Соро Кет
Се ля Ви!

ЧАСТЬ 1.

I Ральф.

Красивые женщины не умеют думать

Даже если бы Ральф допустил возможность того, что красивые женщины способны соображать, он никогда бы не заподозрил в этом свою Верену.

Ральф ждал, пока церковная комиссия примет решение по его судьбе, рассеянно размышляя о девочке.

Она спасла его. Ральф это понимал. Не будь Верены, он кончил бы в тюрьме, или еще хуже. Но ни любовь, ни нежность, ни то слепое, ревностное желание обладать ею, как трофеем, не помогали: Ральф искренне, хоть и с грустью, считал свою любимку тупой. Ее оценки лишали всяких надежд, что она поумнеет с возрастом.

Верена не разбиралась в точных науках, Верена ленилась в гуманитарных, Верена яростно восставала против участия в социальной жизни, за исключением той, которую могла постить в Инстаграм… Если не считать той истории, когда три дурочки сняли на видео веганский фильм «Глубокая глотка», ничем особым в школе, Верена не отличилась.

Стеллу же Ральф считал очень умной.

Когда она стояла на кафедре, легко и уверенно читая им лекцию, он не видел ни ее веса, ни ее тяжелого, хотя и живого лица. Он видел Ум, сверкающий и искрящий. Он считал ее гениальной и лишь потому был с ней.

Спустя две недели после суда он все еще не мог смириться с произошедшим.

Его сверкающая Умница превратилась в визжащую на надрыве, безумную бабу. И никаких доказательств того, что он видел в ней, у Ральфа не оказалось. В отличие от Верены. Та предъявила целый набор улик, кучу записей, с датами и обрывками их бесед. Даже фотографии следов на газоне сделала.

Себастьян следил за нею, не отрывая глаз и чуть ли не аплодировал. Ну, что за умница? «Моя девочка! Настоящая Штрассенберг!» А Ральф все смотрел и смотрел на Стеллу. Никак не мог совладать с собой, все думал: что если его отец спросит, спал ли он с этой женщиной?

Стыд и отвращение подступали к горлу. Теперь, когда опасность заключения в тюрьме миновала, Ральфа так и корежило по поводу объяснений. Что о нем теперь станет думать его отец? Что о нем подумают новообретенные родственники-адвокаты. Что о нем теперь думает сама Ви?

И его мать… Он был в ярости, выяснив, что та притворялась тетей. И то, что собиралась дальше это скрывать. Он был восхищен приездом отца и словами Себастьяна:

– Твоя мать всегда стыдилась того, что родила от женатого. Я из другой породы: я был влюблен в нее, и я ее не стыжусь…

Сам он стыдился.

Ральф не любил Стеллу, но объяснить, почему он был с ней, не мог. Ни на суде, ни в комиссии, ни даже графу фон Штрассенбергу Зови-Меня-Папа.

– Ты, правда?.. – деликатно и явно опасаясь его этим оскорбить, спросил Себастьян, когда они вчетвером уселись в машину.

Ральф чуть не поседел.

– Ну, с этой женщиной? – фальцетом закончил граф.

– Побойся бога! – вмешалась Ви. – Она бы, понятно, душу продала, чтоб он ее изнасиловал. Но он не мог. Для такого поступка требуется твердость!..

Мартин расхохотался.

– Люблю эту крошку, вся в Лиззи, – заметил он и ласково ущипнул Верену за щечку. – Ну, а ты-то хоть укрепила его, а, Виви?

– Узнаешь на исповеди! – подмигнула та. – Я целый год копила грехи, чтоб не стыдно было рассказать кардиналу. Задом вверх, как сказал епископ монашкам.

Мартин хлопнул себя по коленям.

– Ты знаешь этот анекдот, Ральф? Нет? Слушай!.. Однажды епископ…

Ральф с чистой совестью отвернулся от Себастьяна. Пожалуй, он был несправедлив. Верена – умничка…

– Отец Дитрих? – в приемную вышел секретарь дяди Мартина. – Войдите. Они готовы огласить свой вердикт.

И Ральф вошел, заранее зная, что они скажут. Дядя Мартин улыбался ему со своего места. Когда их взгляды встретились, дядя подмигнул.

Его собственный, родной дядя кардинал. Точней, двоюродный дед. Брат его деда-графа. Злость на мать улетучилась. Бедняжка, как же она, наверное, стыдилась себя, раз пошла на такое. И как она, наверное, любила Себастьяна, раз так любила его ребенка. И Ральф поклялся себе, что он все сделает, чтобы тетя… мама гордилась им.

И сохранит ее тайну, как сотни тысяч чужих.

II Верена.

Если ты увидишь мою Общину

– Простите меня, отец, ибо я грешила…

Голос звучал так хрипло и незнакомо, словно я, впрямь раскаивалась. Наверное, от волнения. Оно было настоящее. Как и профиль священника, едва различимый сквозь густую решетку исповедальни.

Узнав, что Ральфа сослали в глухую деревню, я просто села на поезд. И вот, я здесь. Сижу в исповедальной вместо того, чтобы постучать в дверь.

Резко повернув голову, Ральф вгляделся в решетку со своей стороны и я стащила с головы капюшон. Тусклая лампочка едва освещала кабину, но моим волосам и этой крупицы света было достаточно.

– Верена! – воскликнул Ральф и расхохотался. – Боже! Я был уверен, ты исповедалась кардиналу!

Выскочив из кабины, мы бросились в объятья друг другу.

– Что ты здесь делаешь?! Тетя… Агата… моя… она хоть знает, где ты?

– Конечно знает. Она хотела приехать вместе со мной, но не осмелилась. Решила, что ты на нее злишься… Ты злишься? Мне ты можешь сказать. Как один обманутый ребенок – другому.

– Нет, – сказал Ральф. – Я злился, но больше не злюсь…

– Хорошо. Погоди, я напишу ей. Она, наверное, с ума сходит.

– Это хобби. Она не хочет переезжать.

– Она стесняется. Представь себе, каково ей будет встретиться с Маритой…

– Ты тоже стеснялась встретиться с Джесс?

– В гробу я ее видала, – буркнула я. – Не собираюсь я с ней встречаться. Когда ее выпустят, мне исполнится восемнадцать!.. Жаль, я не могу переспать со своим отцом! Я бы сделала это у нее перед носом. И не стыдилась бы!

Ральф улыбнулся, выпуская меня из объятий и удержал за руки.

– Я думал, мне показалось, что я видел тебя на службе, – сказал он, меняя тему.

– М-да, так и думала, что спалюсь.

Ральф рассмеялся.

Хрипло, как кашлянул. Служба напоминала похоронную мессу. Людей было мало. Четверо, помимо меня, а церковь была рассчитала на добрую сотню. Его горечь разливалась меж нами, как густая чернильная пустота. У меня создалось впечатление, что прихожане не расходятся только потому, что боятся добить его окончательно.

Нас было слишком мало, чтоб уйти незамеченными, но за прекрасную службу никто не благодарил. Ральф бы этого не выдержал…

…После суда и короткого разбирательства в Риме, его сослали в самый отдаленный приход, пока не утихнут отголоски скандала. Стелла лечила нервы в ожидании собственного суда. За приставания к пациенту и ложные обвинения. Тетушка распушала перья, не зная, как правильно ей себя вести в ее разграбленном царстве. Вместо Ральфа службы служил диакон. И пусть назад ему был заказан. Как Ральф однажды сказал учительнице: достаточно создать прецендент.

И прецендент был создан. Хоть Ральфа оправдали, его репутации был конец. Как и приходу, в который его сослали. Деревня-призрак, состоящая по большей части из заколоченных однажды домов, чьи ставни успели покрыться мхом и потрескаться, скорежившись от непогоды.

Церковный дом был пустым и гулким. Казалось, насквозь пропал одиночеством, гулкой пугающей меня пустотой. Ральф, поставивший на стол поднос с кофе, выглядел постаревшим на сотни лет. Он похудел и осунулся, но самыми жуткими были его глаза.

Он двигался медленно, как дряхлый старик и не выдержав, я спросила:

– Ральф, ты в порядке?

– Нет, не в порядке. Я понимаю, что очень легко отделался, но это место убивает меня… Ты задержишься?

– Нет… Неважно. Нас с тобой пригласили на Рождество.

– Я не могу самовольно оставить приход.

– Можешь! – не в силах и дальше сдерживаться, я достала из сумки конверт и вручила Ральфу. – Отец фон Штрассенберг, вас ждет Гамбург.

Негромко звякнули чашки, радостно вскрикнув, Ральф бросил поднос, подхватил меня и трижды крутанулся на месте. Я напряглась: от него даже пахло этим проклятым домом. Пытаясь сквозь толщу чужих неприятных запахов, отыскать знакомый – его, я сама едва не расплакалась. Ральф всегда был такой ухоженный, такой холеный.

Теперь это был не Ральф.

– Ох, Цуки! – он прильнул ко мне и как в детстве зарылся лицом мне в волосы. – Всякий раз, когда я стою на краю, появляешься ты и вытаскиваешь меня из дерьма.

Я отодвинулась; не в силах обнимать его… такого чужого. Достала из кармана салфетку и молча промокнула глаза.

Его лицо скривилось. Ральф резко вскинул руку и ткнулся носом в рукав.

– Господи, – сказал он, смутившись. – Как от меня воняет… как домом престарелых.

Какое-то время он колебался, потом сказал:

– Я только душ приму, хорошо?

…Мы молча лежали, разглядывая плохо выбеленную спальню. Такую унылую, что хотелось плакать, неизвестно из-за чего.

