Владимир Псарев
Рабы эскапизма. Сборник рассказов

Nunca Más

Здесь я поднимаю вопросы, на которые нет однозначного ответа. И поэтому слишком глубоко я не советую в это погружаться. Мне, как автору, за это немного неловко. Но этот мир, воссозданный мной, серый и тяжелый, как палладий, имеет право на существование. Это моя самотерапия с привкусом помощи незнакомым мне или кому-то из тысячи хорошо мне знакомых.

Я увидел немного неба, и теперь почти всегда молчу. Вчера за день выкурил две пачки – не рекорд, но снова нехорошая тенденция намечается. Только будучи раздраженными табачным дымом легкие могут свободно вдыхать.

Вдыхаю. Перед глазами открываются двери. Двери лифтов в Красноярске, Сургуте или Москве везде одинаковы. А может в Хабаровске? Грустный город, которым никто не занимается. Негры из 90-х убеждают меня, что все мы умрем, несмотря на то, что кому-то из нас пришла зарплата, на которую мы можем купить веселья. Зарплата от тех, кто давно нас съел уже и переварил. Зарплата от тех, для кого эти тридцать тысяч – лишь плевок вникуда. А мы тут о надгробиях для предков, и о надгробиях для потомков. А эти, с прибылью, о своем сьюте. Уже давно ничего не надо? Понимаю. Вырезать всех из души, словно ты солдат под присягой – так проще. Снять с себя ответственность за всех родных – так проще. Заплатить? Нет. Заплатить картой? Дважды нет. Кость творца очень близко. Кость такого же смертного – нет. Она очень далека. Она эфимерна. Все вокруг шутят. Никто ничего не чувствует, кроме тебя. А люди иные любят нервы щекотать. А тут такие, как мы, выдумываем. Господь всех спасет в любом случае. И вас, и меня. Даже если вы ни во что и не верите.

Сарказм, скажете? Ну да, он самый. Но раз вы его прочитали полностью, значит, не пропащий. И много чего слышали и видели. И вам стало интересно, чем все закончится вот здесь? Так слушайте. Закончилось оно чем-то невнятным, как и в реальной жизни, но в то же время очень многим. Если начать вдумываться, конечно. Если не начинать, то это лишь бездарность. Но мы попробуем. Авось что-то и выйдет.

***

Для кого-то 98-й, а для кого-то 08-й. Тот, кто у власти, тогда еще не устал. Была надежда на то, что сверху нас, заблудших, но не пропащих, поправят. И нашим родителям помогут. Наступил две тысячи пятнадцатый. Такой же безнадежный, если честно, но мы его видели крепче. Нам казалось, что мы сами все сможем, пока не началась реальная жизнь.

А сейчас я проснулся в Шадринске. Маленький город среди лесов и полей. Тара, Братск, Свободный. Любое название подставь – это оно. Весной здесь не пройти, а весна как раз. Шаг за черту, и видишь неприкрытую действительность. Черту, за которой слабому точно не выжить. Я перед ней, но вижу то, что за чертой, и за нее не хочу. Вышагиваю из гостиницы. Чистый спирт, чистый мат. Пьяным я бы тут чувствовал себя в своей тарелке. Но не чувствую, потому что давно не выпивал. Грязь с подошвы соскальзывает на асфальт. Довоенный дом слева, в котором ты жила, а справа отделение полиции, которое привели в порядок. Да, силовики живут, как и всегда.

Ночь измучила. Восемь утра. Курю на набережной, которую наблюдал еще тогда, когда не курил. Две тысячи пятнадцатый год. Мы с Дашей продирались сквозь какие-то заросли к берегу, и я твердил ей, что буду ее любить всегда. Я и сейчас люблю. Уже по-другому, но… Но она видит это совсем иначе. Вот я делаю шаг от берега, и уже читаю стихи Шпаликова о том, что нельзя возвращаться в былые места. Было это шесть лет назад. А теперь я их не читаю, а лишь твержу суть. Нельзя. Никогда не возвращайся. Я не знаю, зачем сюда приехал. Посмотрел Даше в глаза столько лет спустя и вернулся на ее Родину. Но ничего из прошлого не увидел.

