васильевича сейчас не трогай, – строго произнесла Трухнова, – он мне нужен для другого дела.

Но строгость Трухновой была явно напускной и фальшивой. Зина Ивановна поняла, что её начальница довольна её догадливостью. Желая укрепить её в этом, она таинственным шепотом протрубила:

– Там у меня хороший кафель лежит. Я его приберегла на всякий случай. Мало ли что.

– Пусть лежит, а мне нужен срочно акт о списании и твоя докладная о пропаже имущества. Ты меня поняла?

– Ну! Только вот каким числом оформить документы? Я недавно проводила ревизию и в бухгалтерии все акты в ажуре.

Трухнова, нервно вертя карандаш, спросила:

– Когда ты проводила ревизию?

– Да когда мы диваны новые получали с базы, тогда и проводила, – с полмесяца назад будет.

– Понятно. Зина Ивановна, ты говорила, что где-то на этажах новые диваны уже порвали или проковыряли. Надо будет сделать вот что, – переписать, где, какие повреждения, сколько диванов и кушеток порвано и срочно принести мне эти данные.

Отпустив Зину Ивановну Трухнова задумалась. Идея, возникшая у неё в ходе разговора, показалась ей столь заманчивой, что Тамара Витальевна только покачала слегка головой, как бы говоря этим: «Что ж ты, мол, голубушка! Где же ты была раньше? Прекрасная идея! Черт с ней, твоей кладовкой… Здесь кое-что наклевывается пожирнее…». Легкий прерывистый вздох и мимолетная улыбка, скользнувшая по её лицу, дали понять, что она собой осталась довольна. Трюк, который Тамара Витальевна задумала был прост, как колумбово яйцо. И, вместе с тем, нельзя было не восхититься изящностью решения этого, довольно мудрёного в своём роде, вопроса.

Первоначальное намерение о списании якобы пропавшей мебели из кладовой имело свои преимущества, но и изъянов в нём было предостаточно. Во-первых, эти действия до мельчайших подробностей становились известны ещё одному лицу, хоть и верному и многократно проверенному. И все же, это не могло полностью устроить нашу великую комбинаторшу. Во-вторых, Тамаре Витальевне не хотелось никаких усложнений рабочего процесса, если особенно он был с криминальным душком.

Теперь же простая перетасовка имеющегося в наличии имущества давала ей в руки искомые двадцать тысяч, имея при этом и скушанную птичку, и свое прочное и очень приятное для женщины положение на одном известном предмете. Мебель, которой была уготована участь исчезнувшей таинственным образом при переезде, благополучно оставалась там, где и находилась сейчас. Пару обойщиков для перетяжки и ремонта найти не составит никакого труда. Бумагу, то бишь смету-калькуляцию и акты на произведённые работы они подпишут не глядя, лишь бы получить работу. Время сейчас такое, что не больно-то покочевряжишься. А с теми диванами, которые лежат в подсобке вполне может справиться и рабочий. Они потом пригодятся, – кому-нибудь на дачу пойдут по дешевке.

Весь основной процесс в ходе подготовительных работ по осуществлению задуманной операции Трухнова, ничтоже сумняшеся, перевалила на плечи Зины Ивановны. В результате получалось полное впечатление самоличной инициативы рьяного зама. И трудовой договор с обойщиками заключала Давилина, и рабочий производил ремонт мебели в подсобке по её распоряжению, и сметы-калькуляции на требуемый объём работ составляла она же.

В свое время Тамара Витальевна позаботилась о том, чтобы в «интересах дела» некоторые документы, минуя её подпись, визировались самолично её замами. С этой целью даже был издан соответствующий приказ. Столь дальновидный и блестящий ход давал возможность всегда проконтролировать любое дело. В самых уязвимых моментах Трухнова всегда оставалась над схваткой. Хорошо натасканные подручные туго знали свое дело, мёртвой хваткой вцеплявшихся в очередных партнёров по бизнесу.

Случалось, что её креатура допускала промахи. Случившаяся проверка выявляла факты финансового либо материального нарушения. Вот тогда, держа в руках своевременно заготовленный документ, на сцену выступала главное лицо разыгрываемого спектакля. Потрясая оной индульгенцией, Тамара Витальевна заверяла аудиторских лиц в непременнейшем наказании виновных по всей строгости силами местной администрации. Заверения подкреплялись дружеским обедом. А скромные сувениры, которые, впрочем, могли быть расценены иными, как значительная материальная ценность, завершали столь приятно закончившееся недоразумение. Вульгарное слово «взятка» было как-то не в ходу среди участвующих с обеих сторон в деле уважаемых людей. Вот потому Тамаре Витальевне всегда удавались такие благополучные концовки. Тем самым её авторитет оставался на недосягаемой высоте и, соответственно, вне всяких посягательств на него с чьей бы то ни было стороны.

Глава 3

Струйки дыма, тонкой вязью поднимавшиеся от сигареты, бесследно исчезали под крышей роскошной «Ауди». Расцвеченные предзакатным солнцем, они завораживали взгляд нечаянной игрой света. Эти завитки прихотливых узоров сигаретного дыма, казавшиеся игрой случая, представлялись Князеву многорадужными перстами изменчивой, капризной Фортуны. Столь неожиданное обретение давно потерянного друга стало для него явлением почти что мистическим.

Вся жизнь Князева складывалась как железнодорожное расписание с более или менее значительными вехами на пути. Случалось быть на нем и небольшим полустанкам. Они, как и в жизни всякого другого, ничего не определяли, а лишь подчеркивали монотонную будничность бытия.

Князев прекрасно понимал, что его более-менее удачно сложившийся жизненный путь не является эталоном для остальных представителей рода человеческого. Скорее его жизнь представляет собой счастливое исключение в бесконечном многообразии судеб «гомо сапиенс». Но, что бывает чаще всего, собственный опыт кажется лучшим и единственным мерилом жизненных ситуаций и ценностей. А посему, исходя из этой преамбулы, он невидимым, но прочным занавесом отделяет собственное сознание от других. Такая препона не давала вникнуть по-иному в непредсказуемые извивы реки жизни.

Многое Князеву, казалось, зависело и от самого «неудачника». Так он сам для себя так определял тех, кому, что называется, «не повезло» в жизни. Таким, изливавшим ему свои скорби и недоумения, он всего лишь сочувственно кивал головой. Иногда он озвучивал свои кивки чем-то нейтральным, вроде «да-да… конечно, я понимаю… крепись, брат… все будет хорошо». Тем не менее, Князев был твердо уверен в собственных фатальных ошибках его визави.

По своей натуре он не был ни бесчувственным сухарём, ни равнодушным эгоистом. Но всё же, слушая поначалу Андрея, Князев не мог отделаться от привычного хода мыслей, примеряя к его словам всё те же удобные рамки жизненного шаблона. И только с некоторым опозданием почувствовал, что он испытывает некий дискомфорт.

С самых первых минут разговора Князев был уверен, что история Андрея во всех деталях повторит бытописание типичного неудачника, спившегося на этой почве. А, в конце концов, все закончится банальнейшей просьбой дать денег до получки со всенепременнейшими уверениями в скорой их отдаче. Но всё складывалось не так. Не было просьб о деньгах, не было жалоб на судьбу и обстоятельства, не было многого из того, чего он ожидал, томясь в нетерпеливом стремлении поскорее закончить это рандеву. Ещё он не мог понять, как этот талантливый и «фартовый» человек, каким Князев знал своего друга много лет назад, стал тем, кого он видел перед собой…

– У, парень, куда-то ты далеко уплыл, сморила тебя моя болтовня? – услышал Князев голос Андрея. – Укатали сивку крутые горки.… Помнишь, как мы в общаге ночами напролёт спорили до хрипоты о вопросах бытия и, само собой, о нашей жизни? Что день грядущий ей готовит? Так вот, жизнь, дорогой мой Володичка, оказалась куда как норовистой штукой! И не всякому дано удержать её в руках так, как хотелось, как задумал. Смотришь вперёд и видишь, – дорога прямая, широкая, длинная-длинная…

Андрей хмыкнул и затянулся из бутылки.

– Вот и рвешься, как оглашенный, по молодости-то… без оглядки. А как же иначе – впереди ждет первый приз, не меньше, на меньшее мы были не согласны. А жизнь – она выкидывает в самый неожиданный момент свой чудный фортель и всё, – ты уже плетёшься совсем по другой дорожке, а там грязь, ухабы и всё такое прочее…

Князев не перебивал Андрея. Он вдруг почувствовал, что этот нескончаемый монолог обрушился на него, как в единственную, сохраненную с тех давних пор отдушину человеческого понимания. Он чувствовал, что если остановить Андрея сейчас, то он задохнётся, умрёт от нестерпимого желания выговориться за десятки лет молчания израненной души. Боль, облекшаяся в скорбный, недоуменный вопрос «за что», медленно точила его душу все эти годы. Князев понял, что Андрей сейчас видит в нем давнего дружка Володьку. Он не желал видеть пропасть лет, навсегда изменившую их.

– Так-так, – не выдержал Князев надрывной последней сентенции, стряхнул пепел за окно и покачал головой. – Значит, говоришь, тебя судьба обидела? И что, все эти годы ты провел в оплакивании своей несчастной доли и погубленной жизни, ничего не пытаясь сделать? Что-то на тебя это не похоже, если ты, конечно, тот, за кого себя держал тогда. М-м, что скажешь?

Но Андрей, видимо, не торопясь отвечать, допил пиво. Скорбно качнув головой, прерывисто вздохнул:

– Болезнь убила того человека, кого, Володя, ты знал, как своего друга, и оставила вот эту оболочку, которую ты видишь перед собой. Когда я осознал в полной мере, что со мной приключилось, я не смог даже покончить с собой, настолько я был опустошён и уничтожен. Впрочем, тебе простительны эти вопросы. Ты не мог знать всего. Я получал твои письма. Мне передавали, что ты звонил и приезжал, как только случалось быть в Москве. Но я не хотел никого видеть и встречаться, а уж тем более с тобой. Надеюсь, ты понимаешь, почему? Мать, братья, жена, – все говорили мне о твоих успехах, и ты сам понимаешь, почему все, что бы ты ни сказал при встрече, звучало бы для меня как соболезнование умершему… М-да, шесть операций на руках за полгода приговорили меня к пожизненной каторге, вот так! Вдобавок, обидно то, что даже для родных я оставался совершенно нормальным человеком, полным сил и здоровья… Ждал я этих слов, конечно, ждал. Боже, сколько же я выслушал их за свою жизнь! Вся эта черствятина с душонками поганых козлов, пытавших меня всю жизнь этими вопросами, даже не давали себе труда понять, чем была для меня та катастрофа! Никто, понимаешь, никто не видел, что я инвалид, человек без рук при полной их видимости и наличии. Я не мог переступить через себя и заставить прикоснуться ими ещё до какого-нибудь дела кроме клавиш рояля. Всё представлялось мне убогим и позорным!..

Андрей замолчал. Проступившие на его лбу прожилки и капли пота сделали его лицо каким-то неприятно-грязным и измятым. Он не стал вытирать его. Повернувшись к Князеву, Андрей, с какой-то ёрнической интонацией, сдобренной мелким смешком, спросил:

– Ты-то, небось, думаешь, что вся моя последующая жизнь была сплошным запоем? Ошибаешься, брат… то-сё, всяко было. Всё было у меня в полном наборе, как и у других… одного только не было – смысла… Конечно, я иногда взбрыкивал, пытался шебаршиться, заполнить жизнь какими-то суррогатами этого смысла, но… фиг с два… Вот после таких-то попыток я и уходил в запои.

Он замолчал. Вытащил из сумки пару банок с пивом. Сухо облизнув губы, припал к одной из них:

– И-э-эх! Хорошо! Давно не пивал такого классного пивка!.. Андрей сглотнул пиво и шумно перевёл дух. – Вот недавно была одна такая попытка, – это я о смысле жизни и суррогатах. Пару лет назад меня пытался облагодетельствовать никто иной, как сам муженёк главврачихи. Соус, которым он меня обливал с головы до ног, по его представлению был для меня ничем иным, как манной небесной. Чёрт меня дёрнул сказать в своё время о своих высших образованиях! Мужику запало это в башку, и он меня буквально замотал своими предложениями перейти работать к нему. Хрен моржовый!

Чего он только ни сулил – кучи баксов, престиж, чистая и непыльная работа, – в общем, ты понимаешь, трудно было хотя бы не попробовать этой кашки. Сам он занимался изготовлением и продажей компакт-дисков, – классика и всякая там народная-хороводная музыка. Здесь он записывал, в Германии ему их делали и здесь же он их реализовывал через киоски, – несколько точек у него по Москве было. Но уже через месячишко с небольшим я в полной мере понял, что вольному воля, а соблазнённому – шиш! и что вкусный и бесплатный сыр бывает только сам знаешь где.

Изготовив ему кучи макетов обложек, рекламных щитов, вдосталь набегавшись по всей нашей необъятной столице, утрясая, согласовывая и перевозя не хилые по весу коробочки с продукцией, я в урочный час расплаты понял, на ком воду возят…

Господин Аркадий Ермолович, или как-то так, я уже и забыл, как его зовут, вежливо и ненавязчиво попросил меня повременить с моими законными требованиями соблюдения наших договоренностей об оплате труда. Дескать, он сейчас не при деньгах и пару-другую месяцев их не предвидится. Но как только они образуются, – так сразу рассчитается, в первую очередь со мной. Все подождут, а со мной – так сразу. Ну что было тут делать? Как ты сам догадываешься, стоило мне только рыпнуться, как я в одночасье вылетел бы со своего подвала вместе с манатками. Одно слово – муж главврачихи!

– М-да, ситуёвинка, ничего не скажешь! И что же ты, бедолага, сделал?

Андрей коротко хохотнул и с весёлой ехидцей в голосе спросил в свою очередь:

– А сам не догадываешься? Все элементарно просто! Пару раз я пришёл к моему новоявленному начальничку хорошо поддатым, а с утра вдобавок от меня разило так, что несчастный не смог даже сидеть рядом, его чуть не вывернуло. Проверенное средство в ближнем бою! Всё на этом благополучно и закончилось.

Князев понимающе хмыкнул:

– Испугался за свой бизнес… Что ж, я его понимаю. Но, с другой стороны, таких только так и надо лечить. Ну и что дальше, финт остался без последствий?

– Ну, а что мне можно было предъявить? С Аркадием у меня никаких официальных отношений не было, выглядело это всего лишь как любезность с моей стороны! Так что разошлись мы, как говориться, с полпинка. Сам он мужик ничего, толковый и понимающий, – одно слово – «Вова с Ростова». У Тамары он второй муж. Первый, что называется, не вписался в её понятия «новой русской» и она его бортанула. Аркадию надо было прорваться в Москву, и он принес себя в жертву этому жирному куску сала…

За окнами машины заметно завечерелось. Князев нажал кнопку и съехавшее вниз стекло впустило внутрь салона синеватые клубы морозного декабрьского воздуха. Он взглянул на часы. Прошло полтора часа, как он слушал Андрея. То состояние дискомфорта, в котором Владимир пребывал с самого начала, стало вырисовываться во вполне понятное ощущение равнодушной, цепкой безысходности, в которую был погружен его старинный приятель.

