Иван Никитчук
Украинский Чапаев. Жизнь и смерть легендарного комдива Николая Щорса

© Никитчук И. И., 2021

© ООО «Издательство Родина», 2021

* * *

Посвящается защитникам Советской власти на Украине и Российской Коммунистической партии большевиков РКП(б) Ленина-Сталина

Шел отряд по берегу, шел издалека,
Шел под красным знаменем командир полка.
Голова обвязана, кровь на рукаве,
След кровавый стелется по сырой траве.
Эх, по сырой траве!

«Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведет?
Кто под красным знаменем раненый идет?»
«Мы сыны батрацкие, мы – за новый мир,
Щорс идет под знаменем, красный командир.
Эх, красный командир!

В голоде и в холоде жизнь его прошла,
Но недаром пролита кровь его была.
За кордон отбросили лютого врага,
Закалились смолоду, честь нам дорога.
Эх, честь нам дорога!»

Тишина у берега, смолкли голоса,
Солнце книзу клонится, падает роса.
Лихо мчится конница, слышен стук копыт.
Знамя Щорса красное на ветру шумит.
Эх, на ветру шумит!

М. Голодный

Пролог

Имя Николая Щорса в советское время было широко известно в нашей стране. Герой гражданской войны, командующий прославленной 1-й Украинской советской дивизии, преобразованной позже в 44-ю стрелковую дивизию. О боевых делах его, о тех событиях, в каких он принимал участие, сказано немало. Историки-исследователи достаточно глубоко изучили боевой путь частей, возглавляемых им.

1918–1919-й годы были самыми сложными во всей истории гражданской войны на Украине. В том и заслуга Николая Щорса, что он, коммунист, сумел не только разобраться во всех сложностях, но и найти свое место в тех событиях. Боевой путь украинских повстанческих частей и составляет его биографию. Легендарное время породило легендарное имя.

В истории Коммунистической партии имя Н. А. Щорса значится среди военачальников. За короткое время, за год службы в Красной Армии, от командира полка Щорс поднялся до командующего дивизией.

Вот высказывания о нем его соратников, товарищей по оружию, которые сражались с ним бок о бок за светлые идеалы трудового народа, за власть Советов.

«Это было во время «нейтральной зоны» в начале сентября 1918 года. К начальнику штаба повстанческих отрядов тов. Петренко, в село Юриновку, пришел человек среднего роста, одет в солдатскую гимнастерку и брюки, с мягкой шляпой на голове. Это был Щорс. Он был назначен в распоряжение тов. Петренко зерновским штабом Всеукраинского ревкома.

При первой такой встрече с тов. Щорсом мне бросилось в глаза, что этот скромный, тихий и малоподвижный человек был полон кипучей энергией, которая переливалась через край. Позднее, встречаясь с ним не раз при разных обстоятельствах, я убедился, что Щорс рожден для партизанской войны. Смелый, находчивый, умеющий влиять на окружающих, он был выдающимся организатором. Став во главе одного из первых партизанских полков, тов. Щорс смог создать из него могучую боевую единицу.

Талантливый военачальник, смелый солдат, стойкий революционер, он, безусловно, мог бы стать выдающимся военным работником регулярной армии. С. Бубнов».

«Перед селом развернутым строем в серых потрепанных шинелях, кто в лаптях, кто в опорках, мало кто в сапогах, выстроились богунцы. Навстречу нам суховатый, подобранный, четкой выправки командир. Его шаг сдержанный и как бы пружинит. В этом чувствуются большая энергия и дисциплинированность. Взгляд открытый, прямой, ясный и твердый. Твердое пожатие руки. Четкая речь. Необыкновенный человек…

Таким запомнили командира 1-го Богунского полка тов. Щорса.

В Щорсе чувствуется серьезная военная подготовка. Но очень молодой. Несмотря на аккуратную бороду, ему далеко до 30. Антонов-Овсеенко».

«Прямота и ясность мысли и действия являлись особой чертой Николая Александровича. В жизни он был очень скромным… Преданность делу революции, наличие твердого характера, неугасимая энергия были теми качествами, которые сплачивали вокруг него преданных делу революции людей», – вспоминает бывший первый адъютант Богунского полка, впоследствии один из политработников 1-й Украинской советской дивизии, Н. Ю. Коцар.

«Это был очень выдержанный, революционно настроенный товарищ, – пишет о Н. А. Щорсе бывший начальник штаба 1-й Украинской советской дивизии С. И. Петриковский (Петренко). – Он был сравнительно небольшого роста и хорошо сложен. Особенное впечатление производили его глубокие стальные глаза… В Николае Щорсе была какая-то внутренняя страстность, революционное напряжение идейного борца, беззаветно преданного делу трудящихся, делу коммунизма. Он не знал страха, показывал пример личной храбрости… Замечательный друг и товарищ».

Бывший командир роты, богунец В. И. Ковшер делится воспоминаниями о событиях, которые происходили весной и летом 1919 года. «Когда мы штурмовали Коростень, Щорс громил врага в районе Махновка – Бердичев и прибыл в Коростень на следующий день. Весь участок дивизии слишком велик, а комдиву нужно быть всюду.

На станционной платформе Щорс… подпоясанный и с маузером на правом боку, в высоких сапогах, темно-защитного сукна брюках-галифе и такого же цвета, с чуть-чуть выдвинутым вперед козырьком фуражке, с прикрепленными к ее околышку шоферскими очками, поднялся на импровизированную трибуну, состоявшую, кажется, из багажной тележки…

Помню, какое ласковое, доброе лицо было у Николая Александровича Щорса, когда он осматривал взятый нами бронепоезд «Ганзя», когда он разговаривал с бойцами и командирами. Он жал бойцам руки, расспрашивал о подробностях боя…

Цепь оседает назад. Смотрю, со стороны пасеки несется с красным флажком трехколесный мотоцикл. Под частым пулеметным и ружейным огнем он подъезжает прямо к цепи. Из него с «льюисом» за спиной выскакивает человек… Вижу слегка бледное (как и всегда), серьезное… лицо. Это комдив… Он пробегает вдоль цепи, бросает нам несколько бодрых слов, и мы решительно переходим в наступление».

Двадцатитрехлетний юноша, казалось, он обладал неким таинственным даром, способным воодушевить солдат и превратить даже трусливую толпу в доблестную армию, не знающей страха, – в войско, что идет на битву с радостью в глазах и, подобно буре, нападает на врага. Таким был Николай Щорс.

Часть первая. Детство и юность

Белорусское Полесье – край озер, речек и речушек. Сухой земли, годной к полевым работам, немного, да и та родит скудно. Большая часть – плохие болотистые леса и трясина, поросшая камышом…

Возле леска одиноко стоит ветхая избенка с покосившейся крышей, покрытой соломой. За столом в своей хате, тяжело задумавшись, сидит рано состарившийся Мыкола Щорс. Он только что схоронил свою жену, Марию, которую «съела» болотная лихорадка да тяжелая ноша ежедневного труда.

Здесь он родился. Не понять, то ли крики болотных птиц, наполнявшие одинокую хату, то ли шум болотных кустарников пугал ребенка, только маленький Мыколка все плакал, кричал по ночам, плохо рос и смотрел на мать таким глубоким, старчески умным взглядом, что мать в тревоге отворачивала от него глаза. Не раз она в страхе даже думала, от нее ли этот ребенок.

Туго рос ребенок, но все же подрастал, и не опомнились, как привелось шить ему штаны, оставаясь все таким же чудным. Смотрит перед собой, а видит что-то далекое…

Когда ему исполнилось 7 лет, он уже смотрел на мир по-другому. Он многое знал. Умел различать различные травы, понимал, о чем говорят птицы, о чем кукует кукушка. Знал, что на свете властвует нечистая сила, мог рассказать и о русалках, которые на заре выходят с воды на берег, чтобы петь песни, придумывать рассказы об утопленниках… Весь мир был как сказка, полная чудес, таинственная, интересная и страшная…

Но вскоре все это захватил тяжелый крестьянский труд с восходом и до захода солнца…

Всю свою жизнь собирался Мыкола бросить бедные солонцеватые земли родного Полесья. Жалкий ее клочок не вознаграждал за его труд. Слышал он, что где-то далеко в Сибири нежится сухая, без болот и лесов земля, жирная и щедрая, наполненная нерастраченной силой. Рвался туда смолоду, но так ничего и не вышло, а с годами желание угасало. И все же, каждый раз, когда слышал о пустующих в Сибири землях, на которых гниют на корню вековые деревья, сердце его учащенно начинало стучать.