Я шел по старому городу, словно по полю боя. Купил на сдачу сигарет. В ларьке женщина неприветливо на меня смотрела. Я ей ничего не должен, но она смотрит, будто знает, что все это я прячу от мамы. Не прячу больше. Смотрит и считает каждый рубль, щелкает счетами.

Вот передо мной та же отмель. Здесь Даша клала мне на голову плечо, и обещала что-то. Или в чем-то сомневалась. А я, вернувшись потом в свой родной город, представлял себе, что иду по нему с ней. Невидимый доктор ушел в запой и не помог той, чью плаценту он обещал защищать. Я это и спустя шесть лет чувствую, только мне больше нечего с этим всем делать. Я прочувствовал все песни, которые тогда слушал, но мне они больше не нужны. Мудрость пропащая. А мне всего двадцать два. Я – есть, но мне не за что себя приделать к полотну мироздания.

Раздал мякиш булочки, купленной в ларьке, голубям, и почувствовал, что люблю их. Пес выпросил середину хлеба с маковыми зернами, и я отдал. Самому есть нечего, но я теперь радостный. Потому что порадовал всех. Порадовал ли меня кто-то сегодня? Нет. Я сам напитался через радость других. При том – не людей. Я одинок, сколько бы олимпийских медалисток на моих коленях не посидело. Я одинок, сколько бы салонов такси я не обкатал по всей стране. Это кричит сквозь меня из Калининграда и из Владивостока.

В одиночестве нет места двоим. Потому человек, вкусивший его, переболевший признанием и разочарованиями в себе окружающих, выгоняет всех, кто проявляет к нему заботу. Теперь это только его территория. Очертил вокруг мелом, и не пускает бесов. А бесы нынче все, ибо когда-то все они были слишком хорошими.

Здесь греча сеется, и я во сне все эти годы видел тот берег, где что-то обещал. И понял, что больше никогда. Больше никогда не смогу пообещать в том моменте. Больше никогда не смогу так полюбить. Больше никогда. Просто больше никогда. Стихи не прочитать. Молодость прочавкал среди мнимых пьяных львиц, отпустив всех львиц настоящих. В жизни нет гармонии, но есть гармония в музыке и есть она в литературе. В последней оставляют свои слюни все, кому больно среди тех, кому совсем не больно.

Шесть лет назад я тоже был среди литературы, но не так это чувствовал. Зато сейчас я чувствую, что наполнялся уже тогда. Я копил, чтобы подсознательно все переварить и извергнуть. Только через боль постигается значимое. И пусть иногда хочу ни во что не верить, как Игорь Летов, но верю. Сжимаю себя. И сидя каждое лето на капоте машины среди пшеничных полей надеюсь, что люди действительно стремятся к любви настоящей.

Но давайте вернемся в начало истории. Сегодня я вышагнул с крыльца гостиницы чужого, но родного в прошлом, города. Соскреб грязь с ботинок, вдохнул в легкие что-то кроме дыма. Шесть лет назад город не казался старым, хотя таким он казался нашим родителям. А сейчас новая набережная кажется чем-то чужеродным посреди воспоминаний уже нам. Прикоснулся к стене дома из минувшей эпохи, и услышал голоса тех, кого уже нет в живых. Собрал их за тысячу миль вокруг, и услышал. Я не услышал, что именно они говорят, но сам факт прикосновения к жизни массы безликих мне показался очень важным.