Князев пытался было спрашивать Андрея о его жизни и прочих вещах, сопутствующих долгой разлуке, но натыкался на стойкое нежелание Андрея уходить от этой темы. Тема эта настолько замкнула всё существо его друга в своих границах, что стала поистине единственным миром и чувствами. Миром, проведенных Андреем в иноческом одиночестве, без души, сочувствующей и знающей, какую борьбу пришлось вести с самым беспощадным и безжалостным врагом – сомнениями в нужности выбранного пути. Когда в часы неудач, слушая назойливо-саркастический шёпот неутомимого врага в напрасности усилий, он замыкал себя в броню надежды и шел вперёд…

Едва обосновавшись в новых палестинах, Андрей окунулся в кипучий водоворот трудового процесса. Обустраивая свое весьма обширное хозяйство, он не подозревал и не ведал, что неведомые силы судьбы уготовили ему очередное испытание. Слухи о переезде в новое здание, будоражившие дружный коллектив поликлиники за полгода до прихода Андрея, наконец-то обрели реальное подтверждение. Они материализовались в виде краткого и лаконичного приказа главврача подготовить всем отделениям свое оборудование для последующего исхода в землю обетованную.

Кутерьма поднялась страшная. Андрею, как рабочему по обслуживанию здания, пришлось вкусить все прелести предстоящего переезда одному из первых и, что называется, по полной программе. Памятуя о клятвенных уверениях Андрея располагать всеми его потрохами, Трухнова немедленно принялась пихать его рабочую субстанцию во все мало-мальски прорывы и заторы.

Как страшный сон он вспоминал те дни, когда телефонный трезвон озвучивался наполненным металлом голосом завхоза. Энергичная Зина Ивановна, следуя сугубым наказам повелителя, поднимала его с постели ни свет, ни заря. И отпускала она его от себя только тогда, когда неяркое апрельское солнце посылало прощальный привет вечному огню капотненского факела, не в силах конкурировать с ним своим блеском.

Но, как говорится, нет худа без добра. За дни переезда эта полезная истина раскрыла перед Андреем кучу разнообразных сведений. У каждого вновь влившегося в коллектив работника бывает период, когда все окружающие его коллеги кажутся милыми и добрыми людьми. Но эти эмпатии быстро улетучиваются по прошествии некоторого, весьма незначительного времени. Карнавал кончается. Сбрасываются маски и личины, за которыми укрывшиеся «добрые люди» выясняли, каков ты на вкус и с чем тебя можно скушать для своей пользы. И горе тому несчастному, который в силу обстоятельств, либо слабости характера не сможет вовремя разобраться в истинных намерениях своих коллег.

Нечто подобное произошло и с нашим «фигаро». Зина Ивановна быстро усекла ненадобность в излишних церемониях и сделала для себя надлежащие выводы. Вполне возможно, что их прямой директивой спустили с местного Олимпа. Так или иначе, Андрей с самого начала попал в разряд «рабочих лошадок» со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Изрядно побегав по всем отделениям поликлиники, Андрей за самое кратчайшее время успел перезнакомиться со всеми чуть ли не накоротко. За разговорами он успел узнать, что многим не по душе затеянный переезд. Причина этого явления была проста и прозаична: местоположение для большей половины работающих людей их рабочего тягла было исключительно удобным по отношению к их родному семейному гнезду.

Что и говорить, каким это было бонусом для женщин, составлявших практически весь штат! Возможность в любой момент своего рабочего процесса прервать его, чтобы сбегать домой вытереть нос своему ненаглядному чаду, заодно накормить остальных, заняться мелкой постирушкой или отлучиться в магазин составляло едва ли не главное преимущество такой работы. В самом деле, нельзя же себе вообразить, будто работа прельщала их единственно своей «щедрой» зарплатой.

А посему, переезд всего за три квартала воспринимался чуть ли не трагедией, жизненным переломом. Как следствие этого исторического мероприятия произошло некоторое падение авторитета Тамары Витальевны в коллективе.

За дни великого переселения Андрею случалось видеть немало конфликтов, быть свидетелем грандиозных ссор и выслушать множество критических замечаний и угроз в адрес первого лица сего достославного учреждения. Говаривали, ох как говаривали злые и недовольные люди по поводу правомочности переезда в новое здание. Соискателей роскошных восьмиэтажных апартаментов было немало, но всех обошла, всех победила доблестная Тамара Витальевна! За какие такие заслуги и дела? Что такого особенного представляла собой заурядная районная поликлиника обычного микрорайона, в котором всех жителей в приемный день не наберется и на полполиклиники! Значит, нашлись такие заслуги и такие великие дела, что затмили своей грандиозностью светлые очи высокого начальства! Отдало оно свой фавор вместе с вожделенным зданием великолепной Тамаре Витальевне!

Впрочем, задававшие эти вопросы знали и ответы на них. Но с произносившими их вслух вскоре случались некоторые перемены. Оставляя после себя скорбное молчание, они исчезали, будто и не было их в сей достославной обители. Все понимали, с каких высот грянул гром небесный! Со страхом, в котором просматривалась изрядная доля уважения, тупили они свой взор, недостойный сих горних высей.

Что же касалось нашего героя, то тут, как говориться, каждому свое. Ему хватало ума не влезать в местные распри. Он продолжал безропотно принимать многочисленные синяки и ссадины, потирая шишки, заработанные ударным трудом на благо власть предержащих. Вся его энергия уходила на кантование многопудовых шкафов, сейфов с документацией либо неподъёмных хирургических, гинекологических и прочих кресел.

Понятное дело, в эти великие, исторические для всего коллектива, дни, каждый, кто был истинным патриотом своей родной «альма-матер», испытывал не только невероятное воодушевление, но и сравнимые с ним физические нагрузки. Давно известно, что усталости бывают разные. Что такое усталость рядового работника по сравнение с усталостью высших руководящих чинов? А тем более, в сравнении с этим благородным чувством, ощущаемой нашей Зиной Ивановной.

Вполне естественно, что в многочисленные отсутствия Тамары Витальевны вся забота о благополучном завершении столь грандиозной эпопеи легла на маленькие, хрупкие плечи нашей всеуспевающей, всевидящей и всезнающей (не убоясь даже употребить столь ответственный эпитет) правой руки главврача. Во что бы то ни стало Зина Ивановна тщилась оправдать великое доверие своей обожаемой патронессы. И уж конечно, в своем радении, не щадя живота своего, не могла она попустительствовать в этом и другим.

В этом нелегком, можно даже сказать, неблагодарном подвижническом труде, было весьма проблематично приобрести популярность среди своих коллег. Терпя от них несправедливые обиды в виде различной крепости эпитетов, вроде «Тамаркиной пристебайки», «цепной сучки» и несть числа остальным из ряда подобных, Зина Ивановна и не ждала от них благодарностей.

И это было бы всё ничего, вполне терпимо, относя к неизбежным издержкам такой деятельности окружающий её психологический напряг. В сотый раз, – «кто ж строгость любит», – выговаривала Зина Ивановна недовольным её драконовским режимом работы сии слова, тем самым утешая себя и крепчая сознанием своей правоты.

Если бы в нашей жизни были бы расставлены маячки или вешки, по которым, как через топкое болото, поглядывая на них, можно среди разнообразного жизненного пространства смело прокладывать себе путь, то тогда ничего – жить можно. Умный поставит вешки для себя, да и другим попользоваться не воспретит.

Но в том-то и вся закавыка, что как быть тем, про кого говорена пословица: «заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет»? Так-то оно так, да только если себе лоб расшиб, – дело хозяйское. А то ведь в лихом раже дурак норовит чужие лбы зацепить, – вот это беда! Многим наверняка известны такие примеры не понаслышке. Да простят меня господа за нудные сентенции, но как тут не сказать ещё раз о крайностях чрезмерного усердия, тем более что из-за этого усердия беда-то случилась великая.

Нет, наша дражайшая Зина Ивановна не была ни дурой набитой, ни просто дурой. Как и всем, кто являет собой образчик натуры, кого люди с ласковой иронией зовут «дитя природы», изначально присущее ей желание выполнить все «дацзыбао» в срок и, если можно, то с опережением, сыграло с Зиной Ивановной злую шутку.

День выдался тогда на загляденье. Солнце, наверстывая упущенное за долгую зиму, с утра распаривала иззябший город щедрым теплом. В середине апреля это выглядело почти, как чудо и трудно было отказаться от этого восхитительного подарка природы. Люди выходили на улицу и застывали, пораженные истомой до самых мозговых косточек своего естества. В такие моменты пропадало желание не то, что работать, шевелиться было невозможно.

Мысли рождались сами собой об отдыхе, работа воспринималась как чудовищное надругательство над личностью. В самых смелых головах уже зрела крамольная мысль по поводу стихийного пикника. Да и что можно было тут думать, если всего в десятке метров от них раскинулся роскошный, манивший изумрудной зеленью молодой травы, Марьинский парк. Теперь можно себе вообразить, в какой обстановке пришлось осуществлять громадьё планов бедной Зине Ивановне! Ни одной сочувствующей души, ни от кого лишнего усилия, чтобы хоть как-то сдвинуть с мёртвой точки безнадежно сорванный график работ. С невероятным трудом выбитая на базе машина, отданная в распоряжение Зины Ивановны на целый день, безнадежно застыла у входа загруженная едва наполовину.

Зина Ивановна, носясь по этажам, сорвала голос, подгоняя, подталкивая и понукая нерадивых. За весь день это была уже третья ходка, а запланированное количество имущества на сегодня, казалось, не убывало. Солдаты, которых Зина Ивановна с огромным трудом раздобыла в местной части, подчиняясь неумолимому воинскому распорядку, отбыли на положенный обед. Осталась наша бедолага завхоз, что называется, с немощными да убогими сослуживицами.

Андрей, сидя на каком-то ящике, слышал вполуха, как Зина Ивановна обрабатывала водителя машины, суля тому за помощь в погрузке несметные богатства в виде жидкой валюты. Водитель, порядком уставший за день ударного труда, вяло отнекивался, ссылаясь на плохое самочувствие и шалившее сердце. Андрей верил тому, что говорил этот невзрачный малорослый мужичонка с серым, землистого цвета, лицом.

В предыдущую ездку он непрестанно жаловался Андрею на какие-то семейные неурядицы, на начальство, не посылающее его на выгодные заявки и ещё на что-то, изрядно портившее ему жизнь. Было видно, что нервишки у человека на пределе, а тут ещё эта баба с её растреклятым имуществом, из-за которого у него срывалась какая-то денежная халтура. На те деньги, которые он рассчитывал получить за неё, водитель хотел приобрести одежду для сына да кое-какие запчасти для своего драндулета, на котором они сейчас ехали.

Дела в автохозяйстве у них были «жвах». Каждый из водил крутился как мог в борьбе за выживаемость своего железного коня. Машина на ходу – тогда и работа есть, нет – можешь отдыхать. Жена запилила совсем, – не умеешь крутиться, не можешь достать, провернуть, ну и всё остальное в таком же духе. Начальство сейчас особенно лютует, и потому нет никакой возможности уехать без подписанной путевки, а ваша мымра ни за что этого не сделает, пока не кончиться рабочий день. Если сейчас не уехать, то можно ставить крест на халтуре…

Андрей видел, как дрожали узловатые, с набухшими венами руки водителя на руле машины. Он понимал этого человека, видел, как тот нервничает и сочувствовал ему, но знал о бесполезности каких-либо попыток помочь чем-то. Он и сам здорово устал и только был бы рад закончить работу пораньше.

И сейчас он искренне желал, чтобы водитель смог не дать себя уговорить ретивому завхозу. По времени его рабочий день уже давно подошел к своему концу, но «халтуру» несчастный водила проморгал и конечно же, обыкновенное человеческое желание иметь хоть синицу в руках сыграло свою роковую роль.

Услышав голос Зины Ивановны, зовущей его, Андрей не спеша поднялся. С трудом выпрямляя затёкшую спину, он усмехнулся, думая, что, в сущности, нельзя винить этого человека за его вполне понятное желание расслабиться после работы даровым спиртиком.

Они проработали ещё где-то с час, пока машина не была наконец-то забита под завязку. Усевшись в кабину, Андрей заметил, что водитель сидит, обмякнув и откинув голову назад.

– Что случилось? Помочь чем-нибудь?

– Не, ничего, сейчас поедем. Передохну малость… душно что-то.

Он потер грудь рукой и, слабо улыбнувшись, сказал:

– Ухандохала меня ваша завхозиха. Стервецкая баба! Да-а, нелегко тут тебе при такой-то.

Он взялся за ключ зажигания. После непродолжительного фырканья и стрелянья, мотор завелся. Они стронулись с места, старательно объезжая разбросанные в беспорядке ящики, стеллажи и прочий поликлиничный скарб. Езды до нового здания поликлиники было с полчаса с небольшим. Все это время водитель, словно сомнамбула, вёл машину на какой-то средней скорости, не делая различия между поворотами и ровной, свободной дорогой. Андрей краем глаза видел, как тот, вцепившись в баранку, застыл в одной неподвижной позе. Только короткие, прерывистые вздохи говорили, что за рулём сидит всё же одушевлённое существо.

Прибыв на место, они повторили всю процедуру разгрузки. Зина Ивановна, стоя над душой, постоянно торопила их, видимо, запланировав ещё одну поездку. Но в её планы вмешался непредвиденное обстоятельство. Уже под конец, когда снимали одну из габаритных вещей, которые, как принято, загружают ближе к кабине, водитель вдруг покачнулся. Пытаясь удержать свою сторону, он медленно начал заваливаться на бок. Почувствовав, что огромный сушильный шкаф начал выползать из его рук, грозя отдавить ноги, Андрей выпустил свой край и отскочил назад.

Лязг металла и звон начинки, отразившись от стен соседних домов, гулких эхом прокатился по двору. Тут же раздались «ахи» и «охи» сбежавшихся начальственных лиц по поводу загубленного оборудования. Главмедсестра Надежда Сидоровна, сильно смахивающая сейчас своим видом на бой-бабу, причитая и кружась вокруг огромной металлической коробки, отпускала в сердцах ядрёные замечания в адрес горе-грузчиков.

Зина Ивановна, быстро смекнув, что следующим объектом для упреков станет её пресловутая экономия, незаметно, бочком, проскользнула в открытую дверь подвала. Чувствуя себя в безопасности, она бесстрастно наблюдала за разорениями своей коллеги. Вскоре Надежда Сидоровна, то ли притомившись, то ли поняв, что сделанного не воротишь, в расстроенных чувствах покинула место действия. Оставшиеся участники драматических событий, довольные неожиданным спектаклем и отдыхом, вновь приступили к прерванной работе.

За всей этой суматохой как-то выпал из поля зрения виновник случившегося. Желая скорейшего возобновления работы, Зина Ивановна, озираясь по сторонам в поисках несчастного водилы, испустила громкий клич в его адрес. Не получив ответа, она подступила к Андрею, который, воспользовавшись незапланированной передышкой, отдыхал на ступеньках, ведущих в подвал. Вернув его к трудовой деятельности, Зина Ивановна волчком забегала в поисках исчезнувшего шофёра. Андрей, таская оставшуюся мелочевку, видел, как она зашла за машину и довольно долго пробыла там.

Появившись оттуда, Зина Ивановна, всем своим видом показывая, что её вновь бессовестно обманули. Продефилировав мимо работающих медсестер, уборщиц и потного, взмыленного Андрея, она с чувством оскорбленного достоинства удалилась.

