Преподобный Иустин Челийский (Попович)
Философские обрывы

Рекомендовано к публикации

Издательским советом

Русской Православной Церкви

ИС Р21-102-0041

ДР. ЈУСТИН СП. ПОПОВИЋ

ПРОФЕСОР УНИВЕРЗИТЕТА

ФИЛОСОФСКЕ УРВИНЕ

München · 1957

Перевод выполнен в обители преп. Иова Почаевского (Мюнхен) под редакцией митр. Марка (Арндта).

Издается с благословения игуменьи Гликерии, настоятельницы монастыря Челие (Валевская епархия Сербской Православной Церкви)

© Митр. Марк (Арндт), предисловие, общая редакция перевода, 2003

© Монастырь прп. Иова Почаевского (Мюнхен), перевод, 2003

© ООО ТД «Никея», 2021

Предисловие к первому изданию

Преподобие отче Иустине,

моли Бога о нас!

Наш авва, о. архимандрит Иустин, родился на праздник Благовещения в 1894 году, скончался в тот же день Благовещения в 1979 году и в миру носил имя «Благое». Эти знамения не случайны. Поистине, о. Иустин стал новым благовестником христианского просвещения и светоносцем в безбожном мраке ХХ века. О его огромном вкладе в богословскую мысль нашего времени свидетельствуют его книги, статьи и проповеди, переведенные ныне на разные языки.

Отец Иустин любил русский православный народ, его благочестие, русское богословие, русскую православную культуру. Он, естественно, был близок русской церковной эмиграции в Сербии и ее выдающимся представителям, влившимся в жизнь православной Сербии. К первоиерарху Русской Православной Церкви за границей, митрополиту Антонию (Храповицкому), которого он лично знал и высоко чтил, о. Иустин питал горячую любовь.

Он преподавал в Битольской богословской семинарии вместе с тогдашним иеромонахом Иоанном (Максимовичем), будущим святителем Шанхайским, ныне прославленным нашей Церковью[1]. Отец Иустин был уверен в святости владыки Иоанна задолго до его прославления.

Отцу Иустину было предложено епископство, но он воспользовался правом монаха отказаться от этого церковного послушания.

Когда власть в Югославии захватили коммунисты, он был вынужден покинуть пост профессора Богословского факультета при Белградском университете и затем, после скитаний, нашел постоянное убежище в женском монастыре Челие, близ города Валево. Долгие годы о. Иустин не имел права покидать монастырь – там он жил фактически под домашним арестом. Но безбожники его боялись, а монахини делали все для того, чтобы о. Иустин мог служить ежедневно и посвящать время и силы труду над «Житиями Святых» и «Догматикой». С Божией помощью, заботами мудрой игумении монастыря Челие, матушки Гликерии, многие труды о. Иустина были опубликованы еще в тяжелые годы коммунистического ига.

Отец Иустин был негласной совестью Сербской Церкви. Официально о нем не говорили, но на деле все считались с его мнением. Нередко он сам из своего монастырского уединения выступал на злободневные темы церковной жизни. Самым ярким свидетельством такой его деятельности является книга об экуменизме. Но не только книги стали вкладом о. Иустина в богословие нашего времени. Он принес Церкви живое одушевленное приношение: его любимые ученики стали архиереями Сербской Церкви, свято хранящими заветы своего аввы.

Обложка первого издания «Философских обрывов». Белград, 1957·

Факсимиле рукописи преп. Иустина: Начало предисловия к книге «Философские обрывы».

Факсимиле рукописи преп. Иустина: Завершение предисловия к книге «Философские обрывы» (1955 г.).

Факсимиле рукописи преп. Иустина: Окончание последней статьи книги «Философские обрывы», «Серна в потерянном раю».

На страницах журнала Германской епархии «Вестник» издавна публикуются труды о. Иустина, самого глубокого богословского мыслителя и писателя нашего века. В средоточии его молитвы и мысли стоит Богочеловек и Богочеловеческий путь христианина.

Язык о. Иустина своеобразный, исключительный, обновляющий, безбоязненный, творчески новый. Мы, знавшие о. Иустина лично, читая его творения, всегда слышим его незабываемую живую речь. Отец Иустин, можно сказать, всегда проповедовал всем телом, всем существом своим, он весь участвовал в этом, целиком переживая то, о чем говорил. И этот живой характер сильно чувствуется в письменных трудах его. Незнакомому с автором человеку эта черта может мешать. Но просим его вдуматься и вчувствоваться в особый стиль, в богочеловеческий мир о. Иустина и его окружения – и тогда читатель будет вознагражден причастием боговдохновенному богословию.

Когда мы, ученики его, совершали над о. Иустином, предсказавшим свою кончину именно на день Благовещения, за несколько дней до этого Таинство елеосвящения, то, по словам нынешнего епископа Захумско-Герцеговинского Афанасия[2], заметили, что наши молитвы об о. архимандрите Иустине постепенно «превращались и менялись в молитвы ему и Господу его и нашему о нас грешных». Это чувство усилилось во время отпевания, на которое собралось множество священнослужителей из самой Сербии, из Греции и других стран, богословов сербских и иностранных и несметное число верующего народа. Многие чувствовали, что о. Иустин жив. Хотя о. Иустин пока не прославлен, уже появляются иконы его, и православные в разных странах почитают его как святого[3].

Святым Господь открывает будущее. Ныне на наших глазах сбываются пророчества о. Иустина об агонии гуманизма. Он ясно видел, что Европа «минирована вулканическими противоречиями», которые не могут разрешиться ни огнем мировой войны, ни падением тоталитарных коммунистических режимов. И вот уже на наших глазах эти противоречия взрываются смертоносными бомбами в Сербии[4]. Сегодня на земное отечество о. Иустина ополчились не турки, не нацисты и не безбожники-коммунисты, а цивилизованные «гуманисты». Бесстыдно обнажается богоотступническая суть человекопоклоннической западной культуры, трагический портрет которой дан на страницах «Философских обрывов».

Сегодня не только Сербия, но и Россия находится «на опасном водоразделе двух культур», двух миров. От выбора между ними зависит, говоря словами о. Иустина, судьба «народной души и во времени, и в вечности».

Мы надеемся, что предлагаемая книга сербско-вселенского златоуста откроет перед русским читателем возможность истинного – в духе автора – приобщения к спасительным сокровищам богочеловеческого, православного мира.

Преподобне отче Иустине, моли Бога о нас!

Марк, архиепископ Берлинский и Германский[5]

Светлая седмица 1999 г.

Предисловие переводчиков

Предлагаемая читателю в русском переводе книга архим. Иустина (Поповича) «Философские обрывы» представляет собой сборник статей, написанных, как замечает сам автор, «в промежутке между двумя мировыми войнами» и опубликованных в разное время в сербских периодических изданиях («Пут», «ХришЬанска мисао», «ХришЬанско дело», «ХришЙански живот», «Светосавле», «Весник СПЦ», «Богословле» и др.).