Я нашел по памяти то место, где мы с тобой сидели шесть лет назад. Разгреб влажные ветки и соорудил себе зрительский зал. Сижу один, и так неинтересно. Сижу сам, вдыхаю. Шесть лет назад клялся себе не курить, а теперь тяну эту горечь. И теперь намного холоднее, чем в том июле. Просто горизонт, и просто земля перед ним. Просто река режет сотни километров пустошей. Но теперь эта река сквозь года мне кажется особенной. Исеть вяжет меня со мной исчезнувшим на всем своем протяжении.

И вдруг так радосто стало, что в две тысяси двадцать первом я уже не увижу тебя на той кухне. На той кухне все до сих пор расставлено именно так, как и должно быть расставлено. Каждая чашка на своем месте. И растаявшее мороженое я протягиваю тебе именно так, как нужно. И я ничего не хочу менять там, кроме того, что это нужно было попытаться сохранить не только в памяти. Но может тогда и не получилось бы ничего с литературой? Или черт с ней? Нет, вообще не хочу сейчас ничего переставлять. Оставлю каждую чашку на прежних местах. Или хочу менять, но просто не могу, а потому убеждаю себя в том, что не хочу?

За окном твоей родительской кухни навечно останется тот же Преображенский собор, который точно перестоит все построенное вокруг. Около него все выложили плиткой, но сам так и не побелили. И сквозь голые ветви под свинцовым апрельским небом он видится мне иллюстрацией заветренности моей юности.

Я случайно встретил твою маму на улице. Она меня не узнала. И мне стало настолько больно, что я перебирал вслух себе под нос случайные слова, будто душевно болен, лишь бы перебить мысли. А она растворилась в годах. Лишь вспышка, а мне вдруг важно. Я помню, как она стояла, облокотившись о столешницу, и благословляла нас. Была заметно моложе. А теперь это лишь эпизод. И никогда больше.

Сижу уже на другом участке берега. Сейчас у тебя округлились бедра, и теперь в тебе намного больше женщины, чем я мог себе представить. Теперь в тебе больше матери, чем я мог себе воображать в шестнадцать. В тебе намного больше всего. И все те обещания обрели намного больший смысл. Но теперь от них нет никакого толка. Потому что я одинок, сколько бы званых ужинов не посетил. Мне все еще кажется, что после нашего с тобой лета меня навсегда изменило. Я сам сломал и себя, и свои мечты. Предал любовь, и сколько бы за ней потом не гнался, оставил ее в две тысячи пятнадцатом. Я много структуризировал все это, пытаясь определить, не кажется ли мне все это. Нет, это не юношеское давит, и не чувство вины. Давит настоящее чувство, которое не было смешано вообще ни с чем, но которое я утратил по отношению к себе же. Давит опыт. Опыт, которому ты благодарен, всегда имеет высокую цену. Иной же опыт растворяется быстрее сигаретного дыма.

И вот я поднимаюсь с земли, отряхиваюсь. Прокручиваю в голове тысячу моментов счастливых, бывших за эти шесть лет, и понимаю, что готов их обменять на жизнь с тобой. Готов не стать тем, кем я стал, чтобы все эти шесть лет быть просто счастливым, а после еще быть счастливым полвека. Мое несчастье, которое превратилось в автографы людей, которые не знают мою предысторию, не стоит всех этих страданий. Поэтому я не завидую тем, кто просто радуется каждому дню. Я счастлив, что они не прожили моего, и если они чего-то здесь не понимают, я тоже счастлив.

Может, мы бы остались вместе, пережили "кризис третьего года", из которого только два пути, и пошли по самому вероятному из них – пути безысходного принятия друг друга, когда по отдельности уже страшно, а вместе не так уж и противно. Но раз этого не случилось, что-то будет изнутри съедать меня. Что-то, что мне не хотелось бы кормить.

Тропа выстилается передо мной. Я дохожу до моста, но иду по правой его стороне. Впервые в жизни. Перехожу Исеть. Теперь я в Шадринске, в самом его центре. Ступаю в грязь, обтираюсь. В следующий раз пытаюсь идти аккуратнее, но снова пачкаюсь. И снова обтираюсь. Это житейские сложности. Они меркнут перед тяготами психологических испытаний.