Пока Ральф был в душе, я сменила посеревшие простыни и пододеяльник. Я как раз поправляла наволочки, когда он налетел сзади, даже толком не вытершись после душа и сразу же завалил меня на матрас.

И вот мы лежали на истерзанных простынях и рассматривали спальню.

– Спорим, ты никогда еще не жила в таком вот убожестве? – брякнул Ральф.

– Спорим, ты тоже? – спросила я, вспомнив их маленький уютный домишко. – Нас не застукает твоя экономка?

– Здесь никого кроме нас… и призраков.

В комнате что-то треснуло; испугавшись, я резко прижалась к Ральфу. Он рассмеялся, но я почувствовала, что и сам он вздрогнул от неожиданности. Дом не просто вызывал страх, он высасывал мою жизнь. Холодный и гулкий, он ждал добычу, как пустой гроб.

– Прежний священник умер в этой кровати… – шепнул Ральф.

– Ты врешь!

– Нет, не вру.

Я охнула, оттолкнувшись спиной, как змея, но Ральф только рассмеялся и крепко-крепко прижал к себе.

– Я не вру, я шучу… Но если честно, в этом доме чертовски не по себе. Дел тут у священника никаких. По большей части я сижу здесь и гадаю, что делать дальше. Клининг вызвать, к примеру, или сразу же экзорциста.

– Разве община не выделила тебе экономку?

– Ты видела мою общину? Если увидишь вдруг, дай мне знать… Тут так пусто и так уныло, что по ночам мне сложно заснуть. Все кажется, будто кто-то бродит по коридорам.

– Может… может, тебе правда стоит вызвать священника? Чтобы освятить дом?

Ральф оскорбленно посмотрел на меня и мрачно напомнил:

– Я сам священник!

Если он захочет Крольчиху

Я собиралась остановиться в отеле, но выяснив, что экономки у него нет, решила остаться в церковном доме, у Ральфа.

Пока он сам работал в маленьком кабинетике на втором этаже, я немного отмыла кухню и кое-как приготовила нам обед на допотопной газовой плите. Дом был неуютным и свечи, которыми я суеверно решила его обжечь, чадили, а Ральф и слышать не хотел о нормальном священнике.

Хотя, кто из них нормальный. Хади, как я поняла, психиатр и имеет право то ли присутствовать при экзорцизме, то ли самостоятельно проводить. А еще Хади «практикует» в частном порядке. Изгоняет бесов из прихожанок, которые орут и стонут громче, чем одержимые. Так, по крайней мере, Джессика говорила.

Она всегда была в курсе половой жизни друзей Филиппа.

Я очень любила Ральфа, но не осталось ни одного обета, какой бы он ни нарушил. И я не верила, что привидения обратят внимание на его слова. Поэтому я решила, что все сделаю сама. Отыскала на кухне старый пульверизатор и пошла в церковь; набрать немного святой воды из стоящих у входа каменных чаш, чтобы опрыскать дом, пока Ральф не видит.

Так мы и встретились. Фил и я. Когда я поварешкой, через воронку, набирала в пульверизатор святую воду.

– Какое-то новое извращение?

Громко взвизгнув, я уронила поварешку на пол. Филипп и перекрестился, макнув кончики пальцев в чашу. Мгновенно выскочив на мой крик, Ральф пересек городскую площадь, ворвался в церковь и замер. При виде Филиппа его лицо вытянулось и застыло.

– Тут в самом деле призраки, – сообщила я.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Ральф сухо, но вежливо.

Филипп тряхнул головой.

– Заехал посмотреть, как вы тут устроились. Найдете мне дополнительную кровать, или слегка подвинетесь в вашей?..

Ральф бросил подозрительный взгляд на утварь, которую я все еще прижимала к груди.

– Иди назад в дом, – сказал он мне. – Филипп, а ты… иди на хер.

Тот рассмеялся:

– Я лучше в дом.

Ральф не ответил. Он взбежал по лестнице вслед за мной, но Филипп не отставал ни на шаг. Войдя в гостиную, которая походила на декорации к «Проклятью», Фил огляделся по сторонам и сразу прошел к дивану. Ральф обреченно захлопнул входную дверь.

– Как ты нас нашел?

– Довольно просто: я спросил у отца.

– Зачем?

– Хотел спросить кое-что у вас. Застав вас обоих сразу, – и Филипп широко улыбнулся, уже заранее зная ответ. – Ты спишь с ним, Вив? Хоть сейчас, скажи честно?

Ральф вздохнул; едва заметно сузив глаза, он вскинул подбородок, глядя на него сверху вниз, хотя они оба были одного роста. Я поправила кофту и скрестила руки на животе. Забылись духи и призраки.

Филипп.

Вот кого я хотела изгнать отсюда. Но я сомневалась, что он уйдет, если брызнуть святой водой из пульверизатора.

– Знаешь, – сказал Филипп, – когда я брал в жены Джессику, она любила меня, как попугай-неразлучник. Может быть даже два или три часа… после того, как нас обвенчали. Быть может, я невесть какой бизнесмен, но я любил ее. Всем сердцем, по-настоящему. Тебе это было бы до колик смешно, но мне почему-то разбило сердце… Она выбрала его. Потому что он спокойно делал с ней все, что она хотела. А я не мог.

Ральф молча смотрел на него; не моргая, не шевелясь. И я тоже промолчала. Я знала, что он с ней делал. И знала, что если бы Филипп не любил ее, как безумный… возможно, они могли бы быть счастливы.

– Ты помнишь свадьбу нашей Камиллы с принцем, Верена? Помнишь? Когда я пришел домой пьяным, спустя много месяцев, когда я совсем не пил? Ты даже не спросила, что приключилось. Только шептала мне: «Тише-тише!» Ты, помнишь?! – Филипп словно Халк ударил кулаком по бедру. – Ты помнишь, как я спросил тебя: «Ты виделась с Ральфом?» а ты сказала… я даже помню, как ты спокойно и легко соврала мне: «Ральф – прошлое!» Представляю, как вы смеялись надо мной после твоего отъезда.

Я не ответила.

Что я могла сказать? Если он притащился следом за мной только для того, чтобы повторить свой бред еще раз, он никогда меня не любил. Он здесь только из-за Ральфа. И из-за бизнеса. Ральф тоже лишь об этом и думает, раз он его не прогнал.

Видимо, это было написано у меня на лбу. Филипп устыдился, шмыгнул носом и сел. Провел украдкой под носом указательным пальцем и коротко скосил на него глаза. Мерзкая привычка кокаинщика, смотреть – не пошла ли кровь.

– Нанюхался? – спросил Ральф спокойно и почти ласково.

– Я много лет, как не нюхаю! – гордо отсек Филипп. – Ты слишком щепетилен для бывшего дилера.

– Зачем ты здесь, Фил.

– Тебе, правда, интересно?!

– У нас тут нет телевизора и барахлит Интернет.

– Что ж, – сказал Филипп. – Слушай! Одна маленькая девочка очень любила любить парней. Причем не одного, а по двое сразу. Привычка. Детская. Бабушка позволяла ей…

Я стояла, все еще держа в руке поварешку и напряженно восстанавливала в уме события той памятной ночи. Филипп приехал пьяным. Долго мигал мне дальним светом в окно вместо того, чтобы тихо войти и залезть в мою кровать, как обычно.

– …она спала с одним из них, и он считал, будто он единственный. Никогда и никому он не верил, как ей. Но девочка его не любила. Девочка мечтала о другом парне. И первый обо всем этом прочитал… В ее дневнике.

Я охнула и тихо осела.

Вдруг вспомнила, Фил показался мне каким-то взъерошенным, но он ответил, что повздорил с отцом. Я вспомнила последние дни, когда Филипп так и этак расспрашивал меня о Ральфе. А я решила, он подготавливает почву, чтоб расстаться со мной. И я вела дневник… Дурацкий, детский и примитивный блеф. Надеялась, что когда Филипп соберется с силами, я швырну ему этот дневник в лицо.

– Ты спятил? – уточнил Ральф. – Я слышал про дневник, но думал, ты обкурился.

Филипп на миг смешался, но тут же оба переглянулись и уставились на меня.

– Что за дневник, Верена?

– Просто дурость, – сказала я. – На случай, если нас с ним застукают, я покажу полиции свой дневник и расскажу, что я еще невинная маленькая девочка.

– В каком месте? – буркнул Филипп.

– Ты сам прекрасно знаешь, все сразу мои места! И это меня, заметь, выгнали из города. Но я не позволила полицейской взять пробы! – взвизгнула я, но тут же заткнулась, вспомнив о Ральфе.

– Как ты нашел дневник?

– Джессика! – подсказала я вслух. – Она в то утро скандалила, требуя, чтобы ты с ней лег, поскольку у нее овуляция… Я слышала, когда уходила в школу. Это же она же тебе принесла дневник. Так все было?

Филипп обозлился, но усидел на месте.

– А если и так, что это меняет?!

– Все! – ответила я. – Все! Ты сам же, наверное, и спалился! Сам ей сказал про нас. И она бросила дневник на стол. Она уже была беременна и прекрасно об этом знала. Она хотела быть уверенной, что ты не уйдешь. Ты сам это знаешь! Ты просто боишься остаться совсем без денег! Вот почему ты здесь!

– Ха! – сказал Филипп, словно чахоточный герой, который собирается застрелиться. – Просто хотел посмотреть на твою бесстыжую рожу.

– Как ты над ним ржешь, – вставил Ральф.

– Если бы я хотела обманывать тебя с кем-то, то начала бы с Цезаря… Пусть бы ржал!

Филипп моргнул.

Он выглядел так по-детски обиженно, что Ральф, не выдержав, рассмеялся.