Некоторые из этих статей входят в состав главного богословского труда о. Иустина – «Догматика Православной Церкви». Отдельные главы «Философских обрывов» вошли впоследствии в другие сборники и были переведены на разные языки.

Сборник был составлен и подготовлен к печати самим о. Иустином еще перед Второй мировой войной, однако в свет книга вышла только в 1957 г. в Мюнхене. Впоследствии о. Иустин обнаружил в этом издании 143 опечатки (от пропущенных фраз и слов до отдельных букв), список которых был опубликован в репринтном издании «Философских обрывов», вышедшем в Белграде уже после кончины автора, в 1987 г. Все эти исправления учтены нами при переводе, устранены также некоторые неточности в ссылках на источники и в цитатах. Переводчики и издатели выражают глубокую признательность потрудившемуся для этого издания профессору Богословского факультета Мюнхенского университета д-ру Константину Николакопулосу, который держал корректуру цитат на греческом языке.

* * *

Каждый переводчик текстов о. Иустина сталкивается прежде всего с особыми трудностями, неизбежными при переводе святоотеческого письменного наследия. При переводе художественной литературы наилучший результат достигается тогда, когда переводчик «конгениален» автору. При переводе литературы святоотеческой для достижения подобного результата требуется сопричастие святости и сродство духовного опыта. Когда такая предпосылка отсутствует, перевод, естественно, будет уступать оригиналу. Существует и другая особенность, усугубляющая переводческие проблемы и дающая переводчику еще один повод для смирения: богословские труды о. Иустина – это тексты в равной мере и «поэтические», и «научные»; в них богоустремленное чувство и мысль равно свободно выражаются и в философском построении, и в поэтическом приеме. Богатая философская и лингвистическая эрудиция автора – неотъемлемая составляющая его индивидуального стиля. Стиль этот неповторим и узнаваем, он остается неизменным на протяжении десятилетий и почти не зависит от «литературного жанра»: и в проповеди, и в научной штудии звучит тот же самый живой голос аввы Иустина, та же интонация – исповедальная, молитвенная, учительная, – когда от избытка сердца глаголют уста, износя благое сокровище к назиданию и усовершению душ внимающих.

Отнюдь не полагая своей целью анализ трудов о. Иустина, мы хотели бы обратить внимание читателя на некоторые особенности его литературного стиля, которые в той или иной степени возможно было передать в русском переводе. Отметим прежде всего удивительную свободу обращения со словом – ту благодатную власть над тварным человеческим словом, которую даровал Своему верному служителю не-тварный Логос Божий, Бог Слово, Господь наш Иисус Христос. Эта власть и свобода проявляется разнообразно, и не в последнюю очередь в словотворчестве. Тексты о. Иустина изобилуют неологизмами, он непринужденно изобретает новые слова, с одинаковой легкостью используя материал всех языков, которыми владеет. Приведем только несколько примеров: многочисленные слова типа Всерадость, Всеистина, Всесмысл и т. п., образованью по образцу слов с префиксом παν- в греческих богослужебных текстах; гляйхшальтунговать – новоизобретенный глагол от немецкого слова Gleichschsaltung (=насильственное приобщение к господствующей идеологии), которое вошло в язык из сферы политики; апироцентризм – философский термин, образованный от греческого слова απείρων (бесконечный); мысленность (мысли) – существительное, передающее тончайший оттенок рефлексии, мысли о мысли; никогданезавершенность или ничемнезаменимость (sie! в одно слово) и т. д.

Такие неологизмы мы постарались сохранить в переводе неизменными, насколько родственность русского и сербского языков позволяет это сделать.

Часто автор использует для одного и того же понятия слова из разных языков – славянского, греческого, латинского и т. д. Такое словоупотребление весьма информативно: оно позволяет дать аллюзию на тот или иной образ мышления и мироощущения. Например, когда о. Иустин в одном месте говорит «универсум», а в другом – «вселенная» или в одном месте – «существование», а в другом – «экзистенция», это, как правило, отнюдь не случайность. Часто слова латинского происхождения указывают на принадлежность данного суждения или явления западноевропейскому философскому или культурному контексту. Такие и подобные им различия (например, значимое различение сербских и церковнославянских слов, которому в переводе соответствует различение русских и церковнославянских) мы также постарались сохранить.

Мы оставили без перевода, следуя сербскому оригиналу, все выражения типа: o, homo sapiens!; o, homo faber; Wille zur Macht; Menschliches; Allzumenschliches; Back to Jesus; l’artpour l’art: homo homini lupus est и т. п., которые о. Иустин часто употребляет с иронией, как «общие места», стереотипы и знаки западноевропейского культурного сознания, запечатленного «культурной идололатрией».

Подобным же образом в утверждении о. Иустина о том, что вера для европейца всего лишь Privatsache, немецкое выражение мгновенно вводит в текст определенный культурный фон и указывает на специфический менталитет. Privatsache можно, разумеется, перевести как «личное дело», однако, строго говоря, в русском языке просто нет подходящего эквивалента, поскольку для русского менталитета (или, говоря словами о. Иустина, для русской «народной души») само это понятие чужеродно.

Часто о. Иустин пользуется такими поэтическими приемами, как повтор и внутренняя рифма в прозаическом тексте. Первый прием легко воспроизвести в русском переводе, что же касается рифм, они по большей части невоспроизводимы. Иногда рифмы употребляются однократно (свемир/немир; кула/нула[6] — всплеск авторской иронии в характеристике «вавилонского столпа» европейской цивилизации, или Wille zur Macht / Wille zur Nacht, что приблизительно можно было бы перевести как «воля к власти / воля к ночи», т. е. к помрачению), в других случаях они присутствуют на значительном пространстве текста и несут важную смысловую нагрузку. Так в статье «Вопль ко Христу» рифмуются «светитель/просветитель». В этой рифме один и тот же славянский корень (тот же, что в слове свет) в обоих словах с одинаковыми суффиксами связывает воедино понятия святости и просвещения, изначально филологически тождественные, но в современном русском языке лексически разведенные: светитель по-русски – святой. Очевидно, что в данном случае невозможность воспроизвести этот поэтический прием неизбежно лишает перевод части того смыслового богатства, которое присутствует в оригинале.

Строгость философской мысли в текстах о. Иустина требует от переводчика особенного внимания в тех случаях, когда надо решать, оставить ли в переводе глагол-связку в составе именного сказуемого, который в русском языке (в отличие от сербского, греческого и церковнославянского) не обязателен, часто заменяется тире или просто выпадает. Проблема эта только на первый взгляд может показаться маловажной. Современное русское языковое сознание легко мирится с выпадением глагола-связки, поскольку почти утратило ощущение того смысла, который этот глагол передает. Многолетняя тирания «тлителя смыслов» в умах и сердцах отвернувшихся от Бога русских людей не прошла бесследно для русского языка. Провозглашая сущее не сущим и не сущее – сущим, лукавое доброе и доброе лукавое, называя тму свет и свет тму (Ис. 5:20), «лжеименный разум», творец псевдоимен и ложных ценностей, растлил и язык, исторгнув из него не только богоданную логосность, но и простую человеческую логичность. Для обыденного языкового сознания слова «быть» и «являться», «быть» и «представляться», «быть и «называться» стали почти синонимами.

