Александр Телегин
Работник ЦК. Рассказы

Рассказ первый

Работник ЦК

(рассказ уехавшего человека)

События эти произошли давным-давно – ещё в прошлом тысячелетии и, слава Богу, не в нашей губернии. Жил я тогда… не скажу где, но точно не здесь. Климат тоже был другой: зимой трещали морозы и бушевали метели, а летом давил зной и гремели грозы. Придёшь, бывало, с обеда в контору, обмахиваясь шляпой, а домой бредёшь по лужам, подвернув штанины, по щиколотки в воде. Такой климат мне нравился и был мне на здоровье.

Пятого июля тысяча девятьсот девяносто четвёртого года я возвращался домой с работы с моим коллегой Вольфом Никодимычем Перемёткиным, рассуждая о том, что для огородных посадок был бы очень полезен дождь. Вольф Никодимыч со мной не соглашался:

– Не дождь, а дождище! И пойми ты, пойми, – горячился он, – речь идёт не о пользе, а о спасении, да, да, спасении наших огородов, а значит, нас самих, потому что зарплату нам платить не собираются, а цены уже выросли в десять раз. Совхоз наш не сегодня, завтра окочурится, и только огород не даст нам умереть зимой с голоду!

– Да, да, ты прав, – согласился я, чтобы он успокоился. – Сегодня вечером как раз хотел с женой прополоть и окучить картошку.

– А я налажу прицеп к «жигулям» и, пока можно, украду из валков немного травы теляткам.

Небо было безоблачным, но мутноватым, дышать было нечем, и куры мои ходили по двору, выпучив глаза и разинув клювы. Нахальный соседский петух, прогнав нашего тонкошеего ушлёпка, лежал среди моих кур, закапываясь в пыль, под кустами малины. Прогнать его к чёртовой матери не было сил. Я едва дотянул до стула за кухонным столом и на вопрос жены, чем бы хотел перекусить, ответил: «Окрошки! Ничего кроме, холодной окрошки!».

Мы не успели проглотить первой ложки, как услышали глухой рокот.

– Никак гром? – не поверила жена.

– Что ты! Откуда ему взяться – солнце светит.

Через две или три ложки раздался такой удар, что мы с женой подскочили на своих стульях метра на полтора, может чуть меньше.

– Точно гром!

Мы выскочили во двор. Солнце ещё светило, но под ним мутнела ма-а-аленькая бесформенная тучка, которой не было, когда я пришёл с работы.

– Как эта малявка смогла произвести столько децибел? – сказал я насмешливо.

Тучка разозлилась и как коршун кинулась на нас из-под солнца, мгновенно закрыв его, и заслонив полнеба. Она вела себя как живая, и это было очень страшно. Вы не поверите, но я видел сам, и много осталось тому свидетелей, как она пикировала: можете даже спросить Вольфа Никодимыча, которому она оставила два шрама на лысой голове. Я с женой и примкнувший к нам кот Васька со страха порскнули в дом, но туча всё же успела влепить нам вдогонку несколько градин величиной с куриное яйцо: мне с женой по шее и спине, а Ваське по затылку. Мы быстро оправились, почесав ушибленные места, а у Васьки жена констатировала черепняк¹, и до самой кончины глаза его смотрели в разные стороны, как у одного политика, не помню, из числа тогдашних депутатов или губернаторов, но конечно не моей нынешней губернии.

Что тут началось – описать совершенно невозможно. По крыше грохотало так, будто её обстреливали три тысячи крупнокалиберных пулемётов, а может и больше. Грома я не слышал, и о том, что всё-таки это гроза, мог судить лишь по вспышкам молний.

Мы прильнули к окнам нашей веранды, с ужасом наблюдая бушующую стихию. Градины прыгали по земле, по крышам, по чём попало как теннисные мячики и производили в наших душах такой ужас, что ни одному писателю на свете не описать, даже нобелевскому лауреату. Из окон пригона вылетали стёкла, с деревьев сыпались листья и ветки; в шалашике, обтянутом полиэтиленовой плёнкой, погибали купленные весной цыплята, но выйти наружу и спасти их, у нас не хватало отваги.