– Не верь ей Фил, – сказал он, как-то вмиг оттаяв. – Цезарь – очень ценный производитель. Твой папа не позволил бы ему ржать над тобой с такой неопытной молодой кобылкой.

– Заткнись! – прошипел Филипп и поднялся. – Мой папа еще и твой папа. Хватит уже считать меня дураком! И я приехал говорить не об этом. Хотел увидеться с вами обоими до Штрассенберга и посмотреть в глаза. Представляю себе, как ты будешь ржать, когда я уеду.

– Мне делать больше нечего, кроме как зловеще ржать над всем, что ты делаешь! – буркнул Ральф.

Он сел на журнальный столик и прижав колено к груди, обнял себя за ногу.

– Придурок!..

Филипп показал ему палец и гордо прошел к двери и вышел на улицу.

Мы с Ральфом с интересом пронаблюдали, как он упорно мечется по заднему двору, пытаясь отыскать выход.

– Как думаешь, показать ему калитку, или пусть живет на заднем дворе, как кролик?

– А если он захочет крольчиху?

– Ну, вызовем кого-нибудь.

Я криво улыбнулась. Спросила, нервно заправив волосы за уши:

– Мне это кажется, или вы оба пытаетесь помириться друг с другом за счет меня?!

У Ральфа вытянулось лицо. Я вскинула руки.

– Да ради бога! В таком случае, он весь – твой! Пойду, вызову такси до вокзала.

– Ви!

– Этот ублюдок сломал мне жизнь. Опозорил, рассорил со всей семьей. А ты сидишь и думаешь, как с ним помириться. Ты никогда меня не любил. Ни как девушку, ни как ребенка. Я просто повод, Ральф. Просто повод.

– Прекрати это! – сухо оборвал он. – Ты звучишь не осмысленнее, чем он, – Ральф не договорил: Филипп вошел в гостиную и гордо, как Дон Кихот вышел в нужную, на это раз, дверь.

ЧАСТЬ 3.

I Верена.

Три главных правила

– Не волнуйся, – сказала я Ральфу, который явно нуждался в этих словах. – Запомни главные правила. Их три. Штрассенберг всегда примет Штрассенберга, вне зависимости от дальности родства. Штрассенберг встает за Штрассенберга везде и всегда. Фамильный графский замок – место, где все мы равны и… единственное место, где мы можем расслабиться и искренне ненавидеть друг друга, так что не принимай все на свой счет.

Ральф усмехнулся, но больше из вежливости.

– Надеюсь, графиня в достаточной степени Штрассенберг, чтобы принять меня.

– Марита тебя примет, – сказала я. – Иначе, ей придется отменить гала-ужин для не-членов семьи. На это она никогда в жизни не пойдет. Так что не беспокойся.

– Ты говоришь не смолкая, – оборвал он. – Волнуешься?

– С чего вдруг?

– Из-за встречи с отцом…

– С которым из них? – огрызнулась я. – Вас уже четверо и как знать: Джесс может замутить с санитаром.

Ральф не ответил: наша машина тронулась, проехала еще пару метров и снова встала примерно в ста метрах от парадного входа. Лужайка перед домом была круглая и я увидела номера одного из отъезжающих лимузинов. Михаэль! Водитель Лизель Маркуса.

Сердце забилось где-то у щитовидки, руки вспотели и напряглись. Лизель не было в городе, но мой отец… мой настоящий отец, приехал.

– Не волнуйся, – предложил Ральф. С улыбкой, но без издевки. – Главное, не забудь принять его, как принято среди Штрассенбергов.

Я посмотрела на его профиль.

– Ты издеваешься?

– Нет, – сказал он устало. – И я не ржу.

Когда мы, наконец, смогли выйти из машины, отдав верхнюю одежду кому-то горничных, Ральф был куда взволнован ее меня. Марита и Себастьян, как всегда лично, приветствовали гостей и все то время, пока мы стояли в очереди, глаза Ральфа не отрывались от хрупкой фигурки жены отца.

– Не волнуйся, – снова сказала я. – Она – никто. Женщины в нашей семье – расходник. Мы не имеем своего мнения, а если имеем, то храним его при себе.

Ральф не ответил.

Он выглядел ослепительно в своем черном смокинге и ярко-белой рубашке, но чувствовал себя совсем не так хорошо. Этикет, знакомый с детства всем остальным, произвел на него неизгладимое впечатление. Ральф всегда был честолюбив и сама мысль, что он отныне – один из Штрассенбергов, заставляла его подрагивать.

Он достиг зенита в своей же собственной голове. И тем не менее, он не был законнорожденным. Он сомневался.

Очередь возбужденно жужжала: всем хотелось как можно скорее представиться, засвидетельствовать свое уважение и сесть за стол. Этикет был давно изучен и надоел, но кормили у Мариты превосходно.

Я видела, как Ральф рассматривает гостей. Его тут, конечно, все уже знали, но он пока еще никого не знал. И когда люди, при виде единственного брюнета, запросто подходили представиться и напомнить о том, что виделись на свадьбе Филиппа и Джесс, он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Ты сотни раз его видел у меня дома, – сказала я, очередному жополизу, – хватит уже притворяться! Ты в Штрассенберге. Расслабь батоны…

Жополиз покраснел.

– Отлично выглядишь, Ви! – сказал он вместо того, чтобы расслабиться. – Ты уже видела, кто приехал? Пьесвятой отец дядя Фьедди!

Туше!

Часть меня трепетала от мыслей о предстоящей встрече с ним, другая часть дрожала от ярости. После того, как мы с Ральфом вернулись в Гамбург, я жила с ним. И папочка ни разу, ни разу не попытался со мной связаться!.. Я сказала себе, что если нас с ним посадят за один стол, я может продекламирую что-нибудь подходящее, но если нет – нет. Если он не хочет со мной общаться, я тоже не захочу!

– Верена-солнышко, как ты выросла! – пропела Марита протягивая руки.

На мой взгляд, я не выросла – ни на сантиметр, ни на килограмм, но спорить не стала. Без Лизель я чувствовала себя неуютно. Особенно с Маритой, такой холощено-светской. Себастьян без церемоний обнял Ральфа за плечи и хлопнув по спине, сказал просто:

– Ты, верно, помнишь мать Фила.

– Графиня, – почтительно поклонился Ральф.

Марита подала ему руку для поцелуя, – как требовал этикет и он, как я его инструктировала, почтительно поцеловал воздух над ее кольцами.

– Добро пожаловать в семью! – сказала Марита.

Как мать и жена, она конечно же всеми фибрами восставала против его присутствия. Но, как женщина, она не могла не чувствовать его шарм. Ральф был красив и выглядел драматически, чего ей всегда недоставало в его отце. А Марита больше всего на свете любила драму. Не потому ли окружала себя дергаными людьми «искусства».

– Филипп уже приехал? – спросила я.

– И даже выжрал полбара, – ответил граф.

– Себастьян, прошу тебя!

– Ты уже просила, теперь заткнись…

Я прокашлялась.

– Я посадила вас за наш стол, – сказала графиня. – Надеюсь, что вы не против, – она чуть потупилась, метнув короткий взгляд на старшего сына.

Филипп уже, конечно, переругался со всеми. Судя по взглядам, которыми его провожали, – даже не один раз. Он ставил рекорды по разбиванию отношений. Похоже, Себастьян все знал. Я вздрогнула, когда Филипп элегантно развернулся на каблуках и направился нам навстречу.

Как это происходит, когда у людей окончательно пропадает страсть? Когда смотришь на человека, которого ты любила, с которым жила, спала, которому готовила пищу и… ничего не чувствуешь.

Мне бы очень хотелось узнать это и прямо сейчас.

Когда он развернулся и направился к нам, у меня заныло под ложечкой; я и забыла, какой он красивый в смокинге. Не обратив на меня внимания, Филипп приблизился, не сводя глаз с брата.

– Пресвятой отец! – он поклонился. Чуть ли не в пояс Ральфу; на старомодный, старосветский манер.

– Расстрига!.. – ответил тот.

Филипп чуть дернулся прежде, чем распрямился.

Ни у кого из них тут не было друзей и соратников, но у Ральфа не было пока и врагов. Филипп же заводил их на ровном месте. Даже отца умудрился настроить против себя.

– Хай, Филипп, – сказала я.

– Бриллиант Надежда, – сказал он, но кланяться в пояс уже не стал. – Я вижу, деревенский воздух пошел на пользу. Ты не такая бледная, как была.

– Влюбилась.

Я взяла Ральфа под руку и провела его в зал. Он был единственным брюнетом на все собрание и тут же зашелестело.

Сын графа, сын графа…

– Ферди! – окликнула я.

– Верена! – распахнул руки, к нам подлетел Фердинанд, мастерски оттеснив Филиппа, который шел следом, пытаясь начать скандал. – О, Ральф!.. Я – Ферди, помнишь меня?.. Мы часто виделись, когда я был младше.

– Конечно, помню!.. Ты – тот, что не был воспитан как дикий орангутан.

– Да, точно! Я пошел в маму.

Филипп набычился, схватил шампанское с подноса, идущего мимо официанта и отошел.

– Что с ним? – спросила я Фердинанда. – Кокс попался несвежий? Чего он бесится?

Тот лишь махнул рукой. Видимо, отношения у них были уже не те, что полгода назад, когда Филиппу требовалось прикрытие.

– Лизель разводится и твой деда-Джекки больше не хочет иметь с ним дел, – прошептал Фердинанд. – Еще и слухи ходят, что он переметнется к Ральфу.

Судя по яркому свету, сверкнувшему в чистых глазах Ральфа, Лизель все-таки сумела оставить деньги «деды» в семье.

