Александр Красовицкий, Евгения Кужавская
Дело пропавшей балерины

Олександр Віталійович Красовицький, Євгенія Валеріївна Кужавська

Справа зниклої балерини

* * *

Авторы выражают благодарность известному краеведу Виктору Киркевичу за предоставленную возможность проиллюстрировать издание открытками из его собственной коллекции

© А. Красовицкий, Е. Кужавская, 2020

© А. Верховень, перевод на русский, 2021

© И. Дубровский, иллюстрации, 2021

© Е. Гугалова-Мешкова художественное оформление, 2021

© Издательство «Фолио», марка серии, 2020

* * *

Тарас Адамович Галушко, 61 год, бывший помощник главного следователя сыскной части Киевской городской полиции, в отставке

Мира Томашевич, 21 год, курсистка Киевских высших женских курсов, сестра пропавшей балерины

Яков Менчиц, 25 лет, совмещает работу следователя и работника антропометрического кабинета в сыскной части Киевской городской полиции

Олег Щербак, 26 лет, художник, поклонник пропавшей Веры Томашевич

Сергей Назимов, штабс-капитан первой запасной роты, резерва первого стрелкового полка, поклонник пропавшей Веры Томашевич

Барбара Злотик, 21 год, балерина

Бронислава Нижинская, прима-балерина Киевской оперы

Вера Томашевич, 19 лет, любимица Брониславы Нижинской, пропавшая балерина

I
Мира

Терпкая киевская осень пахла яблоками. А особенно в этом доме, где в тени сада их легкий, игривый аромат путал мысли нечастых посетителей еще в августе. А уж в сентябре, когда хозяин начинал колдовать над будущим вареньем, нарезая твердые желтоватые плоды тоненькими ломтиками, он напитывался созревшей густотой и господствовал повсеместно. Воздух, насыщенный опьяняющими запахами, дурманил утомленных летними хлопотами ос, кружащих в предвкушении вкусной поживы над корзинами, полными яблок. Они садились на сладкие ломтики, но тут же взлетали, напуганные решительностью, с которой мужчина взмахивал рукой, отгоняя назойливых дармоедок.

Тринадцатый трамвай, проезжая мимо Олеговской, весело звякнул, останавливаясь вблизи эпицентра яблочного аромата. Через мгновение, словно вторя ему, скрипнула калитка.

– Доброе утро, Тарас Адамович!

Голос звонкий, как трамвайный звонок. Еще не взрослый, уже не детский. Худощавый парнишка на секунду остановился у калитки, потом стремительно зашагал по ровной, выложенной плиткой дорожке, построенной еще отцом нынешнего владельца дома, господином Адамом Владимировичем Галушко. Протянул газету, улыбнулся. Тарас Адамович улыбнулся в ответ, снял с плеча чистое полотенце, вытер широкую ладонь, оставив на полотенце следы от яблочного сока. Снова забросил его на плечо, встал, чтобы взять газету.

– Время для утреннего кофе, – сказал он, согнав с полотенца тут же присосавшуюся к следам яблочного сока осу, – будешь?

Парнишка, указав на набитую прессой сумку, отрицательно качнул головой. Утро – время разносчиков газет, его не тратят попусту на кофе даже с бывшим следователем сыскной части Киевской городской полиции Тарасом Адамовичем Галушко. Хозяин дома прищурил глаз:

– В другой раз?

– Если позволите. Благодарю за приглашение, – вежливо молвил парнишка, порывисто обернулся и чуть ли не стремглав подался к калитке. А дальше – в центр, туда, где вскоре забурлит жизнь города, который сейчас только пробуждается.

Кость приносил газету каждое утро в определенное время – такова была договоренность. За пунктуальность Тарас Адамович платил с излишком, никогда не требуя сдачи. И за сообразительность, ведь кроме традиционного «Кіевлянина», парнишка частенько прихватывал в типографии, где работал, другие газеты, если новости в них могли заинтересовать бывшего следователя. Подросток рано осиротел, и его забрала к себе тетка, жившая неподалеку.

Тарас Адамович бережно накрыл полотенцем ведро с нарезанными яблоками и поспешил к дому, где в уюте аккуратной кухни его ждала старая джезва – дедово наследство.

В кухне идеальная чистота, как в лаборатории. Для Тараса Адамовича это и есть лаборатория. Здесь он исследует и экспериментирует. Смешивает вкусы и ароматы. Соседские мальчишки – постоянные участники экспериментов и первые дегустаторы – как осы, слетаются во двор бывшего следователя снимать пробу с варенья.

Медную джезву, потускневшую от времени и державших ее рук, дед Тараса Адамовича привез в качестве военного трофея вместе с воспоминаниями о неимоверно вкусном кофе, который он пил где-то вдали от родного города. Воспоминания о войне он оставил в Закавказье. Внук не расспрашивал, дед не спешил делиться пережитым. Под его суровое молчание Тарас Галушко старательно размалывал зерна в мелкий порошок, отмерял ровно три ложки в холодное медное брюхо джезвы. Дед мыл ее в ледяной воде, кофе нередко варил, предварительно растопив лед. Внуку велел джезву на открытый огонь не ставить, только в песок.

Деда, много лет тому назад обретшего вечный покой на Щекавицком кладбище рядом с могилой сына – отца Тараса Адамовича, он часто вспоминал, смешивая песок с солью и окуная джезву в их жаркие объятия. Так кофе нагревался, но не закипал. Потом наливал его в маленькую чашечку доверху. Плетеное кресло-качалка на просторной веранде, газета и кофе – традиционное начало дня вплоть до морозов.

В джезве напитка на три чашечки. Первую Тарас Адамович обычно выпивает, пробегая глазами заголовки. Вторую – обдумывая прочитанное. Третью можно предложить гостю – парнишке, приносящему газеты, поздоровавшемуся через забор соседу, значительно реже – старым друзьям, которые уже давно не беспокоят Тараса Адамовича до десяти утра.

Лучше всего – управиться со всеми делами в саду и дождаться, когда солнце повиснет над колокольней Флоровского монастыря, а воздух станет густым и горячим. Полуденный кофе особенный. В такое время Тарас Адамович снимает соломенную шляпу и оставляет ее на колышке у дверей. Возвращается к джезве, выливает остатки уже холодного кофе в чашечку, добавляет молоко и сливки. Напиток холодит и одновременно бодрит.

Холодный кофе со сливками предпочитает его французский шахматный партнер по переписке Арно Лефевр, называя напиток le mazagran. Попивая мазагран, Тарас Адамович читает письма от мосье Лефевра.

Нынче они изрядно задерживаются: ждать приходится неделями. Потому и читать их следует не спеша – в знак уважения к работе почтовой службы в условиях войны. Последнее письмо от почитателя холодного кофе со сливками Тарас Адамович не распечатывал со вчера.

В нем ход, который может решить судьбу их партии, рассказы о парижской погоде и балете, шутки о знакомых и размышления о войне. Мосье Лефевр называет себя коллегой Тараса Адамовича, хоть оба они уже давно оставили службу в полиции. Он пишет аккуратным, почти женским почерком, при этом нередко удивляя Тараса Адамовича неожиданными атаками на шахматной доске. Французский нрав.

Время за хлопотами в саду летит незаметно. Поставив на небольшой столик чашечку с кофе, Тарас Адамович берет в руки канцелярский нож и привычным движением руки аккуратно вскрывает конверт. Достает долгожданное письмо, откладывает в сторону нож, а сам откидывается в кресле. Холодный кофе и тень на веранде отвоевывают для него прохладу в полуденную пору еще по-летнему знойного сентября. Сквозь полусонную тишину во двор долетает робкий звон трамвая и необычный для этого времени скрип калитки.

Рука Тараса Адамовича застывает в воздухе. Мазагран в чашечке содрогается от неожиданности. Ворона с ветки соседнего дерева укоризненно поглядывает на фигуру незнакомки, которая замерла, едва ступив на дорожку. Полдень – не самое лучшее время для визитов. Кто решился нарушить устоявшийся распорядок, давно введенный для себя хозяином дома?

Девушка. Стройная и изящная. Она остановилась у калитки, вздрогнув от громогласного карканья, взволнованно перевела дыхание.

Тарас Адамович поставил чашечку на стол, вздохнул. Кем бы она ни была, послание мосье Лефевра придется отложить. Он положил конверт на стол, задержав на несколько секунд кончики пальцев на аккуратном прямоугольнике.

– Господин Галушко! – послышался робкий голосок.

Вот и все. Она не ошиблась адресом, последняя надежда на спокойствие и продолжение партии улетучилась, как старая ворона, почти сочувственно каркнувшая ему на прощанье.

– Тарас Адамович, – опять молвила девушка.

Он медленно поднялся, сделал несколько шагов и встал на пороге веранды, хотя девушка, по всей вероятности, заметила его сквозь распахнутые настежь окна. Незнакомка, расценив это как приглашение, двинулась вперед. Остановившись в двух шагах от крыльца, подняла на хозяина огромные синие глаза, еще раз повторила:

– Тарас Адамович…

– Что ж, вы угадали, – вздохнул он.

Девушка удивленно захлопала ресницами.

– Это я, Тарас Адамович Галушко.

Совсем юная, но вряд ли гимназистка. Нет, постарше. Знает его имя, выходит, кто-то дал ей адрес. Вряд ли она пришла сюда за рецептом консервированных томатов. Волнуется, хотя разговор не начинает. Он еще раз посмотрел на нежданную гостью, жестом пригласил войти во двор. Уныло скользнул взглядом по конверту с письмом от мосье Лефевра, пододвинул девушке стул. Она села за столик и тоже взглянула на конверт.

– Письмо, – отметила гостья увиденное словом.

– О, это от моего старого знакомого, – он подхватил конверт и, прежде чем она успела что-то сказать, добавил: – Вы же не откажетесь от чая? Могу предложить вам неплохой выбор варенья к нему.

Девушка чуть заметно кивнула, хозяин еще раз внимательно посмотрел на ее лицо и исчез за дверью, ведущей в дом.

Чай на травах, варенье из крыжовника, несколько листочков свежей мяты – она успокаивает. А этой опечаленной незнакомке в короне из русых волос и влажным блеском синих глаз непременно следует успокоиться. Тревога и боль вошли в аккуратный дворик Тараса Адамовича вместе с девушкой и по-хозяйски уселись на веранде, отвоевывая себе пространство. Хозяин поставил на столик фаянсовую чашку с теплым напитком, рядом – розетку с крыжовниковым вареньем.

– Благодарю, – глухо молвила девушка.

– Рецепт я нашел в записях своей бабушки, – степенно начал он.

Гостья подняла на него широко раскрытые глаза и отвела в сторону руку с чашкой, которую уже успела поднести к губам.

– Я о варенье, – спокойно сказал Тарас Адамович. – Крыжовник – он капризный. Нужно выбрать сорт, затем дождаться спелости.

– Прошу прощения, – сказала девушка.

– О, все в порядке, – улыбнулся мужчина, и, не обращая внимания на то, что она уже открыла рот для следующей реплики, продолжил: – Естественно, я мог бы добавить другие ягоды, тогда крыжовник раскрыл бы свой вкус иначе. Однако я – сторонник моновкусов.

Девушка отпила чаю, аккуратно поставила чашку на стол и сказала:

– Ваш адрес мне дал Сильвестр Григорьевич Богач.

Мысленно пообещав заставить Сильвестра Григорьевича горько пожалеть о содеянном – вот еще выдумал! – раздавать адреса шахматных партнеров разным девчонкам, Тарас Адамович заметил:

– Сильвестр Григорьевич, кстати, наоборот – любит, когда в варенье смешиваются разные вкусы. Но ведь варенье – не борщ. Чтобы оно удалось на славу, хватит и одного вида ягод. Что скажете?

– Наверное, вы правы. Понимаете, я к вам пришла… Мне посоветовали… Сильвестр Григорьевич…

– Тот еще советчик, скажу я вам.

– Моя сестра исчезла, – вдруг четко молвила гостья. Она не расплакалась и не впала в истерику, чего больше всего боялся бывший следователь. Слезы смущают, создают ненужный хаос. Он медленно пододвинул к ней наполненную лакомством розетку и, обреченно вздохнув, посоветовал:

– Попробуйте рассказать все по порядку. Я выслушаю вас.

Ворона с соседнего дерева снова скептически каркнула. Девушка отставила чашку и тихонько начала:

– Меня зовут Мирослава Томашевич. Мы с сестрой уже полтора года живем в Киеве, снимаем квартиру в доме по ул. Большая Подвальная, 34. Я учусь на Высших женских курсах.

Хозяин удивленно поднял брови.

– Юридический факультет, – добавила гостья. – Сестра – балерина в городском театре.

Девушка на мгновение запнулась.

– И она исчезла?

– Да. Сильвестр Григорьевич сказал, что вы можете помочь ее разыскать.

– Сильвестр Григорьевич – выдумщик, – качнул головой Тарас Адамович.

– Но… вы же – следователь Галушко? Сильвестр Григорьевич сказал, что вы – самый лучший…

– Если Сильвестр Григорьевич имел в виду нашу с ним партию в шахматы, то тут я с ним не спорю.

Девушка невольно улыбнулась, хотя улыбка получилась невеселой.

– Она выступала в небольшом пластическом этюде в Интимном театре, я вошла к ней в гримерную после выступления, однако ее там не оказалось. Вторая балерина сказала, что Вера вышла минуту назад, я ее искала, однако… – она крепко сжала пальцами фаянсовую чашку. – Я ее не нашла. Знала уже тогда – что-то случилось. Искала в театре, расспрашивала знакомых, потом ждала ее дома – Вера не вернулась… Я…

– Как давно это было?

– Неделя прошла, – опустила глаза.

Томашевич. Вероятно, полька. Стройная, как будто сама из балета. Но балерина… Балерина. Мосье Лефевр писал ему о русском балете в Париже, упоминая c’est magnifique[1] чуть ли не в каждом предложении. Однако Тарас Адамович, говоря о балеринах, употребил бы другое слово – frivole[2]. Мадемуазель Томашевич пропала или просто забыла о времени?

– Вы тоже так думаете?

– Как?

– Как в полиции. Что она просто где-то развлекается?

Выходит, она уже была в полиции.

– Да, уже была. Почти сразу. Следователи сказали, что балерины… они не исчезают надолго.

– Вам предложили подождать?

– Да. Но… Вера никогда бы не поступила со мной так. Она не исчезла бы без предупреждения. Я знаю, что-то случилось.

Ее уверенность была абсолютной. Или же это просто попытка оправдать сестру?

– Понимаете…

– Просто Мира.

– Понимаете, Мира, я – не следователь. Уже давно.

– Сильвестр Григорьевич сказал, что бывших следователей не бывает, – уверенно сказала девушка.

Сильвестр Григорьевич уже наговорил на скорый и болезненный мат в три хода в их партии.

Вслух спросил:

– А Сильвестр Григорьевич…

– Он муж подруги нашей матери.

Стало быть, Марта. Жена Сильвестра Григорьевича могла принудить мужа к любому обещанию. Как же он сразу не догадался! Марта нередко делилась с ним рецептами консервированных томатов, щебетала о ценах на сахар или рассказывала городские сплетни, однако впечатление легкости и легкомысленности разговоров с ней было обманчивым. Марта управляла Сильвестром Григорьевичем железной рукой. Но его шахматный партнер – из Фастова. Неужели этой хрупкой сестре балерины не нашлось к кому обратиться в Киеве?

Чай был выпит. Девушка отставила чашку с одиноким листочком мяты, прилипшим на донышке. Интимный театр – это где-то на Крещатике? Тарас Адамович не слишком интересовался богемной жизнью Киева. Изредка мог провести вечер в Опере, однако в последнее время предпочитал домашний уют, партии в шахматы с далекими партнерами или размеренный труд в саду. Здесь тишину могли нарушить разве что звонкие голоса соседских ребятишек, слетавшихся на лакомства, – смаковать вареньем, приготовленным по новым рецептам. Мальчишки были дегустаторами строгими: анализировали его поиски, улавливали малейшие оттенки вкусов, давали советы, пересыпая их собственными либо придуманными историями и смехом, а потом так же быстро разлетались, оставляя хозяина с новыми идеями для экспериментов. С ними было легко и весело. Они не требовали от него разыскивать сестер-балерин. Не пронизывали болезненным взглядом синих глаз. Не говорили дрожащим голосом «бывших следователей не бывает». Бывают. Мосье Лефевр – тоже бывший следователь. C’est magnifique он писал не только о балете или мазагране, но и о своем решении уйти из полиции.