– А может, поедем, Саша? – всякий раз после этого спрашивал он старшего сына. – Деваться надо куда-нибудь, не проживем мы на своем клочке.

Но каждый раз остужали разгоряченную голову отца, не по годам расчетливые слова сына:

– Нет, батя, земля сибирская спокон веков не знает, что такое плуг. Как мы ее будем обрабатывать, зубами разве грызть? Нужны волы или лошади. А у нас с тобой всего по одной рубашке. Да и те все в заплатах…

Так Мыкола Щорс и не собрался с духом, не кинул свои края. Все силы до остатка вложил в безжалостно скупую белорусскую землю. Нестарым еще лег в нее и сам вслед за женой…

Александр, хоть внешне и походил на отца, но характером вышел другим. Такой же щуплый, сухощавый, невелик ростом, но не в пример отцу замкнут, трудно сближался с людьми.

Земля его не привлекала, больше тянулся к верстаку. Когда исполнилось 19 лет, решил вовсе расстаться с землей и покинуть отчий дом. Увез с собой лишь латаную перелатанную фуфайку, да еще фанерный сундучок с кое-каким инструментом. Это все, что смог выделить Мыкола Щорс сыну из своего хозяйства.

Прощаясь, отец прослезился:

– Ну, что, сынок… Дай бог тебе удачи… Может, ты найдешь свою более счастливую долю, чем моя…

За порог не провожал. По давнему преданию это была недобрая примета: тоска заест сына по родной хате…

На перекладных добрался Александр до Минска, а оттуда поехал железной дорогой, чугункой, как здесь ее называли. Ехал не долго, и через полторы сотни километров сошел на маленькой станции Сновск. В вокзальном буфете его внимание привлек поджарый, с чахлой соломенной бороденкой мужик. Шум вокзала, свистки паровозов мешали Александру слушать. Из обрывков разговора он понял: свежесколоченная артель направляется на Черниговщину, в казачье село Носовку. Село большое, на реке Снов, земли там супесные, леса сосновые, сухие, без болот. Но не земля и даже не лес интересовали Александра. Тот, кто вел разговор с мужиками, брал за душу другим. Недавно там проложили чугунку, начал расстраиваться пристанционный поселок, закладывалось крупное депо. Перспективы для рабочих рук открывались огромные. Вот он длинный рубль, и, оказалось, совсем рядом.

Александр робко подошел к группе совещающихся мужиков:

– Простите меня великодушно. Послышалось мне, что вы артель собираете… Так не будет ли на то ваша ласка, чтобы и меня в нее включить?..

Александр с трепетом в душе ожидал ответа.

– А почему бы и не включить, добр человек, если умеешь что-либо делать и не ленишься к тому же, – ответил тот, кто казался за старшего.

– Мы к работе привыкшие, могу работать по дереву, слесарничать…

– Нам такие как раз и нужны… Ну, что, мужики, берем парня в артель? – обратился он к окружавшим его артельщика.

– Берем… берем… почему не взять, – раздались вразнобой голоса.

– Ну, считай, вопрос решен. Тебя как звать?

– Александр Щорс.

– А меня, Михаил Табельчук. Вот и познакомились…

Так и прибился Александр Щорс к Табельчуку в подручные. Все лето ставили срубы домов, строили сараи, клуни. Заработки шли немалые. Но на покров день расстался Щорс с строящимся новым поселком Сновском. Из Минска пришла повестка идти в армию. Михайло Табельчук не скупился на добрые напутственные слова, звал вернуться после службы:

– Срубишь дом, введешь в него молодую хозяйку… И заживешь припеваючи. Заработков, как видишь, здесь на многие годы хватит.

Александр обещал…

Сдержал Александр Щорс слово. Годы прошли – вернулся Александр отставным солдатом.

Поселок Сновск возник в последней четверти XIX века. В 1871 году у сел Носовка, Коржовка и Гвоздиковка пролегла железная дорога, связавшая Белоруссию с Украиной. Через тихий, полноводный Снов – приток Десны – перешагнул ажурный на каменных быках мост. По этому мосту и повалил безземельный и безлошадный люд из гнилых болот Полесья на сухие, здоровые места Черниговщины. Вокруг станции и депо бурно шла застройка жилыми домами.

Пришлые лепились ближе к станции. Они-то и давали рабочую силу депо и железной дороге.

К концу века Сновск обрел облик пристанционного поселка. Станция внесла большие перемены в жизнь села. Батраки, а за ними и беднейшие селяне прибивались к железной дороге, к рабочему ремеслу. Применение своим натруженным рукам находили в избытке – вместо вил, кос брались за молотки, кирки, топоры. Бурно развивались ремесла, торговля. В Сновске появились целыми семьями жестянщики, сапожники, веревочники, портные, плотники, кровельщики, гончары. Добрую половину работных рук забрали кирпичные мастерские, депо и стрелочные будки.

Кроме белорусов-умельцев, из Гомеля и других мест в Сновск переселилось немало еврейских семей. Многодетные евреи строили длинные деревянные флигеля на два отдельных входа, с крытыми крылечками на улицу, непременно дощатый пристрой – лавочку. Торговали всем – от марафета, иголок до тульских самоваров и николаевской водки. Мясные лавки, булочные и галантерейные магазины обступали привокзальную площадь.

Осенью воскресными днями кишел базар. Селяне прибывали на возах. Везли битую и живую птицу, сало, вели скот. Среди них располагались бондари, гончары и прочие мастеровые со своим товаром. Шел извечный торг, обмен продуктов на товары. Тут же удачную покупку, да и неудачную, обмывали – ставили магарычи. Колокольный звон собирал сирых, калек, юродивых, таборами к реке сворачивали цыгане. Разряженные, в цветных лохмотьях, серебряных монетах, цыганки со стаями голопузых цыганят назойливо околпачивали простодушных селян. Пока цыганка гадает по ладоням, на зеркальце, цыганята обчистят весь воз, что достанут на вытянутую детскую руку. А их мужья, бородатые, горластые, в добрых сапогах и картузах с лакированным козырьком, в рубахах и штанах, исполосованных в ленточки, сбывали с рук пятнистых кляч. Сивобородые раскладывали прямо на земле поковки из железа – ножи, топоры, печные принадлежности, иные водили на цепи серого от пыли медведя. Вечерами в таборе устраивали пьянки с плясками, песнями и драками. Сновцы толпами собирались на цыганском берегу. Манила, вызывала любопытство чужая бездомная, кочевая, свободная жизнь…

Мало-помалу прижился Александр Щорс в Сновске. Михайло Табельчук помог ему устроиться в депо. Под его надзором освоил профессию деповского слесаря, получил рабочее место с верстаком. Начал самостоятельно зарабатывать себе на хлеб.

Среди чужих людей почти родной ему стала семья Табельчуков. Особенно близко сошелся со старшими детьми Михайла – Петром, Николаем и Казимиром. Хотя и была значительной разница между ними в летах, но это не мешало подросткам дружить с усатым отставным солдатом, делиться с ним своими секретами.