Замер весь мир, и перо в руках. Плохо? Плохо. Я заперт в себе, как в четырех стенах. Завтра начнем летать? Давай хотя бы сегодня выспимся. И пусть нынче у некоторых я все сомнения отнял, что гнилой, как труп, и рот свой не стоит открывать мне – ведь как открою, вру. Не знают они, как можно любить нескольких, каждого по-своему, или хоть кого-то, кроме себя, а не тонуть в ревности. Не знают, чем кормить чертей внутри. И всех, кто открывается, считают психами. А я буду открываться. Буду продолжать перемешивать жизнь мою, жизнь людей мне хорошо знакомых в одну массу, в которой будет уже не отделить одну реальную судьбу от другой. Я буду любить. Как бы мне ни было темно говорить обо всем этом.

Это значит, что теперь я взрослый? Вернусь еще через шесть лет в Шадринск, и почувствую что-то? Как долго еще удержусь на плаву? Найду ли что-то? Выпрошу ли у чертей индульгенцию? Что я скажу в тридцать? Может быть совсем другое. Может быть расслаблюсь и обрету покой, и над этим буду смеяться. Но я всегда буду знать, что никогда больше. Мы все проживаем лишь один раз, и вообще ничего не сможем вернуть. И даже через десять лет будет происходить то, что я не верну через двадцать. И ты тоже. Никогда больше. Это та фраза, которая должна вращаться в голове, даже когда давит рутина. Никогда больше. Никогда.

В сентябре, когда мне снова станет больше лет, я вновь пойму, что наших планет нет давно. И снова не захочу ничего праздновать. Потому что праздновать и нечего. Отдаление от мечты? От любви? От юности? Что празднуем? Кого развлекаем? Дай Бог, чтобы вам было кого и ради чего. И хоть это и противоречит фразе "никогда больше", и надо бы куда-то рваться, хватать моменты, но этого я уже не могу. Лично я. И теперь уже. А вы, я верю, можете.

И по традиции я это не корректировал. Если что, я оставляю это другим, у кого будет к этому тяга. Оставляю тем, кто сможет это воспринимать без личной боли. Корректировать должен тот, кто не понимает, о чем речь. И такие формальности я оставляю именно им.

Внутренняя Монголия

«F31.8»

Двери клуба, в вестибюле которого кому-то качественно раздавали люлей, не закрывались. Поток людей позади двигался, обгонял, толкал в спину. Макс на секунду остановился на входе, но понял, что это небезопасно. Подвыпившие толкнут, и сами же тебя в этом обвинят, и пойдет-поедет. Напротив остановился черный "Фантом", и за опустившимся задним стеклом показалось знакомое лицо. Улыбалось. Человек махал рукой, приглашая в салон. Макс сел в открывшуюся перед ним дверь. Музыка давила на перепонки и грудную клетку. Человек на заднем попросил водителя убавить:

– Ну как ты?

Макс что-то кратко сформулировал, положил затылок на подголовник и попросил музыку вернуть. В панорамной крыше над ним ночной космос. Кожаный салон цвета коньяка роскошен, но холоден. То ли алкоголь в голову ударил, то ли наступило просветление по причине его же неожиданно угнетающего действия, но Макс принял решение сходить впервые за долгое время к целителю душ. Нет, не в церковь.

***

– Я плачу вам за то, чтобы вы слушали и не мешали.

– Не мешал чему? – спрашивал серьезный мужчина в очках.

– Сходить с ума.

– Хорошо. Я слушаю.

Макс осекся от неожиданного безусловного принятия его просьбы. С детства он не привык к такому. Сначала мама убеждала его, что он всем мешает. Потом эти установки подкрепили неудачи на личном фронте и первые ссоры с близкими друзьями: "Отброс, отброс, отброс".