Тарас Адамович устало прикрыл глаза, вспоминая свой последний день на службе. Его поздравляли, с ним прощались. Даже вручили именные часы, хотя гравер и ошибся, выгравировав вместо «Галушко» – «Галушка». Тарас Адамович не обиделся, но часы не носил, спрятав их подальше в ящик стола.

А вскоре и сам он укрылся от городской киевской суеты в своем доме-крепости, со всех сторон окруженном надежными стенами из роскошных яблонь. Обустраивал глубокий, выкопанный еще дедом подвал, возделывал огород и сад. Консервировал томаты даже тогда, когда в сентябре 1911-го прозвучал выстрел в Оперном театре – прошел всего год, как следователь Галушко оставил службу. Театры… Ох уж эти театры.

– Вы не поможете мне, – не спросила – констатировала девушка.

Что тут скажешь?

– Бывшие следователи бывают, Мира. Один из них перед вами.

Она медленно покачала головой.

– Мне не помогут в полиции.

– Я могу дать вам имена следователей сыскной части…

– Не надо, – горько бросила она.

Краем глаза он вновь увидел ворону, внимательно наблюдавшую за ними с дерева.

Девушка встала из-за стола.

– Письмо, – сказала она, доставая из сумочки бумажный прямоугольник. Положила на стол. – Сильвестр Григорьевич просил вам передать.

– Благодарю, – спокойно молвил хозяин.

– Понимаете, – вдруг сказала она, – я вошла в гримерную всего через несколько минут после того, как Вера закончила свое выступление, однако там ее не было… – казалось, что девушка вот-вот заплачет, но она сдержалась.

Слишком много вопросов. Нужно было бы для начала изучить помещение театра, расспросить возможных свидетелей, поговорить с балеринами. Все они frivole, но должны знать, с кем могла встречаться Вера Томашевич. В городе много иностранцев, беженцев. Город, благоухающий яблоками и звенящий трамваями даже по ночам: тогда они возят раненых и грузы для армии.

И вот перед ним на столе два письма – незаконченные партии. Во дворе – корзины с яблоками, над которыми кружит целое полчище ос. В воздухе – паутина бабьего лета и теплые солнечные лучи. В такую киевскую осень хочется слушать романсы из старого граммофона на веранде и нарезать фрукты тоненькими ломтиками. Упорядочить коллекцию открыток – он совсем ее забросил в горячую пору сбора урожая.

Тарас Адамович взял со стола конверт и сказал:

– Подождите.

Оставив Мирославу на веранде, он вернулся в дом, что-то быстро написал на листе бумаги и вынес его гостье. Девушка сидела так же, как он ее оставил: прямая спина, чуть наклоненная вперед голова, напряженное лицо.

– Держите, – протянул ей письмо.

– Что это? – спросила тихонько она.

– Фамилии следователей. Не бывших. Они сейчас работают в сыскной части, это хорошие следователи.

Она молча взяла бумажку, поднялась. Скользнула взглядом по его лицу, кивнула.

– Благодарю, – сказала резко, будто с обидой. Развернулась и замерла на краешке веранды.

– Это хорошие следователи, – убежденно повторил он.

– Но не самые лучшие, – ответила она и пошла по дорожке к выходу. Снова зазвенел трамвай, ему в ответ каркнула ворона, а затем скрипнула калитка. Сестра исчезнувшей балерины растаяла за забором в теплом воздухе послеполуденной поры.

Тарас Адамович опустился в кресло, аккуратно вскрыл ножом конверт второго письма. Это не в его правилах – открывать следующее письмо, не прочитав предыдущее, но он хотел скорее увидеть объяснения от старого приятеля. Сильвестр Григорьевич должен был как-то оправдать свой опрометчивый поступок.

Открыл письмо и замер. В то же мгновение почувствовал жар в руке, посмотрел на нее и согнал ужалившую его нахальную осу.

Еще раз посмотрел на письмо. Пять предложений. Всего пять предложений от того, кто обычно столь многоречив в своих посланиях! Приветствие. Прощание. А между ними – никаких оправданий или извинений.

Дорогой Тарас Адамович, с болью в сердце откладываю нашу партию до лучших времен. Понимаю, что сейчас у Вас не найдется времени на ответ мне, поскольку будете заняты сложным расследованием. Надеюсь, Ваш острый ум поможет разгадать тайну, тревожащую наши сердца, и пропавшая девушка вернется домой, к любящей сестре, которая так волнуется за нее.

Заскрежетав зубами, отложил письмо. Настроения браться за следующее – от воинственного француза – не было. В таком состоянии еще наделает ошибок, отправит сопернику необдуманный ход, который мосье Лефевр встретит радостными возгласами. C’est magnifique! – будет писать он в следующем письме, вынуждая соперника признать поражение. Балерины не исчезают надолго. Не стоит беспокоиться.

Поэтому, прихватив на кухне нож, он вернулся к корзинам с яблоками.

Vous êtes un lache?[3] – будто услышал вопрос от мосье Лефевра. Отогнал мысли как назойливых ос, взял в руки яблоко.

Театры. Их следовало бы запретить. Слишком много хлопот. Постоянная суматоха.

И раскромсал сладкий твердоватый плод идеально отточенным лезвием.

II
Продавец мертвых крыс

В последний раз он поднимался по этим ступенькам почти пять лет назад. Кажется, они не истерлись и ничуть не постарели. А сам он как? Поистерся? Об чужие мысли, просьбы, пустую болтовню? Медленно преодолевал ступеньку за ступенькой, как будто пытаясь понять, зачем он это делает. Неужели та синеглазая сестра балерины виновата?

Внутри суматоха, темно и запах плесени. Он не любил этого мрачного архитектурного монстра на Владимирской, высокие потолки которого не спасали от сырости. Ему всегда хотелось распахнуть настежь все окна и двери, дабы свежий ветер выдул прочь всю затхлость из здания, где размещалась сыскная часть Киевской городской полиции.

Он не предупреждал о своем визите, однако тот, к кому шел, неожиданно вырос в дверях одного из кабинетов. Широко улыбаясь гостю, он сказал громко – слова отразились от высокого потолка:

– Рад приветствовать вас в родной обители, Тарас Адамович.

И отступил, пропуская бывшего следователя в кабинет. Начальник сыскной части Киевской городской полиции титулярный советник Александр Семенович Репойто-Дубяго был лет на десять моложе своего гостя, недавно преодолевшего отметку с цифрой «шестьдесят», однако выглядел его ровесником.

– Сначала не поверил своим глазам, Тарас Адамович.

– Вашему зрению, Александр Семенович, грех не верить.

Хозяин кабинета улыбнулся.

– На слух тоже не жалуюсь, а мне еще с соседней улицы доложили, что вы направляетесь к нам.

Титулярный советник умолк, внимательно посмотрел на гостя. С Репойто-Дубяго нужно сразу говорить о деле, он нетерпелив.

В шахматах эта черта нередко слишком дорого ему обходилась, но сейчас они были не за шахматной доской.

Не начинать разговор первым, выдержать паузу. Всего несколько секунд и хозяин кабинета устанет ждать – что-то скажет. Вряд ли открыто спросит о цели визита, но все же подскажет направление, в котором можно вести разговор.

Впрочем, неизвестно, приходила ли девушка к следователям. Может быть, она выбросила бумажку с фамилиями, или балерина уже нашлась. Тогда он вернулся бы к своему саду и огороду. Пил бы кофе в полуденную пору, перечитывая утреннюю газету или письма, сортировал бы почтовые открытки или шинковал лук для нового эксперимента – лукового конфитюра. Дел невпроворот, а балерина могла уже порхать по сцене, вернувшись с уик-энда, как говорят коллеги из Скотленд-Ярда, – в сопровождении очередного почитателя ее таланта.

Тарас Адамович знал, что в случае необходимости горожане чаще обращаются в обычную городскую полицию, чем в сыскную службу. Связь следователей с сумеречной жизнью города, привлечение к работе агентов и информаторов с сомнительной репутацией, сотрудничество с представителями преступного мира Киева – на все это добропорядочные киевляне реагировали неодобрительно, с опасением и осуждением, поглядывая на окна в третьем этаже здания на Владимирской, 15. Знал и о том, что только крайнее отчаяние либо страх понуждали несчастных преодолевать три этажа, взбираясь по этой лестнице, и сбивчиво рассказывать о своем горе работникам сыскной части.

В кабинете гость с любопытством огляделся: опрятно, кипы бумаг аккуратно разложены по папкам. Репойто-Дубяго – педант. Когда-то он был руководителем антропометрического кабинета, располагавшегося тут же, за стенкой. Главным следователем он стал почти случайно, после громкой отставки предшественника. Тарасу Адамовичу тогда чудом удалось остаться в привычном амплуа помощника главного следователя. Высокие чины требовали его повышения, здравый смысл подсказывал господину Галушко просить об отдыхе в отставке. Пришлось согласиться на компромиссное решение.

Что же привело его теперь на место бывшей службы, в эпицентр прежней жизни, с ее тревогами и радостями? Неужели желание удостовериться, что следователи серьезно возьмутся за дело Томашевич? Отчего он вообще проникся этой историей? Не оттого же, что старый друг отказался доигрывать шахматную партию?

Главный следователь не выдержал короткого молчания.

– Ну, и как дела? С виду – затворническая жизнь пошла тебе на пользу.

– Так и есть.

– Завидую. По-хорошему завидую. У нас тут… – он картинно развел руками.

– Все спокойно, на мой взгляд.

Собеседник наморщил лоб.

– Это мнимое спокойствие, – категорически возразил он. – Через пару недель здесь будет твориться черт-те что. Его величество император пожалует к нам вместе с цесаревичем!

Тарас Адамович сочувственно хмыкнул, а для пущего эффекта вскинул свои густые брови высоко вверх.

– Вот! – поднял палец начальник сыскной части и почти обиженно упрекнул бывшего коллегу. – Так что, какое там «спокойно», Тарас Адамович.

Подготовить город к визиту членов императорской семьи – дело чрезвычайно сложное. И ложится оно обычно на плечи полиции. В прошлый императорский визит были приняты меры безопасности, можно сказать беспрецедентные. Кроме местной полиции, гарантировать безопасность царскому семейству и его свите должны были еще примерно 450 служивых из других городов. Каждый из маршрутов движения императора с его сопровождением охраняли от 250 до 300 жандармов под руководством офицеров. Все лица, вызывавшие малейшее подозрение, находились под неусыпным надзором. Однако все это не помешало бывшему выпускнику Первой гимназии дважды выстрелить в упор в намеченную жертву. Тарас Адамович не сомневался в том, что в этот раз меры безопасности будут поистине драконовскими.

А город… Киев прочно закрепился на почетном первом месте в империи по количеству совершенных преступлений, с большим отрывом обогнав ближайших соперников – Ростов-на-Дону и Нижний Новгород. Отдел розыска тонул во множестве дел, требовавших срочного расследования еще в те времена, когда Тарас Адамович состоял на службе в качестве помощника легендарного главного следователя Георгия Михайловича Рудого. Именно во времена Рудого появилась «Инструкция чинам Киевской сыскной полиции». В 1903 году, после своей поездки в Дрезден, Рудой организовал в Киеве дактилоскопическое бюро и разработал проект «следственного чемодана». Нынешний руководитель сыскной части города Репойто-Дубяго на памяти Тараса Адамовича был четвертым, занявшим эту нелегкую должность.

– Да, император… – почти грустно молвил следователь. – А неделю назад нам доложили, что в городе Досковский!

Воспоминание мелькнуло внезапно и тотчас угасло. Знакомая фамилия…

– Аферист! – озвучил неожиданное упоминание Тарас Адамович.

– Не сомневался, что ты его вспомнишь, – улыбнулся Репойто-Дубяго. – Ускользает сквозь пальцы, его видели сразу в нескольких местах, однако арестовать…

– Не получилось. Сочувствую.

Арестовать Досковского не удавалось и ранее, по крайней мере в Киеве – слишком быстро он исчезал из города, слишком мастерски подделывал любые документы. Элегантный, самонадеянный, азартный – он легко сбивал с толку малообразованных агентов розыска, у большинства из которых в лучшем случае за спиной – два-три класса сельской школы.

Тарас Адамович вздохнул. Вряд ли дела полиции улучшились после скандальной отставки бывшего начальника следственной части Спиридона Асланова. По крайней мере у входа не наблюдалось очередей из желающих занять эти заплесневелые кабинеты, пусть и с высокими потолками.

Спиридон Асланов прослыл столь тесным сотрудничеством с криминальной агентурой, что, в конце концов, полностью интегрировал службу розыска в мир криминального Киева. Следователи получали дивиденды от преступников и не слишком старались распутывать дела, разве что за исключением касавшихся наиболее состоятельных и влиятельных горожан. Следователь Галушко хотел уйти в отставку еще тогда, устав от всей этой лжи и грязи. Его опередили киевляне, терпение которых лопнуло, и они инициировали отставку Асланова. Тарас Адамович чуть было не пропустил весь скандал, потому что как раз в это самое время был занят розыском Михала Досковского.

Мошенник в своей деятельности обходил Киев стороной – ему хватало бурной, колоритной Одессы. В декабре 1910-го именно туда направлял он из Подольской губернии железнодорожные вагоны, доверху набитые дохлыми крысами.

Полиция обнаружила вагоны со странным грузом почти у моря, а через несколько дней выяснилось, что дохлых крыс кто-то активно скупает в Жмеринке, Проскурове и Деражне. Из Проскурова вагоны доставляли в Одессу – там как раз свирепствовала эпидемия чумы, а городская администрация платила по 10 копеек за каждого обезвреженного грызуна – так боролись с основными переносчиками болезни. Досковскому удалось подделать документы, по которым на станции Проскуров через военного начальника он получил разрешение на перевозку груза без таможенного и полицейского досмотра. Только за первую партию крыс мошенник получил 400 рублей чистой прибыли.

А потом – беготня. Аферист, как привидение, бродил по Киеву, пока не исчез окончательно на целых три месяца. Арестовали его в Минске, можно сказать, случайно. Подделав документы инспектора военного министерства, он получил билет до станции Кобур-Сай в Средней Азии и крупную сумму дорожных денег. Обнаружить афериста удалось только потому, что настоящий инспектор в то время также находился в Минске.

– Выходит, Досковский снова в Киеве?

– Не только он. Куча других дел – поджоги, ограбления, два убийства. Обнаглели хипезники. Чуть ли не ежедневно к нам приходят с заявлениями на марвихеров в театре, но разве уследишь за партером!

– Кстати, о театре, – улыбнулся Галушко, понимая, что его собеседник упомянул о нем не просто так.

Титулярный советник посмотрел прямо в глаза Тарасу Адамовичу.

– Балерины…

– Не исчезают надолго. Я знаю.

Выходит, Мира Томашевич не дождалась возвращения сестры и обратилась в сыскную часть Киевской городской полиции. Назвала указанные им имена. Прибавив еще одно – его собственное.

– Так, может, нужно подождать?

– А если это просто потеря времени? Досковский…

– …не появляется в Киеве просто так. Я знаю.

Повисла тишина.

– Тарас Адамович, ты все и сам понимаешь…

Он понимал.

В далеком 1910-м, когда Тарас Адамович уходил в отставку, штат сыскной части состоял из 37 работников. Из них только двое, в том числе и Галушко, имели высшее образование, менее половины – начальное или домашнее, а большая часть были малограмотными выходцами из крестьянских семей. Делегировать дело Досковского было просто некому – опытный аферист легко объегоривал низшие полицейские чины. Сам Галушко был загружен массой других дел, и через месяц собирался распрощаться с местом службы. Возможно, это и было основной причиной того, что продавца крыс не арестовали тогда в Киеве. Или же это просто оправдание? Кто его знает.

Вероятно, сейчас ситуация подобная. Перед приездом императора, когда с улиц надобно убрать все отребье, навести порядок с проститутками и попрошайками, очистить железную дорогу от подозрительных субъектов, не допустить громких скандалов из-за краж в театральных ложах и ресторанах, нет времени гоняться за одним аферистом. Если добавить к этому толпы беженцев и переполненные госпитали, – сложно представить, что кто-то будет заниматься поисками балерины. Если даже Миру и выслушали, то ее показания передали в руки новичка.

– Я могу поговорить с тем, кто ведет дело?

– Естественно. Ему будут полезны несколько советов профессионала. А может, и больше, чем несколько, – словно извиняясь, добавил главный следователь.