– К тому же, ты сама знаешь: Филу повод не нужен… Особенно теперь, когда отец… А, неважно! Маркус тебя искал, – сказал Фердинанд, не имея в виду ничего плохого. – Твой дядя приехал.

– Он мне такой же дядя, как все остальные здесь, – ответила я, пригубив шампанского. – Вы все, практически, на одно лицо.

Фердинанд фыркнул мне в декольте.

– Вряд ли кто-нибудь из остальных, хоть раз твое лицо видел!

Чмокнув меня, Фердинанд убежал и скрылся в толпе из одинаковых мужчин в смокингах и женщин в вечерних платьях, которые не всегда сидели так ладно, как костюмы мужей. Красота у Штрассенбергов почти всегда доставалась мужчинам.

Виви может родить лошадку?

Ужин подали в восемь. После того, как Себастьян закончил спич в честь рождественского вечера, перечислил имена всех новорожденных года, он представил Ральфа, как сына, перечислил его успехи в церкви и бизнесе, после чего презентовал миниатюрный фамильный герб из белого и красного золота. Когда Ральф открыл коробочку, у него немного увлажнились глаза.

Граф его обнял. Он так гордился им. Его красотой и его успехами. Он этого даже не скрывал. Как и того, как его разочаровал Филипп.

Сам он, наблюдавший за Себастьяном поверх своего бокала, выглядел равнодушным, – видно уже притерпелся. Фердинанд аплодировал громче всех и садясь, Себастьян ласково потрепал его по плечу. Видно теперь, когда жена разрешила привести подходящего второго сына, ему было легче смириться с ориентацией третьего. Марита, похоже, мыслила в том же ключе: если муж перестанет третировать Фердинанда и намекать, что он – второй сын в семье, а обязательств второго сына пока что не отменили… почему нет? Все лучше, чем после смерти Рене-старшего, расстаться еще и с Ферди.

Близнецы, как подобает подросткам, напустили на себя гордый и независимый вид. Только Рене-младший, который был еще слишком мал, чтобы помнить Ральфа или понимать, кто он, как зачарованный потрогал его за волосы.

– Прямо как у Цезаря, – сказал он, благоговейно распрямив одну волнистую прядь, которая тут же упруго вернулась в форму.

Себастьян развеселился.

– Если бы я был отцом Цезаря, я бы сказал, что состоялся как произ… эээ, ладно. Да! Кстати, Ральф, ты должен видеть моего Брута. Вот это конь! Ты глазам своим не поверишь, когда увидишь!..

– Но ты же не подаришь ему жеребеночка? – заволновался Рене. – Который вчера родился?

И граф, донельзя гордый тем, торжественно заверил:

– Тот – только твой, малыш! Тсс!..

И Рене-младший, торжественный и довольный, взял двумя руками бокал с виноградным соком.

– Ну, хорошо. Тогда, добро пожаловать в семью! – продекламировал он и взглянул на мать. Марита, вздохнув, кивнула.

Хоть какое-то подобие приличных светских манер. Все остальные лишь рассмеялись. Все, кроме близнецов и Филиппа.

После второй перемены блюд Рене поменялся с матерью, которая предпочла сесть с Ферди. И занял место по левую руку от отца. Похоже, он собирался вырасти полной противоположностью того, первого Рене, который терпеть не мог лошадей и был болезненным и хилым подростком. И граф любил его, как когда-то давно, еще в детстве, любил только одного Филиппа.

В свои неполные восемь, Рене был крепенький, розовощекий и безудержный. В холле до ужина мне уже рассказали, что настоящий наследник именно он, хотя об этом пока что не объявляли. Филипп, сидел по правую руку отца, как предписывал этикет, но граф еще ни разу вправо не обернулся. Он весь был поглощен младшим сыном. Похоже, это злило Филиппа гораздо больше, чем присутствие Ральфа.

Рене это видел и ни в чем себя не стеснял.

Он пробовал все, что отец клал себе в тарелку. Он выпросил разрешения выпить разбавленный трижды глоток шампанского. Он решил притвориться пьяным и начал открыто наезжать на Филиппа.

– О, господи, – потрясенно выдохнул Ральф, – вы что-то подмешиваете новым членам семьи, или почему я вижу Филиппа в двух вариантах?

Я фыркнула: даже если бы Рене был не братом, а сыном Филиппа, он не мог бы быть еще более на него похожим!

Под шумок перепало и близнецам.

Близнецы, которые тоже были ершистые, уже ерзали, готовые устроить младшему брату трепку. Не за столом, конечно, но в замке так много мест, куда даже очень дерзким маленьким мальчикам, лучше не попадать. Рене их просто не замечал. Его взгляд горел совсем недетскими чувствами. Графу пришлось два раза одернуть младшенького, который вслух размышлял о том, что будет, если «Джесси умрет, не оставив деток».

– Джесси оставила деток, – сорвался, в конце, Филипп. – Если Джесси умрет, я женюсь на Виви, понятно тебе, маленький говнюк? Она будет рожать мне детей, пока у нее матка не вылетит.

Последнее явно предназначалось Ральфу, но все за столом просто онемели. Больше всех, Марита, которая лишилась матки после последних родов. Только Рене ничего не понял.

– У Виви нет матки! – заявил он с вызовом, явно имея в виду кобыл с жеребятами. – И сам ты говнюк!

– Молчать! – оборвал отец и я не до конца поняла: кому он это. Умолкли оба. И Филипп, и Рене-младший.

– Еще одно слово, Рен, и ты пойдешь в постель без подарков.

– Но, папочка!..

– Никаких но! Вы все воспитаны хуже, чем бешенные собаки! А ты?! Ты думаешь, что несешь, Фарринели чертов?! Мало того, что грызешься на равных с этим щенком, еще и мелешь такое!

Филипп дернулся, сжав салфетку. Потом усилием воли расслабил пальцы.

– Извини, – процедил он в сторону матери.

– Верена же не может родить лошадку? – громким шепотом уточнил Рене у отца.

– Нет, – фыркнул Себастьян и ласково посмотрел на меня. – Если б она могла, я бы сразу ее в завод поставил…

Я поджала губы: очень смешно.

– Уже повстречалась с папой?

– Нет.

Порой я чувствовала взгляд епископа, порой я видела, как на меня посматривает Филипп. И сердце откликалось на взгляд одного, совсем, как тело на взгляд другого. Я размышляла о том, что у меня нет гордости, раз я вновь и вновь возвращаюсь к мысли о том, как уехала однажды в гостиницу. Аккурат из этого дома.

И о том, как писала корявыми буквами письма, которые Ральф обещал отослать отцу. Когда официальная часть закончилась и все разом разбрелись «пудрить носики», я потеряла обоих из виду.

Ральфом завладел Себастьян.

Марита разговаривала со своими родственницами, Фердинанд настраивал скрипку, близнецы были сопляки, к тому же, планировали убийство. Только Рене сидел рядом с графом и молча слушал, держась рукой за его колено.

Я тоже так часто сидела в детстве. Вцепившись в ногу отца. И сердце снова заледенело, оборвалось. Теперь мне уже казалось: я неправа, решив избегать его. И очень зря на него набросилась, как бешенная собака…

Кто-то протянул мне бокал, я не глядя взяла и лишь потом узнала кольцо Филиппа. Алый рубин в серебре. Старинный, почти ритуальный, перстень наследника.

– Я должен извиниться, – сказал он. – Маленький выродок меня просто вывел… Я ляпнул, не подумав.

– Принято, – неохотно бросила я.

После всего, что он сделал летом, эта тирада была сущей мелочью. К тому же спор можно было продолжить лишь в диалоге, а я не особенно хотела с ним говорить. Когда он был рядом, я хотела лишь одного… сама себя презирая.

– Это она прислала мне те бумаги? – спросил Филипп, помолчав. – Та женщина? Стелла Как-то Там?..

– Да, – сказала я. – Было мило, что ты прислал их в Баварию и дал показания. Это здорово помогло.

– Меня заставил отец. А про бумаги ты сама ему рассказала.

– Но это ты ведь мне позвонил, чтобы обозвать потаскухой, – диалог уже шел, можно было и поругаться. – Так что спасибо!

Я поднялась было, но в зал вернулся епископ и я вновь села. Филиппа я ненавидела много меньше.

– Я взревновал, – буркнул он. – Сам не знаю, чего я так дергался… Верность на самом деле, такая блажь. Физическая не стоит и цента, если моральной нет. А как проверить, верна ли женщина в голове?

Он обернулся, заметив, что я не слушаю и тут же понял, на кого я смотрела.

– Неужто, я сравнялся с Самим пресвятым отцом дядей Фредди? Ты игнорируешь только нас двоих.

– Отстань, а? – процедила я еле слышно. – Не заставляй меня вечно жалеть о том, что ты не в тюрьме.

– Уверен, ты в самом деле жалела… Нос вверх, Цукерпу! Я ведь буквально запихал тебя в постель к Принцу. Сам он чересчур много рефлексирует, чтобы просто взять кого-то и опрокинуть… Но его деньги никуда теперь не уйдут. Тут я даже не сомневаюсь. Никакой другой вертихвостки! – Филипп внимательно посмотрел на меня.

Я не ответила: похоже, Лизель тогда немного перестаралась и он поверил, что я стану тайной мирской женой священника, который на семь миллионов больше миллионер, чем он.

– Он даже умудрился закрепить за мной деньги Джесс, – отозвалась я и Филипп подавился собственным ядом.

У меня появилось неприятное чувство, что за время что мы не виделись, Филипп отупел. И еще одно, еще более неприятное: что он всегда был таким, я просто не замечала.