– Много сегодня погибнет скота и птицы, – промолвил я печально. – Возможно будут и человеческие жертвы.

Впрочем, жена меня не услышала.

В это время из комнат услышали мы ужасный звон и грохот и, вспомнив, что на свете бывают шаровые молнии, влетающие в дом через электрические розетки, бросились туда. К счастью, это всего-навсего, градом выбило из окна две шибки, в которые весело и молодо врывался свежий ветер. Боясь, что он вынесет нас вон, мы вернулись на веранду к Ваське и стали молиться, чтобы град не пробил крышу, что намного ухудшило бы наше положение. Вскоре, град стал реже, меньше диаметром, и наконец прекратился вовсе.

Но не успели мы с женой облегчённо вздохнуть, как случилось невозможное и никогда прежде мной не виданное. Только что ушедшая на север туча остановилась, развернулась и громадным «Юнкерсом» понеслась на нас с севера прямо в окна веранды. Я и жена с контуженным Васькой на руках метнулись в единственное безопасное теперь место – на кухню, где сиротливо стояли на столе две тарелки с холодной окрошкой, которую я от нервного напряжения тут же съел, под доносившийся с веранды звон стёкол.

Бомбардировка с заходом с севера, продолжалась ещё четверть часа, после чего злое облако окончательно истощилось, растаяло в небе, на которое тут же вернулось весёлое солнце, ветер утих, и о минувшем ужасе напоминали только выбитые стёкла, гуляющие по двору волны с мелко порубленной, как в окрошке, зеленой листвой, голые, словно зимой, деревья в палисаднике, резкий холодный воздух, да кучи градин повсюду.

Мы вышли из дому, чтобы оценить убытки, и увидели страшную картину. От плёнки, натянутой на шалаш для цыплят, ничего не осталось, и несчастные пернатые, уже оперившиеся, лежали мёртвые все до единого. Соседский петух, застигнутый градом под малиной, там и остался, присыпанный зеленью и крупными красными ягодами. Вокруг качались на волнах его белоснежные перья.

В воде плавало и пять шесть наших кур, не успевших спрятаться, но большая их часть осталась жива, укрывшись под крышей дровяного сарая. С ними был и мой ушлёпок-петушок. Тут познал я справедливость древней мудрости, что при повороте каравана впереди оказывается хромой верблюд. Мой Петька оказался единственным уцелевшим петухом нашей курмышки, восстановил контроль над своими курами, вдобавок возглавил два соседских куриных коллектива и разжирел так, что через год, когда пришло время его съесть, едва поместился в кастрюлю.

Наши огороды, о которых печалился Вольф Никодимыч, представляли самое жалкое зрелище. Огурцы и помидоры оказались вдавленными в грязь ледовым пестиком, от картошек торчали будылья без листьев, едва завязавшиеся вилкѝ капусты были нашинкованы тонкой соломкой.

– Мечтали о дождище? Получите и распишитесь, – сказал я.

Впрочем, жена не поняла о чём я.

Через час пастух, пригнавший домой стадо, сильно удивил нас сообщением, что на пастбище в километре от села никакого града не было, а дождь едва-едва побрызгал. Все животные остались целы, человеческих жертв тоже не было.

На другое утро – тихое, солнечное, пахнущее мокрой землёй – написал я директору совхоза заявление на отпуск и тотчас его получил.

А после обеда ко мне пришёл сосед со Школьной улицы Николай Павлович по фамилии Дзюба.

– Послушай, сосед, – сказал он, – купи у меня шифер: твой, я смотрю, весь побит.

Николай Павлович в молодые годы окончил техникум и работал прорабом или начальником участка на известном всему миру строительстве. Но однажды он подписал документы, по которым из рук государства ускользнули большие суммы, и едва отделался условным сроком, только потому, что из этих сумм ему не досталось ни копейки. После этого он вернулся в родной совхоз, поклявшись никогда не работать там, где надо что-то подписывать. Его взяли на работу в ЦК, и он так и представлялся незнакомым людям:

– Николай Павлович Дзюба – работник ЦК.

К работнику ЦК уважение было конечно больше, чем к скотнику или трактористу – ему наливали первому.