Например, в переведенной недавно в России книге о. Иустина о Достоевском переводчик посчитал тавтологией выражение «представляет и есть оправдание» и произвел «стилистическую правку», передав это выражение одним простым глагольным сказуемым «оправдывает», исказив тем самым смысл авторского высказывания о Св. Троице. Между тем в святоотеческих текстах (и в русских переводах древних святых отцов) упомянутые глаголы сохраняют свой изначальный смысл, и выражения «является и есть», «именуется и есть», «представляется и есть» показывают, насколько строго здесь различается видимость и сущность, онтологический, гносеологический и феноменологический аспект. Этим мы руководствовались при переводе, иногда сохраняя глагол-связку там, где стилистические нормы современного русского языка предполагают его выпадение.

Безусловно необходимо также при переводе богословских текстов учитывать различение понятий «образ» и «подобие» применительно к человеческой душе, строго разработанное святыми отцами. «Боголика душа» у о. Иустина это именно душа богообразная (т. е. душа каждого человека, носящая в себе образ Божества, напечатленный в ней Творцом, которая может достигнуть богоподобия подвигом соблюдения евангельских заповедей, что, по выражению блаж. Диадоха, епископа Фотикийского, «есть принадлежность одних тех, которые по великой любви свободу свою поработили Богу»), а не богоподобная, как это часто переводят. Говоря о богоподобии, о. Иустин употребляет соответствующее сербское слово – «богослична душа».

Богословская мысль о. Иустина во многих его творениях (и в большинстве статей настоящего сборника) сосредоточена на величайшей тайне, величайшем чуде и сокровище православной веры – Личности Господа нашего Иисуса Христа. Отец Иустин почти всегда именует Вторую Ипостась Пресвятой Троицы Логосом, используя греческое имя, а не славянское или сербское, несмотря на то, что богослужение в Сербской Церкви совершается на церковнославянском и сербском языках. Причина здесь не в пристрастии автора к греческому языку (который он хорошо знал и любил), а в том, что в сербском языке славянское (и русское) существительное «слово» означает – «буква». Поэтому славянское Бог Слово, не непонятное даже далекому от Церкви русскому, для серба, не владеющего церковнославянским языком, значит «Бог Буква», что, разумеется, совершенно неприемлемо даже в том случае, если такое восприятие присутствует хотя бы на периферии сознания. «Слово» же по-сербски – «реч». «Реч» – существительное женского рода, и эта грамматическая зависимость также делает его не очень подходящим именем для Второй Ипостаси Пресвятой Троицы. Поскольку указанных трудностей в русском языке не существует, мы переводили Логос как Слово – так, как именуется Господь наш Иисус Христос в церковнославянском и русском (синодальном) переводах Нового Завета. Следовало бы и для всех производных, образованных от Слова, сохранить в переводе славянскую форму, как поступали в подобных случаях русские переводчики святоотеческих текстов, т. е. писать вместо «логосность» – «словесность», вместо «логосная сила души» – «словесная сила» и т. п., так же как говорится о «словесных овцах» или «словесном стаде». К сожалению, современный русский язык в значительной мере утратил связь со смыслами церковнославянского языка – такая связь могла сохраниться только при сохранении и развитии полноценной литургической жизни русского народа как целостного носителя языкового сознания. Ныне же обмирщение языка зашло столь далеко, что «словесность» почти неизбежно ассоциируется с «изящной словесностью», а «словесная сила» может быть понята как способность «говорить красиво» или даже как сила магическая. Оставив во всех упомянутых производных греческий корень, мы обращаем внимание читателя на то, что у о. Иустина слова «логосность», «логосный» и т. п. выражают, как правило, отношение непосредственно к Богу Слову (а не к «логосам» как они понимаются, например, в учении преп. Максима Исповедника, где λόγοι суть как бы мысли Божии, содержащие бытие мира, и термин λόγος можно – в тех случаях, когда он не означает собственно имя Божие, – приблизительно перевести как «идея»).

Мы старались везде, где позволяет русское правописание, сохранить энергичную пунктуацию сербского оригинала с его многочисленными восклицательными знаками, тире и двоеточиями, так как более нейтральный в стилистическом отношении синтаксис не в состоянии передать живую авторскую интонацию.

Предисловие

Не есть ли жизнь человеческая – паломничество по обрывам? Ибо каждый серьезный вопрос, который человек задает себе или мир задает человеку, уводит мысль его в обрыв. Смотрите: вопрос истины – разве это не бездонная проблема? Ища истину, пробиваясь к свету истины, человеческая мысль всегда скитается по жутким обрывам. А проблема правды, а проблема добра, а проблема зла – все только обрывы и ущелья, все мучительные и тяжелые паломничества, не так ли? А ненасытная человеческая мысль, гонимая неким врожденным инстинктом, в страстном желании спешит от проблемы к проблеме, и никак не насытится. И так всегда, до тех пор, пока ее не захватит двуединая проблема, проблема Бога и человека; эта поистине всепроблема, от решения которой зависит человеческая судьба во всех мирах.

Ты отправился за тайной человека, и нашел ее? Конечно же, в жуткой пропасти, где вдребезги разбиваются и твой разум, и твое сердце, и твоя совесть. О! сквозь какие потемки, через какие обрывы ведет путь к истине о человеке! Здесь мысль цепенеет от боли, от муки, от стона, словно вступив в бесконечный ад, где тиранически властвуют плач и скрежет зубов. И это все продолжается и продолжается – до тех пор, пока за всеми этими потемками и обрывами ты не отыщешь херувимскую сердцевину человеческого существа: Бога. С этого момента ты вступил на светоносный путь, который ведет к совершенному решению всех самых важных проблем человеческого существа во всех мирах.

Атом? – Какие пропасти бесконечно большого в бесконечно малом! А маленькая песчинка? – Здесь состязаются бесчисленные тайны, скитающиеся по ее бесконечным обрывам. В самом деле, есть ли что-нибудь в нашем земном мире, что не было бы обрывом для человеческой мысли? Лепесток фиалки, о милый соловушка, разве не голубоватая пропасть для потаенного разума твоей распевшейся души? Клекотанье небопарного орла, жужжанье медоносной пчелы – разве это не пропасти некой чудесной силы, необъяснимой для твоего ума, для твоего разума, o, homo sapiens! o, homo faber![7] А если око твое серьезно заглянет в лицо ближнего твоего, сколько тайн и загадок оно в нем увидит! А каждая из них – обрыв! Человек, можешь ли ты отдохнуть на этом свете? Смотри, где бы ни прилегла душа твоя отдохнуть, одр ее всегда превращается в раскаленную жаровню, в прокрустово ложе. А ты, мысль, откуда ты заплутала в человека, в его крошечное тело? Твое мучение сильнее всех мучений: каждый твой обрыв в глубину – бездонен, в вышину – необозрим, в ширину – беспределен и бесконечен. А ты, чувство, близнец ли ее, или предок, или потомок, или родитель?