Особой привязанностью отличался Казимир, Казя, как звали его в семье. Это был худой, долговязый мальчик лет 5–6, с пытливым взглядом серых, как у отца, глазами. Его интересовало буквально все, и поэтому он всех одолевал вопросами. Почему тонет человек в реке? Почему птицы летают и не падают? Почему ветки качает ветер и откуда сам ветер?.. Эти вопросы ставил в тупик, прежде всего, отца Михайлу. Отмахивался от назойливого сына, делал сердитый вид:

– Отцепись ты, репьях. К батюшке ступай Николаю. Или к своим богомазам… Те втолкуют…

Надо сказать, что у Казимира было еще одно увлечение, даже, скорее, страсть. Он очень любил рисовать. Каждую весну перед пасхой, в церкви появлялся длинноволосый старец богомаз с юнцом помощником. Как звали старца и откуда он родом, никто не знал. Звали его все Богомазом. Сам он реставрировал иконы, а помощник красил краской паперть, окна, двери. Казя в такие дни не отходил от Богомаза, внимательно присматривался, как тот краски разводит, как он их кладет на холст. Все запоминал, а дома сам пробовал делать тоже самое. Рисовал на всем, что под руку попадало – на бумаге, на подоконниках, на стенах. Сестра, Александра, не успевала забеливать его рисунки…

Михайло, видя такую тягу сына, решил потратиться. Заказал знакомому машинисту, чтобы тот привез из Гомеля Казе краски настоящие и щетинные щетки. Казя, получив такое богатство, был на седьмом небе от счастья. Не уставал рисовать. Все стены были увешены его художествами. Домашние и соседи, подойдя к фанеркам с рисунками, пытались рассмотреть, что на них изображено. Долго всматривались, пожимали плечами, переглядывались… Для них это была обычная мазня.

Казя обижался:

– Эх, темнота!.. Масляную картину надо рассматривать издали.

И, действительно, отойдя на несколько шагов, можно было увидеть облака, хаты, деревья, знакомый мост через речку и даже купающихся ребятишек. На солнце играл серебряными искрами пруд, как будто рыбы купались в нем, а за ним, на взгорье пряталась за деревьями церковь. За кустарником лежал широкий и зеленый луг, порезанный извилинами реки…

Этот секрет масляной живописи Казимир подсмотрел тоже у Богомаза. Он видел, как тот клал на холст краски свободно, с избытком. Получалось коряво, а отойдешь – и краски оживают.

Но после окончания церковноприходской школы Казимира не отдали в художники. За обучение надо было платить большие деньги, которых, конечно, в семье не было. Отправили его в Вильно, в железнодорожное училище…

Жил Александр размеренно, ни о чем особенно не задумываясь, тем более о женитьбе: сторонился он женщин, считал, что его время женихаться прошло. Но жизнь оказалась сильнее. Заразом оборвалась его холостяцкая жизнь. Одним словом – судьба. А судьбу, как говорили старики, не обойдешь и не обманешь. Прямо наваждение какое-то. Рядом, у Табельчука, подросла старшая его дочь, Александра. Началось все как-то неожиданно, по весне. До того обращался с ней как с девчонкой. Давал даже шлепков, угощал пряниками по праздничным дням, не скупился и на поучения. И вдруг обнаружилось… совсем взрослая, невеста. Потерял Александр покой, заполнила Александра его мысли и сердце. Утром и вечером тер руки с мылом, брился каждый день. Раньше сам подстригал усы – нынче прибегал к помощи еврея-цирюльника. Справил пиджачную пару из недорогой шерсти, белую рубаху, полуботинки, в довершение обзавелся тростью и гамашами бежевого цвета. Каждый вечер пропадал у Табельчуков! Засиживался до ночи, норовил подсесть ближе к Александре. Побыть с ней наедине… И Александра ответила горячим любовным жаром…

Не ждали свадебной поры – покрова. Отгуляли свадьбу на спаса, по теплу.

Год молодые жили у Табельчуков. Но Александр мечтал о своем собственном доме. С осени еще приглядел он пустырь на Новобазарной улице, меж базаром и депо. Всю зиму завозил кругляк, тес, кирпич. С приходом тепла началась стройка – зазвенели пилы, засверкали топоры. В артель кликнули соседей. Верховодил Михайло.

Вскоре красовался сруб – желтый, нарядный, звено к звену, выставился на улицу свежеструганный частокол. Александр насажал яблоневых саженцев, вдоль ограды – кустов красной и черной смородины. Вырыл колодец. Молодая семья переехала в свой собственный дом.

Не задержались и с рождением ребенка. Родился первенец – сын! Всем семейством выбирали ему имя. Перебрали всех родных и близких, но сошлись на одном – назвали Николаем, как деда.

Новорожденного, как водится, понесли в церковь. С кумовьями таскался и дед Михайло. Заглядывая через плечо попа в толстую книгу записей, подсказывал:

– Мая двадцать пятого дня одна тысяча восемьсот девяносто пятого… Рабочий родитель-то.

Поп хмуро свел клочковатые брови.

– Нет в России такого сословия. Из крестьян младенец. Крестьянство – опора царю и отечеству. Да и столп духовному престолу. Захлопнув книгу, смилостивился:

– Расти внука, Михайло Антонович…

Сбылась у Александра давняя его мечта – обрел собственный кров, семью. Четвертый десяток разменял. Иным за всю жизнь того не иметь. Но осталась еще одна – самая заветная…

Который год за слесарным верстаком, кажется уже сросся с ним, вслепую может выточить любую деталь. Руки делали одно, а душа рвалась к другому. Мыслей его не покидал паровоз. С завистью провожал взглядом машинистов в черной суконной форме, проходивших двором в депо с жестяными сундучками.

Давно в мыслях мечтал он стать машинистом, ни с кем не делился этой мечтой – ни с тестем и даже жене не признавался. С годами мечта водить паровозы становилась все более притягательной. Глушил ее, отвлекаясь в своем подворье работой. Копался в саду, достраивался. Выкраивал время и сыну-первенцу. Пилил, строгал, сбивал деревянные игрушки…

Не успел Николай покинуть подвесную люльку, как его место там занял братишка Костя – в отличие от Николая, горластый, требовал к себе повышенного внимания всех живущих в доме.

Рождение второго сына прибавило и Александре работы. Идя под венец, сохраняла много от девчонки – угловатость, неловкость, теперь она мать, налилась сочной женской силой. Лицо сгладилось мягким овалом, ярче засияли голубые веселые глаза. Голову украшала охапка русых волос. Как все молодые женщины, чаще заворачивала их на затылке узлом. Проявился и табельчуковский характер – легкий, уравновешенный, спокойный. Любила кухню, стряпанье, часто и подолгу возилась с тестом. Престольные праздники, воскресные дни никогда не обходились без печеного и жареного…

Братья, Николай и Константин, разные по характеру, крепко держались друг друга. Десять месяцев, разделявшие их, сравнялись где-то на третьем, четвертом году. Николай хрупкий, на остром худеньком личике выделялись глаза – внимательные, серые, почти синие. Не очень разговорчив, степенный в движениях. Во всем противоположность старшему – Константину. Крепыш, плечист, веселый открытый нрав не мешал ему на улице пускать в дело и без дела кулаки. Любил Константин петь. Горланил в доме и на улице.

Дети обживали все вокруг себя. Сперва двор и сад казался им обширным миром, полным таинственных шорохов, которые иногда вселяли страх. Чуть позже потянуло за калитку, где шумела полная жизни улица. Но она не только увлекательнее двора, но и опаснее. Копыта лошадей, колеса, пьяные, соседские собаки, а хлестче – мальчишки. Тут-то нашлось дело для зудящих кулаков Константина. Дрался отчаянно. Постоянно ходил в свежих синяках. Отец смирял его буйный нрав осуждающим взглядом, мать – подзатыльником, ставила в пример старшего.

– Ну, что ты за ребенок такой, – в отчаянии говорила мать Константину. – Посмотри на Колю – не задира, без синяков, рубашка всегда с пуговицами, не дранная.

Но Николая собственный пример не обольщал. Он-то знал, половина братниных синяков, дыр на рубашке – из-за него. После таких разговоров ходил сам не свой: стыдно перед братом. Однажды не вытерпел пытки:

– Мама, Костей невиноватый! В меня пулял грудками Никитка Воробьев, сапожников, вот он и подрался…

В драках завязывалась уличная дружба. Несчетно раз на дню подерутся и помирятся. Не поделят лавочку у дома, клок пыльной дороги, гайку, вынутую из песка, кусок проволоки. Крики, слезы. Разбегутся по дворам. А погодя – мирные пересвисты, отодвигаются железные засовы.