Зимой Николай Павлович топил в ЦК котлы, в мае уходил в отпуск, летом готовил оборудование к новому отопительному сезону, и круглый год предавался данной ему от природы любви к крепким напиткам. Читатели конечно догадались, что ЦК – это центральная котельная, и находилась она не в Москве, а за нашими огородами.

Правда, в том году, когда случилось памятное градобитие, герой наш уже три года был на пенсии, но продолжал выпивать, вследствие чего был худ и донашивал спецодежду, выданную ему ещё Советской властью. Кроме того, у него было плохое зрение, и он носил очки с толстыми стёклами.

Итак, представляете себе его портрет? – Чуть выше среднего роста, худой, в очках, в фуражке и рабочей одежде кочегара.

Предложение купить у него шифер показалось мне странным, и я поинтересовался откуда он у него.

– Как откуда? – с крыши снял.

– С какой крыши?

– Как с какой? – он очень удивился моему глупому вопросу. – Со своей, конечно.

– Битый что ли?

– Ничуть не битый. Целёхонький.

– Зачем же ты его снял?

– Да так… Дай, думаю, сниму. Может понадобиться кому.

– Ну а сам-то как без крыши?

– Проживу. У меня под шифером кровельная жесть. Старинная, того ещё качества.

– Так всё равно протекать будет. Ты ж её гвоздями пробил, когда шифер стелил.

– Ну если и протечёт, так чуть-чуть на веранде. Потерпим!

– Вот это ты даёшь! Всё видел, но чтобы человек продавал свою крышу…!

– Люди разные: один нефть продаёт, другой страну, а я всего лишь крышу…

– Да ты ещё и философ!

– Не глупее тебя, небось. У меня техникум.

– Знаю, что не глупее, потому и интересуюсь: зачем неглупый человек продаёт крышу с собственного дома.

– Тебе помочь хочу. Шёл мимо. Смотрю, у тебя с южной стороны шифер побит, а у меня скат на северную сторону тополями закрытый. Почему хорошему человеку не помочь?

– Да ладно тебе! Полно врать!

– А если знаешь, чего спрашиваешь… Скажи просто: да или нет?

– И за сколько продаёшь?

– Сколько дашь, за столько и продам. Только водкой или самогонкой!

– За литр водки пять листов. Пойдёт?

– Полтора хоть дай.

– Да я нисколько не дам, просто интересуюсь, почём люди крыши продают.

– Издеваешься? А вопрос не простой. Оох, не простой! Вот сенажные башни стоят. Я хоть и пьющий, но знаю, что они полмиллиона стоят на те ещё деньги, на советские. Так? Ты бухгалтер, скажи: так или не так?

– Допустим, так.

– Зачем они нужны? Директор как их построил, так они и стоят без дела. Электродный завод построил! Зачем? Вон он стоит: окна вчера из него повышибало. Дурак он, директор? Да нет, не дурак. Просто у него нормативы! Получил совхоз миллион прибыли: двести тысяч отдал на расширение производства, сто тысяч на соцкультбыт, ещё там на что-то. А если нам не надо нового производства, новой техники, пятого, десятого? Но на другое пустить нельзя – государство заберёт. Почему нельзя? Никто не знает: нельзя и всё. А если бы он эти миллионы зарплатой нам выдал?! Получали бы мы по пятьсот рублей в месяц. Я бы дом построил – кирпичный, с высокой крышей. И другие бы построили, и были бы здесь одни каменные дома, рядом гараж, в нём автомобиль… Мы б за такую Советскую власть зубами пошли драться. А что имеем? – Как жили в домах, что целинники построили, так и живём: они уже развалюхами стали. Получишь сто двадцать рублей: что купить? На дом не хватает, на автомобиль не хватает, шубу бабке – не хватает, а на водку – в самый раз. Хочешь, не хочешь – купишь её и нажрёшься, как свинья. А потом и привыкнешь: «раз свеча, два свеча, а там и сума на плеча», – как говорила моя бабушка. Так за что драться: за башни? За электродный завод? На хрена они мне нужны!