Много расселин в уме человеческом, много ущелий в сознании человеческом, но больше всего – в человеческом сердце. А они ужаснее и страшнее всех обрывов в мире вокруг человека. Откуда они? От зла нашего, людского, человеческого; от греха нашего людского, человеческого. Ибо грех и есть землетрясение, ибо грехи и суть землетрясения, которые переворачивают всю душу, и ум, и сердце и сотворяют в них ущелья, расселины и обрывы. И мы скитаемся по ним, по своим внутренним обрывистым руинам.

Притом всякий грех есть болезнь ума, болезнь сердца, болезнь души, болезнь, которая всегда порождает из себя смерть и все, что смертно. Но, кроме всего: всякий грех есть ад, пока он живет в сердце, в душе, в уме. Кто не ощутил этого, тот еще не стал человеком, мысль его исполнена непрестанного греха и наслаждается своими обманами (2 Петр. 2:14, 13). Всеми своими силами грех совершает одно: обезбоживает и обесчеловечивает человека. Ибо грех тем и есть грех, что все его естество противится Богу, отталкивает Бога и вытесняет все Божие, все божественное. Но, вытесняя из человека Божие и божественное, грех одновременно вытесняет из него то, что делает его существом ценным и божественно драгоценным, существом нетленным и божественно бессмертным. Процесс обезбоживания человека всегда есть одновременно и процесс обесчеловечивания человека. Это, в действительности, процесс двуединый. В нашем земном мире очевидна реальность: чем меньше Бога в человеке, тем меньше в человеке человека. В безбожнике – есть ли вообще человек? Безбожник неминуемо всегда и без-человек, а тем самым и – не-человек.

Только погрузившись во Всемысль, мысль человеческая исцеляется от всех ран, полученных в скитаниях по обрывам, исцеляется от всех болезней и спасается от всех смертей, из которых первая – отчаяние, вторая – скептицизм, третья – релятивизм, четвертая – позитивизм, пятая – пессимизм и вообще всякий вампиризм, который есть не что иное, как замаскированный демонизм. А у демонизма имя одно – легион. Окунувшись во Всемысль, мысль человеческая крещается и причащается Вечным, Богочеловеческим, и тогда никакие ураганы не могут ее сорвать в отчаяние, в страх, в вампиризм, в демонизм, во ад. Кроме всего прочего, вот что надо знать: только в Богочеловеке мысль человеческая постепенно преображается во Всемысль и Всесмысл. Помимо Богочеловека человеческая мысль совершенно бессмысленна. Только построенная на Вечном, а значит, на Богочеловеческом, она одолевает все смерти, преодолевает все демонизмы, откуда бы они на нее ни налетали.

Диапазон человеческой мысли беспределен и бесконечен, ибо она происходит от Беспредельного и Бесконечного. А в нашем человеческом мире мы всем своим опытом знаем, что только Богочеловек Христос есть этот Беспредельный, этот Бесконечный, этот Вечный. Поэтому только в Нем человеческая мысль находит и проходит все преображение от небытия до Всебытия, от смерти до Бессмертия, от временности до Вечности. В Нем, только в Нем мысль человеческая преображается в богомысль, любая мысль в богомысль; а в этом и состоит спасение человеческой мысли от бессмысленности, и ее обожение, и ее олбгосение, и ее осмысление. До тех пор – мысль для человека есть и тяжелейшее бремя, и величайшее мучение, и чернейший ад, и, увы: всемучение и всеад. А раем и всераем мысль становится для человека только Богочеловеком и в Богочеловеке. Если это не так, докажите мне это, о мученики мысли, и я всем сердцем, и всей душой, и всем умом последую за вами. А дотоле, а дотоле, а дотоле я во имя человека остаюсь с Богочеловеком. Богочеловек? Где Он? Вот Он, за каждой пропастью: всегда Спаситель от любого ада, от любой смерти, от любого греха, от любого мучения; и всегда радость и благовесть, единственная вечная радость и вечная благовесть для мысли человеческой, для чувства, для совести, для души. И это во всех мирах, во всех жизнях, во всех вечностях.

Все человеческое – проклятие и ад, доколе не преобразится в Богочеловеческое. С Богочеловеком – все человеческое становится раем, раем, раем. И нет конца твоей радости, человече, что ты человек, ибо только Им и в Нем ты ощущаешь, что ты вечный человек, небесный человек, херувимский человек, богоподобный человек. Быть человеком без Богочеловека – это мучение и всемучение, о, глиняный мой брат и собрат; а радость, всерадость – быть человеком с Богочеловеком Христом. Это мучение и эта радость вмучаны в эти «Философские обрывы». Эта книга от начала и до конца – исповедь. И в ней вся душа со всеми своими распятиями, но и со всеми своими воскресениями. Искренно спускается она во всякую смерть, во всякий ад; а из них выводит, а из них воскрешает и меня и тебя только Богочеловек – воскресший Господь, Единственный Победитель смерти и Единственный Спаситель от греха во всех мирах, видимом и невидимом, посюстороннем и потустороннем[8].

Архимандрит др Иустин Сп. Попович [9],

профессор Университета

Воздвижение Креста Господня, 1955

Монастырь Челие

I. Агония гуманизма

Сердцевина трагизма

Каждый человек – пленник тайны, ибо каждый осажден тайнами. Со всех сторон они сгрудились вокруг него и навалились на него. Каждое явление излучает тайну, а каждая тайна – бесчисленное множество тайн. Нет твари, которая не была бы беременна тайной. Тайна к тайне, тайна на тайне – и получился мир. Человек имеет в себе некую праисконную центростремительную силу для всего таинственного. И он привлекает все тайны, и они сбегаются к нему, осаждая его со всех сторон.

Каждое человеческое чувство – в осаде бесчисленных физических таинств. В каждый атом человеческий из каждой твари смотрят чудесные тайны. И самая малая тайна развивается в тайну вселенскую, тайну бесконечную. Углубляясь в одну из них, человек углубляется путем, которому нет конца. Последняя тайна любого явления и любой твари повита бесконечностью. Тайна одной маленькой водяной капли так огромна, что в ней утопает весь человек: и чувства его, и ум, и мысль. Проанализированная до конца, капля воды состоит из невидимых и неощущаемых частиц, которые зовутся атомами, электронами и пра-электронами. Так учит современная химия. Видимая капля основана на невидимых частицах; ощущаемая капля основана на неощутимых атомах; конечная капля сущностью своей уходит в бесконечность. Это – химическая бесконечность.