Постепенно в округе дома Щорсов сложился свой край. Напротив, наискосок – подворье Воробьевых, за садом – Плющ Митька, Глушенко Сергей, Науменко Вася. Поддерживали их Мороз Сашка, Ермоленко Степка, Прокопович Николка…

К годам 6–7 стало тесно и на улице. Манила река. Первое время не рисковали: преграждало дорогу кладбище. Даже клятвенные заверения Степки Ермоленко, жившего у самых могилок, – мертвяки, мол, среди бела дня не бродят меж крестов, – не помогали. Пробили обходную тропку – за болотом, железнодорожной насыпью. Долгий, неудобный путь… Но все решилось просто. Как-то напали гвоздиковские, переплыв на самодельных плотах, отступая, самые отчаянные, среди них и Константин, закрепились на могилках. С того боя и обжили самую короткую дорогу к реке через кладбище…

Семья Щорсов быстро росла. Каждые два года в доме появлялся новый жилец. Акулина, за ней Екатерина, последней нашлась Ольга…

И все же Александр Николаевич добился своего. В 1904 году он сдал все экзамены на права машиниста. Свершилось самое заветное! В самостоятельный рейс шел как на праздник. Новая тужурка с белыми железными пуговицами, фуражка с зеленым кантом, тайком купил и белые нитяные перчатки. Взять их постеснялся, да того и не требовалось. Не пассажирский поезд – товарняк. Состав попался сборный, расхлябанный. Старенький и паровоз, весь в латках, будто худое корыто. Какие уж перчатки! Покуда одолел за ночь свой перегон – на вершок покрылся копотью.

Жил Александр Николаевич, как и большинство других работников депо, домом, семьей. Иногда читал газеты. Слышал и о запрещенной литературе. В депо время от времени появлялись тайные листовки. Читали их тесными кучками, вполголоса. Что в тех листках, к чему они звали, его не волновало. Не знал бы вовсе, не будь разговоров в семье тестя. Исходили они от шурина, Казимира…

Казимир Табельчук окончил техническое училище в Вильно. С полгода как вернулся и состоял при депо. Жил бобылем, занимая у отца светелку. Остальные дети Михайлы Табельчука жили отдельно, имели семьи. На престольные праздники по заведенному порядку собирались все в родительском доме. Тут-то и начинались разговоры. И, как всегда, затевал их старый Табельчук. Александр Николаевич видел, что тесть, вызывая сына на спор, вовсе не отрицал его крамольных мыслей. Казалось, он втайне любуется сыном, и в то же время исподволь предупреждает, желая оградить от опасности.

– Наши котельники, известные смутьяны, нынче снова бузу заварили, – улучив момент, заговорил Михайло, явно провоцируя сына. – Тут же явились стражники, обыск учинили, шарили по рундучкам… Ну, вот спроси его, чего человеку надобно? Есть работа, есть кусок хлеба… Ведь дело не хитрое, загудят в острог али еще подальше, в Сибирь. И что еще удивляет, так это то, что им потакает инженер. Вежливый такой, руку тянет нашему брату черномазому. А возле него вьется щенок, мой подручный Сашка Васильченко.

Отвечать отцу Казимиру явно не хочется: знает истинную цену этим разговорам. Родителя давно он раскусил, не придает значения его кажущейся строгости и приверженности ко всему старому. Понимал, держится он за старое по привычке. Видит вокруг себя назревающие события, душой принимает. Сашку Васильченко, своего подручного, осуждает только в семье, а там, на миру, величает по имени-отчеству.

– Так что, тятя, по-твоему выходит, интеллигенту зазорно первому подать руку рабочему человеку? – поддается Казимир на провокацию.

– Так то не по правилам…

– Извиняюсь! Кто, спрашивается, писал те самые правила, а? Не народ. Определенно, не народ. И служат они небольшой сравнительно кучке. И что это за кучка. Вам должно быть известно… А что касается инженера Полтавцева, не обессудьте, тятя, большой души он человек, высокой культуры. Кстати, без состояния. Старуха мать всю жизнь провела в селе, учительствовала.

– Коль так, за хорошего человека не грех и выпить. С праздником покровом, дети, и ты, жена…

Потрудившись возле холодца, голос подала сестра Александра, вступившись за брата, воспринимав все эти разговоры по своему женскому разумению:

– Вы, тятя, завсегда первый задираетесь за столом… Жениться тебе, Казя, край надо. Детишки свои пойдут…

Теплым прищуром окинул Казимир сестру, сидевшую напротив, возле мужа. Он видел ее довольную замужеством, детьми, любил бывать у них, возиться с детворой. Из многочисленных племянников отличал ее старшего, Николая. Не детский ум, ранняя серьезность. Мысли у Николая-ребенка какие-то необычные, но определенно земные. Свои детские думы он помнит: скорее то были мечтания, полет воображения, видел себя художником. А вырос – мир тот погас, лопнул, как мыльный пузырь. Чувствовал себя, как рыба, выброшенная на песок. Сестра не впервые заговаривала о женитьбе, желая ему добра, но она и не подозревала, что ее простые человеческие слова болью отзываются где-то глубоко в его душе. Ему оставалось только отшучиваться:

– Какой из меня жених, Шура… Опоздал. Невесты мои уж сыновей своих на службу цареву провожают.

Старый Табельчук: поднял очередную рюмку за внуков, смену свою:

– Выпьем за молодежь! Они будут лучше нас, умнее… И будущая жизнь у них будет счастливее нашей!..

Александр Николаевич замечал взаимную привязанность сына и шурина. Не очень задумывался, что их может тянуть друг к другу. Само собой – кровь, родство. К Казимиру сам он с давних пор питал душевное расположение. Как мог, помогал. Тот отвечал доверием. Сейчас чувствовалось – заросла тропинка взаимности. Казимир уже не нуждался в его помощи. Теперь у него своя жизнь, правда малопонятная. Знался с новым инженером, котельщиками, отлучался в воскресные дни на какие-то сходки в лес, на реку, посещал вечерами дом колбасника и пекаря Шульца, обрусевшего австрийца. По слухам, режутся в карты, поют песни. Одно в диковину – возвращался трезвым. Этими новостями делилась жена, передавая тревогу матери. Навряд ли Казимир держит тесную связь с деповскими. Да и особый он, не такой, как все. Мечтатель! К ящику с красками поостыл, зато другая страсть его одолела – хочет построить летательный аппарат. Едва не все жалованье вгоняет в свою мечту…

Революционные события 1905 года всколыхнули и Сновск. Если бы не депо, навряд ли тихую жизнь поселка потревожила бы революционная волна. Дикое захолустье, отдаленное на сотни верст от Киева, Петербурга, Москвы, Харькова. Железная ветка, связавшая те центры, сделала его доступным извне. Накануне кровавых событий в Петербурге – 9 января – в Сновске создается социал-демократическая группа. Ядро ее составили рабочие депо – Глушко E. E., Васильченко А. П., Ракитский Б. А., Голубов П. П., Викаревич E. E., Тышко Б. П., Кушныров И. С., Карпович А. М., Красько М. Д. Ими руководил Полесский комитет РСДРП. Председателем стачечного комитета был избран инженер Иван Карпович Полтавцев.

Едва телеграф донес в Сновск известие о кровавом воскресенье, деповские бросили работу. Забастовщики сомкнулись по всей Либаво-Роменской дороге. С утра до ночи в просторном дворе депо, иссеченном путями, кипели страсти. Паровозные топки и котельная погашены, остановлены станки. Все возвышенные места были тотчас приспособлены под трибуны. Рвались к тем трибунам все, и завзятые говоруны, и люди, не сказавшие за свою жизнь двух слов принародно. Объединяло всех одно – гнев. Чувствовалось, многовековому терпению рабочего люда пришел конец. На весь двор разносились призывы: к оружию, к свержению царского самодержавия!

Не действовали увещевания, угрозы ни ближнего, ни дальнего начальства. Черниговский губернатор двинул на забастовщиков карательные казачьи части. В Сновске казаки появились на крещение. Зная, чем это пахнет, начальник депо Грузов вызвал к себе инженера Полтавцева и без обиняков, не повышая голоса, предупредил:

– Иван Карпович, желательно, чтобы вы покинули Сновск… Немедля. Ночью может быть поздно. Шепните и Васильченко.

– Их два брата, Васильченко… Сергей и Сашка, – попробовал разыграть удивление Полтавцев.

– Речь идет об Александре, старшем… Сергей подал на брата в жандармерию донос. Так что решайте сами… Кстати, Иван Карпович, не подумайте… Я не разделяю ваши социал-демократические воззрения. Но, как русский интеллигент, против крайних мер. А в данном случае не хочу добавлять крови к той, какая уже пролилась… И пролилась напрасно.

Кровь в Сновске в те дни не пролилась. Ротмистр губернской жандармерии, возглавлявший карательный отряд, послушался начальника депо – аресты произвел глухой ночью. Деповцы вернулись в мастерские на третье утро. Мазутно задымила ржавая труба котельной, сердито засопели маневровые паровозы.

Погарцевав по притихшим улочкам с неделю, казаки оставили Сновск. На прощальном ужине у железнодорожного начальства жандарм, между прочим, посетовал:

– Вспугнул кто-то… Самая верхушка смутьянов исчезла. Изрядно потрясли вашего шифровальщика. Христом и богом молится… Думаю, в Чернигове язык он развяжет.

– Полно, ротмистр, шифровальщик благонадежный человек, – наполняя фужеры игристым вином, отозвался Грузов. – Да и один он у нас… Заменить некем… Главное восстановлено: мир да любовь…

Напуганные революцией 1905 года черниговские помещики обзавелись вооруженной охраной, состоящей в основном из кавказцев. По заливным лугам княгини Милорадович за рекой Сновью разъезжала на лошадях вооруженная охрана ее богатых покосов, рыбных и охотничьих угодий, граничащих с поселком Сновск.

Ребятишки из поселка, а с ними и братья Щорс, все лето проводили на реке и в лесу. На возвышении, ближе к речке, была красивая открытая равнина, устланная ковром зеленой травы. Там же стоял величавый дуб, широко раскинувший ветви и защищая своей могучей тенью прозрачную струю холодного родника. Летними днями дети отправлялись туда, устраивали игры вокруг дуба, утоляя жажду ключевой водой.

Прекрасная, беззаботная пора детства! Бурный и отраден был поток тех юных дней. Чего только не придумывала детская фантазия: строили плоты, устраивали водные сражения, делали вылазки на своих недругов из соседнего поселка Гвоздики, налетали на их огороды и сады. Мерялись они и силой со своими недругами. Не всегда перевес был на их стороне, иногда они возвращались на свой берег избитыми и уставшими ближе к вечеру, когда на дворе уже темнело.

Особой их страстью были налеты на охрану княгини. В один из летних дней они решили устроить на нее очередной набег. Ребятишки взяли несколько рыбацких лодок и, усевшись, медленно двинулись гуськом вверх по реке. Ватага была вооружена до зубов, навесив на себя самодельные деревянные ружья, шашки, кинжалы. Молча, сосредоточенно следили они за берегом, за кустами, где может прятаться враг.

На передней лодке стоял Коля Щорс. Обычно тихий и неразговорчивый, но среди ребятишек он верховодил. Что-то было в нем такого, что заставляло подчиняться ему даже несколько старшим ребятам.

Когда лодки прошли несколько колен извивающейся среди лугов реки, он остановил их повелительным жестом, выхватил из-за пояса большой деревянный, искусно вырезанный пистолет и выпрыгнул на берег. Несколько минут он внимательно вглядывался в даль, потом резко повернулся к лодкам и скомандовал:

– Отряд, на берег!

Высадка произошла молниеносно. Лодки опустели. Их вытащили на берег. Полтора десятка мальчиков в возрасте от десяти до тринадцати лет выстроились на лугу в колонну.

– Проверить оружие! – приказал Щорс.

В рядах замелькали деревянные шашки. Острота их клинков опробовалась на ладонях. Молодой командир, проходя вдоль колонны, строго осматривал бойцов.

– Подтяни ремень – потеряешь кинжал.

– Я и так подтянул, чего придираешься!

– Солдаты не разговаривают. Выполняй приказание.

– Ладно, ты, Колька, больно не задавайся. Командёр!

Николай нахмурил брови.

– Отобрать у него оружие! – приказал он. – Исключается из отряда на два дня за пререкание с атаманом.

Ребятишки тут же обезоружили и вытолкнули бунтовщика из своих рядов. Им оказался Митя Хвощ, еще недавно – лучший друг Николая Щорса. В отряде их дружба начала разлаживаться. Митя Хвощ – музыкант, скрипач, избалованный вниманием взрослых, – не хотел кому-либо подчиняться, не признавал дисциплины, в отряде участвовал только потому, что командиром был его друг. А Коля Щорс не признавал никаких исключений и, командуя в своем отряде, забывал о старой дружбе.

Изгнанный Хвощ заложил руки в карманы и сердито зашагал к берегу. Отойдя на почтительное расстояние, он крикнул:

– Солдатики оловянные, ружья деревянные!

Потом Хвощ показал язык и во весь дух понесся берегом. За дерзким оскорбителем помчалась было погоня, но Щорс остановил ее. От ярости у него дрожали ноздри. На носу ясно обозначился красный шрам – отметка, полученная в давнишнем бою.

– Вечером я сам намну ему холку. Будет, гад, помнить.

Начался военный совет. Командир, собрав в кружок вооруженных до зубов есаулов, объяснял обстановку.

– Есаулы, мы наступаем на берег озера Андруши. Там расположился полк вражеской кавалерии. Мы устроим засаду в камышах. Когда я свистну, – выть по-волчьи что есть сил. Есаул Кваско, ты пойдешь в разведку с пластунами. Только, чтобы до самого озера на брюхе ползти и чтоб без обмана у меня. Нечего брюхо жалеть, – успеете еще отрастить.

– Слушаюсь, – ответил Ваня Кваско, самый младший из есаулов отряда, двоюродный брат командира.

Высокой травой, извиваясь, как змеи, ползли пластуны за своим есаулом, сжимая в зубах кинжалы. За пластунами командир вел главные силы отряда. Ребята шли, затаив дыхание.

Чужая, враждебная страна – владения княгини Милорадович.

Тенистым протоком плывет молодой выводок чирков. Деревянными шашками в один миг можно было бы посшибать им головы. Но сейчас об этом нечего было и думать. Отряд шел в наступление. Ребята остановились, замерли только на одну самую маленькую минутку. И даже сам Коля Щорс остановился и, как очарованный, смотрел на пушистых утят, преспокойно проплывавших гуськом в нескольких шагах от него. Соблазн был так велик! Но Коля недаром был командиром, – он умел держать себя в руках. И всем пришлось снова повесить на веревочки свои шашки. Ничего не поделаешь: война.

Враг был уже на виду. На берегу озера два ингуша, сидя на корточках перед костром, мирно жарили рыбу. Синий дымок курился над неподвижными зарослями камыша. Вдали на лугу паслись оседланные лошади ингушей.

Вытянув шеи, тяжело поднялись над озером несколько крякв и тут же опустились. Кто-то заплескался, что-то забулькало, и снова все стихло. Такая тишина, что слышно собственное дыхание. Отряд уже скрылся в зарослях. Озеро здесь мелкое, но ноги путаются в тине, осока больно жжет голые икры. Идти надо осторожно, чтобы под ногами не хлюпало. А вот и пластуны. Опутанные тиной, мокрехонькие, они замерли у самого берега и не спускают глаз с врага. Ваня-есаул знаком сообщает командиру, что все благополучно, можно действовать.

Ингуши, пообедав, растянулись на лугу, греют животы на солнце, дремлют. Вдруг пронзительный свист будит мертвую тишину, и сразу же со всех сторон, из озерных зарослей, оживших, точно от ветра заколыхавшихся, раздается глухой, протяжный волчий вой.

Заржали перепуганные кони и понеслись по лугу.

Как ужаленные, вскакивают ингуши, хватаются за винтовки, но ничего не видно, только угрожающе колышутся озерные заросли да воет, гудит кругом земля.

Кони уже чуть видны вдали. Ингуши бегут за ними вдогонку.

Николай Щорс выходит из зарослей. За ним, робко озираясь, выходит вся осипшая от воя ватага.

– Полный разгром неприятеля. Кавалерия обратилась в бегство, – говорит он с серьезным видом.