Совместными усилиями шкаф дотащили до подвальной двери. Едва преодолев две ступеньки, показавшиеся всем Джомолунгмами, они бросили его у самого входа. Бабы радостно загалдели. Не видя своей мучительницы, они тут же поспешили разойтись. Андрей, с трудом распрямляя ноющую спину, сделал несколько шагов к машине. Зайдя за нее, он увидел шофёра, сидевшего на подножке кабины. Подойдя ближе, он заметил на его лбу крупные капли пота, руки его била дрожь, а мелкое частое дыхание водителя, вкупе с остальным производило впечатление больного человека. Андрей спросил водителя, как он себя чувствует, но в ответ услышал неопределённое восклицание. Открыв глаза, водитель, видимо, даже не расслышал, о чем спросил его Андрей. Пояснив, что завхоз сейчас придет и принесёт спирт, он малость пока отдохнёт и поедет домой.

Андрей предложил водителю вымыть натруженные руки, а заодно ополоснуться по пояс. Водитель, вяло мотнул головой и отказался. Его серое, землистое лицо с обескровленными губами выглядело удручающе скверно. Попрощавшись, Андрей ушёл. Зайдя в подвал, он увидел Ливадию Васильевну, которая, как сорная курица рылась в куче добра, наваленного в беспорядке по всему подвалу. Пожелав ей в помощь Всевышнего, Андрей зашел в свою каморку, служившую ему временным пристанищем. Это небольшое отгороженное место в углу обширного подвала должно было служить для каких-то технических целей.

Дальше всё произошло стремительно и страшно. Не успел Андрей скинуть с себя мокрую от пота одежду, как в дверь его каморки оглушительно забарабанили, перемежая этот грохот испуганными криками. Открыв дверь, он увидел Ливадию Васильевну. С перепуганным лицом, выкрикивая что-то непонятное, она схватила его за руку и потащила к выходу. Андрей из всего, что выкрикивала сестра-хозяйка разобрал только то, что с кем-то случилась беда. Выскочив на улицу, он увидел лежащего на асфальте водителя. Ноги его судорожно загребали, словно он пытался куда-то убежать. Багрово-синее лицо с широко открытым ртом было страшным и чужим.

Андрей мгновенно понял, что случилось с шофёром. Крикнув сестре-хозяйке, что бы та бежала за врачами, он подбежал к лежащему без сознания водителю, рванул ворот рубашки и принялся ладонями массировать ему грудь. Прошло несколько минут, пока не появились бегущие Зина Ивановна, Ливадия Васильевна и кто-то из терапевтов. Врач немедленно сделала какой-то укол, и, сменив Андрея, стала продолжать массировать грудную клетку водителя.

Прошло ещё несколько томительных минут, пока уставшая женщина, переводя дыхание, остановилась. Пощупав пульс, она покачала головой и сказала, что всё кончено. Из-под лежавшего тела показалась струйка жидкости. Вздохнув, врач констатировала, что с шофером, по всем признакам случилось обширное кровоизлияние. Все удручённо молчали, стоя над распростертым на асфальте маленьким жалким телом. Густые тени огромного нависшего здания, казалось, ещё сильнее вжимали его в асфальт, выдавливая из маленьких останков последнее подобие жизни.

Первой опомнилась Зина Ивановна. Заставив Ливадию Васильевну принести одеяло, она торопливо накрыла маленькое тело большим грязно-бурым чехлом, который ей принесла откуда-то вместо одеяла перепуганная сестра-хозяйка. Странно было видеть, как суетилась, как судорожно натягивала на разметавшиеся в последнем броске руки несчастного водителя этот измазанный кусок ткани, ставший волей судьбы его саваном. Ни у кого из стоявших вокруг людей не было и мысли связать смерть водителя с той, которая так жестоко распорядилась судьбой этого горемыки.

Но было, было что-то неявное, что заставляло Зину Ивановну так спешить, закрывая лежавшее на асфальте тело от глаз людских грязным покровом. Будто торопилась она скрыть улику, во всей неприглядности проявившей её жестокосердие и оттого боявшаяся, что и другие догадаются о том же самом. И не без оснований боялась этого Зина Ивановна. За время ожидания скорой помощи, которая должна была забрать труп, никто из присутствующих старался без необходимости не заговаривать с ней. Если Зина Ивановна обращалась к кому-нибудь с вопросом, то отвечали ей скупо и неохотно.

Через полчаса прибыла скорая. Погрузив свой скорбный груз, она отбыла восвояси. Всё время ожидания машины Андрей, сидя на ступеньке крыльца, молча слушал испуганно-приглушённый разговор Ливадии Васильевны и врача-терапевта. Осмысливал ситуацию и время от времени усмехаясь, он недоуменно качал головой: «М-да, случись это на дороге, вот бы шороху наделали! Странный был мужик, так себя чувствовать и на бутылку спирта жизнь разменять! Хотя, откуда ему знать было… Все мы так… Но Зинка-то, Зинка! Всё выжала из мужика! Подпиши она ему путевой лист, может и прожил бы он ещё пару десятков лет…».

Когда все разошлись, Андрей поднялся и взглянул на часы. Было ещё начало четвертого, и уйти с работы по причине усталости он не мог. Такой причины для Зины Ивановны не существовало вовсе. Постояв с минуту подумал: «А не принять ли стакашку за помин души. Что-то больно противно все…». Переодевшись, он зашёл в регистратуру и набрал номер телефона. Услышав голос брата, Андрей сказал:

– Хорошо, что ты дома. Двигай скоренько ко мне… Зачем? Придёшь, скажу. Ну, давай скорее… Я тебя у ворот поликлиники жду…

Вернувшись в мастерскую, Андрей переоделся. Пошарив по карманам, с неудовольствием обнаружил скудный запас наличности. Придется дожидаться брата, чтобы исполнить своё намерение принять успокоительную чашу в помин души новопреставленного человече. Брат не заставил себя долго ждать. Свое тело, весом свыше центнера, он носил не спеша. Повадкой похожий на огромный круизный лайнер, заходящий в тесный порт, Дмитрий был основательным человеком во всем. Чтобы сэкономить время, Андрей замахал ему рукой, делая знаки. Дмитрий понял. Не спеша развернувшись, он направил свое тело в проезд между домами, ведущий к известному ему магазину «Три белых слона».

Не обмолвившись и словом, они зашли в магазин, Подойдя к прилавку, Дмитрий вопросительно взглянул на Андрея: «Как всегда?». Андрей утвердительно кивнул. Отоварившись, братья всё так же молча дошли до мастерской. Там, предварительно расчистив пиршественное место на верстаке и приготовив все для обряда возлияния, Дмитрий, наконец, спросил:

– За что примем? Уж больно ты сегодня какой-то смурной? Случилось что?

– Тоста не будет. Потом. Махнем молча.

Дмитрий принял эту директиву. Не размышляя долго над чудными словами Андрея, он выполнил известный порядок манипуляций со стаканом и прилагаемыми к нему закусками. Едва братья поставили приборы на стол, как сверху, подобно грому небесному, ударил набат. Мерные оглушительные удары, напрочь лишенные мелодики колокольных звонов, числом более пяти ввергли Дмитрия в недоуменное состояние. Забыв своё желание поинтересоваться мрачным настроением Андрея, он воззрился на брата:

– Это кто там так развлекается?

– А, не обращай внимания. Это меня наш новый электрик, Борис Палыч, вызывает. Он сидит в электрощитовой прямо над нами. Вон видишь, кабели идут наверх. Как он приходит, так и начинает молотить по металлической крышке люка. Пойдём к нему в гости, чего здесь сидеть, пыль глотать. Он мужик компанейский. К тому же, ему тоже будет интересно послушать, что у нас сегодня приключилось.

– А что случилось? Ты так и не сказал!

– Забирай всё, там узнаешь, чего стоит жизнь человека.

Вконец заинтригованный философским настроением брата, Дмитрий помог собрать всё со стола. Через пять минут они были в скромных апартаментах электрика Бориса Палыча, мужчины лет пятидесяти трех, с лицом, внушающим доверие и уважение.

Борис Палыч недели две назад устроился на работу, тем самым сняв с плеч Андрея опасную и непривычную обязанность лазить каждодневно в розетки и распределительные короба. Безмерно счастливый этому обстоятельству, Андрей на второй же день в честь избавителя закатил пир из двух полулитровых сорокаградусных эквивалентов с подобающей закуской.

Борис Палыч понимающе отнёсся к чувствам своего новоприобретенного коллеги. Он поддержал его чувство ответным жестом доброй воли, – те же две поллитры с присовокуплением таких же деликатесных яств к ним. Тот вечер закончился полным братанием. Теперь Борис Палыч уже и дня не мог прожить без того, чтобы утром не отметиться стуком в пресловутую железную крышку люка, вызывая Андрея к себе на дружеское рандеву.

Андрей поначалу отнёсся к такому распорядку рабочего дня, как к временной помехе. Но когда эти выстукивания стали чуть ли не обязаловкой, сродни утренней поверке где-нибудь на зоне, Андрею пришлось принимать меры. Спасая последние остатки свободного времени, он перешел на партизанский режим работы. Заскакивая по утрам в электрощитовую, Андрей с озабоченным видом показывал Борису Палычу заявки, которые нужно было срочно исполнить. Для весу он приписывал три-пять лишних. Это снимало все сомнения в оправдании своего долгого отсутствия в мастерской.

Добрый Борис Палыч также выставлял свои контраргументы. Вид запотевших бутылок с пивом и свежей воблой, красноречиво говорил, чего лишается Андрей из-за своего излишнего рвения. Иногда Андрей, не в силах противиться естеству, сдавался. Довольный Борис Палыч, получив благодарного слушателя, с увлечением рассказывал ему бесконечные истории из своей бурной матросской жизни. Но это всё были редкие моменты проявления слабости. Но в основном Андрей сидел внизу, словно обложенный в норе барсук, не смея даже кашлянуть. Мало того, что слышимость между помещениями была отличной, вследствие огромных дыр в потолке, но и Борис Палыч, в силу своей морской профессии, был слухач отменный, как и подобало старшему матросу БЧ-4…

Рассевшись поудобнее, Андрей предварил начало трапезы коротким рассказом об дневных событиях, ничего не утаив из существенных подробностей. Своего мнения о роли Зинки в этом ужасном деле Андрей оглашать не стал. Оно было и так выражено его сотрапезниками в кратком резюме: «Зинка – сволочь!..».

После полновесных двухсотграммовых доз, выпитых молча за помин несчастного бедолаги, первым высказался Борис Палыч:

– Я его знал? Нет, я его не знал, но я знаю, что он был наш, рабочий человек, и поступать так с нашим братом может только последний негодяй.

Он склонил голову, качнул ею два-три раза и проронил ещё:

– Что можно с такой сволочью сделать! Наказать надо, примерно наказать, чтоб знала, как обращаться с нашим братом.

Тут они заговорили все разом. Мысль им показалась настолько заманчивой и плодотворной, что они осушили еще по стакану, чтобы не дать ей засохнуть на корню. Планы мести один за другим рождались в их, разгорячённых сорокоградусным допингом и ужасной трагедией, головах. Живописуемые Андреем, раз от разу во всё более мрачных и трагических красках эпизоды, не могли не найти отклика в душах потрясенных слушателей. Апофеозом рассказа стала сцена предсмертной агонии несчастной жертвы Зинкиного произвола.

– Я смотрю в его глаза и вижу в них: «Не дай мне помереть», а сделать ничего не могу…

Голос Андрея дрогнул, глаза его влажно заблестели. Отвернувшись, он молча уткнулся в кусок горбуши. На скулах Бориса Палыча ходили желваки, как будто разгулявшиеся валы во время шторма на море. Дмитрий же, опустил голову долу и закрыл глаза, но было видно, как его губы что-то шепчут, нервно подергивая влажным усом.

– Ну, что, братан, примем успокоительную в помин души новопреставленного?

Дмитрий, не поднимая головы, выставил вперёд руку с поднятым вверх указательным пальцем, как бы отстраняя им от себя все суетное и малозначимое для наступившего момента. Мгновение он пребывал ещё в такой позе, затем медленно поднял голову и сказал севшим от напряжения голосом:

– Слушайте… – и, закрыв глаза, стал говорить, коротко выдыхая каждое слово:

Не надо ждать…

Не надо плакать….

Не умирать, а жить спеши!

Светя из тягостного мрака

Огнём мерцающим души…

      Мы все уйдём,

      Пыля дорогой

      Разбитых вдребезги надежд…

      Оставив на земле остатки

      Своих истрёпанных одежд.

Молчи, мой брат…

Молчи, мой друг…

Всё упокоится в земле!

В мой смертный час слезами горя

Отметьтесь на моём челе…

Накал неподдельной страсти, с которым Дмитрий донёс до своих слушателей только что рождённые строчки, был невероятен по мощи воздействия на двух эмоционально закалённых мужчин. Они плакали. Слёзы катились по щекам склоненной головы Бориса Палыча. Но он их не замечал, только горящие глаза пожирали лицо Дмитрия, жадно внимая каждому его слову. Андрей сидел вполоборота ко всем и чувствовал, как слёзы постепенно растворяют подступивший к горлу комок.

Дмитрий умолк. Некоторое время мужчины сидели молча. Постепенно оцепенение спадало и вот, кашлянув, украдкой сбрасывая рукавом запоздалую слезу, они зашевелились, приходя в себя. Дмитрий оглядел сидевших перед ним Андрея и Бориса Палыча и спросил с хитрой усмешкой:

– Что друзья, сомлели малость? Наливайте, я бесплатно не работаю!

– Да-да, конечно, – сказал растроганный Борис Палыч. – Какие стихи и прямо по поводу! Надо же! Ты что, учишь их, что ли?

– Ну ты сказал! Стихи учат девочки-писюхи, а я их сочиняю по случаю.

– Заливаешь, не может быть! Прямо вот так сейчас и сочинил?

– Ну, мужик, ты же слышал сам! Не веришь, спроси братана.

Закончив наполнять стаканы, Андрей ответил на немой вопрос Бориса Палыча:

– Точно, точно! Знаешь, как у Пушкина в «Египетских ночах» импровизатор работал. Так этот «жук» ему не уступит ни в чём.

Он знал эту способность брата к мгновенному выплеску стихотворной тирады, или пространному монологу, сродни героям шекспировских трагедий, порождаемых нетривиальностью момента. Иногда это было красиво, чаще умно и толково, в иные разы случалось слушать философские откровения. Беда была в том, что эти откровения всё вместе удавалось соединить редко. Не имея при себе пишущих принадлежностей, Андрей злился и негодовал, по поводу внезапных братниных поэтических озарений. И ещё была одна странность в творчестве Дмитрия. Ему никогда не удавалось выжать из себя ни строчки, мало-мальски подобных тем, что он был способен сочинить после двух-трёх стаканов алкогольного напитка…

Через час, предприняв ещё одну вылазку, чтобы пополнить запасы «огненной воды», вся троица была уже под изрядным градусом. Не забывая, однако, цели своей встречи, собрав остатки трезвой воли, они усиленно обсуждали, чтобы такое предпринять в отношении наказания злой узурпаторши Зинки. Горячась и перебивая друг друга, они выдвигали версию за версией. Их не смущало, что иные варианты прямо фонтанировали несуразностью или откровенным авантюризмом.

В маленькой электрощитовой стоял плотный басовитый, вперемежку с азартными выкриками, гул голосов. Со стороны постороннему человеку могло показаться, что он присутствует на старом добром партийном собрании. Только с таким накалом страстей можно обсуждать, какому из членов партийного актива достанется в текущем месяце отличная трёхкомнатная квартира. Больные, свившиеся в три кольца у окошек регистратуры, живо обсуждали бурное течение беседы нашей троицы. Каморка, где пребывали в данный момент наши заговорщики, располагалась в пяти метрах от означенной толпы людей. Находились в очереди и такие, что ставили на интерес, кого из собравшихся в соседней комнате лишат слова и попросят удалиться за слишком эмоциональное поведение в присутственном месте.