– Да брось ты, – сказал он. – Я знаю, ты с ним не спишь. Похоже, ему надо ненавидеть женщину, чтобы у него хоть на сантиметр встало. Ну, или собираться с духом два месяца.

– Тогда ты сам понимаешь, как я зла на тебя. За все, что ты натворил, решив, будто сплю…

– Судя по запаху, – сказал Филипп грубо, – ты зла из принципа, а сама течешь. Я пойду к себе, задолбался… В свою старую комнату. Если хочешь, то поднимайся, нам больше не нужно прятаться и ехать в отель.

Он вышел. Я посмотрела вслед. Еще никогда я не хотела его так сильно, как в этот вечер. Еще никогда так сильно не презирала себя. Однажды, я чуть не уморила себя голодом. Просто на дисциплине. Без секса обходиться было сложней…

Себастьяна отвлекли, – какая-то молодая пара, смутно знакомая, – подвела к нему мальчика… По традиции Себастьян и Марита были крестными всех сразу штрассенбергских отпрысков. Рене насупился, я тут же уцепилась за Ральфа.

– Мне нужно, чтоб ты пошел со мной. Немедленно!

Он пошел.

Бесценно!

Лицо Филиппа, в тот миг… Когда он увидел, что я пришла не одна и уж не мог взять назад все то, что сказал мне, когда я открыла дверь. При виде Ральфа он онемел.

– Вот, ты теперь сам слышал! Он пристает в сексуальном плане и всяко разно терроризирует, – сказала я Ральфу. – Ты мой опекун, ты должен предпринять какие-то меры!.. Вот, предприми!

Ральф тоже скис. Он-то думал отделаться малой кровью, думал, я начну к нему приставать, а он откажет, сославшись на полный дом родственников. Ну, может, поцелует разок-другой… Фила он не учел.

Вид у них обоих был жалкий.

Филипп был не в той позиции, чтобы переть на Ральфа. Ральф только-только вошел в семью и не просек, что тут сейчас происходит. Я тоже не до конца это понимала, – меня же не было почти год. Я уловила главное: Филипп не в фаворе. Осталось только выяснить, почему.

Какое-то время, они молчали. Потом Филипп потер ладонью макушку и заявил:

– Тебе не кажется, что ты перегибаешь с принципиальностью? Да, я ступил тогда, когда подписал бумаги после того, как нанюхался. Но мать твою, много лет прошло!.. Может, уже как-то переступишь через свои долбаные принципы? Та земля сильно выросла в цене. Утроилась!

Ральф очень дорожил принципами, но после Филиппа и Хади, так и не смог завести хороших друзей. Не говоря уж, о деловых партнерах. Поэтому он вздохнул и признался:

– Да, я перегибаю… И насчет твоего бывшего партнера, я долго думал, но все-таки решил не иметь с ним дел.

– Почему? – удивился Филипп.

Искренне.

Ральф поморщился.

– Потому что на нашей ссоре зарабатывают все, кроме нас с тобой! – сказал он. – Я сам уже давно хотел с тобой встретиться и поговорить. Но думал, ты злишься из-за… – короткий взгляд на меня. – Я знаю, что ты подавал заявку… Что если мы снова объединимся и попробуем взять грант? Вдвоем у нас больше шансов. И лучше мы поделим прибыль с тобой, чем с Джеком или кем-то еще. Мы ведь братья с тобой теперь… По крови, не только дважды молочные.

– Уррод, – прошипела я.

Филипп закусил губу, словно в самом деле раздумывал, а не рвался броситься Ральфу в ноги и слезно благодарить. Я чувствовала себя дурой. Но все равно, в глубине души, где-то глубоко-глубоко, была рада, что они помирились.

– И ты поможешь мне все уладить с Джесс?

– Джесс – овощ. Не такой вареный, как притворяется, но все равно – далеко не в лучшей из своих форм. Раджа считает, у нее начались необратимые изменения интеллекта. Если комиссия это подтвердит, Джесс вообще уже не будет проблемой.

– А что насчет нее? – спросил Филипп.

– На нее ты тоже что-то переписал?

– Ты издеваешься?!

– Я не издеваюсь. Я просто знать хочу, о твоих проблемах.

– Нет, но отец настаивает на браке, чтобы сгладить то недоразумение, а бабуля открытым текстом сказала «нет». Что все награбленное… ну, то есть, заработанное ею в законном браке, она доверит только тебе. В комплекте, разумеется, с внучкой.

Я сделала покер-фейс, притворившись, будто сама шокирована. Ральф, который об этом не знал, закатил глаза.

– Эта «бабуля» сейчас на лыжном курорте. Осваивает скейтборд. Она мне еще очень-очень нескоро что-то доверит, – ответил он. – Кроме того, не забывай: я священник, хотя и считается, будто отстранен. Как вновь признанный сын твоего отца, я не могу снять сан. Второй сын в семье. Ну, ты помнишь. Сам мне рассказывал. Вряд ли Лизель сказала это всерьез. Даже она не станет делать из Ви наложницу. Она – Ландлайен, не Борджиа.

Филипп перестал считать деньги Лизель и широко ухмыльнулся. Совсем как раньше, когда ему было шестнадцать лет, а Цезаря еще не было и для Себастьяна существовал только он один.

– Помнишь?.. – Филипп указал на какие-то фотографии в черных рамках и Ральф, присмотревшись, расплылся в той же улыбке.

Это была та самая фотография, что висела у него в кабинете. Себастьян, Филипп и Ральф. Все трое держат в руках охотничьи ружья и улыбаются, словно своего стоматолога представляют. Все тридцать два зуба напоказ. Странно, что я никогда не замечала их с Филом сходства.

– У меня она в кабинете висит.

– Что, прям со мной?

– Ну, у тебя ведь тоже со мной.

Филипп пожал плечами: это уже много лет была не его комната, но Марита из чистой сентиментальности, сохранила все в первозданной целостности. Книги, диски и фотографии.

– То были времена!.. – мечтательно сказал Филипп и я подумала, что ни он сам, ни Ральф уж не помнят, каково это было на самом деле.

Боль, страсти, ошибки, слезы, любовь… А может, это я пока что не понимаю и взрослые проблемы куда болезненнее. К тому же, судя по Стелле, влюбиться по уши можно и в пятьдесят.

– У тебя до сих пор остался CD-проигрыватель? – Ральф шагнул, забыв про меня и я ревниво шагнула следом, чтобы они не успели захлопнуть дверь.

Филипп мягко преградил путь.

– Прости, но нам нужно поговорить, Верена. Наедине…

Ральф обернулся, опустил голову, кусая губу. Мое лицо, наверное, надо было видеть… Бесценно!

Призрак из Прошлого

Сидя в каком-то потайном уголке, я пожинала плоды содеянного. Хотелось выть от ярости, хотелось жечь и стрелять… хотелось умереть от обиды. Как они смеют так поступать со мной?! Все, что они сумели, они сумели только благодаря мне!

Не будь меня, ничего бы не было!

Я понимала, что не совсем справедлива, понимала, что лишь накручиваю себя, но ничего не могла поделать. Ярость была моим способом пережить боль. Плакать я никогда толком не умела. По крайней мере, красиво, как могла Джесс.

На миг мне почудилось, что на Галерее качнулась тень. Я замерла и прислушалась, но шагов не услышала. Тогда я набралась смелости перевести дыхание и высморкать нос. Я все еще этим занималась, когда чья-то фигура встала передо мной.

– Верена!?

– Папочка? – машинально пискнула я.

Годы взвились между нами как снежный вихрь; потом растаяли.

– Верена, – сказал он шепотом и опустился передо мной на колени. – Господи, я думал, ты никогда меня не простишь…

Я дернулась, прижавшись к стене. Рука, протянутая ко мне, упала. Он был уже не таким огромным, как я запомнила, но все равно высокий, крепкий, широкоплечий. Очень похожий на Маркуса и в то же время, абсолютно другой.

«…я же не знала, как та же фактура смотрится на тестостероновом движке!» – рассмеялся в голове голос Джессики.

– Я не простила, – сказала я, накрученная туже пружины. – Я просто не сразу поняла, что несу. Какого черта тебе от меня понадобилось?

– Опять из-за них страдаешь?

– А ты бы хотел, чтоб из-за тебя?

Отец поджал губы, глубоко вздохнул и поднялся, хрустнув коленями.

– Так и не определилась, кто тебе больше нужен? – спросил он ровно, словно не понимал, что я зла.

– Это не так уж важно, – сказала я, не в силах не отозваться. – Я никому из них не нужна. Говорят, что девочка всегда влюбляется в «папочку»… Даже странно, что они оба еще не смылись вместе с тобой!

Епископ даже не изменился в лице.

Он посвятил много лет служению и сталкивался с более изощренными собеседниками.

– Я уехал не по своей воле. Теперь я здесь.

– Я таааак рада! – сказала я. – Что ты здесь делаешь? прячешься от меня?

– Не хочу разговаривать с Себастьяном, – сказал он коротко и сел рядом, прислонившись спиной к стене и положил руку на колено.

Снова защипало в носу. Да, я почти что его не помнила. Лишь по портретам и фотографиям, что наделал Маркус, когда Аида писал. И эта поза была настолько знакома по фотографиям, что мне почудилось, будто бы у его ноги лежит Грета.

– Ты еще разводишь собак?

– Нет, – сказал незнакомец, бывший моим отцом. Потом помолчал. – Верена…

Голос сорвался, он так и не заговорил.