Пока ингуши ловят своих коней, ребята в полной безопасности оглашают окрестность торжествующими победными криками…

Летом почти все ребятишки собирались под его Щорса командой. Коля-атаман, так его звали друзья, обучал их строю в лесу, за кладбищем. Здесь было сооружено нечто вроде крепости. На валу стояли часовые. Штаб отряда помещался в доме паровозного машиниста Кваско, Колиного дяди. Тут же хранились запасы оружия. Изготовлялось оно по чертежам, которые Коля-атаман заказывал своему деду, инструментальщику паровозного депо Табельчуку. Словом, дело было поставлено на солидную ногу.

После одного из набегов отряда на помещичьи озера в управление сновской полиции прискакал посыльный с пакетом от княгини Милорадович. В тот же день к машинисту Кваско заявился сам господин пристав.

– Где ребята?

– А кто их знает. Бегают где-нибудь, может, в солдаты играют.

– А ну-ка, разыщи их. Всыплю вот я им за эти игры. Княгиню до смерти перепугали. Войска, пишет, надо вызывать, разбойники появились.

«Разбойников» нашли с большим трудом. Атамана и есаула потребовали на допрос. Они явились втроем: Коля Щорс, Ваня Кваско и его брат Тима Кваско. Это была неразлучная компания, заводилы сновских ребятишек.

– Это вы, разбойники, распугали всю охрану княгини Милорадович? – спросил пристав.

– Мы, дядя, играем в войну, – ответил за всех Коля Щорс.

– А с кем же вы воюете?

– А мы с японцами воюем, которые наш флот утопили.

– Врете, разбойники, какие здесь японцы?

– Я, дядя, никогда не вру. Если у меня кто соврет, я ему завсегда сам в морду дам, – строго сказал Коля Щорс.

– А кто ты такой?

– Я атаман.

– Атаман? А ну-ка, подойди.

Пристав схватил атамана за ухо.

– Дядя, больно, отпусти, а то укушу, – тихо сказал Коля-атаман.

Пристав быстро отдернул руку и спросил у Кваско:

– Это твой?

– Племянник. Сынок Щорса Александра, машиниста.

– Выдери его, разбойника.

– А за что, дядя, драть меня?

– Не води свою банду на княжеские озера.

– Так мы же, дядя, в войну играем! Разве нельзя?

– В войну можно, а вы революцию устраиваете, на чужое добро заритесь.

– Ничего подобного, – запротестовал Коля-атаман. – Революции только взрослые устраивают… А почему она все захапала – и лес, и речку?

– Поговори у меня… Вишь, какой умный!.. Выдрать! – приказал пристав и на атом закончил допрос…

Драть Колю, конечно, никто не стал…

Девять лет – пора, когда в человеке складывается характер, зреют чувства и особенно прочно оседает в душе виденное, пережитое. Конечно, со своими оценками, своим пониманием. Наиболее цепко хранит картины прошлого зрительная память.

Зимой, как и многие его сверстники, Николай проводил в депо, где часто происходили бурные события. Митинговали деповские, произносились громкие речи… Появлялись казаки на сытых конях с нагайками в руках… Николай об увиденном и услышанном рассказывал дома. Мать испуганно взирала на сына и на отца, сестренки странно умокали. Отец, неразговорчивый сроду, теперь и вовсе был хмурый, морщины не сглаживались на прокопченном лбу. Как всегда, по утрам он одевался в форменное, брал неизменный жестяной сундучок и, тщательно закрывая за собой калитку, уходил на «путя». Отбыв положенное время у остывшего паровоза, возвращался. Дед Табельчук, обычно словоохотливый, уклонялся тоже от объяснений внуку. Скручивая черными промасленными пальцами цигарку, укорял:

– Мал встревать еще в такие дела…

– Дядька Сашка, Васильченковых вон, с паровоза кричал на весь деповский двор: «К оружию!» Это как? В кого стрелять собрались?

– Ну, репьях ты, Николка, ей-бо… Вынь да положь тебе, – обижался незлобиво дед. – Ступай до дядьки Кази, тот все до тонкости распишет…

Николай сам знает, что тот объяснил бы. Но его нет, выехал из Сновска по казенным делам. Пропадал где-то. Явился как-то сам поздним вечером.

Мать уложила уже малых. Отец был в рейсе. Сидели в горнице. Дядя с холода налил из графинчика, к еде не притрагивался. Долго откашливался после водки и все время ворошил волосы. Матери отвечал невпопад. Она добивалась, что станет с арестованными накануне деповскими за устроенный ими митинг…

– А почему казаки не хватают тебя, дядя Казя? – спросил вдруг Николай.

Два крупных, немигающих, черных от лампового света глаза расстреливали в упор. Казимир, трезвея, потянулся было опять к графинчику. Нет, не уклониться от этого взгляда, не уйти и от ответа. Отвечать не только племяннику – и самому себе. Да, почему жандармерия не интересуется его персоной? Окажись он в те дни в поселке, изменилось бы что? Выставился бы на трибуне, призвал к свержению царского режима… А рискнул бы? Навряд… Арестовали членов РСДРП, кто не успел скрыться. Сам-то он таковым официально не числился. Разделять взгляды – одно, а бороться за них… Нет, не взял бы он в руки и оружие. Именно это и мучает его сейчас. Революционная волна захлестнула всю Россию из конца в конец. Идет великая битва труда с капиталом. Видит, волна спадает… А сам-то он с кем? Где его место, на какой стороне? Нет, нет, о месте, стороне и разговора быть не может… Они определены им. Утвердиться только, прочнее стать на ноги.

Потрепав Николая за жесткий вихор, виновато улыбнулся:

– Еще схватят, племяш, казаки… Не всех сразу.

Мать, отругав Николая, проводила его спать.

Пришла пора осиливать грамоту. Зимой и весной братья начали посещать учительницу – Анну Владимировну Горобцову. Молодая, веселая женщина с высокой светлой прической, каждый год с покрова она собирала детей ближних соседей и готовила их к школе.

Читать и писать Николай выучился шести лет, никто с ним не занимался, схватывал сам где мог. Больше возле дяди Кази. Григория не очень влекла учеба, но все же он тянулся за старшим братом.

Дома книг не было, разве что справочник и прочие наставления по паровозам. Зато учительница давала книжки с картинками и крупными буквами. Учила Анна Владимировна не только читать и писать, но знакомила с арифметикой, географией, историей. Нравилось Николаю слушать рассказы учительницы о дальних мирах и странах, о том, как раньше люди жили на Земле. Рассказывала Анна Владимировна увлекательно, живо. Закроешь глаза – видишь американские леса, кишащие зверем, пустыни, вождей краснокожих людей, голых по пояс, с пышными головными уборами из перьев хищных птиц. Сказочные дали манили, захватывали мальчишеское воображение…

Весной пришло время идти Николаю в школу. Этот день в семье отметили, как праздник. Отец, свободный от рейса, оделся в выходную форму. Вырядилась, будто в церковь, и мать. Николай в белой рубахе, суконных штанах и новых ботинках. Пришли и дед Табельчук с бабкой. Николай чувствовал себя именинником, немного смущаясь от всеобщего внимания…

– Ну, Николай, – напутствовал отец, поднимая рюмку, – вот ты, почитай, взрослый совсем, в школу пойдешь. Школа – это большое дело… Мы верим и желаем тебе, что ты к учебе отнесешься со всей серьезностью. Грамотность – ее за плечами носить не надо, а в жизни даже очень может пригодиться…

Николаю, случалось, и раньше бывать у школьной калитки и во дворе, заглядывал в пустой в летнюю пору коридор. Но нынче, придя в школу, испытывал иное ощущение. Чувствовал, что-то изменилось в его жизни…

Пестро одетую детвору выстроили во дворе. На крыльце тесно сбились учителя, среди них возвышался в черном наряде батюшка Николай. Торжество начала учебного года открыл заведующий школой Николай Ильич Шкилевич, учитель арифметики.