– О чем вы думаете?

Максим молчал. Затем выдавил:

– Отброс.

– Вы считаете себя отбросом?

– Не знаю, но самые близкие всегда мне пытались это внушить, – парень немного наклонился вперед, поставив локти на колени. – Понимаете, до какого абсурда дошло? Я за прошлый месяц "поднял" пять миллионов, а вчера не мог поднять себя с пола, потому что я – отброс. Вдруг подумал про это и впал в такое уныние… У меня есть девушка, но я не могу поднять себя с нашей постели по утрам, потому что я…

– …Отброс, – перебил доктор.

– Да, вы меня понимаете. И я даже не могу переехать к ней, или забрать ее к себе, потому что я – отброс. Комплексы, комплексы, комплексы. Так много мыслей в голове, но ни одной точной формулировки, кроме этого одного проклятого слова. Я все время сомневаюсь в том, кем я являюсь, и главное – что я могу. Какое-то расстройство идентичности что ли…

– Вы понимаете, почему мама так делала?

– Потому что сама ничего не смогла реализовать из того, что хотела бы. И я всегда был тем, об кого точить когти легче. Это как пьющий отец, который герой только дома, а герой должен воевать, и он бьет жену. Женщины же применяют психологическое насилие. Маме, как я полагаю, не хотелось, чтобы я был меньшим неудачником, чем она.

– Вы не хуже меня разбираетесь, кажется.

– А вы и не первый мой психотерапевт, – с ноткой гордости в голосе произнес Макс.

Помещение казалось мрачным из-за плотно задвинутых жалюзи. Интимная обстановка. По углам скучающие в полутьме фикусы, на столе стаканы с водой, чистая бумага.

– Tabula rasa, – блеснул знаниями латыни Макс, зациклив внимание на ней.

– Вы употребляете наркотики?

Максим не отвечал. На секунду поднял глаза на доктора, и словно продолжил пересчитывать белые листы.

– О чем вы задумались? – настаивал психотерапевт.

– Я задумался о том, употребляют ли они меня, или я их, – Макс хищно улыбнулся.

Доктор не понял шутки или просто не оценил. Взрослый человек.

– Юмор, – уточнил молодой человек, но разрядить обстановку это не помогло. – Нет, не употребляю.

– Давно?

– Точно не помню, но и ни к чему это. Мне и без них терпимо. А что можно считать наркотиками? Давайте договоримся о терминологии.

Доктор начал что-то перечислять, хитро щурясь.

– А алкоголь? Никотин?

– Вполне.

– Ну тогда да, – впалые щеки только подтверждали теорию.

– Вы понимаете, как работает алкоголь?

– Объясните мне. Может, вы это сделаете лучше других.

– Алкоголь сам по себе не несет в себе ничего положительного и полезного. Он лишь выдавливает из вас последние капли эйфории, но затем организму нужно время, чтобы вернуться хотя бы в то шаткое состояние, в котором вы можете жить. После похмелья часто наступает сильная апатия. Это абсистентный синдром – период, когда тело и разум накапливают то, что из него вытянули силой. Потому спирт никогда не сможет вывести вас из депрессии. Это я так, простым языком вам.

Макс внимательно слушал, и под конец даже начал улыбаться:

– Понятно все, собственно. И вы ничего нового не сказали. Дешево, очень дешево.

– А правда и не должна дорого стоить.

– А что поможет?

– Смена окружения и рода занятий. Вы помните, чем вы мечтали заниматься раньше?

– Только сейчас это уже совсем неважно, – было заметно, что Макс совершенно не настроен обсуждать такие вещи, и доктор это понял.

– Мне отвечать не надо. Себе ответьте. Можно попробовать что-то еще. Вы ведь понимаете меня?

– А таблетки какие-нибудь новенькие?