Тем временем собравшийся кворум пришёл к плодотворной идее, что неплохо бы было, ограничить возможность действий бессердечной узурпаторши. «Бойкот, только бойкот, – вот что нужно, чтобы она почувствовала всю низость своего поступка!». Мысль, высказанная Борисом Палычем, была принята единодушно под одобрительный рёв братьев. И вот, в тот самый момент, когда друзья, воодушевлённые своей находчивостью, дружно сдвинули бокалы в ознаменование принятой программы, дверь электрощитовой внезапно сотряслась от громовых ударов. Хилый крючок, призванный охранять конфиденциальность встречи, сорвался, и на пороге возникла Зина Ивановна. Глаза её сверкали, праведный гнев окрасил её маленькое лицо густой красной литолью:

– Так, пьянствуете?! Нет, вы только посмотрите, – громогласно обратилась она к стоявшей сзади Ливадии Васильевне и прочей посетительской аудитории, битком заполнявшей коридор. – Они здесь пьянствуют! Ор стоит аж до шестого этажа, а работы непочатый край! Андрей Васильевич, идите с Ливадией Васильевной в подвал и закончите разборку вещей по кладовым. Борис Палыч, вы, как инвалид, идите домой и заберите своего приятеля! Посторонним здесь находиться категорически нельзя. И чтобы это было в последний раз! А то докладную Тамаре Витальевне подам и вас лишат премии, если чего похуже не будет.

Андрей понял, что надо спасать положение и широко улыбаясь, примирительно сказал:

– Зина Ивановна, это мой брат заскочил. День рождения у него сегодня, круглая дата! Может, уважите, присядете с нами?

– Некогда мне с вами рассиживать, – скроила Зина Ивановна официальную гримасу. – Убирайте всё со стола и уносите отсюда.

– Будет сделано, как в аптеке, – подал голос Борис Палыч, – Андрей, ты иди, а я всё уберу. Мы будем там, у меня во дворе. Не задерживайся, уже шестой час.

Андрей с Ливадией Васильевной вышел во двор. Отпирая дверь в подвал, он чувствовал на себе её внимательный взгляд. Не оборачиваясь, он прошёл внутрь и остановился, озирая огромные груды беспорядочно сваленного оборудования и мебели.

– Ливадия Васильевна, слушайте, неужели мы будем сейчас ковыряться во всём этом? Я жутко устал и, честно, руки не поднимаются.

На лице Ливадии отразилась целая гамма чувств. Среди всех прочих, Андрею почудилось её разочарование таким оборотом дела. Она, постояв немного, как бы размышляя, сказала:

– Зина Ивановна как клещ, вцепится – не отпустит. Ладно, иди, я придумаю что-нибудь. Вообще-то ты с ней будь поосторожнее, она может устроить подлянку только так, и мигнуть не успеешь. Проверено.

– Спасибо. Учту. А завтра я приду пораньше и поработаю в счет сегодняшнего.

– Хорошо. Только не увлекайся сегодня водочкой, а то завтра из тебя будет ещё тот работничек. Ты и сейчас уже под хорошим градусом.

– Да нет, – слабо возразил Андрей, – просто устал сегодня как собака. Ну, я пойду.

До дома Бориса Палыча было ходу минуты три. За это время Андрей успел перебрать изрядное количество мыслей по поводу обнаруженного интереса к своей персоне со стороны Ливадии. Не будь этого интереса, не случилось бы нынешнего казуса в электрощитовой. Не иначе, как Ливадия надоумила завхозиху вломиться к Борису Палычу. Наверняка она слышала телефонный разговор Андрея с братом. Сама бы она не посмела врываться к электрику. Зина Ивановна, имея обширные полномочия, это сделала не задумываясь. Теперь ему припомнились многозначительные взгляды Ливадии.

Додумывать создавшееся положение было уже некогда. Со скамейки во дворе ему махала целая компания приятелей Бориса Палыча, среди которых он увидел Дмитрия.

Стоит ли описывать, чем грозит такой форум приятелей, наличие средств и их радушие для усталой и жаждущей отдохновение души? Будьте же снисходительны и великодушны, познавшие немало самых разнообразных сторон нашей жизни, господа! Со стороны дневное происшествие могло показаться очередным поводом для безудержной пьянки. Именно так было расценено по возвращении домой женами наших приятелей. Но для Андрея присутствие при столь драматических событиях было некоторым потрясением. Ему было искренне жаль беднягу. Не случись сегодняшнего трагического события, вряд ли бы он закончил этот день столь буйным застольем.

Глава 4

Помниться, автор обещал рассказать о неких джентльменских соглашениях, о вещах, которыми оперируют сильные мира сего, о королях и капусте нашего времени, и о банальностях «мыльной оперы», галопирующей мимо нас…

Едва ли в наш непростой, развороченный невероятными выкрутасами, диковатый уклад жизни найдется человек, пытающийся самым серьёзным образом заняться обличением пороков этого уклада. Разве что его благородный труд не был кем-то заведомо хорошо оплачен. И тем более, указуя негодующим перстом в сторону персон, достигших немалых вершин на своем поприще. Последствий для неудовлетворенного «эго» следовали немедленно и неотвратимо. С таких высот любой плевок в сторону обличителя обернётся внизу огромной глыбищей. Раздавит он его, ничтожного, как презренного комара. Неблагодарное это занятие…

Так, или примерно так размышлял Князев, поворачивая с Новочеркасского бульвара на Люблинскую улицу. Он заезжал к Андрею в Марьино не только на дружескую посиделку. За последний год в жизни Андрея произошли изменения, повлиявшие на его судьбу, как он сам говорил, кардинально, окончательно и до самой смерти. В этой перемене полностью был повинен Князев. Он буквально вырвал Андрея из липких пут бомжевания, или что-то около того. То, что он увидел в тот вечер, потрясло его до глубины души.

История Андрея еще и потому взволновала Владимира до такой степени, будто все услышанное произошло лично с ним. Князев уже давно расстался с музыкальной деятельностью, полностью заменив её литературной. Он еще в бытность в консерватории писал неплохие вещицы из студенческого быта. Незатейливые юморески и рассказики Владимир пристраивал в небольшие журнальчики и местечковые газеты. Со временем дело пошло гораздо успешнее, чем он ожидал. Полностью переключившись на писательскую деятельность, Князев оставил музыкальную карьеру и вместе с ней тот мир, который непременно сопутствует каждой цеховой общине. Поначалу он работал много и жадно, понукаемый врождённой творческой жилкой. Писал обо всем, что только могло привлечь внимание. Без разбора набрасываясь на темы, увлёкшие своей мало-мальски необычным сюжетом, либо злобой дня, его тексты подкупали напористостью стиля и хваткой. Владимира не смущало то, что многое из написанного было отвергнуто неумолимой редакторской рукой. Об этой стороне писательского дела он был немало наслышан. Ему вполне хватало тех вещей, в большинстве своем очерков и небольших рассказов, которые удавалось пристроить.

Всё было бы хорошо, но с течением времени Князев стал замечать, что он, набивший руку на мелко-жанровой прозе, стал как-то тяжелеть в производстве таких привычных ему форм. Объясняя самому себе это тягостное состояние духа, Князев всё поспешил списать на усталость, на обычный творческий застой. По многочисленным советам докторов, жены и друзей он ринулся в бессрочный отпуск. Владимир не сомневался, что в нужный момент к работе позовёт его муза. Но когда ожидания этих позывов затянулись до неприличных размеров, его охватило вполне понятное беспокойство. К тому же, усиленное неопровержимыми аргументами жены об огромной бреши в денежных средствах, оно приобрело форму навязчивого состояния.

Не дожидаясь, пока его загулявшая муза соблаговолит появиться на творческом горизонте, Владимир спешно принялся разгребать многолетние творческие запасы. К своему немалому стыду и досаде вдруг обнаружил, что не так уж были неправы его обидчики-рецензенты. Всё, что лежало в столе, производило впечатление старого, отслужившего свой срок, календаря, с которого рассеянные хозяева не сорвали ни единого листка. То, что он мнил неким значительным вкладом в современную литературу, оказалось мелкотравчатой россыпью устаревших поделок.

Но, странное дело, его честолюбивая натура на этот раз не взбрыкнула молодым жеребчиком, как частенько бывало до сих пор. В один прекрасный день, вынося пакеты с ворохами изрубленной в лапшу бумаги, Владимир, на недоуменно-растерянные вопросы жены, ответить жестко и кратко: «Нечего в квартире разводить плесень на макулатуре…».

Избавившись от творческого «компромата», Князев довольно быстро осознал, что тем самым он отрезал себе все пути к прошлым исканиям. Они были сброшены, как старая змеиная кожа. Этот акт творческого «самосожжения» Князев воспринял в духе диалектики. Он помог ему понять всю необходимость такого отречения от прежних методов и способов осознания действительности. Та самая, о которой писалось так легко и просто, жестоко отплатила ему, обратив его творения в горы пустых словес…

Но вместе с тем Владимир понял, что прежними дорогами ему уже не ходить. Но альтернативу им ещё нужно было отыскать и эта перспектива его пугала. Он не только чувствовал свое бессилие перед новыми задачами, но и ясно осознавал неотвратимость выбора новых путей. Обрушившаяся в конце века действительность, выбила привычную почву под ногами. Вполне возможно, что не случись в стране перемен, взорвавших её изнутри словно мыльный пузырь, он бы так и не увидел, что, по сути, всю свою жизнь занимался бы заказным ремеслом, оплаченным тоталитарной сетью малограмотной номенклатуры. Эти спесивые сволочи, засевшие на высоких местах, не дали бы ему реализовать свои истинные возможности. Их специфический опыт умело гасил любые его попытки сказать хоть что-нибудь личное, искреннее и выстраданное. Иногда он делал такие попытки и, видимо, удачные. Судя по тому, что в один прекрасный день с ним провели беседу на предмет инакомыслия, разъяснив, в пределах какого забора ему позволительно развивать свое дарование.

Не то, что бы наш герой сильно испугался тогда. Просто решил избежать малоприятной альтернативы – заведомо проигранного противостояния системе. Владимир прекрасно был осведомлён о результатах этого противостояния. Ему вовсе не хотелось растратить свои силы и лучшие годы на борьбу с колоссом. Тогда никому и невдомёк было, что у этого колосса глиняные ноги. Примеров и другого сорта он имел перед глазами предостаточно. Весьма маститые писатели и не очень, не особо напрягаясь, благополучно смогли провести свои суда по волнам бурного времени до наших дней, причём умудряясь оставаться такими же уважаемыми аксакалами и сейчас, хотя грехов числилось за ними по нынешним понятиям немало. Более того – об их рьяном двурушничестве вспоминать сейчас было признано дурным тоном. Некоторые из них, успев сорвать цветы славы, уже почили в бозе. Благодарные потомки поспешили поставить им памятники, увенчав их головы сияющим венцом мученика-борца за свободу с тоталитарным режимом…

Длинная, как кишка, Люблинская улица была буквально нашпигована светофорами. Спотыкаясь о них через каждые двести метров, нечего было и думать выжать хоть какое-нибудь подобие скорости. Это удручающее обстоятельство в какой-то мере располагало к философствованию.

Князев с иронией усмехнулся своим мыслям. Уж перед кем, а перед собой-то не стоило кривить душой. Мог он и тогда выбрать свой путь, но лёгкая и широкая дорога всегда соблазнительнее торных путей. Он не устоял перед соблазнами сиюминутной выгоды. Конечно, его привлекали большие полотна романов, но как-то всё было недосуг. Тогда он считал, что идеям надо вызреть, поспеть, что торопить себя в серьёзном деле всё равно, что сорвать плод незрелым.

Но сейчас он понимал, что это была всего лишь леность души, и никакими чиновничьими происками оправдать это было нельзя. Итог такой политики был весьма закономерен и печален. Переполнявшие его в те годы мысли и идеи исчезли, растворились в суете жизненной энтропии. Бесследно канули в Лету энергия и задор, мощным стимулом питавшие каждую строчку тех лет. Ему не хватало пафоса и героики советского времени, он скучал по его регламентированной тематике.

Но всё же у него тогда были цели, ради которых имело смысл работать и жить, как ни высокопарно это не звучало. «Мир», «труд», «май», – простые и близкие понятия, гуманизм и счастье простого человека, всё то, что сейчас объявлено фикцией, миражами «совковой» эпохи, опошлено и заплевано ретивыми пустобрёхами – всё это и сейчас для него имело непреходящую ценность.

Он много раз пытался найти свою тему в этом меркантильном и сугубо прагматичном мире, где денежные отношения стали мерилом всего и вся. Но как бы он ни старался, так и не смог приспособиться. Главная заповедь, свалившихся «как тать в нощи» на Россию образчиков западной цивилизации с её «истинными» ценностями: «Человек тот, кто богат…» повергала его в глухую апатию.

Владимир понимал, что в его годы, оставшись у разбитого корыта, практически невозможно, особенно в творчестве, определить свой стиль, найти манеру письма, свой индивидуальный колорит. За весь период своей литературной деятельности ему ни разу не приходилось даже задумываться над такими вопросами. Зачем, если то, что он делал, повторялось во множестве вариантов у других. Ему нужно было только выдать некий оригинальный словесный оживляж, который он по простоте душевной считал своим неповторимым стилем творчества. Но сейчас, в наступившие новые времена, жизнь требовала не салонной искрометности говоруна. При всех прочих обстоятельствах нужны были неизмеримо более глубокие смысловые качества авторского слова.

Существовало теперь два пути, на которые мог вступить каждый, кто из различных побуждений хотел заниматься литературным трудом. На одном из них можно было, как говорили нынешних урожаев литературные опята-скороспелки, срубить хорошие бабки. Путь был прост: потакая инстинктам толпы, охочей до «хлеба и зрелищ», разрабатывать жилы мутной примитивной прозы. Другой требовал постоянных усилий мысли и творческих поисков, чтобы не сбиться на шаблонный, псевдопопулярный путь казенной мастеровщины.

Первый путь был для Владимира заказан изначально. Второй путь упирался в стену, бесконечную и вширь и в высоту. В ней надо было найти дверь. Вот только неизвестно было, в какую сторону и сколько надо до неё идти…

Настали трудные времена. Надо было на что-то жить. Владимир, используя старые, приятельские связи, сохранившиеся с «совковых» времён, устроился в частное издательство простым корректором. Работа занимала много времени, но писать он не переставал. Часто бывало и так, что он просиживал ночь напролёт, работая над захватившим его сюжетом. Наутро всё оказывалось в корзине. Головная боль и красные набрякшие веки были единственным реальным результатом его усилий.

Сослуживцы посмеивались, намекая на чрезмерные загулы. Князев хмуро и неохотно реагировал на колкости коллег. Его целиком поглощала одна неотвязная мысль о произошедшей с ним метаморфозе, которая привела к творческой импотенции. Перспектива провести оставшуюся жизнь в прозябании, в маразме череды пустых и бесплодных дней была мучительна и страшна. Вкусив сладость плодов творчества, Владимир жаждал их бесконечных повторений. Но вместо этого он не ощущал ничего, кроме безличной пустоты, разлившейся внутри него.

Никакие из происходивших вокруг событий не задевали его души. Война, терроризм, политические и экономические катаклизмы воспринимались им как результат корысти, политических интриг и низменных страстей лживых и беспринципных проходимцев. Это его не увлекало. Владимир искал тему, где можно было бы раскрыть истинные чувства, которыми изначально становились отношения между людьми.