Но существует и физическая бесконечность. Современная физика имеет свою бесконечность, ибо основывает все свои построения на гипотезе об эфире, «который неосязаем и неподвижен и сам по себе ненаблюдаем».

Так современная физика и современная химия любое явление и любую тварь сводят на нечто невидимое, на нечто сверхчувственное, на нечто бесконечное. В самом деле, бесконечность есть конец любой, на первый взгляд, конечной твари. Все физическое в основе своей метафизично. И в мельчайшей твари бросила якорь бесконечность, а человек не может ее уловить ни чувствами, ни мыслями. Все конечное основано, как на фундаменте, на бесконечном. Существует некий необъяснимо загадочный переход конечного в бесконечное, переход, который не подлежит ни чувственному, ни логическому анализу. Все, что выглядит чувственным, на самом деле сверхчувственно; все, что мысленно, на самом деле метамысленно. Мыслимость мира несравнимо уже и мельче реальности мира. Поэтому и эта мыслимость бесконечна любой стороной своего существования. Если человек не укорачивает намеренно свои мысли и не сужает намеренно свой дух, он должен ощущать себя в этом мире как мыслящая скорлупка в бурном море бесконечности.

Таинственность мира бесконечна – это должен ощущать каждый, кто хотя бы однажды беспристрастно заглянул в тайну мира. Но и тайна человеческого существа не меньше и не короче. Обратив взор на себя, человек встречает неизреченную таинственность. Представьте себе, что человек не в состоянии объяснить себе, как в нем самом совершается переход из чувственного в сверхчувственное, из плоти в дух, из бессознательного в сознательное. Природа его мысли и сознания непостижима для его мысли. Мысленность мысли много короче и уже природы самой мысли. Подобно тому и мысленность чувства и деятельность чувства. Все это утопает в некоей внутренней бесконечности. И снаружи бесконечность, и внутри бесконечность, а горемычный человек – между ними. А печальная соломонова мудрость рыдает и плачет по душе угрюмых жителей нашей планеты: все тяжко и трудно, не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием (Еккл. 1:8). А я бы добавил и от своей муки: не насытится мысль мышлением и чувство – ощущением; все в человеке вечно голодает и вечно жаждет.

Опасно быть человеком, опасно быть зажатым между двумя бесконечностями, которые состязаются в таинственности и загадочности. Человек в плену и у одной, и у другой. Неодолимые и неумолимые, они неутомимо и ревниво расхищают несчастного человека. Сгустившиеся в два мира, они атакуют человека всеми своими бесконечными ужасами. И он, измученный и израненный, проклинает и один, и другой мир, но не может избавиться от них. Такова его зловещая судьба.

Трагично быть человеком, ибо человек стал сердцевиной трагизма, сердцевиной всего, что есть трагического и в горнем, и в дольнем мире, и во внешней, и во внутренней бесконечности. Сквозь человека глядит каждая боль, в нем переболела всякая тварь, его оком выплакана печаль каждого существа. Он больной, который переболевает болезнью всего творения. В нем, как в собирательной линзе, собран весь трагизм мира, и он беспомощно рыдает и мечется на одре немощи своей.

Ужасно быть человеком, ибо он в крошечном теле своем носит две бесконечности. Он – пчелиная матка, к которой слетаются все рои разнообразных ужасов из горнего и дольнего мира. Куда бы он ни направился, его сопровождают необозримые рои ужасов. Окунется ли мысль его в мистерию мира, она всегда встретит нечто жуткое и ужасное. Живущие в таком мире бесчисленные ужасы овладели и чувствами человеческими, и человеческой душой, и человеческим телом. И он отчаянно борется с чудовищной тайной мира.

Эта опасность, эта трагичность, эта ужасность разбудила человека для всех тайн, и он весь рассеялся по ним. Нет твари и нет явления, пред которыми человек не сгибался бы в вопросительный знак или не вытягивался бы в восклицательный. Поистине, нет вопроса, который не вовлекал бы человека в свою бесконечность. Ибо всякий вопрос выводит человека за границы человеческого, делает его трансчеловеческим, транссубъективным, соединяет его с естеством исследуемого предмета и потопляет в бесконечности. За вопросом возникает вопрос, и нет конца вопросам, и нет конца ответам. Если не по чему иному, то по вопросам своим, по проблемам своим человек бесконечен. Но и разум, который вопрошает, и дух, который исследует, не суть ли и сами бесконечны, если могут породить бесконечные вопросы?

Если бы человек был конечен, тогда и проблемы его, и стремления его были бы конечны. То, что конечно, легко и регистрировать, и классифицировать, и формулировать. Но кто может составить исчерпывающий реестр человеческих стремлений? Кто их может классифицировать? Кто может найти завершающее, собирательное, абсолютное стремление? Кто охватит человека формулой, или границей, или словом? Может ли кто-нибудь описать круг вокруг человеческих стремлений, вокруг человеческих проблем, вокруг человеческих достижений? С какой бы стороны ни посмотреть на него, человек бесконечен – таинственностью. И сердце каждого мученика мысли невольно останавливается вместе с Негошем[10] и повторяет за ним:

Всяко посмотри на человека
и суди о нём ты, как захочешь, —
человек для человека тайна [11].

Подобно радуге, растянут человек поперек неба жизни; не видно концов его, одним концом погружен он в материю, другим – в дух. Он представляет собой лестницу между минералом и духом. Он есть переход из материи в дух и обратно: из духа в материю.

«Я – тело, и только тело», – говорит Ницше[12]. Не говорит ли он: я – тайна и только тайна? В теле человеческом чрезмерно представлена глина, и она медленно размывается, пока смерть ее окончательно не размоет, и не испепелит, и не смешает с землей. А Арцыбашев[13], как и Ницше, страстный поклонник плоти, стоит, задумчив, «у последней черты» [14], стоит возле разлагающегося человеческого тела, и провожает его в землю библейскими словами: земля еси, и в землю отыдеши [Быт. 3:19].

«Я – тело, и только тело»… Но, скажите мне, отчего неспокоен дух в человеке? Почему он постоянно отрывается от тела и бесчисленными вопросами рвется к чему-то внетелесному, сверхтелесному и бестелесному? Не потому ли, что в теле с его пятью чувствами он чувствует себя как в темнице, закрытой на пять замков? Ницшевская дефиниция человека ни в коем случае не исчерпывает тайны человека и тайны его тела. Не исчерпывает и тайну его духа. И дух, и тело суть некие оплотнившиеся иероглифы, которые мы читаем с большим трудом, и, возможно, ошибочно читаем. Одно ясно: мы не знаем исчерпывающе ни природы тела, ни природы материи, ни природы духа. Человек не может ответить не только на вопрос, что есть дух, но и на вопрос, что есть материя. Не ощущает ли себя дух в теле, как мышь в мышеловке? И тело в духе – не ощущает ли себя как птица, пойманная в густую сеть? Дух есть тайна и для самого себя, и для материи; но и материя точно так же. Реальность материи не менее фантастична, чем реальность духа. Природа материи и духа скрывается в обрывистых глубинах неисследованных бесконечностей.

Человек родился от таинственного брака материи с духом. Он – посреди бесконечности и с одной, и с другой стороны. Поэтому человек похож на страшный сон, бесконечный сон, который снится материи в объятиях духа. И, подобно всякому сну, реальность его явлена, но логически недоказуема. У человека нет границ. Границы его тела граничат с материей, а границы материи с чем граничат? Человек ощущает и осознает себя человеком, а не знает своей сущности; человек переживает себя как реальность, а не знает сущности переживаемой реальности. Дух, наблюдаемый из тела, выглядит насмешкой над телом, тело, наблюдаемое из духа – выглядит ему укором. И сами чувства поддразнивают дух перешагнуть границы тела. Всюду бездны: бездны вокруг каждого ощущения, бездны вокруг каждой мысли, вокруг каждого чувства. Бездна к бездне, бездна над бездной, и нигде нет твердой почвы, чтобы прочно встать несчастному человеку. Постоянное падение, непрестанное низвержение к некоему дну, которого, возможно, и не существует; постоянное головокружение… и человек ощущает себя столь немощным, как если бы в нем отчаяние отпраздновало свое совершеннолетие.

«Будьте верны земле»[15]… бредит европейский человек, бредит Ницше, в то время как земля со всех сторон окружена жуткими пропастями. Земля… Что такое земля? Один мой друг заскрежетал зубами и сказал: земля – это сгнивший мозг во лбу какого-то чудовища; полночь носим мы в зенице своей, не полдень; земля – это совершеннолетие ужаса; глядя на землю и, увы, живя на ней, у меня, разбуженного над пропастью, распадается душа… Страшно быть человеком…

Меньшие тайны развиваются спирально в бо́льшие, а бо́льшие – в еще большие. Человек может из упрямства отрицать бесконечность, но только не бесконечность тайны. Отрицать это было бы уже не упрямством, но намеренным безумием. Таинственность мира бесконечна. И все в мире, нет сомнения, бесконечно своей таинственностью. Не признавать этого не означает ли иметь куцые мысли и лелеять чахоточные чувства? не означает ли: мыслить – и не хотеть домыслить, чувствовать – и не хотеть дочувствовать? Тайна страдания, тайна боли, тайна жизни, тайна смерти, тайна лилии, тайна серны, тайна твоего глаза – разве эти тайны не бесконечны?

Все погружено в неизреченную мистерию. Любая вещь имеет один нимб – бесконечность. Если в чем-то и присутствует вся истина, она присутствует в этой мысли: любая вещь – символ бесконечности. Эту истину ощущает каждый, кто хотя бы однажды погрузился в тайну какой бы то ни было вещи. В этой всеобщей таинственности постижимо одно: единство посюстороннего и потустороннего. Вопросами и удивлением человек, несомненно, посюсторонне-потусторонен. Зло в этом мире толкает человека к миру иному. Страдание формирует тело человеческое в вопросительный знак, который выпрямляется перед иным миром, и от напряжения выпрямляется в знак восклицательный.

Этот тесный мир есть вопрос, который не может сам себе ответить. На границе двух миров человек ощущает себя лишенным равновесия: сила посюстороннего тянет к себе, сила потустороннего – к себе, а горемычный человек посередине спотыкается и падает. Человек – до ужаса загадочное существо: он находится в средоточии, на водоразделе между этим и иным миром. Кажется, что он призван быть суставом, соединяющим посюстороннее с потусторонним. И он пытается осуществить это; пытается через науку и философию, через поэзию и религию, в особенности через религию.

С помощью религии человек всеми силами пробует замостить провал между посюсторонним и потусторонним, между видимым и невидимым, между чувственным и сверхчувственным, чтобы сделать возможным органическое единство этого и иного мира. С помощью религии человек пытается найти равновесие во вселенной, чтобы не переоценить потустороннее за счет посюстороннего или посюстороннее за счет потустороннего. Это не роскошь, но необходимейшая необходимость; это не неестественно, но составляет самую сущность человеческого естества. В человеке есть нечто, что не может свыкнуться с этим трехмерным миром, с категориями времени и пространства. Это нечто находит свое выражение и свой язык в религии. С помощью религии человек побеждает геоцентризм и пытается апироцентризмом[16]преодолеть эгоизм.

Чувство бесконечности присуще каждому человеку. Пробудившись, оно проявляется через религию; оставшись в спящем состоянии, дает место нерелигиозности, индифферентности и атеизму. Нерелигиозность и атеизм проявляются в тех людях, в которых это космическое, это бесконечное чувство пьянит солипсический эгоцентризм. Как только человек взыщет смысла жизни, смысла, который был бы логичнее, нежели смысл жизни моли, в нем тотчас же пробуждается уснувшее чувство бесконечности. И человек с помощью религии всем существом своим простирается из себя и вне себя, устремляясь к желанному смыслу. В этом случае религия становится средством для победы над эгоизмом, над солипсизмом; средством для продолжения, для углубления, для обесконечивания человеческой личности. С помощью религии человек борется за расширение круга реальности, за сверхотносительный смысл, за непреходящую цель, за неугасимый оптимизм, за блаженное бессмертие. В этом смысл, в этом и оправдание всех религий, которые возникли на нашей многострадальной планете.

Европейский человек на раскаленном перепутье

Европейский гуманизм оградил, как каменной стеной, нашу планету человеком, одел ее в человека. И мобилизовал все, даже временное и полностью неспособное на борьбу, против всего сверхчеловеческого. Каждый прорыв заделан человеком, чтобы ничто сверхчеловеческое не проникло в сферу человеческой жизни. Облеченная в человека, наша планета шатается, как пьяная, на своем пути, к…? И все же, атака потустороннего неистово ужасна. Своими жуткими загадками потустороннее, как огненными стрелами, изрешетило и тело, и дух человека, которым ограждена наша чудная планета. Человек так изрешечен загадками, что и тело его превратилось в решето, и дух его. А решето может ли остановить ураган потусторонних тайн, день и ночь яростно дующих на нашу звезду из мрачных глубин бесконечности?

Гуманизм основал себя на человеке, как на новом и несущем спасение евангелии, но не случайно оно, как и всякое евангелие, завершается апокалипсисом. Основывая себя на человеке, гуманизм основал себя на вулканической почве. И вулканы уже начали действовать. Уже начался апокалипсис европейского человека. Гуманизм расцарапал кожу человеческого существа, и из каждой поры взревело чудовище. Все вулканические жерла дышат, хрипя и сотрясая землю. Возле них живут футуристы, декаденты, анархисты, нигилисты, сатанисты и жадно пишут, по складам пишут летопись апокалипсического времени человеческого. И не стыдятся никаких гадостей, ибо сие есть знак апокалипсического времени – обнажение всех гадостей, всех содроганий, всех ужасов. Право на такую смелость дает им их отец – гуманизм, ибо они – его родные дети. Сам не желая того, гуманизм устроил страшную выставку человека: все человеческое вынесено на выставку. И никогда мир не видел выставки более страшной. И мир ужаснулся человека, ибо человек есть нечто, чего надо сильнее всего бояться. Вы не верите? – Распечатайте глубочайшие тайники его существа, и вы услышите, как из него завывают апокалипсические чудовища.

Апокалипсис нашего времени раздирает нас своими откровениями: в человеке познакомились и подружились ужасы, дотоле незнакомые. Кажется, что наша состарившаяся планета решила в человеке завершить себя, завершить апокалипсически анархично и бурно. Ее атмосфера стала чересчур взрывоопасной: все космические противоречия встречаются в ней и при встрече взрываются. К несчастью, она поставлена на самый проклятый перекресток вселенной. На нем скрещиваются все пути: пути света и тьмы, пути боли и радости, пути страдания и блаженства, пути жизни и смерти. Каждое небесное тело проходит через него на своем пути. Поэтому земля есть сборный пункт всех болей и перекресток всех путей. Жизнь на земле настолько исполнена боли, что человек должен с удивлением спрашивать: каждый взгляд, брошенный на нашу планету, не скользнет ли по боли? Не есть ли потому наша земля – огромный бассейн боли? Не скользнет ли каждый взгляд по капле гноя? Не есть ли поэтому наша планета – гнойник вселенной, в котором собрались вся космическая нечистота, все космическое зло, все космические гадости?

Ужас человеческой жизни многообразен и свиреп. Кажется, что земля предназначена быть перекрестком для привидений, на короткое время облачившихся в тело, завороживших себя, завороживших материю, чтобы, под конец, с воплем и проклятием сорвать с себя телесную шелуху. Бессмысленность земного комизма наводит человека на мысль, что некое высшее существо упрямо внедряет в материю легенды, облачает их в нее, пробуя, могут ли они выжить в ней и сжиться с ней.

Когда в человеке проснется материя и дойдет до сознания и самосознания, человек ощущает себя перекрестком бесчисленных странных путей, чьих исходных и завершающих точек он не знает. Материя – своя человеку, однотелесна с ним, тем не менее ее нельзя вставить в рамку человеческой мысли. В ней нет ничего простого, ничего обычного, ничего нечудного. Она отобразила в человеке себя и все свои перекрестки. По ним мчатся привидения, которые очень охотно задерживаются на человеке и облачаются в человека. Человек как бы послан на мученичество: мир – арена, где его терзают привидения.

Все вещи состязаются между собой в фантастичности: трудно, а иногда и невозможно, провести границу между фантастическим и реальным. Фантастичность – это душа реальности, всех реальностей, которые доступны человеческой природе. Поэтому реальности, какие бы то ни было реальности, создают проблемы – сверхумные для ума человеческого и сверхчеловеческие для человека. Как же человеку решить их – если не чем-то высшим человека, и большим человека, и умнейшим человека, и сильнейшим человека?

Для измученного человека необычность этих реальностей разрастается в божество. Трагизм, проклятый трагизм наших фантастических реальностей заставляет человека творить богов, искать богов там, где их нет. Все, что необычнее человека, выше и сложнее – естественным образом предлагает себя человеку в качестве божества. И естественно, что у человека много богов; естественно, что человек – многобожец. Многобожие есть следствие многочудности мира. Весь мир – мука духу, и всякая тварь. Ни одну муку человек не может полностью объяснить собой, поэтому прибегает к богам. Многие муки приводят ко многим богам. Поэтому человек на своем мучительном пути сквозь историю и сотворил много богов. Трудно в них разобраться. Все предлагают себя, и мука заставляет человека принять их.

Чем больше мука, тем большего бога она требует. Небольшие муки требуют небольших богов. Но существует одна мука, большая наибольших, мука, которая синтезирует остальные муки. Бог, который ее осмыслит и превратит в радость – воистину Бог, и нет другого. Эта наивысшая мука – смерть. А с ней – страдание, добро и зло, истина и ложь. Все вместе они создают мученические проблемы, ибо всякий человек, которого мучают эти проклятые проблемы – мученик.

Мучимый этими проблемами, человек должен искать человека или бога, который бы их разрешил, причем разрешил полностью и окончательно. Кто решит их полностью и окончательно – тот есть истинный Бог, а остальные суть ложные. Среди фейербаховских человекобогов нет ни одного, кто бы не обанкротился перед этими проблемами. Если хочешь испытать людей – поставь их перед этими проблемами. Если хочешь испытать богов – сделай то же самое. Свою величайшую муку перенеси на них; тот, кто ее осмыслит и оправдает – заслуживает быть твоим Богом.

Если напало на тебя страдание и гонит тебя, перенеси его на бога своего. Если он сделает его своим, если осмыслит его, если оправдает его – он есть истинный Бог твой, и нет в нем лжи и немощи. Еще истинный Бог твой тот, кто жил в теле твоем и осмыслил глину твою; кто жил душой твоей и усладил горькую тайну твоей жизни, кто был зеницей заплаканного ока твоего и увидел и обрел смысл зловещей тайны жизни человеческой, над которой ты рыдаешь.

Мученические проблемы приводят человека на самый страшный перекресток, на перекресток религиозный, на котором испытывается и выбирается Бог. Если человек не достигает религиозного перекрестка, это означает, что мученические проблемы его не посетили. Стоя на религиозном перекрестке, человек стоит на раскаленной жаровне. Невероятно трудно выбирать бога, еще труднее выбрать бога самого лучшего. Пока человек не познает самого лучшего и единственно истинного Бога, он знает только мох на поверхности вселенной, и в этом мху свивает себе гнездо. Без этого – все его знание тленно и бренно, мелко и поверхностно. Он не знает ничего, что надо знать. Не знает отгадки страшной загадки добра и зла, которая неизмеримо превышает все, что зовется человеком. Поэтому и не может не приписать ее божествам.

Если бы этот мир был просто иллюзией, это можно было бы выдержать; но он – кошмарная иллюзия, поэтому человеку трудно выдержать его без бунта. Спиритуалисту – материя кажется иллюзией; материалисту – дух кажется иллюзией. Поэтому скепсис есть неизбежный результат человеческой мысли. Чем завершается моя мысль о мире, если не скепсисом? Если она не завершается скепсисом, значит, я не домыслил свою мысль до конца, не довел до конца свое чувство. Пусть человек пошлет в мир одну свою мысль. Какой она вернется назад? Разве не вернется она с пути намного более сложной, намного более загадочной, чем отправилась в путь?

Чтобы освободиться от муки своего существа, человек делил себя, посылал себя на разные пути. Создавал религию, создавал культуру, чтобы облегчить себе страшное бремя экзистенции. В поисках непреходящих ценностей человек неминуемо доходил до перекрестка, где ломаются кости. Здесь путь разветвляется, разделяется в многорукавную дельту. Чем завершается каждый рукав, чем умножается тысячекратно? Не океаном ли бесконечности?

Через многие вещи шел я к смыслу жизни, говорил мне один отчаявшийся юноша, через многие вещи и через многих людей. И вещи, и люди доводили меня до проклятого перекрестка, до раскаленного перекрестка, и оставляли меня на нем одинокого, изумленного, ошеломленного и осмеянного. Да, осмеянного. И через людей, и через вещи кто-то пакостно смеялся надо мной, кто-то, более сильный, чем люди и вещи. И я не мог без проклятия вынести эту тиранию, ибо это была тирания наихудшего рода. Осмеянный, я устремлялся твоим путем, философия, и твоим, наука, и твоим, культура, и все они завершались бездорожьем и непроходимыми дебрями. Да, бездорожьем и непроходимыми дебрями. От этого одичала душа моя в тесном теле моем. Я посылал ее через многие теории и гипотезы за непреходящей ценностью, и она возвращалась вся избитая и израненная. Посылал ее, измученную, и она возвращалась, еще тяжелее нагруженная муками, еще сильнее беременная ужасами, и в одиночестве своем рождала стоглавого дракона отчаяния. И я должен был мыслить страшную мысль своего новорожденного: ось вселенной – скользкая глиста, длинная-предлинная глиста. И в безумном отчаянии своем я подчинял душу свою, и прилеплял ее к телу своему многострадальному, и, ах, подчинял и прилеплял ее к кресту и перекрестью. Разве тело мое не символизирует крест? Голова моя, ноги мои и распростертые руки мои – не суть ли крест и перекрестье, на котором царствует полночь и привидения водят хороводы? Психофизической структурой своего существа человек поставлен на самый свирепый перекресток: между духом и материей, добром и злом, видимым и невидимым, чувственным и нечувственным, этим и тем, я и ты… Человек есть путь к новым ужасам и новым страданиям. С помощью человека путешествует некое чудовище, кто знает, куда? Тело человеческое служит ему средством для перевозки, его последняя станция – смерть. Смерть – это непробиваемая стена; смерть означает: дальше хода нет – Nicht-Vorwärts-Können[17]. Когда человек изберет (а он должен избрать!) нечто в качестве смысла жизни, пусть пересечет это нечто путем смерти, и он окажется на раскаленном перекрестке, на котором человек не может выдержать без бога, без какого бы то ни было бога. Говорят: культура есть смысл жизни. Пересеките ее путем смерти – что останется от этого смысла? Пересеките путем смерти все, что сотворил человек и что сотворил гуманизм – может ли что-либо из всего этого быть смыслом жизни?

Человек есть мера всех вещей видимых и невидимых – вот основной принцип и критерий гуманизма. Но, поскольку человек не обладает ни абсолютным смыслом жизни, ни абсолютной истиной, то это означает: все человеческое – относительно. Релятивизм есть душа гуманизма. Эйнштейновская теория относительности есть конечный, завершающий результат гуманизма и всех его философских, научных, религиозных, культурных разновидностей.

Но это еще не все: у своей последней черты гуманизм есть – нигилизм. Разве может человек не быть нигилистом, если он не признает никакой абсолютной ценности? Развивая эту мысль до ее логического конца, мы приходим к неизбежному выводу: релятивизм есть отец анархизма. Если все ценности относительны, тогда какое право имеет какая бы то ни было из них навязывать себя в качестве верховной, наивысшей и наиглавнейшей? Все остальные имеют право на анархическое восстание против нее. Нет сомнения, что нигилизм и анархизм суть неминуемая завершающая форма, апокалипсическая форма гуманизма и его релятивизма.

Гуманизм просто следует своей специфической логике, когда отрицает Бога, ибо он провозгласил в качестве Бога – человека. Акосмизм есть самое естественное и самое логическое следствие атеизма. Ибо человек, который сознательно отрицает Бога, мог бы не закончить отрицанием мира и человека только в том случае, если бы он мог осмыслить и оправдать мир и человека. А то, что это для него невозможно, человек неопровержимо показал и доказал разными способами.

Человек любит быть богом. Это показывает гуманизм. Но никто из богов не скомпрометировал себя так страшно, как человекобог. Он не смог осмыслить ни смерть, ни страдание, ни жизнь. Может ли тогда человек быть спокоен и доволен с таким богом? Не ощущает ли человек, как пиявка смерти жадно пьет зеницу его души, и каждой души? И вы еще гордитесь человеком!

Тот, кто оградил себя человеком, никогда не обретет ни покоя своего, ни мира мятежному уму своему: никогда не достигнет он тихой пристани. Все пути человеческие стекаются к могиле: в ней сливаются, в ней остаются, в ней завершаются; в ней все перекрестки остаются нераскрещенными. Только здесь человек ощущает немощь своего разума, и своей воли, и своего сердца. Немощь и банкротство. И это банкротство заставляет его идти дальше человека, выше человека, к высшему и сильнейшему по сравнению с человеком существу: ко Всесуществу, Всесмыслу и Всеосмыслителю. Тогда он болезненно и сильно ощущает, что человек есть нечто, что необходимо довершить, дополнить. Человек начат, но не довершен. Все человеческое стремится к прогрессу, к знанию; все его стремление к чему-то, что над человеком и вокруг человека, показывает, что человек, оставаясь собой и только при своей природе, – не достаточен для себя и неудовлетворен собой. Он есть «стрела устремленная» к другому берегу, к другому человеку, полному и цельному: к Богочеловеку.

Как же человеку довершить себя? Не есть ли он Скадар-на-Бояне[18] бесконечности? Все, что он созидает днем, кто-то разрушает ночью. Нежелание, чтобы человек довершил себя, достроил, – означает отказ от прогресса, от выхода из отчаяния, из скепсиса, из солипсического ада. Это нежелание исходит от побежденного гуманизма.

Гуманизм тяжко утомил и отчаянно разочаровал человека. Европейский человек устал от идолопоклонства. Измучив человека до ужаса, гуманизм испустил дух в небывалом безумии: европейской войне. И оставил европейского человека на кладбище, на европейском кладбище. И он – уставший от бедствий, нагруженный тяжким бременем экзистенции, подавленный европейским кладбищем – рыдает и ждет, чтобы кто-нибудь дал ему отдых и освободил от тяжкого бремени. И пока он, сокрушенный, рыдает и ждет, над европейским кладбищем звучит кроткий и благой призыв Богочеловека: Придите ко Мне, вси труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко (Мф. 11:28–30). – