Валерий Байдин
Толкования на русские народные сказки. Заветы древней мудрости

© В. В. Байдин, составление, 2021

© В. В. Байдин, вступительная статья, комментарии, 2021

© В. В. Байдин, проект обложки, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

О русских народных сказках

В 1824 году Александр Пушкин писал брату Льву из Михайловского: «вечером слушаю сказки – и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания».[1] Учился он в стенах передового Царскосельского лицея, предназначенного для детей знати… Открыть для себя сокровища народной души ему позволила гениальность.

С глубокой древности в русских семьях звучали старинные сказки. Поколение за поколением матери, бабушки, няньки приобщали своих питомцев к народной вере, житейской мудрости и поэзии. После безоглядного разрыва с прошлым в петровскую эпоху, высшим сословиям понадобилось более столетия, чтобы по-настоящему узнать и полюбить отринутое великое наследие. Лишь в 1780 году писателями Василием Лёвшиным и Михаилом Чулковым, пусть и с многочисленными ошибками, был издан первый сборник русских сказок.[2]

В следующем столетии их собирание продолжили неутомимые исследователи старины: Богдан Бронницын, Михаил Макаров, Екатерина Авдеева, Михаил Максимович, Пётр Киреевский, Владимир Даль. Большинство их находок, а также сказки из архива Русского Географического общества были опубликованы Александром Афанасьевым в трёхтомнике «Русские народные сказки» (1855–1863). Это издание до сих пор считается классическим, хотя изобилует искажениями и ошибками, а его состав вызывает закономерные возражения.[3] Многие сказки были отысканы Афанасьевым едва ли не на самом дне «кромешной» жизни и представляют собой кабацкие или тюремные анекдоты, «побасенки» опустившихся людей, а вовсе не «сказки русского народа». В древнерусском и средневековом обществе употребление «бесстудных слов» было строго обусловлено мужскими обычаями военной «брани» либо женскими тайными родовыми обрядами.[4]

Запреты на «лай матерный» и «соромные сказы», отрицала лишь «голь перекатная» – спившиеся бродяги и богохульники (еретики). Насильственное разрушение вековых нравственных правил началось на «всешутейших соборах» Петра I, сопровождалось обязательными кощунствами. Неприятие в народе «царя-антихриста» было всеобщим, но никак не повлияло на власть. Новой моде способствовало широкое распространение среди русской, в первую очередь, военной знати европейских языков, в которых непристойная лексика считается есте-ственной.[5]

На отборе сказок в трёхтомник Афанасьева сказалась личность публикатора, убеждённого западника. О его взглядах говорит предисловие составителя к скандальному сборнику «Русские заветные сказки», запрещённому цензурой.[6] В нём Афанасьев ссылается на «литературы других народов», которые «представляют много подобных же заветных рассказов <…> если не в виде сказок (выделено мной – В. Б.), то в виде песен, разговоров, новелл, farces, sottises, moralites, dictons», и досадовал: «В русской литературе, правда, до сих пор есть еще целый отдел народных выражений непечатных, не для печати. В литературах других народов издавна таких преград народной речи не существует».[7] Было очевидно желание Афанасьева включить в число народных сказок сочинения иного рода, включая «солдатские байки», отмеченные крайней непристойностью.[8]Эти псевдосказки [9] не дополняли, а отрицали великий мир сказочных повествований Древней и Средневековой Руси.[10]

Основатель «педагогической антропологии» Константин Ушинский убеждал: устная словесность, «начиная песней, пословицей, сказкой <…>, всегда выражает собой степень самосознания народа, его взгляд на пороки и добродетели, выражает народную совесть».[11] Те же мысли высказывал глубокий знаток народной словесности Фёдор Буслаев: «Все нравственные идеи народа эпохи первобытной составляют его священные предания, великую родную старину, святой завет предков потомкам».[12] К выявлению этих основ призывал Евгений Трубецкой в исследовании ««Иное царство» и его искатели в русской народной сказке» (1922). Важнейшими сюжетами, которые «выражают собою непреходящие, неумирающие ценности человеческой жизни», он считал стремление «к чудесному»,[13] «мечту русского простолюдина»

О «весёлом житье», «тоску по иному царству», единство всего живого, парадоксальные образы вещего простеца или смиренного богатыря, веру в мудрость и особую власть женщины: невесты, жены, старицы.[14] По словам Трубецкого, «русские сказочные образы как-то совершенно незаметно и естественно воспринимают в себя христианский смысл»[15] и при этом сохраняют всю силу народного воображения.

Неоценимое значение русских сказок подчёркивал Иван Ильин: «Сказка будит и пленяет мечту. Она <учит> созерцать человеческую судьбу, сложность мира, отличие «правды и кривды». Национальное воспитание неполно без национальной сказки».[16] Он полагал, что «сказка есть первая, дорелигиозная философия народа, его жизненная философия, изложенная в свободных мифических образах и в художественной форме», призывал к постижению «ее вещей глубины и <…> подлинного духовного смысла».[17] Естественное восприятие сказки, вытекающее из самого существа русской культуры, продолжилось в трудах отечественных фольклористов и этнографов традиционной школы.[18]

Народная сказочная словесность – это поток захватывающих поэтических образов, глубоких и мудрых иносказаний. Понять их мешают рационализм и схематизм, утвердившиеся в исследованиях последнего столетия: метод сведения «сюжета» к «сказочным схемам» и «комбинации мотивов» (Александр Веселовский),[19] унифицирующий компаративизм и якобы универсальный эволюционизм (Эдуард Тейлор, Джон Фрезер), структурная антропология (Клод Леви-Стросс), классификация по «сюжетам» и «типам» (Антти Аарне, Стит Томпсон),[20] экзистенциальный психоанализ,[21] психоистория,[22] оккультизм.[23] Модернистские «прочтения» ведут к искажению глубинной символики древних сказок и сказочных притч. Их создавал и истолковывал народ, передавая новым поколениям важнейшие заветы веры, мудрости и воли к жизни.

К ошибочным выводам могут привести и «строгие методы научного анализа», на которых настаивал Владимир Пропп. Он признавал, что «поэтическое чутьё совершенно необходимо для понимания сказ-ки»,[24] но заменял его изучением структуры и композиции,[25] полагал, что наиболее «устойчивым элементом» сказки являются «действия, или функции героев»,[26] что «волшебная сказка вся строится <…> по одной композиционной схеме, независимо от сюжета».[27] Представление Проппа о том, что «любой научный закон всегда основан на повторя-емости»,[28] далеко не бесспорно и плохо приложимо к древней сказке, в которой сюжеты, по сути единичны и видоизменяются лишь в частностях. Научная строгость и обьективность в изучении народной сказки должна дополняться постижением её символики, внешнее описание – истолкованием. Преодолеть научные догмы и косность в восприятии русских сказочных притч позволяют методы литературной герменевтики и смысловой реконструкции.[29] Они основываются на интуиции – на том самом «поэтическом чутье», которое Пропп считал совершенно необходимым для исследователя.