Судьба в лице Андрея дала ему такой шанс. Владимир не сразу понял, отчего он последующие дни после встречи с ним не находил себе места, не в силах сосредоточится на чем-либо. Все его недоумения разрешились на третий день. Взяв трубку телефона, он набрал номер Андрея и сказал: «Я к тебе сейчас приеду…».

К этому моменту Князев нашёл причину своего лихорадочного состояния последнего времени. Не то, чтобы его так сильно взволновала жизнь Андрея. Просто он ощущал все эти дни какую-то подспудную, непреодолимую силу, заставлявшую его постоянно возвращаться к недавнему с ним разговору. Ведь то, что он услышал тогда, сидя в машине и было тем сюжетом, темой, которую так долго искал до сих пор…

– Рановато ты сегодня, – зевая, пробурчал Андрей, впуская Владимира в квартиру. – Вчера поздно лёг. Извини, я немного смурной сейчас.

– Старик, это ты извини меня. Надо было созвониться, но так экспромтом вышло. День выдался свободный, вот и махнул к тебе.

– Ладно, чего уж там, заваливай. Иди на кухню, жарь яичницу, пиво в холодильнике. Катерина ушла сегодня на целый день, так что будь хозяином. А я пока мордарию сполосну.

За завтраком Андрей, после пары обычных фраз, вдруг спросил Князева:

– Так, ладно, ты можешь оставить свои хитрованские ходы. Скажи прямо – чему обязан в такую рань? Только не говори, что соскучился. Неужели приспичило так, что на попозже не смог отложить?

– Говорю тебе, что день выдался свободный. – Князев пожал плечами. – К тому же надо знать народный фольклор: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро…», усек?

– Фу ты, прямо гора с плеч. Я уж было подумал, что ты по совместительству опером подрабатывать устроился, уж больно твои расспросы в последнее время смахивают на допрос – что было в поликлинике, как было в поликлинике, кто, зачем? Честно, я нисколько бы не удивился, если бы тебя ко мне подослала эта сволота. Но опять же – какой смысл им в этом почти через два года. Там обо мне уже и думать забыли. Значит, у тебя, парниша, другой интерес ко мне имеется. Точно? Давай, колись…

– Что, момент истины настал? – хмыкнул Владимир. – Не бойся, тебе с этого навара не будет. Подослали, не подослали – так-то ты обо мне думаешь? Хорош гусь!

– Глотни пивка, а то больно обидчивым стал! Ну, а если честно, то я давно приметил твои потуги, и, даже сознаюсь, кое в чём и кое-где подыгрывал тебе. Вот тут-то у меня точно интерес свой был – пообщаться с тобой подольше, уж больно тошно было тогда. М-да!

– Ну, если ты такой понятливый, сознаюсь, – была у меня кое-какая меркантильность по отношению к тебе. Зацепила меня твоя история. Тогда на рынке я понял, что это та самая тема, о которой я мечтал.

– Вот оно как? Теперь ясненько, что ты за гусь лапчатый! Решил на мне подзаработать. А что если я дам тебе от ворот поворот?

Князев рассмеялся:

– Поздновато ты, брат, спохватился. Всё, что мне надо у меня есть. Весь материал, до последней буковки. А езжу я к тебе, к твоему сведению, умник ты великий, «чиста канкретна», по привычке, ну и самую малость, в-о-от такую, из любви к тебе. Теперь можешь закрыть рот и проглотить всё это.

– Нет, посмотрите, что делается! – Андрей критически усмехнулся и почесал щетинистый подбородок. – Ну и когда же нас, простых смертных, соблаговолишь ознакомить с сим великим опусом?

– Хм! Посмотрим на поведение «простых смертных». Но, по правде говоря, до конца ещё далековато. Пахать и пахать…

– Ясное дело, неисповедимый творческий процесс! Так ты говоришь, у тебя весь материал в достаточном количестве имеется? Не буду спорить, не мое дело, но все же решусь вмешаться в твои интимные творческие задумки. Вдруг тебя заинтересует вот это.

Андрей взял с полки газету и церемонно протянул её Князеву.

– Ты пока почитай, ознакомься, так сказать, с существом дела, а я тем временем слетаю за пивком. Тебе что-нибудь взять?

– Сигареток можешь взять, благодетель ты мой, пачечку. Одну.

Князев развернул газетный листок, печатный орган местной управы, и быстро нашел то, что имел в виду Андрей, говоря об интересном материале. Это был обширный панегирик в адрес главы местной поликлиники, то бишь Тамары Витальевны Трухновой. Сама по себе статья не представляла ничего интересного. Обычный заказной материал, – хорошая кормушка для местного борзописца. Князеву тоже случалось выдавать такие перлы в чей-нибудь адрес, но эта статья показалась ему слишком уж разудалой, прямо-таки разухабистой. Местами автор впадал в откровенное ёрничество. Владимир удивлённо покачал головой.

Надо было быть слишком самодовольной личностью, чтобы в таком материале усмотреть что-либо положительное для себя. На месте героини он непременно бы подал на автора в суд. Не иначе, как глумлением над личностью эту статейку назвать было нельзя. В ней не хватало только гусенка, которым известный герой обихаживал своё причинное место, чтобы не признать её за буквальный список с романа гениального француза.

Князев подумал про себя, что внимательный взгляд нашел бы в этой статье ещё более глубокие краски. Но и того, что он прочел, вполне хватило, чтобы составить мнение об авторе, как о человеке с весьма незаурядным чувством юмора, да к тому же изрядного шутника. Мысленно послав ему свои поздравления, Князев изложил свои соображения вернувшемуся Андрею, с чем тот немедленно согласился.

– Но как ведь, зараза, лихо упаковал! Какой фантик, блеск! Не подкопаешься! – восхищенно добавил Андрей. – Трухнова проглотит это и не поморщится. Я её знаю! Видать, самолично участвовала в процессе и достала этого парня до печенок, если он выдал такой «абзац»!

– Ну, абзац не абзац, а судя по статье ремонтные работы там были такие, что объёмом они потянут на вторую поликлинику.

– Вот именно, и свою семилетку в этом отношении наш бабец выдала на все триста! Ремонт… – Андрей рассмеялся и отчаянно закрутил головой. – Да ты представить себе не можешь, чем стал ремонт для Трухновой! Это Эльдорадо и копи царя Соломона в одной упаковке! Она нашла свою жилу и бросила на это дело все ресурсы своих мозговых извилин.

– Не круто ли?

– Да чего там круто! Ты врубись, одни отмазки да подмазки от разных комиссий-перекомиссий чего только стоят! А бухгалтерский ажур, а нужные люди!.. Она хоть и дремуча, как заросли лопуха, да похитрее десятка человек будет, раз за столько лет никто не смог не то, что бы дело завести, но даже и заподозрить её в левых делишках.

– Пожалуй ты прав, но факты – где они?

– Да что тебе факты! Их пусть прокурор собирает, а от народа такое шило в мешке не утаишь. Мне гораздо интереснее знать, зачем ей эта статья? Другой бы на её месте заглох бы, потух на сто лет вперед, а эта стокилограммовая бочка сала выставилась напоказ, как на ярмарке! Точно, либо у неё крыша поехала, либо над ней навесик в сто накатов – атомной бомбой не возьмёшь…

– Вполне может быть и так. – Князев хмыкнул и, потянув из стакана пиво, сказал: – А что до твоих недоумений по поводу статьи, то это просто тонкий психологический расчет. Вспомни, чем была в советские времена характеристика с места работы? Без этой бумажонки ходу было тебе ровно до порога любого учреждения. А теперь прикинь, – сидела твоя Трухнова целых семь лет, как ты сказал, потухнув и заглохнув, делая свои первичные накопления. Конечно же, играло у неё очко – как бы не взяли, не повязали её под белы рученьки «волки позорные». Она искала всё это время, как бы легализоваться, как бы оградить себя от неприятных последствий своего незаконного бизнеса, и, конечно же, придумала отличный ход. Ты сам мне говорил, что она предпринимала пробную вылазку на руководящий пост, да и сейчас она состоит в советниках районной управы, так?

– Так, и что из этого?

– А то, мой дорогой, что наверх, к власти, люди рвутся только по двум причинам: либо отмыть наворованные бабки, либо совершенно легально их наворовать, и никак не иначе.

– Что ты меня кормишь прописными истинами! Ты мне про данный случай растолкуй что почём?

– Терпение, мой золотой, и пред тобой откроется великая тайна сия. Только там, – Князев многозначительно поднял вверх палец, – только там, – поняла она, – наверху, у кормила власти, есть ещё маленькая надежда проскочить сквозь игольное ушко, захватив с собой все эквиваленты своего многолетнего труда в виде хрустящих дензнаков! Теперь дошло? Дальше объяснять?

– М-да, сладкозвучный ты мой вития, эк тебя куда занесло! Ты мне по-русски можешь толком сказать, зачем Трухновой нужна такая статейка?

– Имидж – вот что такое эта статья. Может быть Трухнова и дремуча, как ты говоришь, но ход она делает отличный. Этой статьёй она убивает сразу двух зайцев, – снимает вопрос о всяких там расходах-перерасходах своей исключительной заботой о благе родной поликлиники. Этим она, как ширмой, прикрывает истинные свои делишки и зашоривает ясные очи бдительной клиентуры. И второе –прикупает себе индульгенций в виде хвалебных отзывов в прессе, благо бабок на это дело никогда не жалко. Вот тебе и аналог характеристики с места работы. И, как следствие такой политики, благосклонность начальства и восторженность толп, подогретая хорошо оплаченной клакой. Ну, сам посуди, у какой комиссии зародятся на такого ангела, каким она тут представлена, черные мысли. Прекрасно понимая роль прессы в таких делах, Трухнова постаралась не упустить такой шанс в борьбе за свое светлое будущее. Вот так, мой дорогой Андрей Батькович.

– Лихо! Всё просто, как пареная репа.

– Вот именно, главное забетонировать всем мозги, а там глядишь и прорвешься.

– Знаешь, я мог бы и не поверить, что так может быть, если бы в своё время не поработал в кооперативе у одного деятеля. Вот там-то я узнал такое, что любое волшебство по сравнению с махинациями этого парня смотрелось как детский фокус. Бабки делались просто из воздуха! У него существовала целая система до такой степени отработанных схем, что внешне выглядело всё ну просто шоколадно! Я это к чему – все шевеления Трухновой в поликлинике один в один напоминают мне эти волшебные схемы. Если хочешь, могу поделиться сей спецификой, глядишь для книжки пригодится.

– А что, Андрей, пожалуй, ты прав. Ну-ка, давай излагай, но сначала по пивку, чтоб легче пошло…

Что ж, оставим наших приятелей предаваться простым радостям жизни и окунемся в бурный поток событий, которыми так богата жизнь любого незаурядного коллектива. Особенно, если она находится в волевых и сильных руках вершителей судеб – мудрых начальников, больших, средних и так себе, совсем незаметных, но, тем не менее, от этого не ставших менее значительных. Насладимся же ходом их мыслей в делах их и вкусим от многомудрого их знания великой лоции жизни…

Утром, придя на работу, Андрей первым делом поднялся в регистратуру. Из трех журналов, куда записывались заявки, только в одном – столярном, – красовалась на пол-листа размашистая запись: «Андрей Васильевич, срочно подойдите к нам, вы нам очень нужны!!!». Заверена она была нарочито разборчивой подписью: «Гинекология». Он усмехнулся: «Не иначе Лидия Михайловна руку приложила. Шустрая старушенция».

Андрей не любил посещать без надобности это отделение поликлиники. Не в силу того, что, проходя мимо молодых женщин, чувствующих себя в этом месте, как пельмень в тарелке, сыпали ему шуточки в спину, вроде: «А вот и слесарь-гинеколог пришел». Престарелая старшая акушерка, имея, видимо, ещё огромный запас жизненной энергии, замучила его своими бесчисленными заявками. Благо, если бы она ещё помнила то, что писала в журналах заявок, так нет же!

Встречая Андрея, где бы ни случилось, Лидия Михайловна непременно спрашивала его: «Что ж вы, Андрей Васильевич, не выполнили нашу просьбу! Вчера мы записали вам заявочку!». И столько укоризны слышалось в её ласковом голосе, что он в такие моменты терял дар речи. А это было совсем некстати, потому что добрая старушка особенно любила задавать такие вопросы в присутствии главврача, либо Зины Ивановны, что само по себе усугубляло ситуацию до чрезвычайности. Андрею в такое время страшно хотелось, чтобы невесть откуда появился бы журнал, а ещё лучше отремонтированная многопудовая дверь, исправленный замок или починенный кран, чтобы ткнуть ими в наштукатуренное, лучащееся искренней добротой и благожелательностью лицо.

Лидию Михайловну он нашел в ординаторской на своем боевом посту. По своему обыкновению его радетельница пивала чаи в обществе членов своего маленького, но сплоченного коллектива. Таким чаепитиям весьма способствовала щедрость благодарных пациенток. Грех было не воспользоваться дарами от всего сердца исцелённых страдалиц. Лидия Михайловна, как патриарх, ибо проработала она в родной поликлинике со дня её основания, пользовалась среди коллег непререкаемым авторитетом. Посему она никогда не упускала возможности поделится с сослуживицами своим богатым опытом. А где же лучше бы это сделать, как не в такой уютной комнатке, любовно украшенной цветами. Развешенные по стенам яркие календари, на которых были изображены пристрастия из мира искусства, то бишь любимые актеры, дополняли этот любовно ухоженный уголок. И были ещё, (о диво!), в огромной, искусно сделанной клетке чудо далеких тропических стран, – говорливые, брызжущие яркими отливами пера, заморские попугаи.

Всё это весьма располагало к тихим неспешным беседам на различные темы. Особенно любимой среди них была одна, гипнотически притягивающая всё внимание благодарных слушательниц. В ней, как в фокусе, отображалось истинная цель уважаемой профессии: как правильно поставить диагноз, чтобы пациентка лучше осознала гигантские усилия, затраченные доктором на её излечение. И, как следствие этих усилий, была бы соразмерна и её благодарность. А так как старшая акушерка была знатоком этой профессиональной премудрости, слушать её можно было часами, забыв о больных, ждущих своих целителей, обо всём на свете.

Постучавшись, он приоткрыл дверь и просунул голову в ординаторскую. Чаепитие, несмотря на едва начавшийся рабочий день, было в полном разгаре. На столе, среди коробок с конфетами и развернутого шоколада, стоял мастерски разделанный огромный торт. Весь разукрашенный кремовыми розанами обрамленных шоколадной листвой, он представлял собой истинное произведение кулинарного искусства. Вернее, он таким был ещё минуту назад, а сейчас он состоял из отдельных кусков, разложенных по тарелочкам. И, в соответствии с равным статусом участницы чаепития, на каждом из них красовался аппетитнейший полновесный розовый бутон.

За столом сидело человек шесть. Андрей, не желая рассыпать по своему обыкновению комплименты сидящим за столом дамам, упреждающе сказал:

– Всем доброе утро. Лидия Михайловна, какая у вас ко мне возникла надобность?

Та подняла на Андрея свои ясные, удивительно хорошо сохранившиеся для её восьмидесяти лет голубые глаза и сказала:

– Андрей Васильевич, голубчик, очень прошу вас подождать минутки три около моего кабинета. Сейчас придет Светлана Васильевна и у нас к вам будет очень серьезное предложение. Будьте так любезны…

– О чем разговор, Лидия Михайловна, нет проблем.