– Не пойму только какая такая глубокая связь между башнями и твоей крышей.

– А такая, что я алкаш, а алкашом меня сделало государство. Я тебе крышу продаю, оттого что корёжит меня и позарез надо выпить – понял?

– Государство тебя алкашом сделало! Почему меня не сделало?

– Потому что ты – это ты, а я – это я. Так не купишь шифер?

– Не куплю.

– Таа-ак… – он помолчал, обдумывая сложившуюся ситуацию. – А выпить-то мне сегодня обязательно надо… Пойду к кому-нибудь другому: всё равно найдётся, кто купит.

Прошло не так уж много времени – только-только закончился рабочий день – и к дому Дзюбы подъехали белые «жигули» с разбитым ветровым стеклом и с прицепом. Это была машина Вольфа Никодимыча. Из неё вылезли хозяин и Николай Павлович, зажимавший горлышки трёх бутылок, заткнутых бумажными пробками.

Я вышел за калитку, чтобы поздороваться с коллегой.

– Поехал, понимаешь, вчера за травой, только выгнал машину из гаража и началось… Такие страсти! Ведь туча прямо на меня! Ну сам видишь, – он дотронулся до двух пластырных крестиков на лысине. – Беда, беда… И огороду конец… Что кушать будем – ума не приложу. Голод, голод грозит.

– Так ты что приехал-то? Неужели за шифером?

– А! Так он и тебе предлагает? У него так много шифера?

– Да нет. Я-то отказался. А ты, значит, решил взять? А хорошо ли это, мой друг?

– А, а, а…, – начал заикаться Никодимыч, – а что плохого? Мне предлагают, я, понимаешь, беру. Не краду, не граблю, он сам даёт. Нет, ты прикинь: стекло разбито, надо покупать, а оно, знаешь, сколько стоит? Крыша негодная, шифер дорогой. Дождь пойдёт – потолок обвалится, надо будет ремонт делать. А денег совсем нет. Как быть? Положение безвыходное. Да, безвыходное, безвыходное положение. Надо спешить, спешить, спешить!

И Перемёткин юркнул в калитку Николая Павловича. Я пошёл домой, а когда повернулся, увидел, как Вольф Никодимыч с Дзюбой рысью несут к прицепу сложенные стопкой листы шифера, а за ними с руганью бежит Дзюбиха – жена Николая Павловича:

– Ирод, алкоголик чокнутый! Что же ты делаешь! Убирайся к чёрту! Чтобы духу твоего не было! Зачем ты мне такой нужен! Всё ведь пропил! Ой, люди! Ну вы посмотрите, что он делает! Пропивашка проклятый!

Я не стал смотреть конец этой драмы, а пошёл делать свои дела. Немного денег у меня было, совместно с соседом Иваном Ивановичем и его молодым сыном Антоном, с которыми я жил в двухквартирном доме через стенку, мы купили шифер, стекло, и в следующие два дня залатали нашу общую крышу и застеклили разбитые окна, слушая рыдания гармошки и надрывную песнь Николая Павловича:

А под окном кудрявую рябину

Отец срубил по пьянке на дрова…

Не помню, сколько времени прошло: недели две, может меньше. Картошка на огороде пустила новые побеги, и жители чуть вздохнули: картошка будет. Мелкая, но будет. Может даже капуста. А без огурцов и помидоров проживём.

В один из этих дней нам с женой привезли дрова. До окончания отпуска мне надо было их переколоть и сложить поленья в дровянике. Этим я и занимался, когда пришёл Николай Павлович. Мы сели в тени на две самые большие чурки. Из стайки пришёл с мышиной ловли усталый Васька и лёг против нас: одним глазом уставившись на меня, другим на моего гостя.

– Видел, вчера по телевизору: комета на Юпитер упала,² – сказал грустный сосед.

– Видел.

– И что будет?

– Да ничего.

– А я думаю, наш град с той кометой как-то связаны. Хотя, чёрт с ней, с кометой, дай двадцать рублей похмелиться.

– Поколи десять чурок, дам.

– Что ты! У меня поясница болит.

– А просто так не дам.

– Жалко. Что же продать? Нечего. Может всё-таки дашь?