Русские сказки в целом можно разделить на три части. Наиболее древние, можно считать всецело народными. Единственными целями их создания являлись религиозные и нравственные. В них сохранились следы почитания медведя («Царь-медведь», «Иванко Медведко», «Миша косолапый», «Девушка и медведь») и иных обитателей природного мира («Лягушка-царевна»), матери рода («Баба-яга»), душ предков-покровителей («Ивашко и ведьма»), дивного «небесного» света (*deiuo «сияющее небо»), солнца и священного огня («Покатигоро-шек», «Жар-птица и Василиса-царевна»), отголоски дохристианских обрядов и поверий.

В наиболее древних сказках медведь предстаёт всесильным лесным «собратом» и полноправным членом семьи, родство с ним, как и с конём, быком, считается естественным, даёт невиданную силу и неизменно служит ко благу. Медвежьи дети (Иванко-Медведко, Иван Медвежье Ушко и др.) играют роль змееборцев, побеждают змею-ведьму «из-под камня», подземного «мужичка с ноготок» и Бабу-ягу. Сказочная связь змеи и огня в сказке «Царевна-змея» восходит к образу «огненного змея» (падающей на землю молнии, от которой некогда зажигали священный «живой огонь»). Впоследствии змея приняла облик ведьмы, или красной девицы, которая очаровывает «околдовывает» богатыря или напротив: «огненный змей» является в девичью горницу в виде добра молодца, становится олицетворением страсти.

Глубоко символичным является образ трёх сыновей, которые отправляются на подвиги и поиск судьбы: старший наследует от отца силу (и богатство), средний – ум, а младший – любящее сердце и крепкую веру. Оба первых не могут победить встреченное зло (Змея, Кощея, ведьму и пр.): сила без ума и доброты терпит поражение, бессердечный ум превращается в бессильную хитрость и лишь дар любви, неотделимой от веры, позволяет богатырю достичь совершенства, увенчивается праведной силой и мудростью. В поединке со злом истинный богатырь побеждает ещё и потому, что получает помощь от людей и всех живых существ, которым оказал милость, за него вступаются и предки-покровители, и небо, и родная земля.

Народные сказочные притчи можно уподобить загадкам с многослойным смыслом. В них нет случайных и лишних слов. Существуют особые сказки о загадках «Царевна и загадки», «Мудрая дева», «Мудрые ответы», «Сосватанные дети» и другие. Цель сказочной притчи – привести человека к прозрению и постижению сути вещей. Восприятию сказок, испытавших влияние православия, не мешают приметы нового времени: «говорящие» христианские имена (Иван – от «божья благодать», Василий и Василиса – от «царский, царская», Михаил – «богоподобный», Елена – «солнечная, сияющая», Андрей – «мужественный», Марья – «госпожа» и пр.), упоминание «церквей», «князей и бояр», а впоследствии – «царя», царского «кабинета», «короля», «офицера» и пр.

Главное действующее лицо сказок – Иван (Иванушка, Ивашка, Иванко и пр.), в обобщающем имени которого отражается образ всего народа (Иван крестьянский сын), его доисторические верования и христианская вера.[30] Невозможно сказать, какое имя или прозвища в дохристианскую эпоху предшествовали «Ивану». Он оказывается могучим посредником между миром людей и домашних животных (Иван Быкович, Иван Коровий сын, Иван Кобылий сын), его имя соединяется с воплощением солнца (Иван-Горох), он принимает обличье изгоя, скрывающего в юродстве праотеческую или гонимую старообрядческую веру (Иван-дурак, Иван Несчастный и соответственно – Емеля-дурак, Дурочка), наконец, богатыря, отмеченного знатным рождением (Иван-царевич).

Древнейшие по происхождению сказки-обереги защищали от мести почитаемого медведя («Медведь»), холода («Морозко»), нечистой воды («Сестрица Алёнушка и братец Иванушка»), кровосмешения («Князь Данила-Говорила», «Свиной чехол»). Известны сказки-поучения для детей: об осторожности («Колобок», «Петушок», «Волк и коза»), взаимопомощи («Репка»), послушании («Коза-дереза»), любви к домашним животным («Кот петух и лиса», «Бычок – черный бочок», «Бобовое зёрнышко»).

В позднем Средневековье, на скрещении разных влияний возникли сказки о чудесах («Вещий сон», «Хитрая наука», «Чудесный ящик», «Волшебное зеркальце», «О Бессчастном стрелке»). Они напоминают рассказы Шехерезады, повествуют о волшебных сокровищах (шапка-невидимка, сапоги-скороходы, ковёр-самолёт, волшебный конь, волшебное кольцо), увлекают, но… ничему не учат. В них сохраняются лишь разрозненные образы и остатки древних повествований. Почти полностью лишены загадочной мудрости простонародные сказки поздней эпохи, в них для большей увлекательности смешиваются старинные и средневековые сюжеты, иногда название плохо соответствует содержанию, смысл волшебных образов оказывается стёрт. Содержание часто утрачивает религиозность, но сохраняет нравственность. Собирателями и публикаторами сказок не была проделана необходимая текстологическая работа, нередко их древнее содержание соединялось с поновлениями и позднейшими продолжениями, существенно менявшими смысл.

Сказки новосочинённые (в том числе, многие сказки о животных) лишены религиозного и нравственного начал, сравнимы с байками о горестной правде жизни, переводными баснями, назидательными или шуточными небылицами и скоморошинами, с насмешками над барином, попом, купчихой и восхвалением воровских хитростей. Эти, по определению Евгения Трубецкого, «сказки вульгарные, житейские»[31] оставлены без внимания.[32]

Сказочные притчи, образующие ядро народной мудрости, более всего сохранились в северных, уральских, сибирских землях. Они восходят к древнейшим иносказаниям, углубляют, а подчас и меняют привычные образы. Сказка «Царь-девица», записанная в середине XIX века на Русском Севере, разительно отличается от её поздних перелицовок. Добрый молодец едет «в подсолнечное царство» за «молодильными ягодами» (а не «яблоками») и «живой водой», на распутье не сворачивает направо или налево, а едет прямо, по «дорожке бесконечной», не боясь пространства, времени, неизвестности, и приходит к «подсолнечному царству», куда «много ходцев, мало выходцев».[33]

Язык сказочных притч уклончив, уводит от прямого толкования, хотя его и не отрицает. Добрый молодец прощается с родителями и отправляется «в путь» – на поиски самого себя. «Конь», которого он обретает и укрощает, знаменует веру и волю и потому способен нести молодца над лесами и горами, «меч и сбруя» воплощают силу и жизненный опыт. «Змей о трёх головах» олицетворяет греховное зло, способное поразить тело, душу и ум человека,[34] оно упорно в сражении, удваивает и учетверяет усилия, оказывается шести- и двенадцатиголовым. Воин становится «богатырём», лишь побеждая самого себя, в этом ему помогает «конь», который топчет «змея». Если добрый молодец «встречает» в пути «старого старика» или «старуху», выражение «встретить» означает обращение к ним за духовным советом. Подобные встречи происходят во множестве русских сказок и свидетельствуют о тысячелетнем всенародном почитании старцев и стариц. Древним народам были известны бродячие мудрецы и отшельники: индийские садху, бхикшу буддистов, персидские дервиши, дзенские странники, христианские монахи-аскеты.