Посадили Николая в классе на первую парту, а рядом девчушку – Глашку Новицкую, соседку, что жила напротив дома Щорсов. Николая это немного смущало, но вскоре он привык к ее белым бантам и мягкому взгляду с улыбкой на пухлых губах. Первый день учебы тянулся мучительно долго. Казалось, не будет ему конца. Сидеть в чистом, новом, в не разношенных ботинках, не смей шевельнуться, руки на парту – было пыткой, наказанием. Учителя на каждый урок входили новые, и каждый нагонял страху. У иных в руках указка или линейка. Душные, тесные классы, запах свежебеленных известкой стен угнетали, а за окнами манило голубое небо, легкие белые облачка, напоминая вольную летнюю пору.

Через несколько дней стало легче – и классы вроде бы стали просторными, и парты гладенькие и вовсе не тесные, можно вертеться, пока учитель пишет на доске, да и компания своя, уличная, почти все друзья рядом. Младшие, кому еще не припало в школу, сопровождали по утрам, заглядывали в окна, лезли на забор, открывали двери и бегали стадом по гулкому коридору. Случалось, отпетые озорники утаскивали у сторожа звонок и звонили в середине урока. Среди них выделялся Константин. Тосковал он, не находил себе дома места, до самых холодов провожал брата.

Посещать школу для Николая было приятным занятием. Может быть потому, что учеба давалась легко, быстро решал задачки, управлялся с чистописанием. Дома ему ответили самое светлое место в комнате – у самого окна. Когда садился за уроки, в просторном доме все смолкало, сестренки тихо передвигались на цыпочках. Не касалось это разве только младшей, Ольги, – только она носилась на радостях по комнатам с визгом, задевая стулья и половички. Акулина, старшая, пыталась ее усовестить. На короткое время это удавалось, но вскоре вихрь, поднятый непоседой, снова начинал бушевать…

В налаженную жизненную колею семьи Щорсов, как снег на голову, нагрянула беда. Проглядел Александр Николаевич хворобу жены. Казалось, как все – простужалась, кашляла, потом проходило. Были покашливание и ночные потения. Но к весне все обострилось – подурнела лицом, с обострившихся скул не сходил нехороший румянец. Сомнений не стало – чахотка. Откуда только взялась?

Тесть, подвыпив, сокрушался:

– Не уберег… Не ушел я от нее, треклятой хворобы этой. Весь род Табельчуков наказан. Сидит она, вражина, где-то в глуби нас… Дядька мой, еще помню… Братья, сестры… В цветущие года давила, окаянная. И Столбцы-то кинул из-за того, болота те гнилые. Хотел детей уберечь, солнышком порадовать… Ан нет… Гадюкой выткнула голову…

С весенним теплом Александре Михайловне полегчало. С утра до вечера проводила в саду. Яблони цвели буйно, казалось, розовых сугробов намело. И небо чистое-чистое держалось весь май, днями, бывало, не увидишь ни одного облачка. Не помнила, чтобы так остро воспринимала цвета, запахи. Сжималась душа от мысли, что все это может исчезнуть в один день. Держала эти мысли в себе, не делилась тревогой ни с матерью, ни с мужем… Старалась больше времени уделять детям. Перестала даже журить Костю-сорванца. Умилялась старшим, а малую Ольгу, с рук бы не спускала.

Тепло. Дети играются во дворе. Казалось, в пыли развлекается табун воробушек. Далекие поля розовели в лучах заходящего солнца. Над лугом кружили журавли, поблескивая белыми крыльями. Весенний вечер навевал думы.

«Какая же ты роскошная, земля, – думала Александра. – Весело тебя засевать хлебом. Только то в тебе плохо, что чураешься бедного. Для богатого улыбаешься красотой, его кормишь, одеваешь, а бедного принимаешь только в яму…»

Как-то среди дня постучали в забор. По лаю собак, сбежавшихся со всей улицы, догадались: почтарь. Почтальон вручил письмо. Разбирала по складам, за этим занятием и застал ее Николай.

– Сынок, не пойму чтой-то, так коряво буквы проставлены.

Николай взял письмо, прочел громко, отделяя слово от слова. После длинного перечня поклонов от близких и дальних родственников, чуть не ото всех Столбцов, родственники приглашали на свадьбу племянницы.

С этого часа Александра Михайловна потеряла покой. Ехать, непременно ехать. Ни строгие слова мужа, ни уговоры родителей не помогали. Поедет, и все. А то увидит ли когда?

– Чай, первая свадьба у племянниц, – последний довод выставила она. – Да и родню проведать.

Собралась в два дня. Перекупала детвору, перестирала, перештопала. Прощание с детьми было тягостным, как чуяла, покидает их навеки…

Через неделю вернулись дед с бабкой, отец и дядя. Матери с ними не было…

Лето навалилось сразу, едва отзвенел последний звонок. Ученики, одуревшие от радости, вырывались из классов… Ура!!! Каникулы! Речка, лес…

Радовался каникулам и Николай. Но беззаботность доносил всего лишь до порога: не встречает его, как обычно, мать. Теперь он старший в доме после отца. Покинуло озорство и младших, следят за братом широко распахнутыми, полными испуга глазами. Одна Ольга всерьез ждет мамку.

Отец, вернувшись из Столбцов, не водил детей за нос, объявил:

– Нету больше матери у вас, сироты вы. Померла она. Похоронили мы ее в родной земле… Где родилась, там нашла и покой…

Наедине со старшим покинуло его самообладание. Не пряча набежавшую слезу, неумело обнимая худенькие плечи сына, жалобился:

– Пропадем мы, Николай, без матери нашей… Куда с малыми-то? А все я…

– Не убивайся, варить я умею, Кулюша стирает уже.

После смерти Александры Михайловны домашние заботы легли на плечи Николая с отцом. Помогали и тетка Зося, и бабка, но не разрываться же им на два двора. Частые суточные отлучки приводили Александра Николаевича в отчаяние. Пятеро! Мал мала меньше.

Но самая большая помощь, как всегда, пришла от тестя. Вот уж поистине тесть – светлый ангел Александра Николаевича. Намертво приковала его жизнь к семье Табельчуков. Всю жизнь, как есть, ощущает доброе слово и твердую руку. Как ни тяжело Михайле вспоминать дочь-покойницу, у самого сердце разрывается, а заговорил первым:

– Не бейся, Александр, как муха о стекло. Выход один – надо вводить женщину в дом. Как ни верти, а дому нужна хозяйка, детям мать. Конечно, не все сразу явиться – хозяйка, мать, жена. Чем-то придется и поступиться…

Тесть же навел на мысль, кого можно было бы просватать, назвал дочку Константина Подбело, машиниста. Украдкой Александр стал приглядывался к девушке. Еще моложе покойницы. Видная. Рослая, белолица, кареглаза, с кудрявой шапкой волос. Не вышла вовремя замуж, теперь уж попала в ряд засидевшихся девиц.

Через несколько дней осторожно высказал сомненье тестю: пойдет ли она за него?

– Не беспокойся. С Костеем Подбело, батькой ее, уж обмозговали, – успокаивал Михайло. – Дай срок. Ты детей подготавливай…

Вскоре стал замечать Александр Николаевич, что Подбело оказывает ему внимание, снимает картуз при встрече, а встречаются паровозами, заливисто сигналит.

Все как бы шло по задуманному. Как-то вечером, перекупав малых, уложив их, они, трое мужчин, засиделись за самоваром. Александр Николаевич хотел было начать разговор о предстоящей женитьбе, но совсем неожиданно заметил настороженный взгляд Николая. От этого взгляда вдруг слова, какие собирал он несколько дней, вылетели из головы. Он больше побаивался Константина – ослушник, драчун, жди всегда от него выходку… Но Николай?! Послушный, умница… Понял: именно Николай встанет на пути. Мать любил и больше всех был привязан к ней. Не попадая струей из самовара в чашку, чертыхаясь, Александр Николаевич несвязно заговорил:

– А была бы мать… Не возились мы с вами до полуночи. Накупать надо, накормить, уложить… А там стирки – гора!

– Сам постираю. Ты ложись, чуть свет вставать, – отозвался Николай, искоса поглядывая на неловкие руки отца.

– Ишь, сам он… – ни с того ни с сего обозлился Александр Николаевич. – Сам все не переделаешь. Корова, гуси, куры, индейки. А зима на носу… Две печи топить!

– Вот проблема, – вмешался Константин, не понимая, что так вдруг не поделили брат с отцом. – Дров наколоть да уголь засыпать… Покуда мы в школе, Кулюша доглядит за огнем…

Осенью в школу пошел и Константин. Бегал он туда с охотой, хотя уроки учить ленился…

А время бежало, не стояло на месте. Александр Николаевич больше не начинал разговора о женитьбе. Николая он понимал и не осуждал его. Напротив, выделяя как старшего из детей, равного себе, делился с ним о своих делах на работе, советовался по хозяйству. Наблюдал исподволь, как он отходит, смягчается, мучает его совесть. Но к мысли о мачехе, заметно, непреклонен. Александра Николаевича это и огорчало, и радовало. Какое-то время он готов был сдаться, отступить – вырастит детей один. Нарочно стал избегать на станции Константина Подбело, обходил их двор. А попадется на глаза цветастая голубая шалька, какую любит носить Мария, зайдется сердце. Вот уж седина в голову, а бес в ребро. Тайком, стыдясь даже себя, искал взглядом ту шальку на базаре и в церкви.

Но однажды, возвращаясь от тестя, столкнулся с ней лицом к лицу в тесном переулке. Разрумянившись, прошла гордая, недоступная. На приветствие ответила едва приметным поклоном. Знал, что она согласна выйти за него. Сперва и слушать не хотела. Но со временем уступила. Эта случайная встреча и оборвала все колебания у Александра Николаевича. Твердо решил ввести в дом хозяйкой Марию. Сделает все, чтобы дети ее приняли, чтили. Наверное, кроме старшего. Пусть он один больше всех хранит память о родной матери. Силу он, отец, применять не станет. Втолкует и Марии, чтобы не обижалась и строго не спрашивала.

Как ни сопротивлялась новая родня, но по настоянию Александра Николаевича обошлись без венчания. Поп записал только в брачную книгу. Отмечали брак в доме у невесты.

Возвращаясь из школы, Николай увидел сани с отцом и новой женой… Чуть не заплакал. Не останавливаясь у калитки, прошел в проулок, к деду. От порога заявил:

– У вас жить буду.

Бабка, усаживая внука за стол, наревелась всласть. Помня наказ старика, вразумляла внука:

– Не гневайся, Колюшка, на отца. И его понять нужно… Вырастешь, узнаешь, что в доме без хозяйки пусто человеку. Богу угодно призвать твою мамку… Рук не подложишь.

– Бог, бог… Чахотка задавила ее.

– А воля чья? – не отступала бабка, косясь на образа. – Его, бога.

Вечером, когда стемнело, пришел отец. Не ругался и не кричал, посмотрел тетрадки Николая, поговорил вполголоса с дедом о своем, путейском. Выглядел он каким-то пришибленным. На бледном усталом лице застыла виноватая улыбка. Николаю жалко стало отца. Бабка позвала вечерять. Отец отказался. Собрался уходить. Снимая с гвоздя полушубок, умоляющими глазами посмотрел на сына.

– Нет, спасибо… Дома своя вечеря на столе стынет. Да и неудобно, спрашивает она…

Догадался Николай, что его спрашивает. Не стал ждать уговоров. Молча собрал в сумку книжки. Отец хотел было помочь ему застегнуть пальто – отстранил его руки…

Дома все сидели за столом в горнице. Мачеха, в светлом платье с открытой шеей, встретила в прихожей. Улыбаясь, протянула руку, желая познакомиться. Николай сделал вид, что не понял жест – подал ей сумку с книгами. Пригласили за стол. На столе стоял пирог с яблоками. Заметил, сестренки не чурались чужого человека в доме, переговариваются, а Константин и вовсе присоседился к локтю мачехи. Отлегло малость, ощутив вкус пирога…

Николай жил свободно, никем не опекаемый. К мачехе он относился холодно, называл ее по имени и отчеству, хотя отец требовал, чтобы все дети называли мачеху «мамой». Колю переломить не удалось. У него был не по летам твердый характер.

– Не могу, хоть убей меня – не могу. Я мамку свою помню, – упрямо твердил он отцу.

И все же постепенно новая жизнь налаживалась в семье Щорсов. Девчата как-то сразу, одна за одной, стали называть Марию Константиновну «мамой». У Кости тоже прорывалось, но он умел и без этого слова объясняться с мачехой. У Николая ничего не получалось. Приходил он в себя долго, словно после тяжелой болезни. По привычке, заведенному порядку наполнял кадку водой, таскал из сарайчика дрова, уголь. Отпали варево и стирка.

Пристрастился бегать вечерами к Табельчукам и все чаще оставался и на ночь. Отец не выговаривал. Привечал Николая дядя Казя. Оказывается, он уже много лет «выдумывает» летательный аппарат. На листе бумаги он получается похожим на стрекозу – решетчатые, из планок, крылья, хвост, велосипедные колеса и моторчик на керосине.

– И взлетит? Не упадет?

– Птица же летает… Закон один. Птица, опираясь на воздушную струю, может планировать. Наблюдал орлов? На много верст поднимаются ввысь. Используют воздушные потоки. А что птицу тянет? Взмах крыла. А что способствует так легко и скоро летать? Форма тела. Обтекаемая, гладкая.

Николая раздирали сомнения: выходит, человек может оторваться от земли, полететь? Такое только в сказках, с помощью волшебной силы возможно. А по правде – вранье, выдумки. Никакой волшебной силы на земле нет… Хотя нет, он ведь летал!.. Правда, во сне. Давно, еще когда была жива мама. С кручи, высокой-высокой, расставил руки и полетел. Через реку, над лесом. До сих пор явственно сохранилось ощущение полета…

– А во сне я летал… Я серьезно, дядя Казя, не смейся.

– Наука еще не может объяснить сны. Но полет во сне… Бабка тебе пояснит. Летают дети. Летал и я. Довольно часто. По народному поверью – это значит, что ты растешь. Что-то тут есть…

Окутываясь дымом сигареты, Казимир глядел куда-то сквозь племянника.

– Пока не до снов… Явь! Сколько препятствий у человека! У каждого поколения они есть. И каждое ответственно за их преодоление. Есть они и у моего поколения. И их мы обязаны преодолеть, чтобы они не стали непомерным грузом для твоего поколения. А перед вами встанут свои препоны. Так и движется жизнь из поколения к поколению. Летательные аппараты – одна из последних идей девятнадцатого столетия, так сказать, идея моего поколения. Нам ее и воплощать…

– Я тоже скоро вырасту.

– И на твой век хватит дел. К примеру… Революция! Уже не одно поколение пытается решить эту проблему, бьется за нее. Будут еще биться и твои внуки, а может быть и правнуки. Кое-где она брала верх. Во Франции, например. Народ отрубил голову своему королю, и даже провозгласил республику, но правят страной почему-то не рабочие и крестьяне, а богачи, капиталисты. Я считаю, что у власти в государстве должен встать народ. Это будет справедливо. Управлять должен тот, кто трудится… Но, видимо, не такое простое это дело – революция. Возьми, например, у нас… Хотел народ… Не вышло…

– Я хотел бы что-нибудь сделать хорошего для нашего народа… Для таких как мой дед и отец. В школе учат, что надо уважать власть, любить царя. За что? Мне кажется, что царь и все его окружение – это как изношенная одежда, которая давно перестала защищать от холода, болезней, смерти…

– Рановато тебе, Николай, об этом думать.

– Не рановато… Можно ведь еще раз попробовать революцию устроить.

– Гм, тоже мне храбрый отыскался. Гнев народа десятилетиями копится… Повторит ли твое поколение эту попытку, не уверен. Мое – точно нет…

Всегда так дядька Казя озадачивает. Наговорит, наговорит интересных слов, много непонятных. Нынче, кажись, уловил их смысл. Позапрошлогодние события на деповском дворе не что иное, как революция была. Слесари, котельщики, кое-кто из инженеров встали против царя. Думал, только у них в Сновске. Ого! По всей России. В крупных городах – Питере, Москве, Киеве, Харькове, народ вышел с красными флагами, с оружием. Строили на улицах баррикады, как в той же Франции. Но победил царь. У него казаки, жандармы…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.