Почерк у того, кто, по словам главного следователя, нуждался в его советах, был аккуратным. Высокий, но слишком сухопарый паренек, бывший писарь, дрожащими руками протянул ему папку с документами, отрекомендовавшись Менчицом Яковом Владимировичем, работником антропометрического кабинета. Тарас Адамович поудобнее уселся в кресле, немного откинувшись на спинку, привычным жестом указал на стол, дважды стукнув по гладкой поверхности средним пальцем.

– Прошу прощения? – не понял долговязый.

Отставник-следователь Галушко мысленно улыбнулся. Забыл, что он больше здесь не работает и вряд ли кто-то еще помнит его привычку попивать кофе за чтением материалов дела. Прежний помощник вмиг поставил бы маленькую, чуть выщербленную чашечку на указанное им место. Однако нынешний хозяин кабинета только беспомощно моргал светлыми влажными глазами. Сколько ему? На вид двадцать шесть-двадцать семь, не более.

– Кофе, если можно, – сказал Тарас Адамович.

– Кофе? Да… я сейчас, – запинаясь, сказал молодой человек и бросился прочь из кабинета.

Через десять минут он поставил на стол огромную чашку с какой-то темной мутью. Мгновенно оценив аромат, Тарас Адамович подумал, что балерину этот юноша нашел бы только в том случае, если бы она сама явилась в полицию. Однако ничем не выразил своего недовольства, напротив, отхлебнув из чашки, поблагодарил кивком. Подняв глаза на молодого следователя, сказал:

– Чашечка должна быть втрое меньше, в участке легче всего готовить кофе по-венски – просто заливать смолотые зерна горячей водой, но не кипятком. Молоть следует перед самым приготовлением. И никакого сахара.

Парень открыл было рот, чтобы прокомментировать услышанное, но смог только молвить:

– Да, господин…

– Галушко, следователь в отставке.

Тарас Адамович отставил чашку и погрузился в бумаги. Пробегал глазами строки, вчитывался в противоречивые моменты, сравнивал написанное на разных листах. Потом поднял голову и спросил у молодого полицейского:

– Показания сестры балерины записывали лично вы?

– Д… да, господин Галушко.

– Ваши впечатления?

Парень задумался.

– Печальна, она была очень печальна.

– Как вы думаете, почему?

– Потому что, – он замялся, – она назвала фамилии… Это наши лучшие следователи, но…

Галушко понимающе кивнул:

– Но свидетельские показания у нее брали вы.

Парень покраснел.

– Больше вас ничего не удивило?

– Перед выступлением… она сказала, что не могла найти сестру перед ее выступлением, другая балерина видела, как Вера Томашевич разговаривала с каким-то бородатым мужчиной. Мирослава… Томашевич сказала, что не знает, кто бы это мог быть.

– Да, это беспокоит. Но ведь у балерин куча поклонников.

Паренек покраснел еще больше. Тарас Адамович продолжил:

– Однако потом Вера Томашевич вышла на сцену и танцевала, – он потер гладко выбритый подбородок, отложил папку, поднялся.

– Благодарю вас за кофе, господин Менчиц.

Молодой человек испугано поднял на него глаза.

– Я… извините, господин Галушко.

– Я подумаю над этим делом. А вам советую…

Что он мог посоветовать юноше, на которого взвалили не самое простое расследование?

– Научитесь готовить кофе, господин Менчиц. Нередко именно пауза на кофе давала мне возможность очистить мысли и принять правильное решение.

Широкая улыбка была ему ответом.

– Благодарю вас, господин Галушко.

– До свидания, господин Менчиц.

Паренек проводил его до двери. Титулярный советник Репойто-Дубяго попрощался раньше – отбыл на встречу с губернатором. Тарас Адамович медленно поплелся на родную Олеговскую, волоча за собой тревожные мысли.

Слишком много совпадений. Плохими были его предчувствия. Михал Досковский появлялся в Киеве не часто. Тогда им так и не удалось установить причину его появления, хотя одна гипотеза у Тараса Адамовича была. Лишь подозрения – доказательств маловато.

Балерина… Прошла всего неделя, не так много времени. Однако титулярный советник Репойто-Дубяго когда-то давно, еще в бытность свою руководителем антропометрического кабинета, на общем совещании следственного отдела поддержал предположение Тараса Адамовича о сфере деятельности Михала Досковского в Киеве. Аферист появлялся в городе, когда активно начинали работать торговцы людьми. Их называли «собирателями гиацинтов», хотя следователи так и не выяснили, существовала ли на самом деле банда «собирателей», или это была всего лишь киевская полулегенда, пересказываемая проститутками. А нынче Досковский снова в Киеве.

Тарас Адамович остановился под разлогим ясенем, крону которого осень уже начала расцвечивать первыми яркими пятнами. Подумалось: луковым конфитюром, скорее всего, заняться не получится, придется отложить. И почему-то посмотрел в синее пронзительно-осеннее небо, склонившееся над Киевом.

III
Интимный театр

Попасть в здание, построенное три года тому назад на углу Тимофеевской и Маловладимирской, было несложно. К нему не такой уж долгий путь, можно и прогуляться. Однако, уже снимая привычную для работы в саду шляпу, прикрывавшую от солнца хорошо заметную лысину, Тарас Адамович решил, что пешая прогулка потребует слишком много времени, а он и так уже со сборами задержался, поэтому, пригладив длинные усы, двинулся в путь.

На часах было девять утра, когда бывший следователь, одетый в летний светлый костюм и залихватскую, немного примятую соломенную шляпу, закрыл калитку, которая под хозяйскими руками скрипнула почти мягко, и направился к трамвайной остановке.

Тринадцатый трамвай, приветливо звякнув, остановился, и Тарас Адамович быстро поднялся в вагон. Он сел на свободное место, поставив в ногах старый потертый чемоданчик, с которым не расставался в течение всей своей непростой службы. Утром еще колебался, стоит ли доставать его из шкафа, наконец достал, стер невидимую пыль и, не открывая, прихватил с собой.

Трамвай влачил свое длинное стальное тело вдоль знакомых улиц, скверов, площадей, многократно извещая рассеянных пешеходов о своем приближении веселым звоном. Тарас Адамович размышлял. Рассматривал пассажиров, снова погружался в мысли и воспоминания.

Напротив – почтенная дама в шляпке. Рядом с ней – маленькая девочка, напоминающая котенка. Темно-коричневое форменное платьице, две тугих косички, курносый нос. Наверное, та почтенная дама – ее бабушка. Строгость выказывают в ней идеально ровная спина и пенсне. Под холодным бабушкиным взором, которым она смотрит на внучку, девочка тотчас выпрямляется и застывает в неудобной позе. Тарас Адамович сочувственно улыбается и отворачивается к окну. Несколько минут созерцает высаженные вдоль дороги деревья, а потом опять переводит взгляд в салон вагона.

Девочки с бабушкой уже нет, на их месте – мужчина в сером плаще с тростью. Шляпа – на коленях, выбритое лицо, полные губы. Кажется, дремлет, значит, занял это место надолго. Тарас Адамович переводит взгляд направо. Там у окна замерла монашка. Запыленный подол темного одеяния посерел, видать, долго шла пешком. В руках – котомка.

Трамвай остановился, по ступенькам легко взошел мужчина. Бывший следователь встрепенулся. Чем-то знакомым повеяло от легкой упругой поступи и выверенных движений незнакомца в темном костюме. Нет, показалось. Взглянул внимательнее на лицо – отогнал навязчивые мысли. Внешне человек вовсе не напоминал Михала Досковского, как на мгновение показалось Тарасу Адамовичу, когда следил за его движениями. Неужели теперь одно лишь упоминание о нем будет лишать покоя? Эх, зря он ходил в сыскную часть. Зря.

На Дмитриевской он наконец-то вынырнул из потока мыслей, привычным движением подхватил чемоданчик и вышел из трамвая. До здания со скульптурой Минервы оставалось несколько кварталов.

– А рядом – овраг, где испытывают модели самолетов, – рассказывал ему и всей ораве ребятишек маленький Ивась, один из ценителей варений Тараса Адамовича. Выходит, интересы Ивася не ограничивались сладостями.

– Ты откуда знаешь? – насмешливо переспросил товарищ, – там уже несколько лет, как не испытывают.

– Брат сказал… – еле слышно прошептал мальчуган.

– Там юнкерская школа и раненые, – заметил другой мальчишка. Целая стая их осела во дворе Тараса Адамовича: помогали чистить лук. Вытирая слезы одной рукой, смугловатый Павел авторитетно заявил:

– Нет, юнкерскую школу перевели. Снова вернулись курсистки.

Киевские женские курсы и вправду вернулись из эвакуации в здание, построенное специально для них. Скульптура Минервы не слишком подходила юнкерской школе. Госпиталю тоже, рассуждал Тарас Адамович, больше подошли бы Панакея или Иасо. Но во время войны выбирать не приходится.

Сферический купол, плавные округлые линии здания, темные юбки и белые блузы курсисток в шляпках. Осень теплая, на переменах девушки стайкой высыпают на улицу, не прячутся в аудиториях. Неподалеку – сквер с фонтаном. Он пришел сюда не случайно.

Мира Томашевич сказала худощавому следователю, не умеющему варить кофе, что будет ожидать его каждое утро в сквере у фонтана, – в перерыве между первой и второй лекциями. Поэтому если у господина Менчица возникнут дополнительные вопросы, он легко сможет ее найти.

– Что ж, замечательно, – сказал Галушко молодому следователю, – я встречусь с Мирославой Томашевич завтра утром.

Тень печали упала на лицо господина Менчица после этих слов. По всей вероятности, у него уже возникли дополнительные вопросы к сестре балерины.

Она первая заметила его. Вынырнула из-за струи воды, отстучала каблучками три шага, остановилась в ожидании. То ли, выйдя из здания курсов, сразу заметила его сутулую фигуру с чемоданчиком в руках, то ли внезапно наткнулась взглядом на знакомое лицо, которое необычно было видеть в этом сквере.

– Доброе утро, Тарас Адамович.

– Доброе утро, барышня Томашевич, – и сразу заметил, дабы не тратить время на лишние расспросы: – Я говорил с господином Менчицом.

Мирослава молчала. Выжидала. Сказать ей сейчас то, что собирался, значило бы взять на себя большую ответственность и кучу хлопот в придачу. Тогда можно забыть о спокойном размеренном консервировании, возможно, ему даже придется пропустить период дозревания последних, обычно самых сладких, томатов. С луковым конфитюром уже возникли проблемы, о которых сейчас не хотелось думать. А еще он так и не прочел письмо от мосье Лефевра, а вот-вот должно прийти еще одно – от герра Дитмара Бое из эльзасского Кольмара.

Герр Бое начал разыгрывать дебют двух коней, Тарас Адамович собирался превратить его в дебют четырех коней. Эта партия обещала быть интересной. Если бы балерина исчезла, скажем, в январе или феврале, когда от сада и огорода он мог отдохнуть!

– Я возьмусь за ваше дело, – наконец Тарас Адамович вслух произнес то, над чем рассуждал все время от своей первой встречи с Томашевич. И сразу подумал, что ни один из руководителей сыскной части не одобрил бы его решения начать частное расследование.

– В Российской империи, в отличие от наших западных соседей, это неприемлемо, – сказал бы педантичный Репойто-Дубяго.

– Разве что вам хорошо за это заплатят, мой друг, – сказал бы Спиридон Асланов, отправленный в отставку за взяточничество.

– По приказу императора закрыли даже справочные бюро, поскольку их деятельность напоминала розыскную. Государственный розыск не имеет желания конкурировать с частным. Это может быть опасно и непросто, – заметил бы Красовский, очень осторожно сотрудничавший с криминальным миром Киева.

– Может, вам просто вернуться на службу? – спросил бы Рудой, днюющий и ночующий в отделе.

– Я возьмусь за ваше дело, – повторил Тарас Адамович, – но только как частное лицо. Попробую выяснить, что случилось. Не могу ничего обещать.

– Я понимаю. Благодарю, – ответила она быстро. И повторила: – Благодарю.

Едва не прожгла его влажным взглядом синих глаз, чуть коснувшись рукой соломенной шляпки, прикрывавшей от палящего солнца корону из русых волос. Курсистки щебечущими стайками потянулись к центральному входу в помещение курсов.

– Вам пора на лекцию? – спросил Галушко.

– Неважно. Я объясню причину отсутствия профессору. Я… Вам нужны мои показания?

– Да. Потому я здесь.

Улыбнулась. Жестом пригласила присесть на скамью.

– С чего мне начать? – спросила, когда они расположились под раскидистым ясенем.

Тарас Адамович пристроил чемоданчик у ног, положил шляпу на скамью. Мира отложила в сторонку небольшой ридикюль.

– Начните с рассказа о себе и сестре. И вспомните подробности того вечера.

Мира кивнула.

– Вера младше меня на два года, ей девятнадцать. Мы переехали из Варшавы, когда началась война. В Киеве… здесь у меня появилась возможность поступить на курсы, а у Веры – заниматься балетом. Наша тетя в Варшаве, с нами ехать отказалась. Отец погиб в начале войны, мама – умерла шесть лет назад. Оставили нам небольшие сбережения, что дало возможность снять комнатушку и заплатить за первый год моего обучения на курсах. Вера занималась балетом в школе на Прорезной – ей разрешили посещать занятия бесплатно. Чтобы заплатить за мою учебу в следующем году, я устроилась гувернанткой, а Вера стала выступать в городском театре. Казалось, все наладилось, через год мы даже сняли всю квартиру. Выступлений у Веры было много, ее все время куда-то приглашали. В тот вечер она должна была выступать в Интимном театре.

Мира вдруг умолкла, будто ей не хватило воздуха. Отвела взгляд, подавила волнение и продолжила:

– Большую часть времени Вера проводила в Оперном, однако небольшие этюды и пластические композиции могла танцевать и в других местах. Мне они даже больше нравились, в них была какая-то удивительная легкость, почти невесомость, – девушка задумалась. Тарас Адамович не торопил. Через секунду она добавила:

– Вера говорила, что и ей они больше нравятся – можно экспериментировать с движениями и костюмами. Я часто видела выступления Веры. В театре она была одной из самых лучших, жена балетмейстера, госпожа Нижинская, тоже балерина, говорила, что Вера будет примой.

– Расскажите о театре, как вы сказали… Интимный?

– Да. Часто думают, что там показывают что-то… – Мира слегка зарделась, однако вернула самообладание и спокойно молвила, – что-то неприличное. Публика жаждет фарса. Вера говорила, что основатели театра выбрали такое название в расчете на особенную, интимную атмосферу между зрителем и актером.

Тарас Адамович прищурил глаз, вспомнив рассказы своих бывших коллег об этом театре. Просто тогда он не обратил внимания на их слова. Полиции билеты в театр предоставлялись бесплатно. Высшие полицейские чины должны были сидеть не дальше пятого ряда. Делалось это в первую очередь ради безопасности зрителей – по крайней мере, количество краж уменьшалось. Один из помощников Тараса Адамовича радовался, что побывает в Интимном театре, а на следующий день после спектакля громко возмущался. Зарекся туда ходить, изредка появлялся только в Оперном.

– Что же ты там увидел? – спрашивали следователи под общий хохот.

– Сходи и узнаешь! – огрызался тот.

С тех пор, кто бы из их отдела ни ходил на спектакль Интимного, никогда не рассказывал об увиденном, даже если это был обычный водевиль или вечер романса. Хохот сопровождал традиционную реплику:

– Сходи и узнаешь!

Но это было давно, лет десять назад. Неужели название театра до сих пор не поменялось?

– Что было дальше? – спросил Тарас Адамович.

– Я почти всегда желаю сестре удачного выступления перед выходом на сцену. Только в этот раз… я вошла в гримерную, а Веры там не было. Другая балерина сказала, что Веру позвал знакомый. Я не удивилась, села подождать, однако Вера не возвращалась. Девушка предложила мне спуститься в партер, чтобы успеть занять место. Сказала, что к своему выступлению Вера точно вернется. Вера действительно успела, я видела, как она танцевала. Однако после завершения этюда, в то время, как зрители выходили из зала, я задержалась у двери. Когда поднялась в гримерную, застала там опять ту же девушку. Она сказала, что за Верой зашел тот же знакомый, она улыбнулась ему, и они вышли.

– Она описала вам этого знакомого?

– Сказала только, что он – высокий бородатый господин в дорогом костюме и шляпе.

Тарас Адамович внимательно посмотрел на Томашевич:

– Вы видели кого-то похожего среди знакомых сестры?

– Приметы не уникальны, – пожала плечами Мира. – В дорогих костюмах ходят почти все Верины знакомые, через одного носят бороды. Думаю, шляпы у них тоже найдутся, – печально ответила она. – Тогда я не догадалась расспросить подробнее. Я думала… думала, она вернется через минуту.