В Средние века носители немонастырского старчества на Руси из-за их приверженности к предхристианским заветам веры подвергались гонениям монахов (тогдашних «западников»), которые вслед за греками-миссионерами всё, связанное с народной верой называли язычеством (от греч. ἐϑνικóϛ «народный»). Лесных отшельников и отшельниц, хранителей сокровенных знаний о мире, человеке и смысле бытия, прозорливых духовных наставников и предсказательниц, знахарей и врачевательниц обличали в колдовстве (происходит от колодей, знаток «солнечного коло»), называли «ведьмами» (от ведунья «ведущая»), «чародеями», «ворожеями». Им придавали немыслимые, отвратные облики, именовали «ягой бабой», «лиходейкой», «лешим», «змеем» («Три царства – медное, серебряное и золотое») и пр. Ревнители «греческой веры» были непримиримы к народному правоверию. Однако для православной Руси жизнеутверждающее, устремлённое к церковности «народное православие» не представляло опасности, более того – оно противостояло занесенным из Византии жизнеотрицающим манихейским ересям [35] и бездумному «грекопоклонству» властей, приведшему к церковным смутам и кровавому Расколу.[36] Жизнесловие древних иносказаний дополняло средневековое богословие, соединяло душу и разум человека, земной и небесный миры.

У создателей сказочных притч нищие старцы-странники («калики перехожие»), вызывают глубокое почтение, они считаются людьми убогими «бедными, увечными» и богоугодными. Их духовная помощь неоценима, равносильна посвящению в «добра молодца», «богатыря», «девицу-невесту». Лесную жительницу величают «старуха», «старушка». Её изнурённое постами тело кажется костяньм, «избушка» напоминает то баньку, то надмогильную домовину, проживание в которой знаменует крайнее самоотвержение, бесстрашие перед смертью. Мудрая отшельница принимает всех приходящих, «парит в бане» (исповедует и очищает от грехов), «угощает» (даёт советы), наделяет «подарками» (предсказаниями) и так помогает победить вековечное зло (многоглавого змея, Кощея Бессмертного, Чудо-Юдо, Соловья-разбойника).[37]

В сказках поздних времён постоянно смешиваются образы лесной старицы и «ягой бабы». Двойственность зло-добрых «Бабы-яги» или «мужичка с ноготок, борода с локоть» (ветхого старца) обьясняется не столько их двойной природой и «посредничеством между живыми и мёртвыми» (Владимир Пропп), сколько монашескими гонениями на древние обычаи. Столь же противоречивыми в Средние века стали обряды Масленицы, Русалий, Коляды.[38] Лишь в глубинах народного сознания Баба-яга оставалась всеведущей старицей, наставницей молод-цев и девиц на жизненном пути. Происхождение этого образа следует отнести к эпохе перехода от звериных культов к почитанию родовой матери-покровительницы.[39] Прилагательное ягая родственно сербскому jéза «ужас», словенскому jéza «гнев» и сближается по смыслу с глаголом ягать «кричать, бранить».[40] «Ягая баба» воплощала глухую память о первобытном обряде смерти-воскресения «во чреве матери рода», её образ связывался с женскими таинствами продолжения рода.[41]

В христианскую эпоху он подвергался настойчивому развенчанию: сказочная Баба-яга то «летает» в ступе с пестом (праславянские символы зачатия), то лежит в избушке «в одном углу нога, в другом – другая», её «груди через плечи переброшены» и пр. Считалось, что она поедает людей, совершает кощунства и пакости (надругательства над могилами), злорадствует: «на косточках покатаюся, поваляюся». Забор вокруг её избушки либо «сложен из костей», либо на нём «висят черепа». Некоторые черты этого архаичного образа причудливо соединялись с более поздним почитанием Мокоши – небесной пряхи с незримыми телом и распущенными до земли волосами (солнечными лучами)[42] и потому считалось, что она ведает жизнью и смертью, прядёт тончайшую «шелко́ву кудель» людских судеб.

Сказочные предания хранят народную память о дохристианских священных существах и обрядах. Солнце и небеса, как и в европейских мифах, уподобляются «золотым, голубым жерновкам», они перемалывают время в сверкающие миги, в звёздную пыль, ночью их клюёт ворон, а днём петух – солнечная «жар-птица» («Петух и жерновки», «Жернова, или ручная мельница»). Народное воображение лишено страха перед смертью и безгранично при описании чудес. Волшебные миры то «сворачиваются в клубочек и вослед катятся», то вновь «разворачиваются» перед богатырём, под «лежачим камнем» ему открывается подземелье с конями богатырскими. То перед богатырём простирается «морская пучина – кругом глаза», то говорится, как перед ним всё «закрутилося-замутилося, в глаза зелень выступила – стала земля пупом, из-под земли камень вышел, из-под камня Баба-яга костяная нога…» («Василий Буслаевич», «Медведко, Усыня, Горыня и Дубыня богатыри»). «Живая» вода исцеляет душу, а «мёртвая» целит телесные раны, эти волшебные снадобья, а иначе – небесную помощь, приносит Ворон, которого древние славяне считали вестником божества («О молодце-удальце, молодильных яблоках и живой воде», «Иван-царевич, жар-птица и серый волк»). Богатыри ограждают родную землю от многоглавого Чуда-юда,[43] сражаются с ним на берегу реки Смородины – «смрадной», отделяющей мир живых от царства мёртвых, на Калиновом мосту – «раскалённом» закатным солнцем и уводящем в потустороннюю тьму… Добрый молодец «идёт туда – не знаю куда, находит то – не знаю что» и в поисках невозможного обретает самое главное в жизни – счастье. Оно сулит земную радость, но ведёт к спасению души, к посмертной райской жизни.

О глубине столь ценимых народом сказочных притч говорит мудрое присловье:

Диво варило пиво – Слепой увидал,
Безногий за ковшом побежал,
Безрукий разливал,
Ты пил да не растолковал.

Русское сказочное наследие едва ли не богатейшее в мире, свод народных сказок далеко превышает двадцать тысяч.[44] Наиболее древние из них сравнимы с древнегреческими и христианскими притчами, иудейскими агадами, буддийскими джатаками, дзенскими коанами. Для их понимания необходимо знание древнерусской веры и языка, старинных обрядов и поверий. Для детей сказки становились первой проповедью добра, взаимопомощи и единства с природным миром, учили находчивости и бесстрашию, укрепляли в вере и готовили к проповеди церковной. Взрослым они напоминали о древней мудрости, придавали силу их воспитательному, учительному слову. Постижение сказочных притч требовало усилий, изощрения ума – становилось открытием важнейших жизненных истин. В Средние века за ними следовали великие откровения Евангелия.