Я покосилась на маленький белый шрам на его ладони. Между большим и указательным пальцем. Перехватив мой взгляд, епископ потер ладонь. То был стигмат на память о встрече с чайками. Я машинально вскинула руку, дотронувшись до виска. Крики чаек словно в магнитофонной записи, резко вспыхнули и затихли.

– Почему ты не позвонил мне?! – всхлипнула я. – Тогда, когда ты знал, что Джесс тебе больше не повредит! когда я была в Баварии, лежала в больнице?!

– Верена…

– Ты всех на свете обзвонил! – перебила я. – Лизель, Ральфа, Маркуса!.. Всех, только не меня!.. Одного лишь твоего слова было достаточно, чтоб я немедленно перестала…

Отец повернулся. Его лицо утонуло в черной густой тени.

– А почему ты никогда не звонила сама?

– Куда?!

– Ты не умеешь гуглить? Ты много лет, как не маленькая и видит бог, в мире не так уж много священников с моим именем! В любой стране, где бы я ни был, я всегда оставлял распоряжение для секретаря, на случай если ты попытаешься, – его голос опять сорвался, он шмыгнул носом. Коротко спросил: – Почему?!

– Потому что ты от меня уехал.

– Я уехал от Джесс.

– Ты этого не сказал!..

Мы снова умолкли, прислушавшись к голосам внизу.

Себастьян с домочадцами и обслугой занимал всю центральную часть замка и Восточное крыло. Западное в котором сидели мы, давно не использовалось. Марита не желала вкладываться в ту часть истории, что бросала тень на ее семью. Три сотни лет назад, граф Рихард пристроил Западное крыло для своей любовницы Кунигундэ, родившей для него сыновей. Себастьян происходил от старшего сына любовницы. Марита – от одной из дочек законной жены.

Ребенком я часто прокрадывалась сюда на спор со своими кузенами и кузинами. Став старше, я бывала здесь с Филом.

– Я не смогла бы связаться с тобой, даже если бы я осмелилась, – сказала я глухо и опустила голову, чтоб папа не видел слезы. – Джесс постоянно за мной следила. Все мои телефоны, компьютер, истории поиска… У меня на каждом приборе стоял контроль. Она не отпускала меня ни на день. Мой телефон всегда оформлялся на ее имя и она в любой миг могла взять распечатку звонков.

– Я это подозревал… Но я следил за тобой… В Инстаграме.

– Почему ты не написал мне туда?!

– Что я должен был написать тебе там? – вспылил он в ответ. – «Оденься!»

Я покраснела в спасительной темноте.

Свой Инстаграм я рассчитывала на Ральфа, Антона, Андреаса… На Филиппа, в конце концов. Что это может видеть мой папочка, я никогда не думала. Мне вдруг отчетливо припомнились ряды фотографий и допустимые ракурсы, в которых я показала грудь.

Инстаботы имеют что-то ужасно личное против женских сосков.

Отец вдруг поморщился и чуть слышно ахнул, вскинул руку к груди.

– Все хорошо? – испугалась я.

– Да, ничего. Изжога… Слушай, Цуки, я не хочу после стольких лет сидеть тут и ругаться с тобой. Если ты злишься только из-за того, что я обзвонил кого угодно, кроме тебя… Я не осмелился. Я думал, ты давно про меня забыла. Я думал, я не имею права звонить тебе и что-то там говорить. Клянусь, любимая, если бы я знал, что я по-прежнему имею значение, я позвонил бы тебе. Я клянусь тебе!

Я подалась вперед и встав на колени, обняла его. Положила, как в детстве, голову на его плечо.

– Ты моя любовь, папочка! Ты – моя любовь.

Ничего не ответив, отец прижал меня еще крепче к себе и поцеловал в голову. От него пахло одеколоном и каким-то лекарством, но я не обратила внимания.

Внизу как раз начинали вручать подарки.

По старому обычаю, после этого матери с детьми разъезжались по домам, а гости постарше оставались веселиться по-взрослому. Я еще помнила, хоть и слабо, собственный опыт. Со мной всегда уезжал отец, а Джессика с Маркусом оставались. На этот раз я сама была взрослая и участвовала в игре «Тайный Санта». Родственники тянули бумажки с именем и покупали подарки. Вообще, подарки от Святого Николауса, в Германии вручали шестого декабря, а на Рождество подарки раздавал Младенец Иисус, но американская традиция пришла к нам и пришлась очень кстати. В такой огромной семье, как наша, дарить и получать подарки всем сразу могло бы стать разорительным.

Роль «младенца Иисуса» исполнял граф.

Белобрысые темнобровые мальчики, одинаково раскрасневшись от возбужденного ожидания, ждали, пока выйдет граф и начнет вручать им подарки. Девочки в семье были редкостью и слишком разбросанные по возрасту, они держались маленьким испуганным косяком.

– Кто тебе достался? – спросил отец, когда мы спускались с лестницы под радостный ор мальчишек, которые словно дикари скакали у елки.

– Тетя Кларисса, – сказала я и закатила глаза до самого мозга. – Не знаю, зачем ей все еще что-то дарят? Ей все равно ничего не нравится… Ты помнишь тетю Клариссу?

– Еще бы! – сказал он, закатывая глаза. – Что ты подаришь ей?

– Я заказала ее портрет маслом у одного из друзей Мариты. Жду не дождусь, как она на это отреагирует, – сказала я и передразнила: – «Это полностью вульгарная безвкусная вещь! Смотреть противно!»

Отец рассмеялся, погладив мою ладонь, которую я не на миг не снимала с его согнутого локтя.

– А тебе кто достался?

– Я вообще не собирался сюда идти, пока не выяснил, что ты тоже будешь… – папа остановился, развернувшись ко мне.

По телу снова прошла волна: любовь, восторг, обожание. Словно и не было этих лет. Лишь я стала ростом выше.

– Ты такой красивый, – сказала я, погладив его подбородок кончиками пальцев.

– Не сочиняй, – покраснел отец.

Быть может, так говорила Джессика.

– Ты – вылитая мама, – сдавленно прошептал он, рассматривая меня.

И волшебство закончилось.

– Если ее известкой облить, – обрезала я. – Тебя долго не было, и ты ничего не знаешь. Мы с Джессикой теперь – кровные враги. Я понимаю, что ты, возможно, любил ее. Но если так, тебе лучше вернуться к ней.

Он глубоко моргнул и кивнул:

– Ты очень красивая. Так – пойдет?

Помедлив, я выжала улыбку.

– Давай, уйдем отсюда? – сказал отец. – Так понимаю, «Принц» возражать не будет.

ЧАСТЬ 4.

Верена.

Лучше, сядьте на кол!..

Это все не моя идея.

Сама не знаю, зачем я сюда пришла. Какой-то парень, фотограф, сам лично написал мне в Инсту и пригласил на пробы. Я почему-то думала, что буду одна. И вот, я сижу на корточках в коридоре, полном незнакомых девчонок с фигурами этажерок и жду своей очереди услышать: «Мы вам перезвоним!»

Большинство этих девушек друг друга хорошо знают. Со всех сторон группки, парочки, трио. Шепчутся, стреляют глазами по сторонам, обсуждают, осуждают, оценивают. И ни одна из них не выглядит, как «модели», с которыми встречался Филипп. Ни операций, ни раздутых губ.

Мне даже не страшно: вся эта идея с модельным бизнесом – чистая случайность. Меня пригласили, и я пошла, без всякой там мысли, что р-р-раз и стану звездой. Просто, так, чтобы отвлечься от мыслей о том, как Филипп убивает Ральфа… Или, Ральф Филиппа. Или граф-старший сам убивает сразу двоих…

Очень больно быть брошенной, даже если папочка успел подхватить.

– Следующая! – то и дело доносится из просмотрового зала. – Следующая!..

С трудом очнувшись, я понимаю по взглядам, что следующая – я. И отлепившись от стенки, бегу в просмотровый зал. Даже самой смешно: зачем я, вообще сюда лезу? Даже мне ясно, что с моим типажом, в модельном бизнесе ловить нечего.

Комиссия чуть сильнее сосредотачивается, когда я вхожу. Я чувствую, что все же волнуюсь. Мужчины, – все кроме одного, накрашенного сильнее, чем я, – начинают ерзать.

– Вы в первый раз?

– Да. Впервые.

– На кастинг нужно приходить со смытым лицом, чтобы мы видели, как вы выглядите на самом деле!

– Сорри, – говорю я, готовая развернуться и убежать.

– Это я ее пригласил, – вмешивается парень с камерой. – Она не модель…

Комиссия шепчется. Ну, разумеется, я не то, что они искали. Тут не «Виктория Сикретс» старых времен. Здесь, скорее каталоги для «Отто»: им нужны симпатичные девушки. Красивые, но не слишком; сексуальные, но не чересчур. «Альбинизм» – это не совсем обычно. Грудь пятого размера при ХXS – тоже.

И тем не менее, они просят меня пройтись еще раз. Я прохожусь. Как и любая женщина с красивой фигурой, я знаю, как ее показать. Меня Лизель воспитала! Седой мужчина в центре стола, снимает очки, чтобы их протереть.

– Сколько вам полных лет? – говорит он хрипло.

– Семнадцать.

Пауза. Седой мужчина становится ярко-алым. Женщина в центре стола насмешливо улыбается.

– Вы показались нам намного взрослее.

– Слишком большая грудь…

– Грудь большевата, но какие у нее волосы, талия… А какие ноги!

– Если посадить ее на диету?..

– Ей восемнадцати нет, тебя кастрируют за одну идею.

Я, вообще, в шоке.