– Однако она не вернулась. Что вы делали потом?

Девушка коснулась воротничка, будто хотела его поправить. Снова опустила руку на скамью, наморщила лоб:

– Я ждала. Балерина собрала свои вещи и ушла. Я вышла с ней, поняла, что надо спросить еще у кого-то, кто мог видеть Веру. Она посоветовала мне поговорить с художником, работавшим над гримом и костюмом.

Тарас Адамович слушал и быстро что-то записывал. Мира удивленно посмотрела на его руки. Он объяснил:

– Записываю некоторые детали.

– Да, конечно, – она устало кивнула. – Просто я не заметила, когда вы достали записную книжку.

– А вы случайно не помните, куда именно Вера вышла со сцены? – спросил он, не обращая внимания на ее реплику. – В какую сторону?

– Влево. Это если смотреть со стороны актера на сцене. С той стороны лестница сразу ведет в гримерную.

– Сколько времени нужно для того, чтобы попасть в гримерную со сцены?

– Меньше минуты.

– А сколько времени потратили вы, добираясь туда из партера?

– Минут десять. Пришлось пропускать людей. Но я не спешила, думала, Вера ждет меня, переодевается, смывает грим.

Тарас Адамович опять что-то записал. Поднял голову, спросил:

– Вы договаривались с Верой, что она вас будет дожидаться?

– Да, мы собирались вместе пойти в «Семадени», Веру кто-то пригласил, она просила меня разделить с ней компанию.

– Не могла ли она пойти в «Семадени» без вас и подождать уже там?

– Вряд ли, она бы дождалась меня в театре. Однако я посетила в тот вечер эту кофейню. Так, на всякий случай, чтобы убедиться. Спросила официанта, не было ли сегодня Веры. Он сказал, что запомнил бы, если бы она была.

– Откуда такая уверенность?

Мира помолчала, потом сказала:

– Он знал Веру, потому что… Она часто посещала «Семадени».

– А вы?

– Несколько раз.

Тарас Адамович потер пальцами висок и снова что-то черкнул в блокноте.

– Так вы поговорили с художником?

– С кем?

– С художником, который делал костюм?

Мира заморгала глазами.

– Ох! Да, простите. Я перескочила сразу на «Семадени».

– Это я вас запутал, – спокойно сказал Тарас Адамович.

– Да, я с ним пообщалась. Фамилия, кажется, Корчинский. Он сказал, что встретил Веру за кулисами и проводил до гримерной. Она поблагодарила его за костюм, говорила, что он великолепный.

– В самом деле?

– Не уверенна. Я не очень разбираюсь в искусстве. Костюм был… такой… мохнатый. Не обычная балетная пачка, трико с какими-то лентами. Но в танце… выглядело невероятно.

Она задумалась.

– Итак, он проводил ее в гримерную. Однако когда вы пришли туда, Веры уже не было.

– Да.

– И с тех пор вы ее больше не видели?

– Верно.

– Выходит, художник и балерина, которую вы встретили в гримерной, видели вашу сестру последними?

– Да. И еще – бородатый мужчина.

Тарас Адамович закрыл записную книжку.

– С кем ваша сестра собиралась встретиться в «Семадени»?

– Я точно не знаю.

– Она же должна была вас хотя бы предупредить.

Мира смутилась, потом сказала:

– Кажется, это должны были быть военные. Офицеры.

– Вы кого-либо из них знаете?

– Один из… почитателей Вериного таланта – штабс-капитан Сергей Назимов.

– Вы видели его в «Семадени», когда разговаривали с официантом?

– Да. Я зашла всего на минутку, быстро огляделась, выслушала официанта и хотела уходить. Назимов остановил меня, спросил о Вере, сказал, что она не пришла. Я ответила ему, что ищу ее.

– Вы рассказали в театре об исчезновении сестры?

Мира опустила глаза.

– Да. Госпожа Нижинская, кажется, удивилась и немного рассердилась. Остальные… Думаю, им безразлично. А кое-кто, возможно, и обрадовался…

Он сочувственно посмотрел на девушку.

Сквер вновь заполнили курсистки в шляпках. Наверное, окончилась лекция. Мира сидела на скамье, осторожно теребя пальчиками застежку ридикюля. Тарас Адамович глубоко вдохнул. Хороший сквер, плеск воды успокаивает. Курсистки, легкомысленные, как мотыльки, щебечут о чем-то друг дружке, сплетничают. Некоторые – совсем юные, с книгами в руках. Есть и другие – в длинных узких юбках, с высокими прическами и в пенсне. Вероятно, уже стали ассистентками профессоров либо готовятся к роли строгих гувернанток.

А здесь, рядом с ним на скамье сидит девушка в шляпке и все мысли ее не об учительской карьере, лекциях или поклонниках.

– Мира, – обратился он к ней, – я попробую найти вашу сестру. Конечно, мне было бы проще это сделать, если бы я все еще служил в полиции. Но, как частное лицо… я сделаю все возможное.

Она ответила неожиданно:

– Я… Я могу вам помочь? Хоть чем-то?

Сначала хотел ответить категорическим отказом. Потом подумал и сказал:

– Разве что в качестве секретаря. Расследование… требует аккуратности.

Мира с готовностью кивнула.

– Вам пора возвращаться. Не думаю, что ваш профессор простит вам прогул еще одной лекции.

Мира улыбнулась:

– Это сейчас волнует меня меньше всего.

– И все-таки. Вам стоит вернуться.

Она посмотрела ему в глаза и сказала:

– Благодарю.

Грациозно поднялась, взяла ридикюль.

– Когда я могу приступить к работе?

– Что?

– В качестве секретаря, – серьезно сказала она.

Он тоже поднялся, взял шляпу.

– Вам придется совмещать это с курсами, – он посмотрел на нее, в голове мелькнула мысль о том, что участие девушки в этом деле – излишне. Личные дела лучше не расследовать – будут ослеплять эмоции. Когда-то он уже совершил подобную ошибку. Хотя случилось это очень давно. Этой курсисточки тогда еще и на свете не было. Сколько ей? Двадцать один. А уже сполна хлебнула ужаса войны – отец погиб. Теперь сестра исчезла. Он отмахнулся от мыслей, сказал вслух:

– Думаю, мы можем встречаться после полудня. Когда вы будете располагать свободным временем.

– Благодарю. Я начну завтра, – с готовностью пообещала девушка.

– Договорились. Буду вас ждать.

Тарас Адамович слегка кивнул ей на прощание. Уже собираясь уходить, она улыбнулась, привычным движением переместила ридикюль на cгиб локтя, чуть наклонила и снова подняла голову в шляпке.

– Мира! – послышалось вдруг совсем рядом.

Светлая блузка, строгая юбка. Незнакомая девушка крепко сжимала в руках книгу. Вся ее осанка была как-то слишком напряжена, что создавало странный контраст с меланхолично-расслабленной позой Миры. Томашевич удивленно взглянула на девушку. Тарас Адамович вежливо улыбнулся. Он не начинал диалог, ожидал объяснений. В конце концов, эта незнакомка сама вмешалась в их разговор, следовательно, и прерывать неудобные паузы – тоже ей.

– Прошу прощения, – спокойно и с вызовом сказала она, ни к кому не обращаясь, и повторила: – Мира! Профессор Лобода просил передать, что он ожидает тебя в библиотеке.

– Да, спасибо, я уже иду… До встречи, Тарас Адамович, – молвила Мира и ушла.

– До встречи, – ответил он.

Незнакомка, кажется, уходить не собиралась. Тарас Адамович поднял чемоданчик, положил в него записную книжку, оглянулся на девушку, все еще стоявшую рядом. Мира Томашевич уже скрылась за дверью здания с Минервой.

– Вы из полиции? – не слишком вежливо спросила незнакомка.

– Нет, – без лишних объяснений ответил он.

– Вы похожи на следователя.

– Возможно.

– Разыскиваете ее сестру?

Он внимательно посмотрел на курсистку. Ведь она – тоже курсистка? Иначе зачем ей говорить о лекциях? Широкое лицо. Слишком высокий лоб, маленькие глаза. Не очень приятные черты. Или же просто показались такими, когда девушка вмешалась в чужой разговор?

– Вы что-то знаете об исчезновении ее сестры? – спокойно спросил Тарас Адамович.

– Нет. Знаю одно – если ее сестру не найдут до октября, вряд ли Томашевич сможет заплатить за учебу.

Он надел шляпу.

– Меня это не касается.

– Отчего же? Тогда она не сможет заплатить и вам. В этом городе, кажется, зарабатывают только балерины, – последнюю фразу она произнесла насмешливо.

– Вы отлично проинформированы, – вежливо ответил на ее замечание Тарас Адамович.

– Благодарю, – холодно молвила курсистка, – но после того, как Томашевич обратилась в полицию, здесь все знают о том, что ее сестра исчезла.

– Вы это не одобряете? – поинтересовался он.

– Курсы нынче работают только благодаря сверхусилиям профессоров и курсисток. Скандальные истории нам ни к чему.

– Сверхусилиям? – удивленно переспросил бывший следователь, хотя и не был уверен, что хочет услышать объяснение.

Девушка ответила:

– В городе далеко не все с пониманием относятся к желанию женщин получать образование. Тем более – юридическое. Думаю, Мира умело воспользовалась талантом сестры. Кто знает, может, той это просто поднадоело.

– Кто знает, – чуть кивнул следователь Галушко. В последний раз посмотрел на здание со скульптурой Минервы и зашагал к остановке, где уже вскоре должен был приветливо звякнуть трамвай номер 13.

IV
Сицилианская защита

В этот раз чистить лук он решил сам. Без лишней суеты и спешки. Осторожно снимал шелуху цвета молодого янтаря, складывал в корзину. Соседка просила не выбрасывать – собиралась красить лен. Резкий запах расползался по двору, раздражал глаза. Почувствовал жжение.

Однако не обращал внимания на неудобства, ведь и чистить лук, и потом окунать его в большую миску с водой было для Тараса Адамовича в радость. Нынче надо все сделать аккуратно и не спеша, потому что с первого раза луковый конфитюр не поддался. То ли мысли его были не о варенье, то ли его маленькие помощники слишком суетились. Кто его знает.

Поэтому, тщательно вымыв руки, он заслуженно вознаградил себя приготовлением любимого напитка.

Смолол кофе, насыпал в джезву, поставил в песок. Подумал, что первую чашечку выпьет сейчас, а вторую – когда конфитюр уже будет готов. Мосье Лефевр, приславший ему рецепт, заметил, что ему больше всего нравится конфитюр с сыром бри на поджаренном хлебце.

Кстати, его партнер неплохо разыгрывал сицилианскую защиту и уже построил из своих черных пешек дракона. Необходимо как можно быстрее открыть вертикаль для ладьи. Он как раз собирался это сделать, а также отписать французу, каким на вкус получился конфитюр. Конечно, отсылать письмо придется сначала в Швецию. И уже оттуда легкая рука господина Лиама Нильсона, неизменного участника их шахматной триады с самого начала войны, направит послание Тараса Адамовича Галушко во Францию. И мосье Лефевру теперь придется отправлять корреспонденцию в таком же порядке. На это он не устает сетовать, каждый раз посвящая данной ситуации несколько строк в очередном своем письме к киевскому приятелю.

В столь длинный путь стоит отправлять описание и выверенного хода, и безукоризненного конфитюра. Приготовить именно такой помешала банальная причина – перебор с сахаром. По всей вероятности, это маленькие сорванцы решили добавить побольше. Лук должен был карамелизироваться, стать сладким, с ноткой горьковатости – тогда он идеально сочетается с сыром.

Если же добавить слишком много сахара, конфитюр превратится в смолу древних деревьев, когда-то упавшую в холодные объятия праматерей всех рек. Большую миску застывшего янтаря – вот что он получил вместо нежнейшего лукового варенья. Кстати сказать, мальчишки не огорчились: накололи себе янтарных сладостей и разбежались кто куда. Тарас Адамович махнул рукой и решил отложить попытку на завтра.

Нынче же наслаждался тишиной и спокойной работой. Размеренное течение мыслей, аккуратные кубики лука, рассыпающиеся из-под ножа. Он заблаговременно приготовил яблочный уксус – нужна одна столовая ложка, не больше, сахар – главное не переусердствовать с ним в этот раз. И без меда тоже не обойтись, выбрал липовый. Мед с собственной пасеки ему обычно поставляет Сильвестр Григорьевич. Вспомнив старого друга, вздохнул. Так и не ответил ему, а надо бы написать.

Поставил большую миску на огонь, нагрел с маслом, добавил нарезанный лук, отхлебнул кофе. Теперь – только помешивать. Лук должен обрести прозрачность, как вуаль хрупкой барышни. Нужно время.

Калитка обиженно скрипнула от слишком сильного удара, каркнула ворона и, взмахнув крыльями, грузно взлетела с ветки. Тарас Адамович поставил чашечку с недопитым кофе на стол. Пусть даже это адский трехголовый Цербер сорвался с цепи и влетел в его двор, прежде он все-таки карамелизует лук, а уж потом даст ему себя сожрать. Посмотрел в миску, где в масле шипел и таял лук. Еще рановато. Сахар можно добавить чуточку позже. И уже потом – постоянно помешивать.

Услышал шаги на дорожке – кажется, Цербер решил проверить, есть ли кто дома. Шаги приближались, лук становился все прозрачней. Тарас Адамович понял, что незваный гость остановился у веранды. Осторожно добавил уксус, затем – немного сахара, опять помешал.

– Добрый день! – услышал громкое приветствие. Цербер оказался воспитанным.

– Здравствуйте! – сказал в ответ – Чувствуйте себя как дома, я сейчас закончу и выйду к вам.

Для того чтобы завершить священнодействие с конфитюром, ему нужно было еще полчаса, однако незнакомец не предупредил о своем визите, так пусть пеняет на себя. Подсыпал еще сахару, помешал и – подобрел. Уменьшил огонь, еще раз помешал, вытер руки о безукоризненно выутюженное полотенце и пошел на веранду.

Полуденное солнце не жалело своих теплых лучей ни для сада Тараса Адамовича, ни для веранды, где в любимом кресле-качалке хозяина удобно устроился нежданный визитер.

Элегантный, но какой-то растрепанный господин с тонкими чертами лица нежился на солнце, прикрыв глаза от удовольствия. Серый костюм, расстегнутая в чуть смятом воротнике белая рубашка, яркие желтые перчатки, небрежно брошенные на стол. Хозяин подвинул их подносом, на котором стоял молочник, сахарница и еще одна чашечка, чтобы подставить ее поближе к гостю. Тот резко открыл глаза, вздрогнул, будто сбросил остатки сна, сменил позу из расслабленной на напряженную и вмиг утратил львиную долю своей элегантности. Теперь перед Тарасом Адамовичем сидел удивленный растрепанный чудак. С виду – ровесник парня из антропометрического кабинета.

– Прошу, – сказал хозяин.

– Благодарю, – едва промолвил гость.

– Кофе в джезве. Или вы отдаете предпочтение чаю?

Гость удивленно посмотрел на джезву.

– Нет, кофе – божественный напиток.

– Несомненно, – улыбнулся Тарас Адамович. – Я закончу кое-какие дела и вернусь к вам через полчаса, – сказал безапелляционно, прежде чем гость успел представиться. И добавил, указывая на противоположный край стола: – Там есть несколько газет, надеюсь, вы не будете скучать.

– Не стоит беспокоиться обо мне, – улыбнулся гость, возвращая себе шарм элегантной легкомысленности.

Тарас Адамович не беспокоился. Вернулся к уже прозрачному луку, добавил сахару. Снова помешал. Лук постепенно становился золотистого цвета. Только бы не промахнуться с сахаром в этот раз! Кажется, расчеты точны. Остается только добавить немного меда и помешивать, ожидая финала. Когда масса приобрела яркий янтарный цвет, но все еще осталась мягкой, Тарас Адамович облегченно вздохнул. Привычным движением поставил на огонь сковородку. Чтобы сполна насладиться конфитюром, нужна гренка, лучше – в кляре. Нарезал сыр, водрузил его на горячие ломтики поджаренного хлеба, сверху – конфитюр. Залил кипятком травяной чай, добавил мяты. С заварником в одной руке и тарелкой – в другой вернулся на веранду.