На диванчике ему пришлось посидеть изрядное количество времени. Видимо, у Лидии Михайловны нашлись весомые аргументы в пользу своей теории дополнительных стимулов. Пришедшая Светлана Васильевна, скрывшись за дверью ординаторской, вероятно, тоже не смогла противостоять им в должной мере. Что ж, заведующая отделением, как и её подчинённые, так же была подвержена простым человеческим слабостям. Но всё хорошее когда-нибудь кончается. Съев и выпив разложенные на столе яства, разомлевшая компания дружной гурьбой высыпала из трапезной.

– Ой, Андрей Васильевич, простите нас за то, что заставили ждать. Светлана Васильевна провела пятиминутку, а я забыла сказать ей, что вызвала вас с утра.

– Да что вы, не беспокойтесь, я прекрасно провел время за чтением вот этих гинекологических листков. Так сказать, расширил свой кругозор.

– Шутник вы Андрей Васильевич. Вы такой интересный мужчина. Ах, почему я не молода – в вашем обществе так интересно проводить время. Вот Светлана Васильевна у нас молодая и симпатичная, ей и карты в руки. Завидую я ей!

Светлана Васильевна сдержано улыбнулась. Она была ни молода, ни отличалась красотой, разве что в её общем облике проступало некое скрытое, едва уловимое обаяние в те моменты, когда она позволяла себе улыбнуться. Заведующая отделением была весьма сдержанной особой. Она вступала в разговор только тогда, когда чувствовала в этом необходимость. Сейчас, по её мнению, и настал такой момент. Дождавшись паузы, Светлана Васильевна, сказала:

– Андрей Васильевич, у меня к вам есть большая просьба. Мы замерзаем. В прошлом году, если помните, вы утепляли тамбурную дверь, но это не помогло. Вы видите, какие морозы стоят, и все наши доктора и пациенты засыпали нас жалобами на холод, особенно здесь, на нижнем этаже.

– Светлана Васильевна, что ж я могу сделать? В прошлом году вам сюда провели дополнительную врезку батарей отопления.

– Да что вы, Андрей Васильевич – вмешалась в разговор старшая акушерка, – это всё равно, что улицу обогревать. Пойдемте к нашей головной боли.

Лидия Михайловна подвела Андрея к огромной витражной стене. В ней был устроен отдельный вход для посетителей гинекологического отделения посредством внушительного объёма тамбура из забранного алюминием стекла. С патетическими интонациями в голосе она вопросила:

– Оно нам надо? Нет, скажите, что мы здесь имеем? Сплошные дыры в стеклах, которые вы же сами заделываете каждый месяц, потому, что их мальчишки били, и будут бить. Ходить через этот вход никто и никогда уже не будет, так не проще ли будет заделать эту стену?

– Лидия Михайловна, так за чем же дело стало? Вам нужно прямиком на шестой этаж к Тамаре Витальевне, я-то, грешный, здесь причем?

– В том-то и дело, что вы как раз причем, даже очень причем! Мы говорили Тамаре Витальевне об этом, но она и слышать не хочет о нашей проблеме, пока идет ремонт на третьем и четвертом этажах.

– И что?

– Денег нет и всё такое, а у нас нужно ставить капитальную стенку. Даже тепловую завесу установить невозможно, потому как теплом опять будем улицу обогревать. В общем, заколдованный круг!

– Андрей Васильевич, – вновь вступила в обсуждение темы Светлана Васильевна. – Мы решили, так сказать, исправить положение своими силами и вся надежда на вас.

– Я весь внимание, Светлана Васильевна, чем смогу – тем помогу, но я теряюсь в догадках, какой стороной меня можно приложить к этому делу.

– Вас прикладывать не нужно, а вот ваши золотые руки и материалы, которые лежать у вас в подвале нам пригодятся очень. Вы поставите здесь нам стенку. У вас есть железный профиль, а сухую штукатурку мы выпросим у Зины Ивановны. Мы видели с Лидией Михайловной, какую мастерскую вы соорудили у себя в подвале.

Заведующая гинекологией перевела дух и, как бы предвидя возражения, добавила:

– Мы постараемся оплатить эту работу.

– Нет, не получится! Даже не потому, что на эту работу нужно уйму времени, а ещё и просто потому, что когда это кто-нибудь в поликлинике смог выпросить у Зины Ивановны хоть дырку от ржавого ведра?

– Андрей Васильевич, голубчик, мы всё это уладим, вы только начинайте сами, ну, там, размеры снимите, нарежьте профиль, ладненько? Вы уж не бросайте нас в беде.

– Хм, – Андрей потер переносицу, – ну и озадачили вы меня, признаюсь. Да не справлюсь я с этим один.

– Справитесь, справитесь, ведь сделали у себя такие стены в мастерской!

– Там мне брат помогал. Я его специально просил помочь, так как делал для себя.

– И мы вам найдем помощников, – Лидия Михайловна доверительно прикоснулась к его руке. – Мы ведь делаем это не для себя, для наших женщин…

Минут десять Андрей ещё отнекивался, но потом сдался. Если бы он мог тогда знать, к каким роковым последствиям приведет его уступчивость, он бы лёг костьми, но не позволил свершиться столь прискорбному факту в его, и без того беспокойной работе.

В тот злополучный день ничто не предвещало неприятностей. Через день Андрей, разобравшись с утренними заявками, приступил к осуществлению заветной мечты гинекологического отделения. Замеры он сделал накануне. Стоя над разложенными накануне профилями, Андрей размышлял, с чего начать. На душе кошки скребли, так хотелось оставить целые длинномеры.

Из них Андрей задумал возвести перегородки на даче, и вот теперь его планам грозила весьма реальная опасность вылететь в трубу. Весь наличный прокат и алюминиевый профиль остались в подвале со времен строительства поликлиники. Андрей частью купил, а частью уговорил строителей не вывозить оставшийся материал на свалку. Благодаря такой предприимчивости, он стал в одночасье обладателем значительного количества стройматериалов. О таком он мог только мечтать, вследствие хронического безденежья.

Уломав Зину Ивановну, Андрей складировал своё богатство в углу обширнейшего полуподвала. Удивительно, но она не возражала. Благодаря такой нечаянной оказии его стратегические запасы благополучно лежали до лучших времен. Конечно, кое-что уплывало. Спрятать столь протяженные объекты было весьма затруднительно. Приходилось делиться со своими ближними частью припасов, если учесть, что эти ближние оказывались твоими начальниками.

Особенно усердствовала пощипать с краешку главная медсестра. Черт ее дернул в это же самое время строить где-то в подмосковных окрестностях весьма нехилую дачную хоромину! Об её размерах и размахе Андрей смог судить по завозимым в тот же подвал стройматериалам. Всего того, что перебывало в нем, хватило бы на постройку двух приличных размеров дач со всей отделкой внутри.

Как бы то ни было, тому, что осталось, теперь угрожала реальная опасность. Предвидя такие удары судьбы, Андрей выпросил разрешение возвести рядом с каморкой, которую он занимал, дополнительную площадь. Из лелеемого проката он сумел почти половину пристроить в стены вновь возведённой мастерской. Расчет был на то, что в свое время можно будет демонтировать стены мастерской и единым махом перевезти все на дачу.

И вот новый подлый подвох судьбы. Пошарив по сусекам, то бишь по всем подвальным закоулкам и не менее обширному чердаку, Андрей наскреб довольно приличное количество отрезков такого же профиля. Приложив (думалось ему) к этой груде металлолома пару кусков из своих запасов, стенка вполне может состояться без особого ущерба для его недвижимости.

Закончив выкладку части каркаса, Андрей щелкнул тумблером сварочного трансформатора и нахлобучил на лицо маску. Сварку он освоил недавно, но дело это у него получалось. Андрей пользовался любой подвернувшейся возможностью попрактиковаться в столь экзотическом для себя виде деятельности. Как и любой новичок, он тщательно следовал всем инструкциям, которые только смог раздобыть. Ему даже удалось выбить у Зины Ивановны асбестовый коврик. Теперь, стоя на нем, он ещё раз окинул взглядом все причиндалы, которые положено иметь при работе со сваркой. Андрей довольно хмыкнул. Он склонился над каркасом и ткнул электродом в угол рамы. Мягкий гул аппарата мгновенно сменился натужным ревом, сполохи яростного огня разорвали полусумрак подвала. Работа, подстать раскаленным брызгам расплава шлака и металла, разлетавшимся вокруг ослепительным фейерверком, закипела…

Может показаться, что автор слишком злоупотребляет терпением читателя, углубляясь в описание столь прозаичного рабочего процесса. Господа мои, истинная ваша правда! В том, что автору приходиться упоминать такие непрезентабельные предметы, как ведра с водой и песком, стоящие под щитом, на котором внушительно обосновались пара огнетушителей с багром и лопатой, виноваты обстоятельства, которыми мы в нашем повествовании никак не можем пренебречь. Ибо они, эти неприметные спутники любого учреждения, иногда определяют судьбы его обитателей. Вспомните только страшные трагедии, случившиеся только потому, что у несчастных под рукой не оказалось во время ведра с песком или огнетушителя.

Не таков был наш герой. Он, в отличие от некоторых особей рода людского, пироманом не был. Андрей боялся пожаров. Именно потому он неукоснительно следовал предписаниям уважаемых пожарных инспекторов. Конечно, и в поликлинике имелся служивый такого рода. Это был настоящий полковник, безо всяких там скидок, у которого не очень-то забалуешься. Дело он знал свое туго. Как и подобает настоящему служаке, экс-полковник не признавал никаких авторитетов, кроме своего непосредственного начальника. А так как его высокое начальство находилось далече от мест дислокации доблестного служаки, то в поликлинике полковник прослыл ниспровергателем авторитетов.

Не считаясь ни с рангом, ни положением своего собеседника, он с равным тщанием распекал несчастного, которого смог уличить в недобросовестном отношении к технике безопасности. Для него было неважно, выражалось ли это в отсутствии крышки на электророзетке либо в спрятанном в шкафчике электрочайнике. Вовсе нет! Торжествующе потрясая обнаруженным запретным предметом, он мог подолгу терзать своих визави, громогласно доводя свой монолог до невольных слушателей близь лежащих этажей.

Впрочем, к «ризетке», (как его вполне добродушно называли в поликлинике за несколько корявую манеру экс-полковника изъясняться на литературном языке), особых претензий никто не предъявлял. С деланой тревогой виновники заверяли в скором исправлении допущенных ошибок. Что же касается его своеобразной манеры разбавлять русскую речь украинизмами и армейским жаргоном самым нелепым образом, было уделено весьма специфическое внимание. Заслуженному ветерану танковых войск сие прощалось по причине, высказанной неким местным острословом. Мол, в его голове помещено такое количество военных и служебных терминов, что они вытеснили обычные слова.

У Андрея с ним сложились добрые отношения. Экс-полковник как-то сумел расположить Андрея к себе. Просьбы уважаемого начальника службы технической безопасности по поводу устройства личных дел у него не вызывали никакого неудовольствия. Правда, дела эти занимали значительный объем от общего количества всех дел, которые делали их коллегами по работе.

Андрей не хотел огорчать старого служаку. Он с пониманием относился ко всем просьбам своего, пусть маленького, но начальника. Тот, в свою очередь, не оставался в долгу. За оказанные услуги он частенько расплачивался с Андреем жидкой валютой в виде литровых бутылей, наполненных по самое горлышко мутновато-вонючим, ядрёным самогоном.

Денег полковник-отставник не давал за работу принципиально. Он искренне считал самогон истинным мерилом товарно-денежных отношений между собой и остальным рабочим людом, в данном случае его представителем в лице Андрея. Самогон же поступал к нему в неограниченном количестве от его родни, живущей в «ридной неньке Украине». Не напрягаясь в финансовом отношении экс-полковник мог собрать и оплатить несколько ремонтно-строительных бригад, если бы в них у него возникла нужда.

Но, как говорили, человек он был не бедный. Имея значительную недвижимость в виде отменной квартиры, не менее приличного дачного дома и машины вкупе с изрядно пошатнувшимся здоровьем на рубеже своих шестидесяти лет экс-полковник все еще слыл завидным женихом. Одинокие поликлиничные дамы, те, которые ещё могли претендовать на тихое семейное счастье, буквально балдея от такой возможности, вели осаду сей крепости по всем правилам военного искусства.

Особенно усердствовала в своем благородном стремлении неутомимая Зина Ивановна. Она по роду своей деятельности могла чаще других претенденток, встречаться с объектом своего вожделения. Правда, их взаимоотношения протекали весьма своеобразно. Ей, как даме, по статусу было не положено брать инициативу на себя. От природы обделённая даром общения, она выражала свои чувства несколько директивно, к тому же подкрепляя их не хилым с рождения голосом.

Надо ли говорить, что наш бывший танковый начальник, за свою долгую армейскую жизнь большей частью привык командовать. Потому, сбрасывая охватившую его в первые мгновения оторопь, переходил немедленно в атаку. Господа, со стороны это производило, впечатление необыкновенное! В габаритах своих это были Голиаф и Давид, Слон и Моська. Присовокупив в этот ряд любые другие аналоги таких же сравнений, не ошибаясь, можно лицезреть прелестную жанровую картинку где-нибудь в стиле Федотова.

Не особенно напрягая свое воображение, как наяву вы увидите натужные выи, окрашенные в багровые тона лица, гримасы, достойные полотен Гойи. Вращение всех имеющихся в наличии подвижных органов тела, включая выкаченные на передние позиции и заправленные донельзя благородной жидкостью, именуемой кровью, очи сих достойных особ, дополняли красок к экзотическому действу. Добавьте к этой батальной сцене брызги слюны, громоподобные разрывы словесных снарядов и вы поймёте, что наш экс-полковник чувствовал себя в такой атмосфере как рыба в воде.

С чувством отменно выполненного служебного долга он с достоинством удалялся с театра военных действий, чего не скажешь о несчастной Зине Ивановне. Ещё долго за закрытой дверью её кабинета раздавались звуки, подозрительно похожие на шмыганье носом и сморканье. Иногда они перемежались с буханьем чего-то тяжелого, видимо, при встрече с полом или стеной.

А когда в кабинет врывались либо истомленная любопытством Ливадия Васильевна, или ещё кто, то они всегда могли обнаружить некие инородные предметы, которым по природе своей не полагалось находиться на полу. И, конечно же, они не могли не заметить несвойственного Зине Ивановне влажного блеска покрасневших глаз.

Что и говорить, тяжела стезя безответного чувства и в полной мере было отпущено его горемычной Зине Ивановне. Тем более что судьба, слепа она там, или просто злодейка, если вспомнить перлы народной мудрости, готовила ещё одно жестокое разочарование. Но… Об этом пока повременим. Вернемся немного назад, туда, где мы оставили «спасителя гинекологического отделения» в трудах праведных…

Проработать Андрею пришлось немного. Едва он, передохнув, снова было взялся за электродный держак, как чуть не выронил его от раздавшегося оглушительного грохота. Колотили в железную дверь подвала, причем с явным намерением ворваться в него сиюсекундно. Так колотить могли только люди, облеченные всеми полномочиями, а, стало быть, и правом на такой экстремальный поступок.