Сесть на диету, чтобы исчезла грудь? Да вы с ума сошли, идиоты старые? На кол присядьте со своими советами. Комиссия спорит. Фотограф – щуплый, чем-то похожий на Ральфа парень, щелкает камерой, почти не целясь в меня. Меня еще раз просят пройтись. Какая-то часть меня уже на что-то надеется, но седой мужчина снова надевает очки.

– Спасибо, мы вам перезвоним.

Я молча киваю. Я уничтожена. Да, в Геральтсхофене меня мобили, но как-то иначе. Внешность мою пока что никто не критиковал. Эта комиссия буквально выбила почву у меня из-под ног! Хочется заскулить и щучкой метнуться к Маркусу. В пропахшую растворителем пустоту его мастерской и никогда больше не мечтать позировать для кого-нибудь другого.

Хорошо, что в последний миг я одумалась и вписала имя, которое мне пришло в голову совершенно случайно. Пенелопи Вайс. Как клоуна Пеннивайза. Меня с ним Ральф сравнивает, критикуя мою манеру наносить макияж.

Я выхожу на улицу, пытаясь отогнать черные пятна перед глазами.

Снова начинается дождь; в Гамбурге он просто никогда не кончается. Где Михаэль? Ах, да!.. Ну, да! Я ведь попросила его припарковаться в паре кварталов. Простые девушки не приезжают на кастинг в лимузине с шофером.

К тому же, по номеру можно узнать владельца. Фамилию Штрассенберг мне называть нельзя.

– Пенелопи? – окликает меня мужской незнакомый голос. – Постой! Не беги так быстро. Прости, что забыл насчет макияжа предупредить.

Это фотограф.

Я останавливаюсь. Вблизи он похож не на Ралфа, а на актера из сериала «Живые и мертвые». На того самого, что Мерлина однажды сыграл. Идеальная, сусальная красота. Пресная.

Ну, еще бы кто-то сравнился с ним! Ведь Ральф на свете один. Никто не может быть лучше! Разве что Филипп, ведь Филипп тоже на половину Ральф!

– Меня зовут Ксавье, – у него забавный французский акцент и итальянская внешность. – Ксавье Буаро, – он ждет; наверное, его имя должно мне что-то сказать, но я чиста, словно лист бумаги. Он улыбается. – Мне жаль, что так получилось. Я был уверен, что ты им подойдешь…

– Ты разве не должен фотографировать других девушек?

– Я соврал, что мне нужно в туалет… Слушай, я хотел бы сделать пару сетов с тобой. Если, конечно, тебе это интересно. Денег не предлагаю, у меня их сейчас просто нет… Но это могло бы стать интересным стартом. Подумай, ладно? Это не кастинг. Это твой сольный выход, Куколка!

Он дает мне карточку. Простую, серую с золотым тиснением. Бумага дорогая и я, на всякий случай, уточняю:

– Я должна буду за них платить?

Ксавье смеется.

– Нет! Но мне будет нужно разрешение от твоих родителей. Расписка, что они не возражают.

И он уходит, окинув меня на прощание долгим взглядом. И мне почему-то неприятно и тягостно изнутри. Не потому, что Ксавье – плохой. Потому что Ксавье – хороший.

Он просто похож на Ральфа, а сам – не Ральф.

Пенни и ее папочка

– Подпиши, ладно? – я положила перед Маркусом формуляр.

Разрешение от родителей и домашнего врача. Наш домашний врач – член семьи и сплетник, но Ксавье сказал, что психиатр – даже еще лучше. И я попросила, чтоб подписал Хадиб. Личный помощник епископа, моего отца. Третий и последний друг Ральфа с Филиппом. Я очень надеялась, что он поделится этой новостью с другими двумя.

Маркус даже не взглянул на меня. Отодвинул мою ладонь с текста и прочитал.

– С чего вдруг тебя зовут Пенелопи, а меня – Георг?

– На случай непредвиденных утечек информации, – кротко сказала я.

– А твой отец знает? – Маркус аж из трусов выпрыгивал, подчеркивая это. Словно сама я не знала, кто из них мой отец.

– Папы нет дома. Честно. А я не художница и не умею подделывать почерка. Ну, подпиши, а? Мне очень этого хочется.

Маркус вздохнул. Сжал губы, сузил глаза и подмахнул не глядя. Это был его способ орать и топать ногами на собеседника.

– Ты, правда хочешь моделью быть? – спросил он. – Серьезно? С чего вдруг? Что ты хочешь им доказать?

– Я ничего не хочу доказывать. Я просто хочу хоть чем-то заняться, чтоб не сойти с ума… Господи, Маркус, ну неужели ты никогда и никого в жизни не любил?!

Я ожидала, что мне расскажут о девичьей чести и моральных устоях насчет материнских мужей, но… вместо этого Маркус размашисто расписался.

– Только прошу тебя: никакого ню!

…Неделю спустя, завернувшись в плед, я сидела у камина в гостиной и шпионила за Филиппом через Инстаграм. Это совсем несложно. Достаточно регулярно отсматривать Сторис девушек, которые ходят в те же клубы, что он.

На этой неделе Филипп танцует с рыженькой.

Когда приходит уведомление, что кто-то отметил меня на фото, я раздраженно вздрагиваю. Как меня задолбали эти проклятые боты, которые добавляют тебя на все подряд бесячие фото, с розыгрышем призов и прочими лохотронами.

Это не бот, не розыгрыш. Это профиль Ксавье. И это фото… смутно знакомое.

Какая-то жуткая баба в красном. Что это? Пародия на «Алису в Стране Чудес»? Я тупо смотрю на фото не узнавая.

Говорил тебе, что ты сама себя не узнаешь! – вспыхивает текст.

Я зажимаю распахнутый в немом крике рот!

Это один из снимков, которые он сделал со мной. Мне там завили и разлохматили волосы, словно я наступила на оголенный провод. И сделали алый мейк.

Все-все было красное.

Кроваво-красные губы, ногти; даже подводка на глазах и тушь для ресниц. Но и этого ему показалось мало, – Ксавье облил меня кетчупом.

Наверное, для того, чтоб спасти: теперь меня никто уже не узнает. Как он и обещал.

Это высокое современное искусство заключается в том, чтобы изуродовать человека гримом и поместить в еще более уродливый фантазийный мир. Нынешняя мода – назвать прекрасным уродливое, а смелостью – готовность выставлять это напоказ. В нормальные модели меня не взяли. Только на эту дичь…

Я еще раз посмотрела на фотографию. Ксавье снимал сверху, а я, как сломанная кукла валялась на шахматном полу. Не дай бог, Раджа расскажет моим ребятам!

Теперь стало ясно, почему Маркус так жутко морщился. Я не модель. Разве что бельевая. Но если быть совсем честной, то мой типаж, даже не белье, а глянцевые журналы…

«Плейбой», «Максим» и «Пентхаус».

«Как тебе? – пишет Ксавье в Директ. – Хочу знать твое мнение! Честное, без прикрас!»

Господи, почему меня в тот день не сбило машиной?.. Когда художник так говорит, он хочет слышать лишь комплименты!

«Я просто потрясена!»

«Это значит «нравится» или нет?» – тут же приходит в Директ.

По крайней мере, он не слепой, если сомневается.

«Лайк я поставила:) Решай сам!»

На самом деле, я сейчас занята: должна узнать, чем занимается Рыжая, с которой выходит Филипп. Эскорт, модель, или еще хуже – приличная девушка из нашего круга?.. Себастьян давно мечтал разбавить цвета.

Меня почти тошнит от злости, разочарования и ревности.

Ксавье все не унимается.

«Ты – муза! – клацает он. – Ты – потрясающая! Ты только посмотри на себя!»

На телефон начинают падать новые и новые снимки. Я понимаю, что сториз Рыженькой мне сегодня не досмотреть. Пока этот чертов Пигмалион, уделавший меня в кетчупе, не вышлет все, что он снял, он не прекратит занимать линию.

Быть может, так к лучшему.

И я смотрю снимки. Не могу не смотреть: он спрашивает мое мнение о каждом отдельно.

Сперва мне хочется блевать от стыда, потом, рыдать от отчаяния… Потом, я вдруг понимаю, что если вычеркнуть ожидания, в этом «кровавом» шедевре, действительно что-то есть. Он цепляет. Хоть я и не могу уловить, чем именно.

Жаль, что сама я выгляжу, как полная дура – с выпученными глазами и сложенным в булавочную головку ртом.

Какое-то время, мы оба с Ксавье молчим. Я вижу, как он набирает и набирает что-то, но в итоге сбрасывает. Ничего не приходит. И я спрашиваю его:

«Слушай, я пытаюсь смотреть видео. Либо скажи мне уже, что хочешь, либо не говори никогда:)»

Я не хочу быть такой моделью. Кончено. Решено. Я пошла туда, чтоб прослыть красавицей, а не депрессивным фриком.

«Поехали в клуб?!» – выплевывает экран.

Название!

Я вздрагиваю. Ксавье из тех людей, что не пишут сообщение целиком, а посылают по два-три слова. Я уже почти что нажала отправить «нет», но когда он пишет клуб, у меня глаза выпадают.

Тот самый клуб, где Филипп обычно заканчивает вечер!

«Я несовершеннолетняя».

«Я – твой фотограф, а ты – модель!»

«Твоя задача – приехать»

«У тебя есть что надеть?»

«Нет».

«Тогда приезжай в чем есть»

«На студию»

Я еду.

Ночь падала на голову

Ксавье расплачивается с таксистом и тянет меня наверх.

Его глаза горят, в руках телефон, который он то и дело тычет мне в нос. Количество лайков перевалило за восемнадцать тысяч. Видимо, в мире высокой моды, его искусство ценится выше, чем в моем, но Ксавье так счастлив, что я не могу не сказать ему, что восхищена.