Декорации не изменились. Газеты лежали на своем месте, гость находился в кресле-качалке. Разве что чашка со следами кофе свидетельствовала о том, что странный господин, имени которого он пока не знал, совершал в его отсутствие какие-то движения. Тарас Адамович поставил на стол заварник с тарелкой и вернулся за чайником и чашками. Гость медленно открыл глаза. Тарас Адамович поставил на стол чашки, наполнил их ароматным напитком.

– Нужно ваше мнение, – обратился он к гостю.

– По какому вопросу? – не понял тот.

– Попробуйте, – пододвинул к нему тарелку хозяин.

Гость недоверчиво посмотрел на него.

– А что это? – переспросил.

– Попробуйте. И скажете мне свое впечатление, – не отставал Тарас Адамович.

У гостя не было выбора, поэтому он обреченно взял в руки хлеб и откусил кусочек. Удивленно поднял брови, пододвинул к себе чашку с чаем и уже с большим энтузиазмом съел весь кусок.

– Что скажете?

– Это что-то невероятное!

– D’accord![4] – ответил хозяин, представляя лицо мосье Лефевра, которому он будет описывать вкус конфитюра.

Налив и себе чая, откусил кусочек хлеба с конфитюром. С сыром и вправду сочетается замечательно. И с сахаром угадал. Лук нежно сладкий, сыр чуть-чуть расплавился на теплом хлебце. Идеальный вариант завтрака. Вспомнил о своем госте, взглянул на него.

– Что ж, теперь можем перейти к делу.

Тот аппетитно уписывал за обе щеки очередной бутерброд, откинувшись на спинку кресла-качалки. Вид у него опять был изысканно-элегантный, как у Париса в Спарте.

– К делу? – эхом переспросил он у Тараса Адамовича. И сразу же, будто проснувшись, снова превратился в растрепанного чудака: – Тарас Адамович! Вы должны мне помочь!

Начало не слишком вдохновляло. Бывший следователь отодвинул чашку, ожидая объяснений.

– Я… Ой, я ведь не представился, – спохватился он. – Олег Ираклиевич Щербак.

Он встал, картинно склонив голову, и несколько прядей упало ему на лоб. Тарас Адамович тоже поднялся, кивнул в знак приветствия, протянул руку:

– Мое имя вы знаете, не вижу смысла его повторять. Прошу, садитесь.

– Благодарю.

Гость вернулся в кресло, Тарас Адамович сел на стул. Что же принесло этого Олега Ираклиевича в его пенаты?

– Я… понимаете, Тарас Адамович. Я вчера видел вас в сквере… возле Высших женских курсов. Вы говорили с Мирой Томашевич.

Тарас Адамович слушал, не перебивая, гость сменил позу, откинул волосы со лба, схватился за ворот, на секунду замер в неестественной, какой-то скособоченной позе и продолжил:

– Вы говорили с Мирой о ее сестре, не так ли?

Тарас Адамович внимательно изучал его лицо. Аккуратно выбрит, прямой тонкий нос, взъерошенные пряди волос. Кто этот странный тип? Зачем он сюда явился?

– Я… вероятно, мне следует объяснить. Понимаете, я знаю. Я все знаю! – громко повторил он, умолкнув на полуслове.

Тарас Адамович терпеливо ждал. Наконец гость продолжил:

– Я знаю, что Вера Томашевич исчезла. И Мирослава… Наверное, потому она говорила с вами, вы же – следователь Галушко?

– Бывший следователь.

– Неважно! Ведь Мира просила вас о помощи? И, не дожидаясь ответа, сказал: – Понимаете… это я, я виноват в исчезновении Веры! – и уронил голову на руки.

– Почему вы так думаете? – спросил хозяин дома.

– Я давно знаю Веру Томашевич. С момента ее переезда в Киев. Я – художник, работаю в собственной мастерской, а иногда – над декорациями в городском театре. Я видел Веру на сцене, она прекрасна. Вы должны, должны найти ее!

Тарас Адамович глотнул чаю. Еще раз посмотрел на своего собеседника, спросил:

– Почему вы считаете, что виновны в исчезновении девушки?

– Я пригласил ее встретиться в Шато де Флер у розария. Она должна была прийти туда после выступления в Интимном театре. Однако… Я не дождался ее. А потом, на следующий день я узнал, что Вера исчезла, – он поднял на следователя печальные серые глаза.

– В котором часу была назначена встреча?

– В девять.

Выступление в Интимном театре – в семь вечера. От Интимного, расположенного на Крещатике, 43, до городского парка развлечений Шато де Флер – с полчаса ходьбы быстрым шагом. Интересно, как быстро ходят балерины? Девушка могла опоздать.

– Я прождал ее до полуночи.

Тарас Адамович удивленно вскинул брови.

– Она не появилась. Что вы делали дальше?

– Утром я был в театре, хотел встретить ее, спросить, что случилось, – объяснил художник. – Понимаете, я подумал, что она… Что она просто забыла, или же ее пригласил кто-то другой.

Тарас Адамович потер подбородок, еще раз взглянул на своего собеседника.

– Что вам сказали в театре?

– Что Вера не явилась на репетицию.

– Это вас смутило?

Художник грустно посмотрел куда-то мимо хозяина дома. Едва слышно прошептал:

– Смутило? Нет, вовсе нет, скорее огорчило. Понимаете, я тогда не думал, что Вера исчезла. Я подумал, что она просто не пришла. Нашла себе компанию поинтересней. И… пропустила репетицию.

Эту мысль в полиции горячо бы поддержали. Однако сейчас они были не в полиции.

– Что было дальше?

Собеседник Тараса Адамовича прикрыл глаза.

– Я пытался не думать о ней. Выбросить из головы.

– Получилось?

– Не очень. В театре начали распространяться слухи. Мира приходила к Брониславе, спрашивала о Вере. Бронислава – жена балетмейстера, Бронислава Нижинская, – объяснил он и продолжил: – В театре говорили, что Вера исчезла, поехала за город с офицерами. Но сестра ее искала, следовательно… Следовательно, могло что-то случиться.

Галушко не перебивал.

– Я… понимаете, я даже хотел, чтобы что-то случилось. Сейчас я ненавижу себя за это, но тогда, тогда я хотел, чтобы было какое-то другое объяснение тому, что она не пришла в тот вечер в Шато де Флер. Теперь я боюсь, боюсь того, что что-то могло случиться по пути в парк. И боюсь того, что она вообще не собиралась встречаться со мной.

Он задумчиво умолк. Потом молвил:

– Балерины говорили, что сестра Веры обращалась в полицию. Вера не вернулась, поползли слухи о том, что Нижинская поставит на ее партии дублерш.

– Как отреагировали на исчезновение Веры в театре?

– Обрадовались. Там ведь тот еще серпентарий.

Тарас Адамович отставил чашку.

– У вас есть какие-то предположения, куда могла исчезнуть Вера?

– Я не знаю, – он пожал плечами. – Раньше она никогда не исчезала.

– То есть это с ней случилось впервые?

– Да.

– А что касается офицеров. Вы с кем-либо из них знакомы? Видели вместе с Верой?

– Нет. И не хотел бы видеть. Думаю, балерины больше расскажут о них. Или Мирослава.

– Вы хорошо знаете сестру Веры?

– Виделись пару раз.

Теперь калитка скрипнула чуть слышно, будто извиняясь, что отвлекает собеседников. Олег Ираклиевич Щербак повернул голову в направлении дорожки, ведущей к веранде. Мирослава Томашевич, как и обещала, пришла к Тарасу Адамовичу, когда полуденное солнце зависло над домом, утопавшим в тени яблоневого сада. Замерла у калитки, увидев гостя. Потом решительно направилась к веранде, остановилась у ступеней. Мужчины поднялись.

– Добрый день, господин Галушко. О, – перевела взгляд на его собеседника, – господин Щербак! Не ожидала вас здесь встретить.

– И я вас, но я рад нашей встрече, – ответил художник, опять превратившись в Париса.

– Мира, прошу вас присоединиться к нашему разговору, – пригласил хозяин. – Мы пробовали луковый конфитюр, а еще мой гость рассказал кое-что о том вечере, когда исчезла ваша сестра.

Мира удивленно посмотрела на художника:

– О, а я не знала, что… что вы что-то знаете…

Она села напротив Щербака.

– Расскажите мне. Когда вы видели Веру?

– Скорее, когда не видел, – грустно молвил художник. – Она должна была выступать в Интимном, я пригласил ее встретиться в Шато де Флер.

– Она мне не говорила, – удивилась Вера.

Шарм элегантности вмиг улетучился, черты лица художника стали резкими:

– А она вам всегда говорит, с кем и когда собирается встречаться?

Мира перехватила взгляд Галушко и дрожащим голосом сказала Щербаку:

– Простите, просто… В тот вечер Вера приглашала меня на встречу. Мы… Должны были пойти вдвоем в «Семадени». Там… ее ждали.

Мира зарделась. Щербак смотрел на свои лежащие на столе руки с длинными тонкими пальцами.

– Ждали, – эхом повторил он, а потом переспросил. – Назимов?

– Я… не уверена. Но, да, возможно, Назимов.

Галушко с интересом наблюдал за собеседниками. Пожалел, что не прихватил записную книжку. Художник начал с защиты – обвинял себя в исчезновении девушки, но надеялся, что это не так. Теперь перешел в наступление – обвинял соперника. Идеальная сицилианская защита, воинственная по своей природе. Интересно, сможет ли мосье Лефевр так быстро перейти от защиты к атаке?

– Выходит, в тот вечер вы не видели ее? – спросила Мира.

– Мы договорились о встрече накануне, в театре, – грустно ответил гость Тараса Адамовича. – А вы когда видели ее в последний раз?

– Когда она танцевала, – тихо ответила Мира.

– Вы поможете ее найти? – отвлек Тараса Адамовича от размышлений Щербак.

Хозяин дома ответил обстоятельно:

– Я попробую разобраться в этом деле. Как частное лицо. Возможно, смогу найти ответы на интересующие вас вопросы. В то же время у меня есть определенные обязательства и работа, от которой я не собираюсь отвлекаться.

– Но ведь…

– Пропала девушка. Я понимаю. Вы уже помогли нам, господин Щербак. Позднее мы вернемся к разговору с вами, если вы не возражаете. Возможно, у меня возникнут дополнительные вопросы либо же всплывут новые детали.

– Я буду помогать вам во всем! – пылко пообещал художник.

– Мы будем благодарны.

– Мы? – удивленно спросил художник.

– Да, барышня Томашевич любезно согласилась помогать мне в этом деле в качестве секретаря. Расследование требует аккуратности.

Мира улыбнулась. Щербак нахмурился.

– Что же, – сказал он, – вы также всегда можете рассчитывать на мою помощь.

– Благодарю вас, – кивнул Тарас Адамович.

– Благодарю, – эхом повторила Мира.

Ворона на дереве каркнула, как будто тоже желая поблагодарить.

Тарас Адамович перевел взгляд с дерева на своего гостя:

– Кстати, Олег Ираклиевич, кто вам дал мой адрес?

Гость смутился, покраснел. Пауза затянулась. Мира уже открыла рот, дабы нарушить неловкую тишину вопросом, когда гость Тараса Адамовича заговорил снова:

– Я… я хотел подойти к вам еще тогда, в парке. Познакомиться, спросить, могу ли чем-то помочь. Понимаете… – он старательно подбирал слова. – Но к вам подошла какая-то девушка, вы разговаривали, и я… решил не вмешиваться. Когда вы закончили разговор, поплелся за вами. Я не следил, вовсе нет. И не прятался, надеялся, что вы оглянетесь и спросите, почему я иду за вами. Я бы все рассказал.

– И так вы дошли до моего дома?

– Я сел в трамвай вслед за вами. Думал доехать до вашей остановки, выйти и познакомиться.

– Но не вышли.

– Понимаете, я переволновался, не спал всю ночь. Я… я уснул в трамвае.

Мира внимательно слушала, подняв брови вверх.

– Проснулся, когда вас уже не было на месте. Я вскочил, бросился к окну. Мне повезло – увидел вас, шедшего по улице. Я поехал дальше в проклятом трамвае. Решил – это знак судьбы. Возможно, мне не стоило приходить к вам. Сегодня… Я снова не спал, подумал, что попробую найти ваш дом. Если… если удастся, то это…

– Знак судьбы, – улыбнулся хозяин.

– Приехал на ту же остановку, пошел туда, куда вы шли вчера. Встретил на улице парнишку, сказал, что где-то здесь должен быть дом следователя, он мне и показал.

Тарас Адамович мысленно вздохнул. Надо будет провести беседу с маленькими любителями варенья. Раздавать его адрес незнакомцам – не самая лучшая затея.

– И последний вопрос, господин Щербак, – после минутной паузы сказал хозяин.

– Да? – с готовностью спросил гость.

– Не могли бы вы сопроводить нас с барышней Томашевич завтра в театр? Вы же работаете в Оперном?

– Да… Да, конечно, буду очень рад. Вы хотите поговорить с балеринами?

– Да, это было бы нелишне.

Мира грустно качнула головой.

– Услышите много сплетен.

– Возможно. Но ведь это тоже информация.

Мира кивнула. Щербак наклонил голову и, подхватив шляпу, поднялся.

– Что ж, Тарас Адамович, благодарю, что выслушали меня. Встретимся завтра у театра? В котором часу?

– А в котором часу начинаются репетиции? Какое время лучше выбрать?

– Если встретимся около двенадцати, можно будет поговорить с девушками за чашкой кофе.

Галушко кивнул. Олег Ираклиевич Щербак попрощался и направился к калитке, после того, как она скрипнула, Тарас Адамович произнес:

– Мира, я сказал, что мы пойдем в театр вместе, но вам лучше пойти на лекции, – он оторвал руку от поверхности стола, чтобы упредить возражения девушки.

– Вы не поможете мне в театре, скорее помешаете, потому что балерины могут не сказать всей правды, если увидят нас вместе.

Мира склонила голову в знак согласия.

– Однако вы будете чрезвычайно полезны для дела во второй половине дня, когда мы будем конспектировать мои размышления и наблюдения. И вот именно об этом я хочу с вами поговорить.

– Я… слушаю вас.

– Бумага и ручка у вас с собой?

– Да, разумеется.

– Тогда возьмите их и пишите то, что я продиктую.

Девушка послушно достала письменные принадлежности.

– «1916 год, 7 сентября. Мы, нижеподписавшиеся Галушко Тарас Адамович и Томашевич Мирослава…»

– Феликсовна…

Тарас Адамович кивнул. Девушка писала быстро. Он скосил взгляд. Почерк аккуратный. Продиктовал дальше:

– «…заключили настоящий договор в следующем:

1) Томашевич М. Ф. поступила на службу к Галушко Т. А. в качестве секретаря сроком с 7 сентября 1916 года на полгода.

2) К обязанностям Томашевич М. Ф. относится:

а) оформление протоколов по делу исчезновения балерины Томашевич Веры Феликсовны;

б) составление деловых бумаг.

3) Галушко Т. А. обязан за вышеозначенную работу Томашевич М. Ф. заплатить 120 рублей и выдать 60 рублей при подписании договора, и 60 рублей по окончании указанного срока».

– Что? – изумленно подняла на него глаза Мира.

– Дальше только дата и наши подписи. Сроки условные, я не знаю, сколько времени понадобится нам на поиски вашей сестры. А на то, чтобы арестовать злоумышленника или злоумышленников, предать их суду – и в самом деле может потребоваться несколько месяцев.

– Но… вы не можете. Я не просила о службе. Вы же будете искать мою сестру, это я должна была бы вам платить!

Тарас Адамович пожал плечами.

– Но вы не предлагали мне работу следователя. Вы просили о помощи. Я же предлагаю вам работу, значит, должен платить. В конце концов, Мира, я буду отбирать ваше время, которое вы могли бы потратить на частные уроки.

Девушка опустила глаза.

– Я сейчас не в том положении, чтобы отказываться от такого предложения. Оно весьма щедрое, – тихо молвила она.

– Обычная процедура обмена времени на деньги. Поверьте, за время никогда не доплачивают. Но вы еще слишком юны, чтобы понять это.

Он отставил чашку и поднялся.

– Если мы утрясли все формальности, я познакомлю вас с Эстер. Оставлю вас на полчасика: привыкнуть друг к дружке – этого времени мне хватит, чтобы решить вопрос с драконом мосье Лефевра.

– С… драконом?

– Не обращайте внимания, я о шахматной партии: мой партнер собрался напугать меня сицилианской защитой, – он махнул рукой. – Не обращайте внимания…

Мира медленно поднялась, сжимая в руках сумочку.

– Вы хотели познакомить меня с… Эстер.

– Ах, да, – хозяин открыл перед гостьей дверь, пропуская ее вперед. Она медленно прошла мимо него и переступила порог дома.

V
Эстер

Он повел Миру вглубь дома, в комнату в самом его сердце. Не исключено, что и весь дом строился вокруг нее. Письменный стол, большой шкаф-картотека, стул – первое, что бросилось в глаза Мире, когда она остановилась на пороге и оглянулась. Послеполуденное солнце едва касалось Эстер пальцами-лучами. Так они познакомились.

Возможно, ему и вправду нужно было взять девушку с собой – Тарас Адамович был не слишком частым посетителем театров. Кажется, ни разу – по собственному желанию, всегда по делам службы. С одной стороны, без сопроводителя, придется самостоятельно искать нужных людей, спрашивать об элементарных вещах. С другой – люди более откровенны с новичками. И какой-никакой сопроводитель у него все же был. Олег Щербак ожидал его у черного хода, заприметив бывшего следователя, он улыбнулся, откинул прядь волос со лба и шагнул ему навстречу.

– Рад приветствовать вас, Тарас Адамович, – молвил художник.

– Я вас тоже, господин Щербак.

– А барышня Томашевич?

– Не смогла прийти. Лекции… – следователь развел руками.

Щербак сощурился.

– Что ж, в таком случае можем идти. Покажу вам настоящий театр. Уверен, с этой стороны вы его еще не видели.

– Должен вас разочаровать: я не очень-то видел театр с любой стороны, – улыбнулся следователь.

– Тогда мне сложно будет вас удивить, но я попытаюсь, – многообещающе подмигнул ему Щербак.

Они прошли по длинным извилистым коридорам, мимо лестницы. Театр был таким, каким его помнил Тарас Адамович, – с лепниной на стенах и колоннах, большими зеркалами и коврами. В зале проходила репетиция.

Тарасу Адамовичу странно было видеть пустой партер, он привык к аншлагам в Киевской опере. После убийства, которое помнили эти стены и вряд ли забудут киевляне, он был здесь впервые. Первого сентября 1911 года в этом зале, встав у оркестровой ямы, Дмитрий Богров выстрелил в Петра Столыпина.

Бывший выпускник самой престижной в городе Первой гимназии, потомок известной еврейской семьи, сын влиятельного присяжного поверенного и богатого домовладельца пронес в театр оружие и дважды выстрелил в премьер-министра империи, который сопровождал императора Николая ІІ, прибывшего с визитом в Киев. Позднее говорили, что Столыпин предвидел свою насильственную смерть – в завещании указал, чтобы его похоронили там, где погибнет.

По слухам, одиозный Распутин, сопровождавший императрицу, когда она проезжала по улицам города, находился в квартире своего киевского знакомого и из окна наблюдал, как императорскую свиту приветствовали киевляне. Когда вслед за каретой Николая ІІ тронулся экипаж Столыпина, Распутин весь затрясся и воскликнул: «Смерть за ним следует, за вторым экипажем – смерть».

Антракт – особенная часть театральной жизни. В это время происходят знакомства и обсуждения представления, кражи и важные разговоры. Антракт – особенное время для следователя сыскной части: суматоха и болтовня, обрывки фраз, подозрительные субъекты. Богров прошел мимо охраны без проверки и дважды выстрелил из браунинга, прежде чем его задержали. Вторая пуля срикошетила от орденского креста Св. Владимира на груди Столыпина и, пробив живот, задела печень. Министр скончался через пять дней в клинике Маковского.

Богрова повесили 12 сентября в Лысогорском форте. Поскольку в Киеве не было должности палача, полиция вынуждена была искать добровольца для приведения в исполнение смертного приговора среди заключенных Лукьяновской тюрьмы. К виселице Богров подошел в той же одежде, что была на нем в театре. Даже сострил перед смертью, мол, его коллеги-адвокаты могут ему позавидовать: он десять дней не вылезал из фрака.

Тарас Адамович закрыл глаза. Театры. Ох, эти театры. Не удивительно, что здесь исчезают балерины. Как там говорил его нынешний сопроводитель – знак судьбы? Возможно, знаком судьбы было то, что первое здание театра полностью сгорело. Может быть, не стоило сооружать новое на том же месте. Кто знает.

Он не заметил, как балерины на сцене остановились. Репетиция закончилась?

– Небольшой перерыв, – объяснил Щербак. – Можем поймать здесь двух-трех сплетниц. С остальными поговорим потом.

Ему действительно удалось поймать нескольких девушек у оркестровой ямы и провести их в полутемный угол, где в конце партера сидел Тарас Адамович, погруженный в свои мысли.

Первая девушка – высокая блондинка в трико. Манерная, но разве не все балерины такие? Или это стереотипы? Назвалась Барбарой, Щербак обращался к ней не так официально – Бася. Еще одна полька? Все киевские балерины – польки?

– Вы из полиции? – спросила с вызовом.

– Нет.

– Но вы разыскиваете Томашевич. Олег сказал.

– Да. Как частное лицо.

– Тогда я не обязана говорить с вами, – поднялась она.

Щербак обиженно протянул:

– Ба-а-а-сь…

– Не обязана, – повторила девушка.

Тарас Адамович спокойно кивнул и, повернувшись к стоявшей рядом хрупкой застенчивой брюнетке в легенькой тунике поверх трико, спросил:

– Могу ли я узнать ваше имя?

Блондинка Бася сощурила колючие глаза и снова сказала:

– Мы не обязаны говорить с господином…

– Тарасом Адамовичем Галушко, – сказал, чуть наклонив голову, бывший следователь. – А вы?.. – осторожно заглянул в лицо брюнетки.

– Яся, – прошептала она. И молвила смелее: – Ярослава.

– Ярослава, вы знаете Веру Томашевич?

Яся знала. Вера Томашевич была любимицей балерины Брониславы Нижинской. Ярослава хотела танцевать, как Вера. Легко, невесомо, так, что не только зритель, но и хореограф не замечают паузы между движениями. Когда даже шаг балерины – акт искусства.

– Ага, просто вторая Кшесинская, – резко бросила Бася.

Ярослава покраснела.

– У нас иногда говорили, – после паузы добавила она, – что если бы Бронислава решила ставить «Лебединое озеро», то роль Одетты-Одиллии она отдала бы Вере.

«Лебединое озеро» Тарас Адамович видел, хотя и помнил весьма смутно. Давняя немецкая легенда, которую балерины передавали языком тела. Герр Дитмар Бое как-то писал ему, что в любой немецкой легенде обязательно должен быть свой Зигфрид. Без него она – либо не немецкая, либо не легенда.

– Киев до сих пор не видел «Лебединое озеро», – сообщил Щербак.

– Разве? – спросил Тарас Адамович.

– Только отрывки. Отдельные сцены из балета. Да и то – в исполнении гастролеров.

Блондинка Бася с вызовом посмотрела на него.

– Еще увидит! – пообещала она неизвестно кому.

Тарас Адамович улыбнулся:

– Я тоже разделяю вашу уверенность, что Одетта – Вера Томашевич – должна найтись. Особенно, если вы нам в этом поможете.

Бася скорчила гримасу, всем своим видом показывая, что имела в виду совсем не это. Тарас Адамович посмотрел на третью девушку, на которую сначала не обратил внимания. Тоже блондинка, но не такая яркая, как Барбара. Невыразительное, плохо запоминающееся личико. Она почувствовала его взгляд и подняла испуганные светлые глаза.

– Когда вы в последний раз видели Веру Томашевич? – спросил Тарас Адамович, обращаясь сразу ко всем троим.

Ответы были разными. Бася рада была бы не видеть вовсе, но встретила Томашевич на последней репетиции в театре, за день до ее исчезновения. По словам Баси, Вера, как всегда, была невыносимой и нестабильной.

– То есть? – не понял Тарас Адамович.

Бася молчала. С объяснениями помогла Ярослава:

– Вера невероятно становилась в арабеск… Застывала в позе, но центр тяжести будто смещала вперед, часто раскрывая плечи. Казалось, вот-вот упадет, но она могла замереть так надолго, это было удивительно… Неакадемично, но прекрасно…

– Неправильно, – оборвала ее Бася.

Ярослава смутилась. Сама она видела Веру утром, в день ее выступления в Интимном театре – они вместе ходили к модистке.

– Вера что-то шила на заказ?

– Нет, я шила. То есть мне шили шляпку, Вера помогала выбрать фасон.

– Она о чем-то говорила? Важно все, что вы вспомните, любая деталь, – Тарас Адамович достал из кармана записную книжку.

– Я… Вряд ли я смогу чем-то помочь. Просто говорили мы… Какой-то вздор, неважно. Вера сказала, что ей больше нравятся этюды, которые она репетировала с Брониславой, чем сцены из классического балета.

– Она не упоминала о своих планах на вечер?

Ярослава наморщила лоб.

– Это было давно… Кажется, она собиралась с кем-то встретиться.

– С кем именно?

– Я… не помню.

Бася закатила глаза. Тарас Адамович бросил на нее вопросительный взгляд.

– Ярослава не умеет врать, – объяснила блондинка. – Все в театре знают, что Вера крутит роман с Назимовым, это офицер из 1-й запасной роты, пылкий почитатель ее неакадемичности.

– А вы не одобряете?

– Неакадемичность? Разумеется.

– Нет, роман.

Бася рассмеялась.

– Роман как раз одобряю, надеюсь, что Ромео когда-нибудь все же заберет свою Джульетту из нашего театра, где все такие скучные и академичные.

Третью девушку, брюнетку, звали Мари. Тарас Адамович еще раз посмотрел на нее, что-то записал в блокноте. Мари Веру не видела, по крайней мере точно не могла вспомнить, когда они встречались в последний раз. Мари хотела как можно скорее уйти, так как заканчивался перерыв, а у нее еще было много дел. Тарас Адамович вздохнул. Щербак сочувственно посмотрел на него.

– Последний вопрос, – сказал следователь. – Сколько зарабатывают балерины?

– Что? – удивленно захлопала глазами Бася.

– Вы же получаете какую-то плату? – задал уточняющий вопрос Тарас Адамович.

– Да, но…

– И сколько же?

– Мы не обсуждаем…

– Разумеется. Но вы же можете назвать сумму?

– Девятнадцать рублей.

Сказала та самая Мари, которой так хотелось побыстрее уйти. Это много или мало? Низшие полицейские чины получали примерно двадцать – двадцать пять. Столько же – учитель начальной школы. Могла ли Вера на эти деньги содержать себя и помогать сестре? Оплачивать жилье? Ведь Мира Томашевич говорила, что впоследствии они смогли снять всю квартиру. И самое главное – могла ли она оплачивать учебу сестры?

– Почему вы спросили о деньгах? – допытывался Щербак, когда они прогуливались по коридору.

– Чтобы понять, что случилось, нужно знать, чем жила Вера Томашевич, что ее волновало.

– Вряд ли она беспокоилась о деньгах.

– Почему вы так думаете?

Щербак потер подбородок.

– Я попробую объяснить. Вера… спокойно относилась к деньгам. Никогда не работала бесплатно, даже если помочь ее просили друзья. Она позировала для меня, но я платил ей почасово.

Тарас Адамович молчал, обдумывая услышанное.

– У нее не было свободного времени, постоянные выступления, этюды, работа натурщицы, репетиции в театре.

Они остановились напротив большого зеркала. Следователь посмотрел на отражение Щербака в нем.

– Выходит, Ярослава говорит правду – Вера талантлива?

– Естественно. Она невероятна. Бася завидует, – он пожал плечами. – Но стоит отдать Барбаре должное – в своем отношении к Вере она довольно искренняя, без уловок и лжи.

После паузы добавил:

– Если вы думаете, что в театре кто-то мог затевать против Веры что-то плохое, то это точно не Бася. Она слишком прямолинейна.

– Тогда нам стоит поговорить с кем-то менее прямолинейным, – улыбнулся Тарас Адамович.

Менее прямолинейных коллег Веры Томашевич они отыскали через полчаса. Все были яркие, как мотыльки.

– Ядовитые паучихи, – прошипел зловещее предупреждение Щербак, пока они шли по коридору театра, заглядывая в двери гримерных. Тарас Адамович остановился. Он обдумывал услышанное, сопоставлял факты и вдруг спросил:

– Могу ли я встретиться с Брониславой Нижинской?

– Вряд ли услышите что-то новое, – ответил художник. – Разве что она не оперирует сплетнями.

Они остановились у одной из гримерных, Тарас Адамович снова достал записную книжку. Девушки болтали, пересыпая разговор смехом и намеками.

– Бася точно не будет страдать из-за исчезновения Веры, – говорила одна. – Теперь на Царь-девицу из «Конька-Горбунка» Нижинская, скорее всего, поставит ее.

– Наверное, развлекается с военными, – бросила другая. – Говорила, что хочет на озера, подышать свежим воздухом.

– Вероятно, киевский воздух слишком задымлен для нашей примы.

Смех. Радостный, с нотками торжества. Хорошо, что он не взял сюда Миру.

– С какими именно военными встречалась Вера? И где? – начал допрос следователь.

Девушки отвечали без запинки:

– В «Семадени», часто в «Праге» или «Франсуа».

И прозвучала фамилия, которую он уже слышал: «Назимов». Сергей Назимов.

Все указывало на то, что необходимо поговорить с офицером. Балерины намекали, что он не прощает измены.

– Он вспыльчив, – хихикала одна.

– А Вера… не обращала на это внимания, – добавляла другая.

– Разве он не дарил цветы тебе, Лизи?

– Мне многие дарили цветы, я должна помнить всех?

– Назимова сложно забыть, – смеялись балерины.

– Узнали что-то интересное? – спросил Щербак уже на улице.

– Возможно.

Тарас Адамович посмотрел на своего сопроводителя.

– Олег Ираклиевич, а что вы скажете о Назимове?

Лицо Щербака превратилось в маску.

– Офицер, который не на фронте? Да он еще больший актер, чем все, кого вы видели сегодня в театре, – и, картинно откинув волосы со лба, надел шляпу.

Было около четырех часов, когда Тарас Адамович вернулся в свой яблоневый дом-крепость. Уют сада окутал и поглотил его тотчас, уводя от мирской суеты, где яркие, как мотыльки, балерины говорили друг дружке что-то ядовитое, художники помогали бывшим следователям, а офицеры в разгар войны развлекались в киевских ресторанах.

Мира вошла в калитку через полчаса, отстучала каблучками по дорожке, ведущей к веранде, нырнула в дом, туда, где в комнате со шкафом и столом у окна ожидала ее Эстер – старая печатная машинка. Она поселилась в этом жилище еще со времен деда Тараса Адамовича, но нарек ее так нынешний владелец. С единственной целью – чтобы это имя звучало в его доме.

VI
Три пучочка гиацинтов

Очередное утро упало белым осенним туманом на яблоневый сад Тараса Адамовича. Он проснулся раньше обычного, вышел на веранду и замер, любуясь прозрачными капельками хрустальной росы на траве. Втянул в себя густой, чуть прохладный воздух, доверху наполняя им легкие. Выдохнул, размял плечи.

На кухню вернулся, наполненный утренней бодростью. Такое настроение требовало каких-то перемен. Он решил начать их с джезвы. Отставил бронзовую, в которой варил кофе несколько дней подряд, – дедово наследство, и достал медную, подаренную коллегами.

С ней у него сложились непростые отношения: она постоянно тускнела. Бронзовая хорошо полировалась руками – этого было достаточно для сохранения цвета. Медная требовала большего внимания. Нынешним утром у него нашлось на нее время. Взял с полочки солонку, яблочный уксус. Помешивая раствор, постепенно добавил муку. В прошлый раз он чистил джезву лимоном с солью. Результат был удивительный, хотя хватило ненадолго. Смесь из муки, уксуса и соли нанес на поверхность джезвы. Теперь нужно подождать, пусть действует.

Вышел в сад, собрал с еще влажной травы опавшие краснобокие яблоки, поставил корзину на веранде. Надо будет нарезать их побыстрее – битые бока за пару часов испортят плоды. Яблочное варенье из опавших фруктов всегда имело особый вкус – с ноткой сладкой перезрелости. Сильвестр Григорьевич не ощущал этой нотки, но можно предложить сравнить два вида варенья Мире.

Девушка придет после обеда, как всегда преисполненная решимости и тревожных мыслей. С каждым днем, который проходит без известий о сестре, решимость ее становится все выразительней, а тревожные мысли все невыносимей. Он чувствовал это, когда она, не мигая смотрела на него своими бездонными синими глазами. Дни тянутся медленно, тяжелый полуденный воздух застывает между домами и вынуждает людей двигаться не торопясь. И кажется, мысли так же медленно, как мухи в чуть загустевшем меде, ползают в его голове.

Нужно посетить Интимный театр, осмотреть интерьер, найти танцовщицу, которую Мира видела в день исчезновения сестры. Стоило бы отыскать Сергея Назимова в ресторане или на службе, расспросить у него об отношениях с Верой Томашевич. Нелишним будет вернуться в сыскную часть и выяснить, не всплывала ли фамилия Досковского случайно в отчетах следователей в последнее время. Нужно встретиться с женой балетмейстера Брониславой Нижинской и расспросить у нее о конфликтах Веры с другими балеринами.

Пройтись бы в «Семадени», прогуляться в Шато де Флер. А может, поговорить с курсистками, подругами Миры? Не потому ли Веру Томашевич никто не может найти уже почти десять дней, что она сама не хочет быть найденной? Слишком много вопросов. Чтобы получить ответы, придется расплачиваться самым дорогим – временем.

Тарас Адамович вздохнул и принялся чистить джезву. Обмыл ее под холодной водой, вытер чистым льняным полотенцем, которое держал на кухне исключительно ради нее. Капризная посудина. Отмерил три ложки кофе, залил водой, поставил в песок. Сел на стул и погрузился в мысли. Очнулся, только когда пар над темной кофейной поверхностью дал знать, что напиток пора помешать. Дал ему еще немного времени – раскрыть аромат, потом вынес джезву на веранду, уже частично залитую солнцем.

Укрылся с непрочитанными письмами в тени, отпил глоток. Кофе в блестящей джезве всегда другой – наполненный благодарностью, более ароматный. Он не нуждается ни в сахаре, ни в сливках, прекрасен своей чернотой. Отставил чашечку и прикрыл глаза, ожидая, что вскоре калитка скрипнет, извещая о приходе Костя – разносчика газет.

А вот и он, улыбающийся маленький курьер, с газетой в руке направляется к веранде. Тарас Адамович ловким движением руки вложил в ладонь паренька гривенник.

– Доброе утро, Тарас Адамович! – поздоровался тот.

– Доброе, доброе, – с теплотой в голосе ответил хозяин дома. – Кофе?

– Если позволите, – неожиданно согласился Кость. Тарас Адамович улыбнулся. Как правило, нельзя было предугадать, когда именно его утренний гость составит ему компанию.

Однако для таких особых случаев хозяин всегда держал под рукой какие-то вкусности. Сегодня – яблочный пирог. Пригласил парнишку к столу на веранде, на мгновение исчез в доме, вынес угощение. Кофе Кость пил степенно, оценивая вкус.

– Вы почистили джезву, – констатировал он. И непонятно было – заметил он ее блестящую поверхность или сделал вывод из вкуса напитка.

– Как дела в издательстве? – спросил Тарас Адамович.

– Как обычно – бедлам, – пожал плечами парнишка, – Румыния теперь тоже воюет, – продолжил он тоном знатока, ведущего светскую беседу.

– Да, – вздохнул Тарас Адамович.

С началом вступления Румынии в войну обрывалась его переписка с герром Дитмаром Бое, который отсылал письма из воюющей Германии в Румынию, а уже оттуда господин Дан Тодореску, врач, пересылал их в Киев. Румын тоже был шахматным партнером Тараса Адамовича, однако эта игра заинтересовала его недавно, поэтому их партии больше напоминали уроки мастерства, которые опытный преподаватель дает неофиту. Зато переписка с герром Бое была соперничеством: холодным и взвешенным, преисполненным иронии и глубокого уважения игроков друг к другу. Если с мосье Лефевром можно было играть с жаром, рисковать, то игра с герром Бое требовала внимания и терпеливости. Теперь партию с немцем придется отложить. Как знать на сколько лет. Тарас Адамович потер подбородок. Жаль.

Парнишка с удовольствием угощался. Ел быстро, жадно откусывая – давняя привычка не от хорошей жизни. Поймал взгляд Тараса Адамовича, отложил пирог, вежливо спросил:

– Как продвигается ваше дело?

– Пока неизвестно. Многовато вопросов.

– Тетя говорит, больше вопрошаешь – чаще вздыхаешь. Но я не уверен, что именно она имеет в виду, тетушка немного… – он красноречиво посмотрел на Тараса Адамовича. Бывший следователь молча пододвинул к нему тарелку с пирогом. Кость добавил:

– Господин редактор сегодня встретил меня в коридоре, засыпал вопросами. Чего, мол, слоняюсь, путаюсь под ногами? Не думаю, что он ждал от меня ответов. А вам они нужны?

– Нужны.

– Тогда попробуйте ответить хотя бы на некоторые из вопросов.

– Если бы еще знать, на какие именно.

– Выберите самые главные.

Сказать просто. Но как выбрать? Что важнее – поговорить с теми, кто видел Веру в Интимном театре или броситься на розыски Досковского, который может прикрываться фальшивыми документами?

– Понимаешь, исчезла девушка…

– Ваша родственница?

– Не совсем так. То есть… совсем не так. Из театра…

– Она актриса?

– Вроде того.

Кость многозначительно хмыкнул.

– А кто ее видел в последний раз?

– Многие – она выступала на сцене.

Гость качнул головой, прищурился.

– Должны быть те, кто видел ее после того, как она закончила свое выступление. Она же не иллюзионистка?

– Думаю, нет. Она балерина, – сказал бывший следователь.

– Я слышал, что в Индии факир может подбросить веревку вверх и она зацепится за небо. По ней он взбирается к самому Богу и прячется в тучах, – последнюю реплику он проговорил почти шепотом.

Тарас Адамович откинулся на спинку кресла, пробормотав:

– Индийский канат. Нет, не думаю, что она исчезла, поднявшись со сцены по веревке. Но ты напомнил мне рассказ моего деда. Он говорил, что как-то встречал человека, который показывал такой фокус. Это было давно, дед воевал в Закавказье. Но в том фокусе человек исчезает в небе, а потом вновь появляется на земле. Девушка, которую я ищу, пока так и не появилась.

– Кто-то должен был видеть ее, – уверенно сказал Кость и отхлебнул кофе.

– Кто-то должен был, – согласился Тарас Адамович.

Парнишка отставил пустую чашку.

– Благодарствую за угощение, – он поднялся.

– Благодарю за газету, – в тон ему ответил хозяин дома.

Парнишка пошел по дорожке к калитке. Тарас Адамович смотрел ему вслед и вспоминал, что говорила Мира Томашевич о тех, кто видел ее сестру после выступления. Художник и балерина. Имя художника можно найти в бумагах – Мира аккуратно напечатала свои показания и сложила в папку. Балерина была безымянной, придется искать свидетелей в Интимном театре и, возможно, опять говорить со сплетницами из Оперного.

Итак, важнейшее задание на сегодня – посещение Интимного театра? Надо разыскать свидетелей за кулисами, расспросить артистов, большинство из которых могут оказаться гастролерами. Должно же быть лучшее решение, требующее меньшей суеты. Элегантное решение. Может, вновь обратиться к Щербаку, чтобы тот помог найти коллегу? Встретиться, скажем, в «Семадени», а заодно поговорить с официантами о том вечере, когда исчезла Вера.

Он налил вторую чашку кофе, на этот раз добавив сливки, вошел в дом. В комнате Эстер в одном из ящиков стола нашел папку с надписью, выведенной аккуратным почерком Миры: «Дело похищенной балерины».

– Мы ведь не уверены, что ее похитили, – сказал тогда Мире Тарас Адамович.

– Тогда, какое название предлагаете вы?

– «Дело балерины». Или «Дело пропавшей балерины».

Мира опустила глаза.

– Понимаете, «Дело балерины» звучит так, будто преступницей является сама балерина.

– Возможно, – согласился Тарас Адамович.

– Если же говорить о «пропавшей балерине», то меня смущает слово «пропала». Вера ведь не растворилась в воздухе. Я знаю, кто-то посодействовал тому, чтобы она…

Тарас Адамович решил не спорить. В конечном итоге, окончательное название они смогут придумать только тогда, когда узнают правду о Вере Томашевич.

– Хорошо, оставим «похищенную», пока не подтвердим либо же опровергнем эту гипотезу.

Мира благодарно улыбнулась и поставила папку в шкаф. Вспоминая ее улыбку, Тарас Адамович листал бумаги дальше, читал показания. Вот фамилия художника:

Корчинский. Он сказал, что встретил Веру за кулисами и проводил до гримерной. Она благодарила его за костюм, говорила, что он очень хорош.

Итак, фамилия художника, с которым стоило бы поговорить, ему известна. Тарас Адамович вышел с папкой на веранду и сразу же вспомнил об уже остывшем кофе и газете. Поудобнее уселся в кресле, и, чтобы отвлечься от сотен беспокоящих его мыслей, отпив глоток, уже собирался было перевернуть первую страницу, которую «Кіевлянинъ» традиционно заполнял объявлениями. Но вдруг взгляд его остановился на заглавии «Интимный театр». Внимательно прочел:

Интимный театръ. Сегодня, 8 сентября, новая программа. Н. В. Дулькевичъ – цыганские романсы. Арт. Имп. балета – М. Д. Конецкая, О. А. Васильевъ – tanse polskie Oberete, Krakoviak. М. М. Фатеева – рассказы, 1) Люси – инсценировка мелодекламацiи, текст Альфреда де-Мюссе, муз. Годара. 2) О, повтори! – стилизацiя дуэта, муз. Бадiа, 3) Пастораль (vert et blank), муз. Г. А. Березовскаго, танцы З. Т. Ламге, 4) Влюбленный парикмахеръ (жестокiй романсъ) – режиссеръ Г. П. Гаевскiй, дирижер – Г. А. Березовскiй. Уполномоч. А. Я. Лугарскiй. Начало 1-го спектакля – 7 час, 2 – 8½, и 3-го – 10 часов вечера. Места нумерованныя. В непродолжительн. времени начнутся гастроли Е. Э. Крюгеръ.

Задумался. Отложил газету. Вернулся на кухню, снял кипу газет с буфета. Последние номера «Кіевлянина» он хранил в течение нескольких недель. Более давние – расстилал на чердаке, где сушил яблоки. Еще в бытность свою работы в отделе сыска не ленился собирать вырезки из различных изданий. Ежедневные газеты выбалтывали следователем нужную информацию не хуже театральных сплетниц.

Среди прочих нашел нужный номер – от 30 августа 1916-го, вечер исчезновения Веры Томашевич. На первой странице – объявление Интимного театра. Пробежал глазами по тексту, нашел уже знакомые фамилии: Арт. Имп. балета – М. Д. Конецкая, О. А. Васильевъ, а рядом было «В. Ф. Томашевичъ». Следовательно, о выступлении Веры Томашевич в тот вечер в Интимном театре могли знать не только близкие друзья.

Отложил газету, посмотрел на джезву, сияющую надраенными боками, одним глотком допил кофе. Поневоле снова опустил взгляд на свежую газету, коснулся пальцами страницы, все еще пахнувшей типографской краской. Благодаря рамкам и крупному шрифту в глаза бросились сразу два объявления – о панихиде по усопшему Петру Александровичу Головачеву в Троицкой церкви и о том, что Maison Кругликовъ получил модели и мех по адресу Крещатик, 10.

Цирк приглашал на два праздничных представления. Оперетта объявляла об открытии зимнего сезона. Городской театр звал на «Демона» и «Травиату». Музыкальная школа свободного художника Н. А. Тутковского набирала на учебу детей. Объявление от государственного банка и казенной палаты он пропустил, вместо этого остановил взгляд на колонке обзора военных действий.

Первое предложение было многообещающим: «Наступленiе нашихъ союзниковъ на Западномъ фронте протекает съ выдающимся успехомъ». В газете сообщалось, что об успехах французов уже писали в предыдущих номерах, а что касается британцев, то по состоянию на 1 сентября они провели атаку на своей части фронта, взяв под контроль ряд важных объектов: Флер, Курселетт и Мартинпюши. За пять дней боев британцы захватили более пяти тысяч пленных, девятнадцать пушек и более пятидесяти пулеметов. Французы в течение 2–5 сентября закрепились на правом берегу Соммы. Чтобы облегчить свое положение, немцы несколько раз контратаковали в Шампани (некоторые атаки состоялись на русской части фронта), однако были отброшены силами союзников и понесли немалые потери.

Вероятно, герра Бое сейчас не очень радуют подобные колонки в немецких газетах. Мосье же Лефевр, наоборот, по-видимому, зачитывает вслух, почти декламирует абзацы о победах французов. И кричит из украшенного цветами балкона своей квартиры C’est magnifique!.. Сергей Назимов пьет вино в ресторане «Прага», поскольку есть, что праздновать – на русской части фронта отбили атаку немцев.

Скользнул взглядом по нижнему краю газеты, замер. Совсем маленькое объявление, никаких рамок или особых шрифтов. Аккуратное, он мог бы его даже не заметить. Да, он, собственно, и не искал его, но стоило увидеть – как внезапное воспоминание пронзило сознание. Пять лет назад такие же отдельные объявления появлялись в киевских газетах. В нем сообщалось:

Отдел садоводства Киевского общества сельского хозяйства (Лютеранская, № 11) симъ доводит до сведенья г. г. членовъ общества, что, имея въ своемъ распоряжении спеціалиста-садовника, даетъ всякаго рода советы и указанія по устройству садовъ и производству сезонныхъ работъ. Условия выезда сообщаются по запросу. Требованія исполняются по очереди.

Отложил газету, закрыл глаза. Тогда, в 1910-м Отдел садоводства Киевского общества сельского хозяйства писал о том, что продает всем желающим гиацинты, – в горшочках и пучочках. Три пучочка гиацинтов в одни руки – со скидкой.

Тарас Адамович неспешно вернулся в дом и через двадцать минут вышел на веранду уже в совсем другом виде – светлый костюм, залихватская шляпа, чемоданчик. В этот раз решил не ехать на трамвае, хотя дошел до остановки. Взмахом руки остановил фаэтон, легко поднялся по ступеням.

– На Кузнечную, – бросил извозчику и добавил: – Мне нужно к дому на углу Кузнечной и Караваевской.

Извозчик кивнул, хлестнул кнутом коня, фаэтон тронулся. Тарас Адамович знал адрес, так как, по роду своей деятельности неоднократно бывал с визитами в редакции «Кіевлянина», едва ли не единственной газеты региона, которую, по слухам, регулярно читал сам император Николай ІІ.

В прошлый раз они опоздали. Но нынче он наткнулся на одно из первых объявлений, в нем пока не было упоминания о гиацинтах, следовательно, его заказчики только разворачивали свою деятельность. Есть шанс успеть. Он должен успеть.

План действий вырисовывался быстро – редакция газеты, сыскная часть, потом – на Лютеранскую, 11, хотя он и был уверен, что там ничего не найдут, но убедиться будет нелишне. Если сделает все быстро, можно успеть на вечернюю программу в Интимном. Три пучочка гиацинтов в одни руки – объявления с таким текстом могут появиться позднее, если он не успеет. В прошлый раз не успел. В этот раз… В этот раз все может сложиться иначе. Все должно сложиться иначе.

Кто собирает гиацинты за кулисами театров?

VII
Императорский связанный чай

Он читал эту газету давно и регулярно – с 1913-го, когда на ее страницах начали появляться публикации, касающиеся расследования «дела Бейлиса». Николая Красовского, главного следователя сыскной части Киевской городской полиции, уволили с должности именно потому, что он не был согласен с версией о ритуальном характере убийства мальчика Андрея Ющинского евреем Менделем Бейлисом. Версия разваливалась на глазах, Красовский заверял прокурора, что Бейлис – не убийца, однако в дело вмешалась власть, а газеты, щедро оплачиваемые черносотенцами и ультраправыми организациями, вспыхнули обвинениями. Раздувалась идея «кровавого навета», согласно которой евреям для ритуалов потребовалась христианская кровь.

Лучшие киевские адвокаты встали на защиту несправедливо обвиняемого приказчика кирпичного завода. Красовский был уверен, что к убийству причастна киевская бандитка Вера Чеберяк. Расследование Красовского опубликовал «Кіевлянинъ». С тех пор Тарас Адамович начал более благосклонно воспринимать газету, которую ранее считал рупором монархии. В конце концов, Бейлиса оправдали, хотя почти два года – все время, пока длилось расследование, – он просидел в тюрьме.

Николай Красовский, которого Тарас Адамович частенько приглашал на наливку собственного приготовления, салютуя рюмкой, говорил:

– Дело Бейлиса – это Цусима для полиции. После такого вернуть доверие людей невозможно.

– Мы уже не полицейские, – глотнув горько-сладкого вишневого напитка, отвечал ему Тарас Адамович.

– Как знать, – продолжал Красовский, – может быть, только мы и полицейские.

Красовский подослал агентов к сводному брату Веры Чеберяк, который сознался в убийстве: оказалось, мальчик знал, что Вера была скупщицей краденого, так как часто бывал у нее дома – дружил с сыном бандитки. Кто знает – из-за детской ссоры или в шутку – Андрей сказал, что выдаст Веру Чеберяк полиции. Эти слова и стали для него роковыми. На суде пересказ частного разговора агента Красовского не сочли доказательством, а брат Чеберяк от своих слов отказался. Кажется, Веру Чеберяк так и не осудили.

Ох, уж эти Веры…

Фаэтон нес его по улицам города. Время до полудня Тарас Адамович привык проводить дома. Киев, медленно сбрасывающий дымку утреннего сна, он видел изредка, поэтому сейчас, забыв о хлопотах, любовался монументальной застройкой, величием храмов, зелеными островами садов и парков.

Редакция размещалась в одноэтажном особняке. В этом же дворике – типография и трехэтажный доходный дом. Следователя интересовал именно этот дом – на углу Кузнечной и Караваевской, если, конечно, в редакции ничего не изменилось со времени его последнего визита. Суматоха в коридоре и между кабинетами напомнила Тарасу Адамовичу о его былых посещениях – тогда тоже разыскивали тех, кто давал объявление в газете. В прошлый раз в редакции на их просьбу предоставить данные отреагировали неохотно.

Поэтому теперь, остановившись взглядом на полусонной розовощекой барышне за столом с кучей бумаг, он мысленно закатил глаза. Подошел ближе, поздоровался. Раньше на таких барышень, которые не слишком охотно копались в бумагах, надлежащее впечатление мог произвести полицейский жетон. А теперь? Только решительный тон и чуток блефа. Науку блефовать ему преподавал Красовский, между шахматами и картами делающий выбор не в пользу шахмат.

– Понимаете, Тарас Адамович, – говаривал главный следователь сыскной части, – шахматы чем-то напоминают мне преферанс, а я его не люблю. Расставили фигуры, сделали несколько ходов и уже оба игрока полностью в курсе ситуации – кто выиграл, а кто согласен на ничью.

– Бывает по-разному, – возражал шахматист.

– Но, как правило, именно так. Какой смысл доигрывать партию, когда в ней нет неожиданностей? В преферансе точно так же, по крайней мере, может такое быть. Вопрос в одной-двух картах, если они разыграны, – судьба партии предрешена. А бывают расклады, когда вообще нет смысла играть.

– А какой для вас смысл в игре?

– Риск. Блеф. Немного удачи. Все имеет значение, никогда не знаешь, чем закончится партия, пока не доиграешь ее до конца.

Тарас Адамович улыбнулся.

– Вы азартный игрок, – сказал он, подливая гостю наливки.

– Вы тоже. Просто прячетесь за маской скучного преферансиста.

– Как знать, может, маска – не такая уж скучная, – пожимал плечами хозяин дома.

Блефовать в шахматах крайне трудно, особенно, когда партнеры играют на равных. Тарас Адамович тер пальцами висок, улыбался.

– В шахматах мы видим полную картину. При игре в карты – картина неполная. Поэтому в картах блеф выглядит эффектно и элегантно, а в шахматах можно скатиться к жалкому отчаянью.

– То есть?

– Блеф имеет смысл только при плохой игре.

– Совершенно верно, – согласился Красовский.

– Но в шахматах твой соперник видит ситуацию на доске. Он понимает, чья позиция сильнее. Можно пожертвовать фигурой, сделать неожиданный ход, надеясь тем самым сбить с толку соперника и тот наделает ошибок, но это редко срабатывает.

Красовский прищурился:

– Вы никогда не блефовали в шахматах?

– Блефовал, – спокойно ответил Тарас Адамович. И добавил: – Несколько раз. Но лишь однажды мне удалось выиграть благодаря блефу. Смог убедить соперника, что защищаюсь, а сам тем временем готовился к атаке.

Красовский одобрительно качнул головой:

– Вы так рассказываете о шахматах, что я почти готов поверить, что это и впрямь увлекательная игра.

Тарас Адамович улыбнулся, но промолчал.

Красовский умел блефовать. В прошлый раз в редакции «Кіевлянина» удалось выудить немало информации именно благодаря этому его умению. Теперь же бывшего главного следователя Киевской городской полиции рядом не было, и говорить с розовощекой работницей редакции придется самому. И блефовать тоже.

Тарас Адамович картинно снял шляпу, садясь в кресло напротив. Внимательно посмотрел на барышню, сконфузив ее взглядом, положил перед ней на стол газету и грозно спросил:

– Чье это объявление?

Барышня захлопала глазами.

– Я не понимаю, – залепетала она. – Кто вы такой? Что… что случилось?

– Кто я? – переспросил Тарас Адамович. – Вы лучше скажите мне, кто вы? Что вы о себе возомнили?! Я спрошу только один раз – кто вам позволил указывать в копеечном объявлении мой домашний адрес?

Девушка, вероятно, начинала понимать, что произошла какая-то ошибка. Засуетилась, сорвалась с места, пообещав вернуться через минуту. Она и в самом деле вернулась довольно-таки быстро, но уже с худощавым юношей.

– Мне повторить вопрос? Или сразу пойти в полицию?

Худощавый побледнел, розовощекая вновь захлопала глазами.

– Что случилось, господин?..

– Вот! – Тарас Адамович ткнул пальцем в объявление отдела садоводства. – Здесь указан мой адрес! С самого утра ко мне приходят неизвестные люди в поисках какого-то садовника!

– О-о-о-о, – простонал худощавый.

– О-о-о-о, – подхватила розовощекая. – Возможно, вкралась ошибка.

– Вы невероятно предприимчивы! – саркастически заявил Тарас Адамович. – Я не стану даже тащить вас в полицию, – многообещающе сказал он и сделал угрожающую паузу, – если вы назовете мне имя негодяя, давшего вам мой адрес.

– Но, – почти шепотом молвила девушка, – мы его не знаем…

– Понимаете, объявления приносят разные люди. Мы не можем запомнить всех.

– Но у вас же есть журнал отчетности?

– Да, но в нем фиксируется лишь факт оплаты за объявление.

Тарас Адамович еще раз грозно посмотрел на юношу.

– Что же, тогда я, вероятно, буду вынужден посетить участок.

Девушка умоляюще посмотрела на него, юноша удосужился на реплику:

– Господин! Произошла ошибка, нам очень жаль. Мы…

Если бы мы могли ее исправить…

– Так попробуйте, – спокойно предложил бывший следователь и внимательно посмотрел на юношу.

– Вы принимаете объявления?

– Да.

– И вы не помните, кто принес это объявление?

– Кажется, это была девушка…

– Кажется?

– Я уверен.

Тарас Адамович еще внимательнее посмотрел на собеседника.

– Больше вы ничего не запомнили?

– Она была элегантна. Я еще подумал: очень странно, что она имеет какое-то отношение к… Отделу садоводства.

Тарас Адамович вышел из редакции, улыбаясь. Как знать, будет ли худощавый юноша впредь обращать внимание на тех, кто приносит объявления, но если он в самом деле сможет помочь в расследовании – получит вознаграждение. По крайней мере, так он ему пообещал. На слова о деньгах тот отреагировал весьма положительно, поэтому есть надежда, что в следующий раз он будет внимательнее присматриваться к представителям Отдела садоводства Киевского общества сельского хозяйства.

До полудня Тарас Адамович еще успел купить билет в кассе Интимного театра на вечернюю программу и вернуться домой. Оставалось определиться с тем, кого стоит взять с собой. Мира аккуратно записала бы его размышления, зато Щербак… Щербак поймал бы нескольких возможных свидетелей, поговорил бы с коллегами-художниками. Где он живет, этот ценитель балета? Тарас Адамович достал записную книжку и нашел нужный адрес.

В этот раз он направился к трамвайной остановке – 13-й маршрут проходил вблизи Гоголевской. Подумалось: «Удобно. Итак, выбор в пользу художника. С курсисткой можно будет поговорить позже». На столе, стоявшем на веранде, оставил записку для Миры на случай, если не успеет вернуться домой до ее прихода. Неизвестно, как долго будет длиться его разговор с Олегом Щербаком. Согласится ли несчастный поклонник помогать следователю в поисках Веры Томашевич?

Дом на Гоголевской, квартира в четвертом этаже. Не знал, застанет ли художника дома, но надеялся на это. Поднимался по лестнице, прислушиваясь к звукам. Вот чьи-то шаги, лай собаки. Высокий мужчина в форме быстро спускался вниз, зацепив на ходу рукавом чемоданчик Тараса Адамовича. Бывший следователь остановился перед приоткрытой дверью. Удивленно оглянулся, тихонько постучал.

– Олег Ираклиевич! – окликнул хозяина. Из недр квартиры услышал какое-то урчание, потом в щели, оставленной приоткрытой дверью, появилась недовольная половина лица художника.

– Что еще? – страдальческим тоном протянул он. Увидев Тараса Адамовича, удивленно заморгал глазами. Половина лица из недовольной мгновенно превратилась в почти радостную.

– Рад видеть вас! – художник широко отворил дверь, демонстрируя на себе цветастый длинный халат. Вторая половина лица, которую гость смог, наконец, разглядеть, выглядела не так радостно – художник держался за подбитый глаз.

– Что случилось? – спросил Тарас Адамович.

– Заходите, расскажу, – пригласил его Щербак в свое обиталище. Тарас Адамович вошел.

Квартира была просторная, с большими окнами, загроможденная невероятным количеством ярких вещей, однако, как ни странно, выглядела эффектно. Внушительное впечатление на Тараса Адамовича произвел огромный диван насыщенного вишневого цвета – таких он еще не видел. Рядом с ним – плетеное кресло с кучей розовых подушек. У окна – мольберт, вдоль стен расставлены картины и натянутые холсты, краски и кисти, на подоконнике – какие-то бумаги и яблоко. В одном углу – этажерка с книгами. Посреди комнаты – стеклянный столик, на нем пустая бутылка, у столика – разбитый бокал. Хозяин исчез в другой комнате и через минуту вернулся с пушистым веником.

– Нужно собрать стекла сразу, – объяснил он. – В прошлый раз я не придал этому значения, а потом с неделю доставал занозы из ступней, – пожаловался он. Гость заметил, что его собеседник был босой.

– Выпьете чего-нибудь? – вежливо спросил он Тараса Адамовича.

– Чаю, – кивнул тот.

– Минутку, – сказал хозяин дома и снова исчез в соседней комнате. Тарас Адамович прошел вдоль дивана и услышал:

– Чувствуйте себя как дома!

Теперь Щербак вернулся с подносом, на котором грозно пыхтел чайник, а по обе его стороны стояли расписанные цветами фаянсовые чашки. Бывший следователь заметил, что на донышках чашек лежало что-то скрюченное, напоминающее корень какого-то растения.

– У меня к вам только два вопроса, – начал гость. – То, что в чашках, – не ядовито? И что с вашим глазом?

Художник, уже успевший сменить халат на широкие брюки и рубашку, элегантно уселся в плетеное кресло. Налил кипятку в чашки и жестом пригласил Тараса Адамовича заглянуть:

– Смотрите!

Скрюченные корешки через минуту всплыли на поверхность и раскрылись нежно-розовыми цветками. Тарас Адамович изумленно улыбнулся. Чай темнел, приобретая насыщенный зеленый цвет.

– Китайский связанный чай. Говорят, его придумали для эстетического наслаждения императора. В тяжелые дни мне иногда хочется почувствовать себя китайским императором, – грустно улыбнулся хозяин.

– Сегодня такой день?

– Как видите, – Щербак поднес руку к подбитому глазу.

– И что же случилось?

– О, ко мне приходил клиент. За картиной. Но у нас разные эстетические вкусы…

Тарас Адамович осторожно взял в руки чашку. Художник приложил к глазу влажное полотенце.

– Этот чай лучше заваривать в стеклянной посуде – выглядит эффектнее. Но… в моем доме стеклянная посуда долго не живет, – он пожал плечами.

– В фаянсе тоже довольно эффектно, – улыбнулся Тарас Адамович.

– Благодарю, – хозяин квартиры поднес чашку к губам.

– Стало быть, вы часто… не разделяете эстетических вкусов ваших клиентов? – спросил бывший следователь.

– Только если они – неотесанные мужланы, – резко бросил Щербак. – Это был Назимов.

Следователь отставил чашку, пронзил его взглядом.

– Да, Сергей Назимов. Приходил за картиной. За «Верой», – развел руками художник. – Не вижу смысла скрывать это от вас.

Тарас Адамович внимательно следил за его движениями. Щербак медленно поставил чашку на столик, поднялся, подошел к этажерке, развернул одну из картин, стоявшую у стенки. На картине была изображена балерина. Тарас Адамович не знал, как называются балетные позы и па, вероятно, и для движения, остановленного во времени художником на полотне, существовало какое-то название. Балерина замерла, сложа руки куполом над головой. Хрупкая, прекрасная и неуловимо знакомая. Потом он понял – в чертах Веры Томашевич угадывалась внешность ее сестры.

– Хорошая, – похвалил бывший следователь картину.

– Назимов хотел ее купить.

– Не сошлись в цене?

– Вроде того, – художник грустно улыбнулся. – Он считает, что ее можно купить, для меня же она – бесценна.

– Он не говорил, зачем ему понадобилась эта картина?

– Нет. Мы вообще не очень долго говорили. Цицероном его не назовешь, – он еще раз приложил полотенце к глазу, скривился. Тарас Адамович глотнул чаю. Дивный вкус, невероятный аромат.

– Кстати, если желаете, то можете спросить у него лично, зачем ему понадобилась картина – он оставил свой адрес. – Щербак небрежно взял с этажерки журнал, на обложке которого размашистым почерком чернело «Тарасовская, 6, кв. 10».

Тарас Адамович аккуратно вписал адрес в свою записную книжку.

– На тот случай, если я вдруг передумаю с «Верой», – объяснил Щербак, хотя следователь и не требовал объяснений.

Гость художника допил чай, грустно посмотрел на цветок, устало свернувшийся на донышке чашки. Теперь он не восхищал красотой, как давеча, когда вынырнул из-под воды в маленьком фаянсовом озерце. Тарас Адамович осторожно поставил чашку на столик и спросил:

– А зачем вы писали картину?

– То есть?

– Если не собирались ее продавать. Разве художники не для этого пишут картины?

Щербак задумался, откинулся в кресле, убрал волосы со лба.

– Не могу сказать. Писал, потому что… хотелось видеть ее такой. Понимаете, Вера все чаще пробовала танцевальные… эксперименты. Классика балета – танец на пуантах. Но Вера… она говорила, что танец босиком – это новое рождение балета.

– Вы так не считаете?

– Это вульгарно, – он грустно улыбнулся, – и подобает нетрезвым художникам, покинутым в пустых квартирах или мастерских. А вовсе не балеринам…

Тарас Адамович не слишком сочувственным тоном прервал его:

– Кстати, о нетрезвых художниках – у меня есть билеты на вечернюю программу в Интимном театре.

Щербак остановился у окна, надкусил яблоко.

– Не ходите, Тарас Адамович, это шаблонный театр миниатюр.

– Я иду туда не ради эстетического наслаждения, – ответил следователь, – а в интересах расследования. Составите мне компанию?

Щербак пожал плечами:

– Хотите осмотреть помещение?

– Возможно. И поговорить с теми, кто мог видеть Веру в тот вечер.

Щербак отошел от окна, посмотрел на своего гостя.

– Что ж, я в вашем полном распоряжении. – Хозяин квартиры еще раз продемонстрировал умение выглядеть элегантно даже босиком: эффектно поклонился и положил надкушенное яблоко на подоконник. – Буду вашим… как называют помощника следователя?

– Помощник следователя.

Щербак скривился.

– Нужно поработать над терминологией, – улыбнулся он. – От того, как называть вещи, зависит их восприятие. Если бы я сказал, что бросил вам в чашку пучок сорняка, вы бы вряд ли почувствовали вкус или аромат. Но императорский связанный чай одним лишь своим названием понуждает искать оттенки вкусов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

С’est magnifique – это прекрасно (фр.).

Вернуться

2

Frivole – легкомысленный (фр.).

Вернуться

3

Vous êtesunlache? – вы трус? (фр.).

Вернуться

4

D’accord! – согласен! (фр.).

Вернуться