– Таблетки тоже вас не вылечат сами по себе. Только комплексная терапия. Любые таблетки дают лишь ресурс, с которым вы сможете прийти к позитивным изменениям. И я могу вам в этом помочь.

Макс смотрел на психотерапевта как на наивного мальчика:

– Вы хотите вылечить меня от желания доказывать свою любовь и ненависть дуракам?

– А как мы пришли к такой установке? – удивился врач.

– А очень просто – человек, которого унижали, хронический боец за чужое одобрение. Вы сможете меня от этого избавить?

– А, вы это имели в виду? – собеседники синхронно почесали небритые щеки. – А почему вы тогда не боретесь?

Фраза прозвучала неприлично остро, и Макс даже на мгновение оскорбился, но потом понял, что показать оскорбление – это снова начать доказывать свои чувства. Или просто стало неважно. Объективный ответ сам собой попал на язык:

– Потому что у меня заканчиваются эмоции, которые можно было бы доказывать. Вы только попробуйте дать мне ресурс, и я сразу же за это примусь. Потом снова устану, выпрошу у кого-то ресурс, и этот инструмент самобичевания будет вращаться подобно балисонгу.

– Чему-чему?

– Нож-бабочка.

Доктора шокировала правильно построенная речь и ясность ума, совершенно несвойственная людям с депрессивными расстройствами, находящимися при этом вне стадии ремиссии:

– Вы и сами лучше меня анализируете свое состояние. Может есть вопрос, в котором вы еще не разобрались?

Макс задумался, пробурчал себе под нос отрывки слов, но решил скатиться в иронию:

– Пожалуй, мне удобнее в вас видеть того, кто просто хочет постоять, покурить рядом. А мешать сходить с ума не хочет. Да, именно так. Мне больше нужен собеседник, который не будет меня упрекать, чем психотерапевт. Но ирония в том, что именно вы – лучшие среди таких собеседников.

Терапевт не нашел, что ответить, и сместил фокус диалога:

– Может, поговорим о ком-то из других ваших близких?

– О, это можно. Есть у меня друг один. В принципе, он у меня действительно один. Остальные – знакомые скорее, или партнеры по разным движениям. Никитой зовут. Но смысла говорить о нем так же нет.

– Почему?

– А он тоже из поколения "Полный пролет".

– Расскажите подробнее, пожалуйста, – доктор положил подбородок на тыльную сторону правой кисти, уперев локоть в край стола.

– Вид у вас максимально заинтересованный, конечно, доктор. Расслабьтесь немного, пожалуйста, а то переигрываете.

Доктор принял обычную позу, и после Макс продолжил:

– Вы слышали о такой теории..? Как бы это даже сформулировать..? В общем, если из семьи в детстве уходит мать, то ребенок становится алкоголиком, а если отец – наркоманом. Слышали?

– Есть такая тенденция, – кивнул терапевт.

– Никита – страшнейший в своем роде наркоман. И человек, в общем-то, отвратительный. Даже слишком. Он настолько отвратителен, что этим и прекрасен. Он отвратителен в мыслях, в поведении по отношению к себе, и в саморазрушении абсолютно фундаментален. Так вот, – Макс улыбнулся правым уголком губ. – Он настолько отвратителен, что сам понимает – никакого права кого-либо критиковать у него нет. Только поэтому мы дружим, вероятно. Хотя я буду говорить лишь о себе, – Макс ткнул пальцами обеих рук в грудь. – Почему он со мной дружит, я не знаю. Я не так отвратителен.

Это рассмешило доктора:

– А что именно он делает?

– Расскажу одну историю… Хм, да, одну.

– Прошу, – одобрил доктор.

– Были времена, когда он еще ни про передозировки не узнал, ни про то, что на медицинских препаратах сидеть можно не хуже, чем на том, на чем любили сидеть в его окружении. Ну так вот. Никита только начинал, открыв для себя забавный способ скрываться от своих мыслей. То, что этот способ не работает, а лишь медленно убивает, он тогда не понял, и употреблял по наивности. Это сейчас стало его выбором, а тогда было чуть поэтичнее. Денег ему не хватало все время. Даже сильнее, чем позитивных эмоций, и, надеясь получить хорошую работу в будущем (оставим на его совести такую самонадеянность), пришел к тому, что задолжал огромную сумму денег, точно не помню. Главная проблема алкоголя – сознание умирает раньше тела, но это происходит грубовато, и есть реперные точки, в которых еще можно остановиться самому. Наркотики хитрее – они тонко надрезают саму грань осознания зависимости от них, и способны вынести весь дом во всех смыслах, а ты будешь считать, что все так и должно быть.

Макс остановился. Поскоблил указательным пальцем правой руки нос, облизнулся. Продолжил:

– Ну так вот. Задолжал он крупную сумму денег. Пришли к нему судебные приставы, а дальше просто умора, простите. Он им заявляет: "Вот сломанный тостер, советский сервиз и две пачки сигарет". И ведь реально ничего ценного, кроме его собственной жизни, в квартире не было, хотя и это в тот момент всем казалось спорным. Даже квартира-то не на него записана, выселять неоткуда. Свобода – просто не высказать. Хами сколько хочешь. Однако исправительные работы назначили. Там таких было много, как вы понимаете. Они, чтобы не скучать, организовались. Ну, вы тоже понимаете, да? Перевели в другую колонию, но история повторилась. За исключением одной пикантной подробности – там он еще и буянил. Сейчас Никита пытается держать середину. Успокоился. Но наркотики вынесли еще не все. К слову, его дурной пример и заставил меня покаяться. Один на один с собой я бы точно ничего не понял.

– А дурного примера с алкоголем не было? – уточнил доктор.

– Такого – нет.

– А давайте все-таки вернемся в начало истории, – робко попросил доктор.

«ONI»

Шесть месяцев спустя

Алкогольное опьянение – как участие в несогласованном митинге. Сначала вы с боевыми товарищами, которые на утро оказываются не такими уж боевыми или не такими уж товарищами, воодушевленно прыгаете на щиты полиции, поднимаете забрала тех, кто заведомо вас сильнее, а на утро оказываетесь в автозаке Росгвардии, и хорошо, если не под ним, и начинаете выгребать последствия.

Повсюду метровые сугробы, которые не замечают ровно до тех пор, пока они не начнут таять и топить все дворы. Макс вывалился из такси и, даже не пытаясь держать равновесие, выписывал циркуляции, плавно приближаясь к подъезду. Магнитный брелок скоблил и скоблил по замку, но дверь не открывалась. Сфокусировав себя, опомнился – в руках ключ от дома девушки. Выронил. Поднимая его, упал сам, но быстро встал, облапав дверь:

– Ясно.

Другим ключом все-таки пробился. Вместо пассажирского лифта приехал грузовой. Упал в него, и поднимался с пола всю дорогу до девятого этажа. Ту минуту, которая оказалась между открытием дверей лифта и дверей квартиры, вспомнить невозможно. Опорожнил желудок от остатков возлияний в раковину, но забыл замыть. Мозг, освежившись, вдруг подкинул мысль – мало. Вытащил из-за пазухи флягу, но смог выцедить только один глоток.

Убить себя из своих же денег, зато красиво и со вкусом. Хотя эти понятия очень интимные. Кто-то не сочтет красивым умереть от алкоголизма в собственных биологических жидкостях, оправдав это детскими психотравмами.

Голоса лезли в голову и спорили об экологии, мировом кризисе и припоминали прошлые изречения, неаккуратно оброненные. Голоса подбирали рифмы на слова, а зачем – неизвестно. Вернее не голоса, а навязчивые мысли. Параллельные потоки сознания, которые самому остановить никак не получается. На просторах внутренней Монголии для них всегда достаточно места.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.