Даже не выясняя, кто бы это мог быть, Андрей не торопясь открыл дверь. И зря! Как оказалось, опрометчивость его поступка стала весьма очевидной. Он был буквально сметён с порога людской волной. Оторопело наблюдая, как молчаливая толпа, распавшись на отдельные её компоненты, деловито обступила собранную им конструкцию. Лихорадочно суетясь, толпа подробнейшим образом начала обшаривать, обнюхивать и приглядываться ко всем окрестностям. В довершение ко всему в одной из присутствующих, Андрей с удивлением узнал кудельноголовую подругу Тамары Витальевны. С недавних пор она приступила к исполнению должности начальника отдела кадров. Не отрываясь ни на минуту, она усердно строчила что-то в своем блокнотике.

Далее Андрей постепенно стал выделять из мельтешащей круговерти белых халатов знакомые лица. Вот промелькнула и тут же пропала в отдалении юркая фигурка Зины Ивановны. Ее мельтешение удивительно живо напомнила Андрею маленькую шавку. Путаясь под ногами и вертя хвостом, словно бы говорила всем собравшимся: «Ну что же вы, тяв-тяв, ну быстрее же, р-р-р…».

А вот из голубоватого сварного дымка прояснилась высоченная фигура Командора, по крайней мере, за образ которого спервоначалу Андрей принял служаку-экс-полковника. Здесь же он увидел непременных участниц всех официальных мероприятий Ливадию Васильевну и Татьяну Израилевну, с опаскою смотрящих на сердито гудевший сварочный аппарат. Присутствовали и ещё какие-то люди, но их, по причине полного незнания, Андрей опознать не смог.

Но главным действующим лицом, при виде которого Андрей почувствовал некоторый душевный трепет, была, конечно, сама хозяйка, всесильная и полновластная Тамара Витальевна. Она стояла как бы в стороне. Ее лицо отражало полновесную гамму чувств. Андрей понял, что недаром ему сегодня ночью приснилась огромная белая кобыла.

Кобыла эта наступила ему на грудь. На её ноге вместо копыта, которому положено быть у каждого уважающего себя представителя этого благородного семейства животных, была человеческая ступня с огромными, заскорузлыми и желтыми ногтями. Морда же кобылы, своими чертами смутно напомнила Тамару Витальевну. Ощерившись щербатыми зубами, она цыкнула ими пару раз и самодовольно ухмыльнулась. И это было так омерзительно, что Андрей в тот же миг от отвращения проснулся.

И вот, когда, по понятию самой, действо завершилось, настал черед Андрею принять в нем непосредственное участие. Впрочем, его роль в этом была чисто номинальной. То количество обвинительных статей, выслушанных им за количество времени, не позволили ему издать хотя бы звук. Впрочем, звуки как раз он смог издавать, но превратить их в членораздельную речь у него уже не было никакой возможности.

Кошмар, из которого Андрей смог понять только то, что он в чем-то сильно виноват, длился недолго. Ещё не остывшая от своего словесного извержения, орава шумно удалилась. Напоследок возбужденно-радостный возглас Зины Ивановны провозгласил: «Андрей Васильевич, зайдите после обеда к Тамаре Витальевне».

Это не предвещало ничего хорошего. Продолжать работу уже не имело смысла. Из предыдущего ора Андрей понял, вся загвоздка была именно в ней. Вздохнув, он подумал, что двум смертям не бывать, а одной не миновать. Чтобы как-то прийти в себя, собраться с мыслями и обмозговать сложившуюся ситуацию, Андрей запер мастерскую и вышел на улицу.

Проблема состояла не в том, что он спасовал перед кучкой орущих баб. Он давным-давно бы всё поставил на место. Огромный багаж, ради чего он вот уже четыре года находился в этом затхлом, пыльном подвале, – вот что не давало ему возможности даже помыслить о достойном отпоре.

Ради возможности запустить дело хотя бы на минимальных оборотах, держали его гордость и самолюбие в железной узде. Стоило ему только подумать о чём-либо подобном, как всплывала вполне определённая мысль с огромным восклицательным знаком на конце! Стоило ли говорить, что весь его порыв безнадёжно заканчивался на этом.

Ничто в этом мире не дается безвозмездно! Его «баш на баш» в данном случае, выражался в ущербе, нанесенному личному достоинству, взамен на приобретенные материальные выгоды. В этом было его проклятие!

В назначенное время Андрей поднялся на шестой этаж. Дверь, за которой помещались апартаменты главврача, её приёмная, и довольно скромных размеров комната, в которой обитала наперсница хозяйки, была заперта. Андрей понял, что обеденный перерыв затянулся. Недовольно крякнув, прошел в конец коридора, к расставленным там диванам. Ему неоднократно приходилось проводить здесь время в ожидании кого-либо из обитателей шестого этажа.

Надо сказать, что обеды, которыми потчевала специально принятая на работу повариха, отличались отменным качеством и обилием. Конечно, до лукулловых стандартов, в силу скромных возможностей районной поликлиники, им было далековато. Но, по нынешним временам, стол, накрываемый к обеденной страде, своим меню далеко оставлял позади многие кухни именитых столичных ресторанов. Постоянные едоки знали, кому они были обязаны этой поистине царской роскошью.

Правда, если взглянуть со стороны, не такие уж и разносолы украшали их жертвенный алтарь. Но, честное слово, когда пища будто падает с неба, словно манна небесная, и, не в пример библейской, много разнообразнее, то у кого же возникнет даже намек на неудовольствие, с каким обратились возроптавшие библейские пращуры на однообразие даровой халявы, ниспосланной им всевышним. Напротив, наши дамы отлично знали, кого им благодарить за столь шикарные блюда. Вот почему их любовь к своей благодетельнице не знала границ, измеряясь соразмерностью аппетита и величиною собственных желудков.

А посему, внушительные габариты достопочтенных дам, допущенных к обеденным трапезам, весьма красноречиво говорили об их поистине безграничной любви к своему кумиру. А что же касается Зины Ивановны, то свои непрезентабельные размеры она с лихвой компенсировала экспроприацией значительной доли тех продуктов, добывать кои входило в её святую обязанность. И, право слово, делала она это столь виртуозно, что ни у кого не возникало и тени сомнения в её кристальной честности и добропорядочности.

Наконец оживленный гомон, перемежаемый весёлым перестуком столовых приборов, начал стихать. Через отворившуюся дверь, отягощенные добрыми порциями пищи, постепенно начали выплывать участницы очередного застолья. Сытый блеск их глаз выдавал тайную и, видимо, единственную мысль, заключавшуюся, главным образом, в том, что так жить ещё можно. Не желая омрачать свое настроение видом сидевшего напротив их пиршественного зала какого-то мозгляка, они неспешно отводили взгляд. С чувством собственных достоинств начальствующие персоны шествовали дальше.

Когда же отворившаяся дверь в очередной раз отрыгнула следующую партию чревоугодников, среди них оказалась завхозиха с сестрой-хозяйкой. «Зин, а, Зин, да ты опять никак не доела. Кусок сала изо рта висит!», – расплываясь в хитрой улыбке, поддевала завхозиху Ливадия Васильевна. Та, не торопясь, обмахнула ладонью губы, кинула на неё понимающий взгляд и ответила в тон: «Да ну тебя, Лидка! Вечно ты со своими подковырками!».

По всему было видно, что благодушествующих дам совсем не беспокоило то обстоятельство, что всего пару часов назад они чуть ли не до нижнего белья обшманали присутствующего тут же человека. В самом деле, если бы Андрей не окликнул Зину Ивановну, то действительно показалось бы, что он так же невидим для проплывающего мимо начальства, как самое пустое место во Вселенной.

– Зина Ивановна, можно вас на минуточку?

Завхозиха с недовольной миной оборотилась к Андрею. Уставив на него остекленевший взгляд, в котором угадывалось шевеление некой густой желеобразной субстанции, видимо заменявшей на данный момент ей мозги, процедила:

– А… это ты, ну подожди, Тамара Витальевна ещё обедает.

– Зина Ивановна, подождите, я только хотел спросить, в чём дело, что случилось?

– Не знаю! кажется, чего-то по технике безопасности и материалы ты какие-то взял.

– Вот тебе раз! Какие такие материалы, что за бредятина? Кто это сказал?!

– На вахте видели, как ты что-то выносил из поликлиники. Дождись Тамару Витальевну и разбирайся у неё.

Андрей хмыкну и опять уселся на диван. Человеком он по натуре был весьма вспыльчивым. То, что он услышал от завхозихи, не было для него в новинку. Такие претензии он слышал частенько и раньше, но никак не мог понять природу и происхождение этих разговоров.

Сейчас, сидя в ожидании неприятной экзекуции и постаравшись успокоиться, Андрей невольно начал размышлять и прикидывать, откуда дует ветер. То обстоятельство, что источником разговоров стали дежурные на вахте старушки, он отмел начисто. С ними у Андрея были прекрасные отношения. Они часто пользовались его услугами, прося то починить замки во входной двери квартиры, отремонтировать, а то и заменить водопроводные краны на новые.

Андрей никогда не оставлял без внимания эти просьбы. Он понимал, что купить кран, либо дверные замки для одиноких пенсионеров было весьма накладно. Денег с них он никогда не брал. Если всё-таки настырной старушке удавалось иногда всучить ему пару червонцев, то Андрей на эти деньги покупал ей что-нибудь из сладкого к вечернему чаю. Чего греха таить, замки и краны он заимствовал из наличных запасов, выданных Зиной Ивановной для ремонта. Но иногда ему случалось отремонтировать неработающее оборудование и выданные замки и краны оставались у него.

И все же, те обрезки железа, которые он вынес с чердака, кому-то померещились, не иначе, как стратегическими запасами. А то к чему бы вся эта устрашающая демонстрация силы, явно рассчитанная на психический испуг. Старушки, правда, вчера интересовались, что за железки он таскает, но спрашивали они это чисто из сочувствия к его тяжелому физическому труду.

А в это время Тамара Витальевна, несколько подобрев от принятых яств и успокоившись, обдумывала, как пресечь эту вольницу. Она рассматривала это дело как ЧП, которое могло иметь для неё катастрофические последствия, ибо осуществись оно, и прости-прощай изрядный куш! А упустить потерю пятизначной суммы по вине нескольких идиотов-энтузиастов, значило, как говорят доки-юристы, создать прецедент! А уж особенно дать острастку этому недоумку-рабочему, чтоб впредь зарекся предпринимать что-либо без согласования с ней! Чтоб дышать в стенах её поликлиники мог только с её разрешения! А то, чего доброго, с его лёгкой руки и другие повадятся разорять её садик!

Об этой альтруистической задумке ей стало известно через посредством всё той же славной старушки Лидии Михайловны. Не успокоившись в своём рвении порадеть «нашим женщинам», она не поленилась выказать своё усердие в столь добром начинании своей уважаемой начальнице. Услыхав сие, Тамара Витальевна вначале чуть было не задохнулась от вскипевших в ней эмоций!

Клокотавшая в ней ярость не дала, как следует оценить инициативу своей подчиненной! С минуту она стояла столбом и только её губы помимо её воли выписывали какую-то странную синусоиду. Стараясь не обрушить немедленно свою благодарность на ничего не подозревавшую Лидию Михайловну, она смогла лишь выдавить из себя что-то похожее на утробные звуки расстроенного контрабаса.

Избавившись от услужливой старушенции, Тамара Витальевна немедленно вызвала к себе Зину Ивановну. Отведя душу, она устроила той грандиозный разнос по поводу несанкционированного возведения стены в гинекологии. Зина Ивановна, сильно расстроившись по поводу неудовольствия любимого босса, немедленно привела свои контраргументы:

– А что вы хотели, Тамара Витальевна? Я вам много раз говорила, что за ним нужен глаз да глаз! Вон в прошлом месяце он чуть было не разобрал перегородку в физиотерапии! Они, видите ли, попросили его об этом, да я не дала! Мне его самоволка вот где сидит! Надо устроить ему острастку, чтоб неповадно было!

Тамара Витальевна, бросив метаться по кабинету, уселась в кресло и сказала:

– Что ты предлагаешь?

– А что тут предлагать? Он сейчас сваркой занимается в подвале, вона как полыхает, я мимо проходила. А допуска к этой сварке у него нет! Вот и наказать надо!

Тамаре Витальевне и секунды не потребовалось, чтобы принять решение:

– Собирай людей и через пять минут все были у входа в подвал! Никаких отговорок и опозданий, не то премии лишу!

Вот так и возник уже знакомый эпизод из жизни Андрея. А будь он в свое время чуть проницательнее, хотя бы на самую малость того дара, коим обладала Зина Ивановна, проникнись он начальственным флюидом Тамары Витальевны, то уберегся бы от каверз корыстных сослуживцев. И никакая Лидия Михайловна со Светланой Васильевной не смогли бы сбить его с панталыку своими мелкими, кусочечными задумками! Откуда им было знать о грандиозных перспективах их многомудрой руководительницы?! Ее задумка в отношении этих, поистине золотоносных четырех квадратных метров случайного огреха проектировщиков сего здания, заключала в себе немалые финансовые ресурсы!

Тамара Витальевна, осуществляя свои планы по благоустройству гинекологического отделения, не остановилась на возведении какой-то жалкой стены. Как и подобает масштабному руководителю, она воздвигла в придачу к ней ещё три, превратив непригодный ни к чему тамбур в уютную комнатку. Правда, кабинетом назвать ее ни при каких условиях было бы невозможно, – так, скорее, каморка.

Но в том-то и вся штука, что по документам на месте бывшего вестибюля образовался внушительный кабинет. Сие капитальное строительство повлекло за собой значительные финансовые вложения, что и было удостоверено подписями ответственных лиц. Вот теперь, господа, можете себе представить всё негодование нашей радетельницы, когда она узнала, что её чуть было не лишили законной контрибуции!

И всё же кара, нависшая в тот злополучный день над недальновидной и суетливой головой несчастного Андрея, не была уж столь масштабной и скорой. Он получил, как ни странно, только небольшой выговор. На этом видимые последствия его проступка закончились. Но если бы в жизни всё так хорошо кончалось, рай бы из потусторонней юдоли давно бы переместился в нашу, полную скорби и проблем, жизнь. А что это не так, Андрею вскорости пришлось убедиться в этом уже в которое, несчетное количество раз!

Глава 5

«…Редкий день не обходиться без сюрпризов… Хорошо ещё, если в прямом смысле слова, без всяких кавычек и подтекстов… О, боже… за всеми «хвосты» подчищать надо!.. Господи… с такими работничками, можно ли довести что-либо нормально до конца! Одна Зина Ивановна чего стоит!.. М-м-м… – скривилась, как от зубной боли Тамара Витальевна, – вот тупость-то где непроходимая!.. – элементарные вещи надо объяснять! Что поделаешь, приходится терпеть, других нет… Вызвала она на сегодня маляров или нет?..».

Тягучие, словно патока, мысли, помимо воли растекались в озабоченной ворохом других проблем, голове Тамары Витальевны. Сегодня она специально решила перенести запланированные дела с утра на вторую половину дня. Все замкнулось на ремонте электрощитовой .

Породила эту проблему некая увеселительная прогулка, совершенная Тамарой Витальевной четыре месяца назад. Всё произошло обычным порядком. В роли искусительницы опять выступила её стародавняя подруга. Ей, по её негласному статусу в штате поликлинике, было положено этим заниматься. Точности ради надо пояснить, что по должности Любовь Семеновна числилась кадровичкой. Этот кусок пирога, чем долгие годы подкармливалась Татьяна Израилевна, она отъела по своему хотению.

Тамара Витальевна не имела ничего против проверенной кадровой единицы, то бишь, Татьяны Израилевны. Но всё же была поставлена во время оно перед нелёгким выбором. Оказавшись в один прекрасный день не у дел, Любовь Семеновна спросила свою подругу, есть ли у той на примете местечко, не то чтобы хлопотное, но и не совсем уж безденежное. Ей хотелось перебиться какое-то время в ожидании лучшей его полосы. Тамара Витальевна пообещала подумать. Вскоре её обещание обрело реальное воплощение в уже известной нам ситуации.

Эта ситуация как нельзя устроила обеих. Тамара Витальевна получила возможность первоочередного доступа к необходимой информации в самых разнообразных слоях светского общества. И в первую очередь она воспользовалась возможностью устройства выездов за границу для себя и нужных ей людей. По свойству легкости своего характера и, отчасти, приличной фигуры, Любовь Семёновна где-то в верхних этажах власти имела надежный и скорый доступ к этим каналам. Эта возможность представляла для тех, кто входил в круг её знакомых, самый живой интерес.

Сама же новоиспечённая кадровичка была весьма довольна новым положением. Приступив к своим весьма необременительным обязанностям, заключавшимся в более или менее регулярном появлении на работе, Любовь Семеновна развила бурную деятельность. Получив беспрепятственный и легальный допуск ко всем лечебным и процедурным кабинетам, она не замедлила воспользоваться.

Правда, сама она была здорова, как хорошо упитанная кобыла-трехлетка. А вот её многочисленные друзья и покровители сразу же обнаружили в своих организмах весь сонм болезней, входящих в предмет рассмотрения Большой и Малой медицинской энциклопедий. Любовь Семёновна, не щадя своих сил, взвалила на себя нелёгкую ношу ангела-хранителя сих болезных. Целыми днями она проводила в хлопотах за них по кабинетам и врачам. Надо ли говорить, что щедрые реки благодарностей, распадаясь на животворящие струи, живительной влагой омывали вечно нуждающиеся в пополнении кошели наших подруг.

Были и приятные моменты в подвижническом труде наших благородных дам. Иногда истомленное тело и душа настоятельно требовали отдыха. Составляя друг другу приятную компанию, подруги удалялись в места заветных утех для своей слабой плоти, то бишь, в великолепно оборудованную сауну. Там можно было не спеша предаться неге и в неторопливой беседе обсудить что-либо из насущного. А так как нагрузка всегда превышала их слабые силы, приходилось прибегать к восстановительным процедурам не реже трех-четырех раз в неделю.

Сама сауна составляла для Тамары Витальевны значительный компонент в предоставляемых услугах нужным людям. Она, как медик, прекрасно знала о непреходящем интересе к животворному теплу. Понимая, что он никогда не угаснет, а, стало быть, и значимость такой услуги будет только возрастать. Чтобы сделать это мероприятие незабываемым событием в жизни каждого его посетителя, Тамара Витальевна, с присущим ей радушием включила и дополнительное благодеяние – лечебный массаж.

О том, что и как происходило в те долгие часы отдохновения можно только предполагать. Но не будем строить догадки, а просто умолкнем перед значимостью момента, сгорая от зависти к посетителям этого райского уголка в миниатюре! Вот только слухи, про шикарные застолья и прочие плотские утехи, похоже, ходили самые достоверные, но что нам слухи! Слухи есть слухи, не более того.

Андрею было всё равно. Он только досадовал, когда, придя ремонтировать что-либо в огромной, пятикомнатной анфиладе кабинетов, сплошь заставленными гидромассажными ваннами, душевыми кабинками, диванами и кушетками, шкафами, забитых дорогими полотенцами и халатами, получал от ворот поворот. Хозяйка этих роскошных апартаментов, «делая глаза», почему-то шепотом говорила, что сейчас нельзя, и что бы он лучше приходил завтра.

Она скороговоркой добавляла, что некогда ей, надо все подготовить к массажу. Мало того, что Тамара Витальевна не любит ждать, то, тем более, сегодня приедет еще кое-кто. Так что лучше ему здесь не задерживаться. «Ого, видать, братва собирается не шутейная, если столько шороху наводится!», – мелькало у Андрея. В голове тут же инстинктивно срабатывал известный солдатский закон – «подальше от начальства – поближе к кухне».

Не особо сгорая желанием попасться на глаза Зине Ивановне, Андрей прямиком нырял в соседнюю дверь. Там, в электрощитовой, обретался его сотоварищ по обслуживанию вверенной им поликлиники, но только по электрической части. Тут Андрей мог провести в покое некоторое время, невольно образовавшееся благодаря счастливой оказии.

В комнатке, размером два на три метра, из которых половина была занята массивными железными шкафами, служащих для фидеров ввода электропитания всего здания, обосновался электрик. Это был мужчина положительный во всех отношениях. Как бывший флотский, что свойственно всем представителям этой славной воинской профессии, он любил порядок и чистоту. В его каморке всегда царила идеальная стерильность. У тех, кому случалось там находиться в часы расслабления от трудов праведных, рука не поднималась кинуть кусок бумаги с селёдочными потрохами, либо пивные, водочные и прочие ёмкости куда-нибудь в угол. Грозное цыканье останавливало нарушителя. Пристыженный, тот торопился исправить допущенный промах.

И уж в конце недели, как по часам, обязательно устраивалась общая приборка рабочего места. В общем, комната могла служить образцом состояния любого рабочего кабинета, например, хирургического. Она также блестела своей первозданной чистотой, как и первый день сотворения молодцами-строителями в ряду многих себе подобных помещений этого отменного здания.

И тем более, можно представить себе удивление Андрея, когда он, однажды заскочив перед началом трудового дня к своему приятелю-электрику, нашел того в мрачнейшем расположении духа. На вопрос, что случилось, Борис Палыч ответствовал Андрею в стиле какого-нибудь несправедливо посаженного на «губу» матросика. Борис Палыч негодовал по поводу его выселения на неделю из мастерской по случаю срочного ремонта. Указывая на окружающий его интерьер, он возмущенно спрашивал Андрея, в какой больной голове могла возникнуть подобная мысль.

Нашим приятелям и невдомёк было, что подобные мысли посетили «больную» голову их уважаемой начальницы вовсе не от расстройства мыслительного аппарата. Знай они все обстоятельства дела, подвигнувшие Тамару Витальевну на столь невразумительный шаг, они только бы посочувствовали бедной женщине. Долг, который срочно надо было отдавать, повис над ее головой, как дамоклов меч.

Эту тысячу баксов к концу месяца отдать надо было не только в срок, но и так, чтобы человек, ссудивший ей эту сумму, не смог даже усомниться в её платёжеспособности. Как нарочно, все суммы, отпущенные на вялотекущий процесс «реконструкции» третьего этажа, были израсходованы. Просить же об очередном денежном вливании в соответствующих инстанциях было совершенно невозможно.

Накануне, путем интенсивной мозговой атаки, Тамара Витальевна выискивала со своим главбухом все мыслимые и немыслимые легальные варианты получения денежных средств. Всю ночь, проворачивая в уме иные способы добывания денег Трухнова не сомкнула глаз. Заснула она только под утро.

Как всем известно, самые благотворные идеи у великих людей приходят обязательно во сне. Не будем перечислять и без того известные всему миру имена. Скажем только, что есть среди них и непризнанные гении. Их, как невидимых глазу звёзд на небе, гораздо больше, чем сверкающих у всех на виду светочей цивилизованного мира. И мы будем категорически утверждать, что Тамара Витальевна относится именно к такому ряду личностей, которые и составляют истинный генофонд всякого процветающего общества.

Она своими трудами неоднократно доказала нам, что по праву может быть причислена к избранным мира сего. Мало того, можно с полной уверенностью сказать, что чем больше процент таких людей в данном обществе, тем больше оно процветает. Сметливый человек наверняка сам сможет припомнить из своего окружения одного-двух индивидуумов, которые своей деятельностью поразили его воображение…

Суть заварившейся финансовой каши, которую предстояло расхлебать, состояла в том, что Тамара Витальевна прошедшим летом совершила вояж в места, всегда притягивавшие её как правоверного Мекка. Горящая турпутёвка в Штаты почти даром, по крайней мере, так её уверяла Любовь Семеновна, была просто подарком для подруг. Конечно, Тамара Витальевна и сама была в состоянии поехать куда угодно, но, чтобы в Штаты, в разгар сезона да почти даром – это было благодеянием небес. Правда, податель сего благодеяния в лице подруги потребовал своей доли мзды в качестве попутчицы, и, разумеется, за её счет. Возникшее мелкое недоразумение в виде недостающей кучки баксов Тамара Витальевна быстро устранила при помощи займа у надежного человека, который не раз выручал её в трудные минуты.

Но недаром говорил в свое время мудрый Тарапунька, – «одно дурнэ поихало в турнэ»! Возвратясь в родные пенаты, Тамара Витальевна обнаружила некоторое досаднейшее обстоятельство. Надеясь на проверенный способ погашения своего долга, Тамара Витальевна на сей раз не учла, что не все подвластно ей в своей вотчине. В её отсутствие все финансовые заначки, хранившиеся на всякий пожарный случай, ретивые подопечные умудрились под благовидными предлогами в одночасье растранжирить.

Так что, обнаружив сие разбитое корыто, Трухнова поначалу пребывала в состоянии некоторой растерянности. Вследствие этого она упустила на некоторое время ситуацию из-под контроля, усугубившуюся к нынешнему моменту до катастрофического состояния. Тамара Витальевна поняла, что это состояние может обернуться для неё самым серьёзным проколом. Она прекрасно знала, что там, где замешаны деньги, не бывает самотёка. Такое развитие событий обязательно принесет нежелательные плоды, чреватые неприятными, мягко говоря, последствиями.

Первым делом, придя утром на работу, она распорядилась немедленно найти Зину Ивановну. Та не заставила себя долго кликать. Словно зная, что в ней возникла нужда, Зина Ивановна была уже тут как тут. Важное, а главное, очень нужное качество было присуще нашему уважаемому завхозу. Любое шевеление начальственной мысли в ее сторону она мгновенно отслеживала своим чутким, избирательным флюидом. Что это так, не приходилось сомневаться. Были отмечены многократно проверенные случаи, когда остальные флюиды, посылаемые прочим людом с не меньшим, а порой и большим накалом страсти в желании лицезреть её особу, часто оставались за пределами её внимания.

По озабоченному лицу Тамары Витальевны она поняла, что дела ей предстоят серьёзные. Догадываясь, с чем они связаны, Зина Ивановна сделала упреждающий ход.

– Тамара Витальевна, я договорилась в СМУ-5 насчёт маляров. Они сейчас придут. Виктор Григорьевич просил позвонить ему, как только вы придете.

– Хорошо. Зина Ивановна, возьмите рабочего и перевезите сюда краску из СМУ. Там две бочки. И сделайте так, чтобы я смогла их потом сразу найти.

– Я поставлю её в подсобку на первом этаже, в гинекологии. Я пойду, а то маляры будут ждать ключи от раздевалки.

– Да, иди и обязательно проследи, чтобы завтра к обеду всё было готово. Поняла?

– Чего тут не понятного. Будут работать хоть ночь, а сделают. Не беспокойтесь, Тамара Витальевна.

Когда Зина Ивановна ушла, Трухнова сняла трубку и набрала номер:

– Виктора Григорьевича, пожалуйста… Виктор Григорьевич, это тебя Трухнова беспокоит. Как наши договорённости, остаются в силе? – и, выслушав ответ, удовлетворённо качнула головой. – Значит, накладные и смету пусть занесут в бухгалтерию, а тебя жду к трём-четырём часам.

Положив трубку, Трухнова некоторое время пребывала в неподвижности. Мысленно прокручивая все обстоятельства дела, она ещё раз хотела убедиться, всё ли учтено и продумано. Сама по себе сумма, которая шла сверх калькуляционной сметы была не то, чтобы уж так велика, бывали и значительно крупнее. И все же, тем более будет обидно, если возникнет какая-нибудь досадная неувязка, которая может обернуться большими неприятностями.

Если бы не эти тиски, в которые она попала по милости своих корыстолюбиц, не стоило размениваться на такие мелочи. Полторы тысячи долларов, из которых треть уйдет начальнику СМУ Виктору Григорьевичу и прочим нужным людям, составят слишком заурядный улов, который мог бы быть выловлен бухгалтерской ревизией. Но все же не стоило так испытывать судьбу. Трухнова из чисто суеверных соображений, опасаясь израсходовать лимит удачных стечений обстоятельств, теперь злилась на свою неосмотрительность. «А всё Любка с её ражем и ажиотажем! И поездка была так себе, – ни рыба, ни мясо, – только деньги профукала…».

Всё вроде бы складывалось удачно. Если верить сну, то недаром же она купила на рынке три отличных жирных карпа. И все же что-то подсказывало Трухновой, что есть в её плане какое-то место, куда бы не мешало подстелить соломы. Она никак не могла определить, что её беспокоит. Все разъяснилось с появлением начальника СМУ Виктора Григорьевича. Он с порога огорошил её заявлением, что, дескать, дело может не выгореть.

– Я что-то не могу понять, в чём загвоздка? – постукивая карандашом по столу, спросила Тамара Витальевна. – У нас с тобой ведь не первое такое дело. Какие могут быть проблемы?

– То и оно, что проблема появилась, как с неба свалилась. В правлении поменялся главбух и сверху спустили цидульку, конечно тайно, что совет директоров готовит ревизию нашего СМУ.

Виктор Григорьевич нервно заёрзал в кресле.

– Вот я и не знаю, что делать. Метраж этой каморки больно маловат будет. Такой расход материала туда не уляжется. Либо сумму надо урезать пополам, либо что-то впихивать подороже.

– Ну, так сделай что-нибудь. Тебе, с твоей головой, это пара пустяков.

– Кабы от таких пустяков не пришлось бы протирать себе плешь на казенных подушках! Да, придется раскошелиться на презент новому главбуху. Я уже сказал своим девочкам, что бы разузнали, с чем к ней подъехать. Сама понимаешь, расходы предстоят…

Виктор Григорьевич пожал плечами и отвёл взгляд.

«Ах, вот в чём дело. Так ты торговаться вздумал! – осенило Тамару Витальевну. – Ещё позавчера вечером никаких главбухов в помине не было, а сегодня ты уже на казённые харчи собрался. Так-так, вот, значит, что за проблема! Ну что ж, поиграем в твою игру».

Трухнова отложила карандаш в сторону. Взявшись за сотовый телефон, сказала огорчённо:

– Что ж поделаешь, придется переключаться на других людей, раз у нас с тобой не получается.

Видимо поняв, что его блеф не удался, Виктор Григорьевич встрепенулся:

– Погоди, Тамара Витальевна! Ты меня не так поняла. Я постараюсь уладить свои проблемы. Мне и вправду предстоят кое-какие расходы.

– Ну, так в чём же дело? Ты и так мною не обижен. Один раз можно и раскошелиться. Если у тебя всё, то приступай сегодня же. Новую смету тебе принесут часа через два.

Едва начальник СМУ вышел за дверь, Трухнова взялась за телефон:

– Валентина Владимировна, зайди ко мне. Захвати с собой документы из СМУ.

Пригласив вошедшего главбуха присесть, Трухнова долго молча рассматривала принесённые бумаги. Наконец, отложив их в сторону, она, сцепив пальцы, взглянула на Валентину Владимировну.

– Надо будет откорректировать вот эту смету. Достань все сметы по третьему этажу за прошлый квартал и переделай расценки на краску по стоимости тех красок. И количество израсходованной краски увеличь процентов на двадцать. Валентина Владимировна, это надо будет сделать сейчас, отложи всё в сторону, а как закончишь, принеси мне взглянуть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.