А раз я восхищена, приходится согласиться на то же платье, на тот же ужасный грим… Та же девушка, – они что, ночевали тут? – накладывает мне на лицо кроваво алые линии.

Я надеваю платье-футляр. В студию набиваются какие-то шумные, восторженные люди. Настолько восторженные, что я чуть внимательнее рассматриваю их ноздри. И, конечно же, нахожу в них следы белой пудры.

Мы пьем шампанское, нюхаем кокаин; Ксавье розовеет от комплиментов, и мы всей толпой, как облако, перемещаемся вниз. Набиваемся, как попало в стоящие у подъезда автомобили и едем в какой-то клуб. Я понятия не имею, кто эти люди. Их имена ничего мне не говорят.

Какие-то модели; парни и девушки, целуют Ксавье, разглядывают меня. Не то, чтобы раздраженно, но и не то, чтобы одобрительно. А потом, вздыхают и ахают, глядя в его телефоне снимки.

Я расслабляюсь: эти девушек я с Филом не видела. Видимо, они в самом деле модели, а не эскорт. И мне уже нравится этот шумный, звенящий мир, так непохожий на тот, в который я возвратилась. Я только слежу за тем, чтобы не напиться. И за тем, чтобы кто-нибудь из этих девчонок не стащил мою дизайнерскую сумочку, которая не совсем моя. И за тем, чтоб не ляпнуть настоящее имя.

В туалете две девушки старательно пудрят нос. Точнее, вычищают из носа остатки «пудры». Я пробовала кокаин до этого, но всего лишь раз. Была возбуждена и говорила, как озабоченная самка волнистого попугая. На следующий день я не могла подняться, сморкалась густо-зеленым.

Филипп ржал, как Цезарь.

Я прогоняю мысли о нем. Мне даже любопытно теперь: посмотреть, как те, кто нюхает, выглядят со стороны. Девушки полностью поглощены разговором. И сделав вид, что я тоже должна непременно прочистить ноздри, я понимающе улыбаюсь им в зеркало.

Они вежливо отвечают тем же и тут же возвращаются к разговору. Рыжая когтистой лапкой поправляет густые нарощенные пряди. Я вся превращаюсь в зрение. Возможно ли это? Это – она? Та самая?

Вдох-выдох! Я брежу. Нанюхалась. Я дышу. Я крашу губы. Стилистка дала мне с собой помаду, и я поклялась на Библии, что верну. Знала бы она, сколько у меня знакомых, чтоб отпустить грехи, то не доверила бы и гигиеническую салфетку.

– …нет, он сказал, что сюда приедет.

– Может быть, он просто хотел отвязаться? Он у тебя с заскоками.

– Богатые парни все с заскоками, а он к тому же, красавчик…

– Заскоки у него не от красоты, а от постоянных кровосмешений…

– Ты просто завидуешь! Возьми и признай. Ты в жизни не встречалась с аристократом.

Что-то больно колет внутри.

Я выхожу из туалета, начисто потеряв интерес к тому, как выглядят люди после того, как нанюхаются. Пытаюсь убедить себя, что в этом городе пруд пруди богатых аристократов-красавчиков, но я-то знаю: красавцы среди аристократов наперечет.

Речь шла о Филиппе.

– Вот ты где!

Ксавье возбужден, накокаинен и пьян. Он весь в помаде: в модельном мире фотографы ценятся даже выше, чем заказчики и агенты. А он хороший фотограф. Очень хороший; так говорят. Востребованный. Весь вечер ему то и дело признаются в любви. То красивые девушки, то элегантные старцы.

– Я думал, ты меня бросила.

– Э-э… – говорю я, почесывая ухо. – Не бросила, не волнуйся. Но я себя плохо чувствую. Мне бы лучше домой.

Если Ксавье и волнуется, то явно не за меня.

– На тебе мои вещи, – сообщает он хриплым шепотом и притягивает к себе. – Я хочу, чтобы ты их сняла…

Я равнодушно отвечаю на поцелуй. Мне нужно срочно «изменить» Ральфу. Считается ли секс с незнакомцем изменой, если мужчина бросил тебя заранее?

В раздумьях, я позволяю Ксавье целовать себя. Рассеянно размышляя о том, что все закончится в койке. И о том, зачем я все это делаю? Он даже не в моем вкусе… Просто этим вечером, почему-то решив, будто я бедна, он ведет меня за руку, сквозь бурлящие жизнью клубы. Знакомит с какими-то ненужными мне людьми и говорит, чтоб я не волновалась о деньгах.

Мне даже не смешно.

– Я все верну тебе, когда я стану миллиардершей.

Ксавье смеется до слез.

Наверное, по-настоящему перспективные девушки сейчас уже спят и ни один фотограф не поит их на халяву. Но я не очень-то перспективная. Я без своей фамилии – это просто я. Беловолосая телка с большими сиськами. Какой-то надушенный старец уж успел объяснить мне, что подобные лица – это область кино.

– Ни одна девушка не решит, что станет такой как ты, если купит ту же косметику, – сообщил он. – Такая внешность – редкость. С такой бы нужно в кино… Ты опоздала родиться, девочка. В мое время ты была бы звездой. Сейчас же в моде откровенно некрасивые лица с изюминкой… Но в мое время эту «изюминку» называли иначе. Сказать тебе, как? Уродство! То ли дело, вот, ты!

Милый дедушка, только руки ловчей, чем у Копперфильда. Я вдохнуть не могу, а он умудряется просунуть мне пальцы в лиф и ощупать сиськи.

– Пойдем со мной?..

Я отсаживаюсь подальше.

Вклад в чужие трусы

На подходе к третьему клубу, мне неожиданно начинает нравиться все и вся.

Ненужные люди становятся родными и близкими, Ксавье и его поцелуи – в радость. Не знаю, что тому виной: алкоголь, кокаин или девушки, которые твердят, как мне повезло, но я так счастлива, будто в самом деле бедна и выиграла в модельную лотерею.

Старцы отсеялись. Часть девушек, вроде, тоже. Наверное, повели старцев спать.

Наша компания смешивается с какой-то другой. Девушки с обеих сторон фальшиво и шумно радуются встрече, целуются, коротко осматривают наряды и не переставая позируют, словно не в клуб заходят, а снимаются в ролике.

Я тоже с кем-то здороваюсь и знакомлюсь, с кем-то целуюсь, забывая имена в тот же миг, как услышала. Чьи-то руки сменяют другие руки, я жму их все, смеюсь не переставая, когда внезапно, передо мной оказывается Он.

Герой, ради которого я все это закрутила.

Моя улыбка замирает и крошится. Фальшивое имя примерзает к верхним зубам.

– Пенелопи, а? – говорит он. – А где Верена?

Филипп, обвешанный моделями с обеих сторон.

– Верена? – спрашивает Ксавье.

– А-а, – опомнившись, восклицаю я, – это моя соседка по общежитию. Она уехала… Ммм… по работе.

– А! – говорит Филипп. – Трудолюбивая маленькая пчелка. Все тычинки, да пестики.

Модели осторожно смеются; их глаза ощупывают меня. Словно тоненькими, невидимыми щупальцами. Лезут в зубы, декольте и корни волос. Тряхнув плечом, Филипп сбрасывает с себя брюнетку, что я недавно видела в туалете. И незнакомую мне прежде блондинку с порозными волосами. Интересно, где Рыжая? Все еще в туалете?

Он дал ей отставку?..

– Ты что, наркотики приняла? – спросил Филипп. – Ты на ногах не стоишь…

– Ну, если это не ноги то, что ты там сам принимал?! – окрысилась я.

Девушки рассмеялись; мне хотелось поубивать их всех, но их было слишком много. Я не осмелилась. Филипп обнял за талии двух ближайших и удалился четкой плавной походкой льва.

– Выглядишь, как городская сумасшедшая, Пенни.

В первый миг мне казалось, я не смогу дышать. Я каждой клеточкой ощутила убожество образа, в котором пришла. Красные тени, красные брови. Увидела все еще раз, его взглядом…

Казалось, боль разорвет меня на мелкие части. Но боль отступила прочь. Как волна, разрушив прибрежный город, откатывается в море.

Ксавье обнял меня.

– Ты в порядке? – спросил он взволнованно.

– Нет. Я хочу домой.

– Из-за этого типа? Слушай, он же дерьмо, хоть и золоченое. Ты знаешь, сколько девчонкам приходится от него терпеть? Знаешь, какой он грубый и мерзкий?.. Ты еще очень молоденькая и не знаешь таких парней. Его одежда и образ – это ненастоящее. Внутри этот парень – просто кусок дерьма. Твоя подруга знает, что он женат?

Я кивнула и шмыгнув носом, пошла за Ксавье.

Ночь падала на голову хлопьями кокаина.

Запрокинув голову, чтобы не потекла тушь, я плакала в туалетной кабинке. Какая-то девушка кричала в свой телефон:

– Приезжай в «Лимон»! Тут нечто невообразимое начинается! Штрассенберг буквально швыряется деньгами.

Я решительно вышла из туалета и пошла в зал.

Филипп сидел на диване, как русский олигарх в кино, а вокруг него на все лады танцевали и извивались девицы. Не знаю, что именно им приходилось «терпеть», – но все они выглядели довольными и прыгали очень резво, – Филипп щедрой рукой совал им в трусы оранжевые купюры. Кому под джинсы, кому под юбки. Девицы кокетливо взвизгивали, но все ему позволяли.

Я не Уорен Баффет, но даже мне стало ясно, почему его инвестиции ни разу не окупились. Они никогда не окупятся, если вкладывать свои деньги в чьи-то там чужие трусы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.