– Нет, не дам.

– Ну ладно. Пойду. Мне ведь сегодня всё равно выпить надо. Я найду, только сделаю что-нибудь поганое.

– Ты, Николай Павлович, объясни мне: неужели ты не можешь совладать с собой? Ведь ты человек.

– А что такое человек? Я человек, ты человек, Вольф Никодимович человек. А суть у нас одна и та же: в каждом есть и зверь, и человек. Только количество разное, от этого и мы разные. Во мне больше зверя, поэтому я такой гад. И с этим ничего не поделаешь. Животное во мне всегда верх возьмёт. В тебе человека больше, оттого ты думаешь, что можно с собой совладать. Не-е-ет, не поймёшь ты меня.

– А ты пробовал совладать?

– И пробовать не стоит. Знаю, что не получится. Да и ты… Это смотря с какой стороны на тебя смотреть. Может ты не меньшая сволочь, чем я. Ладно, пойду.

На следующий день прибежала жена Николая Павловича:

– Люди добрые! Пойдёмте, посмотрите, что он сделал! Ой, господи! Да за что ж мне такое наказание! Пойдёмте, пойдёмте.

Я пошёл.

– Не убейтесь здесь, – сказала она, открывая дверь на веранду. – Видите? Он, паразит, пьяница проклятый, пол пропил. К дочке в гости вчера ездила. Прихожу, а пола нет! Ой, как жить, как жить?

Половиц на веранде, действительно, не было, остались одни лаги, и с крыльца надо было пробираться ко входной двери или по лаге, или прямо по земле.

– Дощечка к дощечке, ни одной щёлки! Ой, тошно мне, ой, лишенько!

Она, кряхтя, спустилась в сенки, а я, балансируя как канатоходец, пошёл по лаге, открыл дверь и прыгнул в прихожую, затем помог залезть вслед за мною Дзюбихе.

Николай Павлович в майке, с растрёпанными волосами, сидел на кухне у печки и курил в дверку.

– Вот он сидит, паразит! Что доволен, сволочь! Пропивашка чокнутый! За две бутылки пол продал! Такой пол был! Дощечка к дощечке! Каждый год красила. А он две бутылки в горлотань свою проклятую залил и оставил меня бедную по брёвнышкам ходить на старость лет! – Дзюбиха заплакала, схватила половую тряпку и перетянула мужа по спине.

– Дура! – возмутился взметнувшийся Дзюба. – Что ты понимаешь! Я откуда вышел? Из животного царства! Я животное! Инстинктом живу. Виноват я что ли! Мне нужно было выпить. Дал бы он мне двадцать рублей, – он кивнул на меня, – цел бы был твой пол. Я чуть-чуть человек! Человеком, может, только через тысячу лет стану! Один я что ли такой? Все такие. И ты животное! Только по-своему. А пол – не велика важность! Без пола проживём.

– Вы послушайте, люди добрые, что этот дурак говорит! Ой-ёй-ё-ооооо… Ну за что меня Бог наказал таким муженько-о-ом!? – выла Дзюбиха. – Через тысячу лет человеком станет. Тысячу лет жить собрался!

– Ой, дуура! Да не я, как Дзюба, а человек вообще, как вид! Да что с тобой говорить!

– А пол то он кому продал?

– Да этому… Пере… пере… мёткину, проклятущему.

– Да зачем же ему бэушные половицы, кому он их продаст? – Я был искренне удивлён.

– Да продаст кому-нибудь, он и с г… плёнку снимает.

– Ну вот видите! – сказал торжествующе Николай Павлович. – Чем он лучше меня? Такое же животное. И ты тоже! – обратился он ко мне. – Только не знаю пока в чём, – ловко человеком прикидываешься, звериное нутро своё прячешь.

Тут Дзюба одухотворился и дошёл до того, что сообщил нам открытое им соотношение божеского и животного в современном человеке – пять к девяноста пяти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Так врачи коротко называют черепно-мозговую травму

Вернуться

2

Речь идёт о комете Шумейкеров-Леви, обломки которой падали на Юпитер 16 – 21 июля 1994 года

Вернуться