Цель данного сборника помочь в понимании прикровенного смысла сказочных притч разных времён, – от праславянской эпохи и Средневековья до богомильских сочинений и «потаённых» сказаний старообрядцев. Предложенные толкования основываются на верованиях народа. Правильному пониманию яркой, глубокой и загадочной символики его мудрых притч послужит дальнейшее изучение древнерусского предхристианства, переосмысленного в, былинах, духовных стихах, пословицах, религиозных преданиях, житиях святых, юродивых и чудотворцев.[45]

Избранные сказочные притчи с толкованиями

Царь-медведь*

Жил царь с царицею, детей у них не было. Раз поехал царь на охоту в далекие земли – красного зверя да перелетных птиц стрелять. Сделалось жарко, захотелось ему водицы испить, увидал колодец, подошел, нагнулся и только хотел испить – царь-медведь и ухватил его за бороду.

– Пусти, – просится царь.

– Дай мне то, чего в доме не знаешь; тогда и пущу.

Царь согласился, высвободил бороду и поехал домой. Входит во дворец, а жена родила ему двойню: Ивана-царевича и Марью-царевну. Вот чего не знал он в доме. Всплеснул царь руками и горько заплакал.

– Чего ты так убиваешься? – спрашивает царица.

– Как мне не плакать? Я отдал своих родных деток царю-медведю.

Думали они, думали, как быть? Да и придумали: выкопали преглубокую яму, убрали ее, разукрасили, словно палаты, навезли туда всяких запасов, чтоб было что пить и есть. Посадили в ту яму своих детей, а поверх сделали потолок, закидали землею и заровняли. В скором времени царь с царицею померли, а детки их растут да растут. Пришел, наконец, за ними царь-медведь, смотрит туда-сюда: нет никого! <…> Медведь разрыл землю лапами, разломал потолок и говорит:

– А, Иван-царевич, а, Марья-царевна, вы вот где! Вздумали от меня прятаться! Отец-то ваш с матерью меня обманули, так я вас за это съем.

– Ах, царь-медведь, не ешь нас.

– Ну, так и быть! Садитесь на меня; я вас к себе в услугу возьму.

Они сели, и царь-медведь принес их под крутые да высокие горы, что под самое небо уходят. Всюду там пусто, никто не живет.

– Мы есть-пить хотим, – говорят Иван-царевич и Марья-царевна.

– Я побегу, добуду вам и пить и есть, – отвечает медведь, – а вы тут побудьте да отдохните.

Побежал медведь за едой, а царевич с царевною стоят и слезно плачут. Откуда ни возьмись прилетел ясный сокол, замахал крыльями и вымолвил таково слово:

– Ах, Иван-царевич и Марья-царевна, как вы здесь очутились?

Они рассказали.

– Зачем же взял вас медведь?

– На всякие послуги.

– Хотите, я вас унесу? Садитесь ко мне на крылышки.

Они сели; ясный сокол поднялся выше дерева стоячего, ниже облака ходячего и полетел было в далекие страны. На ту пору царь-медведь прибежал, усмотрел сокола в поднебесье, ударился головой в сыру землю и обжег его пламенем. Опалились у сокола крылья, опустил он царевича и царевну наземь.

– А, – говорит медведь, – вы хотели от меня уйти; съем же вас за то с косточками!

– Не ешь, царь-медведь, мы будем тебе верно служить.

Медведь простил их и опять повез в свое царство. А горы всё выше да круче.

Прошло ни много, ни мало времени.

– Ах, – говорит Иван-царевич, – я есть хочу.

– И я! – говорит Марья-царевна.

Царь-медведь побежал за едой, а им строго наказал никуда не сходить с места. Сидят они на травке, на муравке да слезы ронят. Откуда ни возьмись орел, спустился из-за облак и спрашивает:

– Ах, Иван-царевич и Марья-царевна, как вы здесь очутились?

Они рассказали.

– Хотите, я вас унесу?

– Куда тебе! Ясный сокол брался унести, да не смог и ты не сможешь!

– Сокол – птица малая. Я взлечу повыше его. Садитесь на мои крылья.

Царевич с царевною сели. Орел взвился выше сокола. Медведь прибежал, усмотрел орла в поднебесье, ударился головой о сыру землю и опалил ему крылья. Спустил орел Ивана-царевича и Марью-царевну наземь.

– А, вы опять вздумали уходить! – зарычал медведь. – Вот теперь я вас съем!

– Не ешь, царь-медведь! Нас орел взманил! Будем служить тебе верой и правдою.

Царь-медведь простил их в последний раз и повез в свое царство <…>.

Прошло ни много, ни мало времени.

– Ах, – говорит Иван-царевич, – я есть хочу.

– И я! – говорит Марья-царевна.

Царь-медведь оставил их, а сам за едой побежал. Сидят они на травке, на муравке да плачут. Откуда ни возьмись бычок прибежал, замотал головой и спрашивает:

– Иван-царевич, Марья-царевна! Вы как здесь очутились?

Они рассказали.

– Хотите, я вас унесу?

– Куда тебе! Нас уносили птица-сокол да птица-орел, и то не смогли; ты и подавно не сможешь! – а сами так слезами и разливаются, едва слово молвят.

– Птицы не унесли, а я унесу! Садитесь ко мне на спину.

Они сели, бычок побежал не больно прытко. Медведь бросился за ними в погоню. Только было подскочил да хотел сцапать, а бычок взбрыкнул и залепил ему грязью оба глаза. Побежал медведь на сине море глаза промывать, а бычок все вперед да вперед! Царь-медведь умылся да опять в погоню. Во второй и в третий раз залепил бычок медведю глаза, а потом дает Ивану-царевичу гребешок да утиральник и говорит:

– Коли станет нагонять царь-медведь, в первый раз брось гребешок, а в другой – махни утиральником.

Оглянулся Иван-царевич, а царь-медведь уже гонится: вот-вот схватит! Взял он гребешок и бросил позадь себя – вдруг вырос густой лес, ни птице не пролететь, ни зверю не пролезть, ни пешему не пройти, ни конному не проехать. Уж медведь грыз-грыз, насилу прогрыз дорожку, пробрался и бросился догонять. Иван-царевич оглянулся и махнул позадь себя утиральником – вдруг сделалось огненное озеро, широкое-широкое! Волна из края в край бьет. Царь-медведь постоял-постоял на берегу и поворотил домой; а бычок с Иваном-царевичем да с Марьей-царевной прибежал на полянку.

На той на полянке стоит большой славный дом.

– Вот вам дом! – сказал бычок. – Живите – не тужите. А на дворе приготовьте сейчас костер, зарежьте меня да на том костре и сожгите.

– Ах! – говорят царские дети. – Зачем тебя резать? Живи с нами, мы за тобой будем ухаживать, станем тебя кормить свежею травою, поить ключевой водою.

– Нет, сожгите меня, а пепел посейте на трех грядках: на одной грядке выскочит конь, на другой собачка, а на третьей вырастет яблонька. На том коне, Иван-царевич, тебе ездить, а с тою собачкой на охоту ходить.

Так все и сделалось.

* * *

Вот как-то вздумал Иван-царевич поехать на охоту; попрощался с сестрицею, сел на коня и поехал в лес. Убил гуся, убил утку да поймал живого волчонка и привез домой. Видит царевич, что охота идет ему в руку, и опять поехал, настрелял всякой птицы и поймал живого медвежонка. В третий раз собрался Иван-царевич на охоту, а собачку позабыл с собой взять. Тем временем Марья-царевна пошла белье мыть. Идет она, а на другой стороне огненного озера прилетел к берегу шестиглавый змей, перекинулся красавцем, увидал царевну и так сладко говорит:

– Здравствуй, красная девица!

– Здравствуй, добрый молодец!

– Слышал я от старых людей, что в прежнее время этого озера не бывало. Если б через него да был высокий мост перекинут, я бы перешел и женился на тебе.

– Постой! Мост сейчас будет, – отвечала Марья-царевна и бросила утиральник.

Тут же он дугою раскинулся и повис через озеро мостом. Змей перешел, перекинулся в прежний вид, собачку Ивана-царевича запер на замок, ключ в озеро забросил, а потом схватил царевну и унес.

Приезжает Иван-царевич с охоты – сестры нет, собачка род замком воет. Увидал мост через озеро и догадался: «Верно, змей унес мою сестрицу!» Пошел разыскивать. Шел, шел, видит, в чистом поле стоит хатка на курьих лапках, на собачьих пятках.

– Хатка, хатка! Повернись к лесу задом, ко мне передом!

Хатка повернулась. Иван-царевич вошел, а в хатке лежит баба-яга костяная нога из угла в угол, нос в потолок врос.

– Фу-фу! – говорит она. – Доселева русского духа не слыхать было, а нынче русский дух в очи является, в нос бросается! Почто пришел, Иван-царевич?

– Да если б ты моему горю пособила!

– А какое твое горе?

Царевич рассказал ей.

– Ну, ступай же домой; у тебя на дворе есть яблонька, сломи с нее три зеленых прутика, сплети вместе и там, где собачка заперта, ударь ими по замку: замок тотчас разлетится на мелкие части. Тогда смело на змея иди, не устоит супротив тебя.

Иван-царевич воротился домой, освободил собачку – выбежала она злая-злая! Взял еще с собой волчонка да медвежонка и отправился на змея. Звери бросились на него и разорвали в клочки. А Иван-царевич вернулся домой с Марьей-царевной. Стали они жить-поживать, добра наживать. (Аф., 201).

Эта сказочная притча хранит народную память о древнейшем испытании вер. Оно произошло за десятки веков до прений о вере, которые в 987 году, по свидетельству «Повести временных лет», предшествовали крещению Руси. «Царь-медведь» – духовный вождь (жрец) людей первобытной «медвежьей веры». «Царь» из притчи – представитель нового поколения. Он отправляется «на охоту» (на поиски иной веры, поскольку прежняя ему больше не по душе). В жажде истины он хочет «испить» из старого «колодца» (кладезя знаний), но царь-медведь (жрец) «хватает его за бороду» (пугает карами) и требует отдать в услужение «то, чего сам не знает» (будущее своих детей). Дома (вернувшись в себя), царь понимает свою малодушную ошибку и вместе с женой-царицей пытается её исправить. Они желают, чтобы дети выросли и сами сделали выбор, следовать старой вере или нет. Для этого их сажают в «разукрашенную словно палаты <…> преглубокую яму», но с «потолком» (ограждают от мира до времени), оставляют им «много запасов» (родительской любви) и «закидывает землёй» (скрывают словно медвежат в жилище, подобном берлоге, продолжая следовать верованиям в воскресительную силу медведя).

После смерти родителей (с окончанием их духовного влияния), медведь-жрец откапывает детей и говорит, что их отец его «обманул» (сразу не приобщил их к медвежьей вере). Запугав их «съедением» (посмертной гибелью в чреве земли), уносит «к себе в услуги». В его обители медведя «горы под самое небо уходят» (совершается множество обрядов и молитв), при этом в ней «пусто, никто не живёт» (нет последователей его веры). Дети, как в своё время их отец, просят медведя-жреца дать им «пить-есть» (взыскуют истины), и медведь уходит, чтобы найти пищу (слова убеждения) для своих духовных воспитанников. Тогда они начинают «слёзно плакать» (молиться) в страхе перед новыми угрозами.

В ответ к ним прилетает «ясный сокол» (проповедник свето-солнечной веры), пытается спасти их и поднимает «на своих крылышках» в поднебесье. Медведь-жрец замечает бегство, «ударяется головой о сыру землю» (превращается в яростного зверя) и «огнем» (первобытных заклятий от смерти) «опаляет соколу крылья» (побеждает в споре о спасительности прежней и новой веры). Сокол уступает и опускает детей «наземь» (оставляет в плену медведя-жреца). Он вновь грозится «съесть» детей, и те в страхе обещают ему «верно служить». Затем повелитель их душ вновь показывает своё могущество и «опаляет крылья» более сильному «орлу» (новому проповеднику), «спустившемуся из-за облак». Видя, что древняя подземная мощь медведя побеждает всех небесных посланников, дети оправдываются («орел нас взманил») и обещают служить ему «верой-правдой».

Избавляет их «бычок» – олицетворение крестьянской веры в помощь поднебесной Мать-сырой-земли. Бычок уносит их на себе, и когда медведь настигает беглецов, дважды простецки «залепляет» медвежьи глаза грязью (побеждает в споре земными, бесхитростными доводами). Тот убегает «на сине море глаза промывать» (пытается отыскать смысл, потерянный в споре) и опять нагоняет беглецов. Тогда бычок вручает царевичу «гребешок» и платок-«утиральник» (что означает соху и вспаханную ниву). Тот бросает их «позадь себя» (становится земледельцем), и перед медведем вместо древесной чащи встаёт «густой лес» (колосящиеся хлеба), а затем разливается «огненное озеро – волна из края в край бьет» (поле зрелой, золотой ржи, переливается под ветром).

Медведю-жрецу, властелину лесного царства, за его пределы хода нет. На «поляне» (опушке леса) бычок показывает царским детям «большой славный дом». Здесь начинается иная жизнь. Переход к ней знаменует обряд почетных похорон «бычка» в священном костре (огненном храме небесного света).[46] Спаситель детей заповедует: «сожгите меня, а пепел посейте на трех грядках: на одной грядке выскочит конь, на другой собачка, а на третьей вырастет яблонька». Дети не хотят расстаться с бычком (отказаться от скотоводческих обычаев), но он предрекает им наступление новой жизни селян: возделывание земли «на грядки» с помощью коня, охоту с собакой и садоводство.

Последняя часть, несомненно, добавлена позже, когда смысл древней притчи был забыт. В сказке о поиске Иваном-царевичем сестры, обольщённой и украденной змеем, всплывают сказочные образы, не связанные с предшествующим повествованием: шестиглавый змей, избушка на курьих лапках, Баба-яга костяная нога. Рассказ о медвежонке, волчонке и собачке, которые помогают Ивану-царевичу победить змея и освободить сестру (в других текстах – невесту), явно противоречит смыслу притчи о противостоянии свето-солнечной веры крестьян-земледельцев с первобытными «медвежьими» верованиями в подземные воскрешающие силы.

Баба-яга

Жили-были муж с женой и прижили дочку, а жена-то и помри. Мужик женился на другой, и от нее прижил другую дочь. Вот жена и невзлюбила падчерицу, нет житья сироте. Думал, думал наш мужик и повез свою дочь в лес. Едет лесом – глядит: стоит избушка на курьих ножках. Вот и говорит мужик:

– Избушка, избушка! Стань к лесу задом, а ко мне передом.

Избушка и поворотилась.

Идет мужик в избушку, а в ней баба-яга: впереди голова, в одном углу нога, в другом – другая.

– Русским духом пахнет! – говорит Яга.

Мужик кланяется:

– Баба-яга костяная нога! Я тебе дочку привез в услуженье.

– Ну, хорошо! Служи, служи мне, – говорит Яга девушке, – я тебя за это награжу.

Отец простился и поехал домой. А баба-яга задала девушке пряжи с короб, печку истопить, всего припасти, а сама ушла. Вот девушка хлопочет у печи, а сама горько плачет. Выбежали мышки и говорят ей:

– Девица, девица, что ты плачешь? Дай кашки, мы тебе добренько скажем.

Она дала им кашки.

– А вот, – говорят, – ты на всякое веретёнце по ниточке напряди.

Пришла баба-яга:

– Ну что, – говорит, – все ли ты припасла?

А у девушки все готово.

– Ну, теперь поди – вымой меня в бане.

Похвалила яга девушку и надавала ей разной сряды. Опять яга ушла и еще труднее задала задачу. Девушка опять плачет. Выбегают мышки:

– Что ты, – говорят, – девица красная, плачешь? Дай кашки; мы тебе добренько скажем.

Она дала им кашки, а они опять научили ее, что и как сделать. Баба-яга опять, пришедши, ее похвалила и еще больше дала сряды <…>. А мачеха посылает мужа проведать, жива ли его дочь?

Поехал мужик; приезжает и видит, что дочь богатая-пребогатая стала. Яги не было дома, он и взял ее с собой. Подъезжают они к своей деревне, а дома собачка так и рвется:

– Хам, хам, хам! Барыню везут, барыню везут!

Мачеха выбежала да скалкой собачку.

– Врешь, – говорит, – скажи: в коробе косточки гремят!

А собачка все свое. Приехали. Мачеха так и гонит мужа – и ее дочь туда же отвезти. Отвез мужик.

Вот баба-яга задала ей работы, а сама ушла. Девка так и рвется с досады и плачет. Выбегают мыши.

– Девица, девица! О чем ты, – говорят, – плачешь?

А она не дала им выговорить, то тоё скалкой, то другую; с ними и провозилась, а дела-то не приделала. Яга пришла, рассердилась. В другой раз опять то же; яга изломала ее, да косточки в короб и склала. Вот мать посылает мужа за дочерью. Приехал отец и повез одни косточки. Подъезжает к деревне, а собачка опять лает на крылечке:

– Хам, хам, хам! В коробе косточки везут!

Мачеха бежит со скалкой:

– Врешь, – говорит, – скажи: барыню везут!

А собачка все свое:

– Хам, хам, хам! В коробе косточки гремят!

Приехал муж, тут-то жена взвыла! (Аф., 102).

Баба-яга является в сказке бесстрастной вершительницей судьбы, испытывая силу и слабость человека. Смысл повествования прост: на жизненном пути доброта помогает обрести помощников и преодолеть все испытания, а злоба и жадность губят. Поздние записи сказок о Бабе-яге потеряли глубокий притчевый смысл. Образ отвратительной и свирепой ведьмы, колдуньи вытеснил память о мудрой колодейнице, следящей за солнечным коло (древнерусским календарём). Однако в северорусской сказке «Царь девица» она носит имя «старуха», «стара-матера женщина» (старица), хранит память о древнейших поверьях и обрядах, её жилище высится не на «курьих ножках», а «на турьей ножке, на веретенной пятке» и поворачивается сама собой, посолонь – вслед за солнцем, луной и звёздным небосводом. В этом святилище неба его служительница прядёт людские жизни: «шелков кудель точит и через грядку (брусок) просни (нити) мечет», «глазами гусей в поле пасёт» (следит за своими посланцами – вестниками судеб), «а носом в печи поварует» (готовит огненное варево – поддерживает негасимое пламя родовой жизни).[47]

Царевна-лягушка

В некотором царстве, в некотором государстве жил да был царь с царицею. У него было три сына – все молодые, холостые, удальцы такие, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Младшего звали Иван-царевич. Говорит им царь таково слово:

– Дети мои милые, возьмите себе по стрелке, натяните тугие луки и пустите в разные стороны. На чей двор стрела упадёт, там и сватайтесь.

Пустил стрелу старший брат – упала она на боярский двор, прямо против девичья терема. Пустил средний брат – полетела стрела к купцу на двор и оказалась у красного крыльца, а на том крыльце стояла душа-девица, дочь купеческая. Пустил младший брат – попала стрела в грязное болото, и подхватила её лягуша-квакуша. Говорит Иван-царевич:

– Как мне за себя квакушу взять? Квакуша неровня мне!

– Бери! – отвечает ему царь. – Знать, судьба твоя такова.

Вот поженились царевичи: старший на боярышне, средний на купеческой дочери, а Иван-царевич на лягуше-квакуше. Призывает их царь и приказывает:

– Чтобы жёны ваши испекли мне к завтрему по мягкому белому хлебу.

Воротился Иван-царевич в свои палаты невесел, ниже плеч буйну голову повесил.

– Ква-ква, Иван-царевич! Почто так кручинен стал? – спрашивает его лягуша. – Аль услышал от отца своего слово неприятное?

– Как мне не кручиниться? Государь мой батюшка приказал тебе к завтрему изготовить мягкий белый хлеб.

– Не тужи, царевич! Ложись-ка спать-почивать. Утро вечера мудренее!

Уложила царевича спать, сбросила с себя лягушечью кожу – и обернулась душой-девицей, Василисой Премудрою. Вышла на красное крыльцо и закричала громким голосом:

– Мамки-няньки! Собирайтесь, снаряжайтесь, приготовьте мягкий белый хлеб, каков ела я у родного моего батюшки.

Наутро проснулся Иван-царевич, у квакуши хлеб давно готов – и такой славный, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать! Изукрашен хлеб разными хитростями, по бокам видны города царские и с заставами. Благодарствовал царь на том хлебе Ивану-царевичу и тут же отдал приказ трём своим сыновьям:

– Чтобы жёны ваши соткали мне за единую ночь по ковру.

Воротился Иван-царевич невесел, ниже плеч буйну голову повесил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в 16 тт. Т. XIII. М.-Л.: Академия Наук СССР, 1949, С. 121. В другом письме поэт уточнял: «Вечерами слушаю сказки моей няни», имея в виду Арину Родионовну. Там же. С. 129.

Вернуться

2

В. А. Лёвшин, М. Д. Чулков. Русские сказки, содержащие древнейшие сказания о славных богатырях, сказки народные и прочие, оставшиеся через пересказывание в памяти приключения. В 10 тт. М.: Университетская типография Н. Новикова, 1780–1783.

Вернуться

3

В сборнике Афанасьева названия ряда сказок даны собирателями («По колена ноги в золоте, по локоть руки в серебре», «Звериное молоко», «Гусли-самогу-ды», «Соль», содержание других теряет цельность и символическую значимость («Солнце, Месяц и Ворон Воронович», «Зорька, Вечорка и Полуночка»), часть представляет собой видоизменённые былины («Сказка об Илье-Муромце, об Алёше-Поповиче, о Василии Буслаеве») и переводные легенды («Сказание об Александре Македонском»).

Вернуться

4

Байдин Валерий. Бессмертие крови // URL:https://rmvoz.ru/forums/index. php?topic=5072.0

Вернуться

5

Успенский Б. А. Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии // Исследования по русской литературе и фольклору. М.: Common place, 2018, С. 195.

Вернуться

6

Этот сборник бьи трижды издан в Женеве в 1870–1880 годах А. И. Герценом и революционными народниками.

Вернуться

7

Афанасьев А. Н. Предисловие ко 2-му изданию «Русские заветные сказки. Валаам, типографским художеством монашествующей братии. Год мракобесия» [Женева: Русская типография, 1878] // URL: https://www.litmir.me/br/?b=128579&p=1

Вернуться

8

При этом десятки из них А. Н. Афанасьев ранее включил в сборник «Русские детские сказки» (М., 1870), что можно обьяснить лишь извращёнными понятиями закоренелого холостяка и либерала-оппозиционера. В. Я. Пропп даёт текстам этого рода внутренне противоречивое определение «реалистические сказки» (поскольку, в тогж понимании, сказки должны были «отражать действительность»), более того, он без должных оснований утверждает, что «излюбленный <…> вид русской сказки – сказка бытовая, реалистическая по форме изложения, наполненная острым сатирическим содержанием». Пропп В. Я. Русская сказка. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1984, С. 77, 36, 82.

Вернуться

9

Д. К. Зеленин определял тексты такого рода как «бытовые рассказы-анекдоты». Зеленин Д. К. Великорусские сказки Пермской губернии. Пг.: Типография А. В. Орлова. 1914, С. 5 и сл.; А. И. Гуковский справедливо замечал по поводу сборника «Русские заветные сказки»: «немалая их часть, родилась в лакейской, а не в крестьянской избе», содержание всего сбонника «с равным основанием можно считать не только «антипоповским», но и «антимужицким»». Гуковский А. И. Не о всяких сказках вести сказ // Вопросы истории. 1967. № 1. С. 186, 185.

Вернуться

10

Позднейшие записи старинных сказок, искажающие их символическую образность, остались без необходимых истолкований не только в трёхтомнике Афанасьева, но и в последующих публикациях, напр.: Народные русские сказки А. Н. Афанасьева. В 3 тт. М.: Государственное Издательство Художественной литературы, 1957–1958; Сборник великорусских сказок Архива Русского географического общества. В 2 вып. Пг.: Типография Российской Академии наук, 1917 (Записки императорского Русского географического общества по отделению этнографии; Т. 44); Русские сказки в записях и публикациях первой половины XIX века. М.-Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1961; Шевцов А. А. Полное собрание русских сказок. Тома 1-17. М.: Роща, 1998–2019.

Вернуться

11

Ушинский К. Д. О народности в общественном воспитании (1856) // Он же. Собрание сочинений. В 2 тт. Т. 2. М.-Л.: Издательство Академии педагогических наук РСФСР, 1948, С. 122–123.

Вернуться

12

Буслаев Ф. И. Эпическая поэзия // Буслаев Ф. И. Исторические очерки русской народной словесности и искусства. Т. I. СПб.: Издание Д.Е. Кожанчикова, 1861, С. 1.

Вернуться

13

Трубецкой Е. Н. Иное царство и его искатели в русской народной сказке. М.: Издание Г. А. Лемана, 1922, С. 8.

Вернуться

14

Там же. С. 13–16, 19–23, 24–29, 37–40.

Вернуться

15

Там же. С. 41.

Вернуться

16

Ильин И. А. О национальном воспитании // URL: https://profilib.org/chtenie/143383/ ivan-ilin-put-dukhovnogo-obnovleniya-38.php

Вернуться

17

Ильин И. А. Слово, произнесённое на вечере русской сказки в Берлине 3 мая 1934 года // URL: https://omiliya.org/article/dukhovnyi-mir-skazki-ivan-ilin.html

Вернуться

18

Напр.: Зеленин Д. К. Указ. соч.; он же. Великорусские сказки Вятской губернии. Пг.: Типография А. В. Орлова, 1915; Соколовы Б. М. и Ю. М. Сказки и песни Белозерского края. М.: Издание Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук, 1915; Померанцева Э. В. Русские народные сказки. М.: Издательство Московского государственного университета, 1957; Новиков Н. В. Образы восточнославянской волшебной сказки. Л.: Наука, 1974: Аникин В. И. Русская народная сказка. М.: Учпедгиз, 1959.

Вернуться

19

Веселовский А. Н. Поэтика сюжетов // Веселовский А.Н. Собрание сочинений, Т. II, вып. I. СПб.: Издание Императорской Академии Наук, 1913, С. 500, 455.

Вернуться

20

James George Frazer «The Golden Bough: A Study in Magic and Religion» (18901915); Claude Levi-Strauss «Anthropologie structurale» (1958); Aarne Antti, Thompson Stith «The Types of the Folktale: A Classification and Bibliography. Second Revision» (1961) и др.

Вернуться

21

Веракса А. Н. О пользе волшебной сказки. Психоаналитический подход // URL: https://cyberleninka.ru/article/n/o-polze-volshebnoy-skazki-psihoanaliticheskiy-podhod/viewer

Вернуться

22

Патрушева С. В. Архетипы и жизненные сценарии в русских сказках. М.: Издательские решения, 2019 // URL: https://ridero.ru/books/arkhetipy_v_russkikh_skazkakh/freeText;

Вернуться

23

Антропософские интерпретации русских сказок: Кавтарадзе Г. А. О чём рассказывает русская сказка // URL: http://bdn-steiner.ru/modules.php?name=Books&g o=page&pid=13314; антропософские истолкования символики родственных со сказками русских былин: Прокофьев С. О. Пророческая былина. Ереван: Ной, 1992. С. 30. Автор истолковывает «особое отношение русского человека к своей земле и к той роли, которую при этом играет переживание света», с точки зрения «духовного познания /…/ современной михаэлической эпохи» (Там же. С. 34), при этом категория света является древнейшим архетипом русской культуры. См.: Байдин Валерий. Под бесконечным небом. Образы мироздания в русском искусстве. М.: Искусство – XXI век, 2018. С. 17–57; он же. Древнерусское предхристианство. СПб.: Алетейя, 2020. С. 84 и сл.

Вернуться

24

Пропп В. Я. Указ. соч. С. 23, 27; он же. Морфология сказки. Л.: Academia, 1928; он же: Исторические корни волшебной сказки. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1946.

Вернуться

25

Пропп В. Я. Русская сказка…, С. 196–197.

Вернуться

26

Там же. С. 101, 175.

Вернуться

27

Там же. С. 240.

Вернуться

28

Там же. С. 174.

Вернуться

29

Герменевтический метод в изучении сказок восходит к истолкованиям «сказочных мифов» и знаковых метафор в немецкой фольклористике середины XIX столетия, метод смысловой реконструкции опирается на идеи Ф. И. Буслаева о связи сказки и былины (Буслаев Ф.И. Славянские сказки // Отечественные записки. 1860. Т. СXXXII, № 10. Отд. I, С. 641–688.) и В. Н. Топорова о «языковой реконструкции мифа» (Топоров В. Н. Предыстория литературы у славян. Опыт реконструкции. М.: РГГУ, 1998. С. 9 и сл.; он же. К реконструкции бал-то-славянского мифологического образа Земли-Матери // Балто-славянские исследования 1998–1999. Вып. XIV. М.: Индрик, 2000. С. 240 и сл.

Вернуться

30

Этот образ восходит к праславянской эпохе и может быть соотнесен с «мифологическим героем, прошедшим через смерть, обретшем новую жизнь, с сюжетом глубинной связи умирания и возрождения». Иванов В. В., Топоров В. Н. Иван Царевич // Славянская мифология. М.: Эллис Лак, 1995. С. 204.

Вернуться

31

Трубецкой Е. Н. Указ. соч. С. 48.

Вернуться

32

Не затронут вопрос об иностранных заимствованиях и бродячих сказочных сюжетах. Об этом: Веселовский А.Н. Поэтика сюжетов (1897–1906) // Собрание сочинений. Т. II, Выпуск. I, Серия I, СПБ, 1913.

Вернуться

33

Собиратель Д. И. Баласогло, имея в виду одну из версий сказки «Царь-девица», записанную им в 1849-1850-х годах у Онежского озера, отмечал, что она «сохранилась в изумительной цельности». Цит. по: Русские сказки в записях и публикациях первой половины XIX века… С. 279–281, 381.

Вернуться

34

Ср. упрощённое аллегорическое истолкование этого образа в качестве «метафоры лесного пожара»: Аникин В. П. Русская народная сказка. М.: Просвещение, 1977 // URL: https://refdb.ru/look/3320811-pall.html

Вернуться

35

В XI–XV веках русское монашество испытало влияние пришедшего с Балкан богомильского учения с его религиозным дуализмом и воинствующим мироот-

Вернуться

36

Байдин Валерий. Указ. соч. С. 327–334 (глава «Грекопоклонство» и раскол смыслов).

Вернуться

37

Прозвище «Соловей-разбойник» происходит от древнерусского соловый «жёлтый» и первоначально относилось к тюркам-кочевникам. Образ огнедышащего «Змея-горыныча» возник в раннем Средневековье под влиянием церковно-византийского учения об аде (от греч. aSnq) и геенне (от греч. yeevw «огненная»), означал «змея, живущего в горе» (под кладбищенской горкой) и олицетворял преисподнюю.

Вернуться

38

Сказки «Иван – крестьянский сын и Чудо-Юдо», «Бой на Калиновом мосту». Прозвище «Чудо-юдо» производят от праславянского *juda и праиндоевропей-ского *ioudh- «подвижный, воинственный», родственного древнеиндийскому yodha «воин, боец». Этимологический словарь славянских языков: Праславян-скийлексический фонд. Вып. 8. М.: Наука, 1981. С. 191.

Вернуться

39

Там же. С. 29–32.

Вернуться

40

Ср: Фасмер Макс. Этимологический словарь русского языка. В 4 тт. Т. IV. М.: Прогресс, 1973. С. 542–543.

Вернуться

41

Байдин Валерий. Указ. соч. С. 30–32.

Вернуться

42

Там же. С. 70–71, 224–227.

Вернуться

43

Сказки «Иван – крестьянский сын и Чудо-Юдо», «Бой на Калиновом мосту». Прозвище «Чудо-юдо» производят от праславянского *juda и праиндоевропейского *ịoudh- «подвижный, воинственный», родственного древнеиндийскому yodhá «воин, боец». Этимологический словарь славянских языков: Праславянский лексический фонд. Вып. 8. М.: Наука, 1981. С. 191.

Вернуться

44

Пропп В. Я. Указ. соч. С. 88.

Вернуться

45

Для устранения смысловых различий, отмеченных по ходу предлагаемых истолкований, необходимы всеобьемлющие текстологические исследования русского сказочного фольклора подобные предпринятым в отношении русской средневековой литературы. Названия сказочных притч, в текст которых были внесены незначительные изменения, отмечены одной звездочкой, основные тексты отделены от поздних добавлений тремя звёздочками. В книге приняты сокращения: Ан – Аникин В. П. (сост.). Русские народные сказки. М.: Детская литература, 2002; Аф – Народные русские сказки А. Н. Афанасьева. В 3 тт. М.: Государственное Издательство Художественной литературы, 1957–1958; НС – Народные русские сказки. Из сборника Афанасьева. М.: Художественная литература, 1982; РНС – «Художественная литература» // Русские народные сказки // URL: https://azbyka.ru/fiction/russkie-narodnye-skazki); С-XIX – Русские сказки в записях и публикациях первой половины XIX века. М.-Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1961.

Вернуться

46

О связи погребения в огне и древнерусской веры: Байдин Валерий. Указ. соч. С. 84–88.

Вернуться

47

Цит. по: Русские сказки в записях и публикациях первой половины XIX века…, С. 279–281. О связи тура с громом-молнией говорит старинная загадка: «Тур ходит по горам – турица по долам, тур кликнет – турица мигнёт». В архангельском говоре тур – «печной столб, которого основание (нога) расписывается пёстро красками». Даль Владимир. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 тт. М.: Русский язык, 1989–1991. Т. IV. С. 444.

Вернуться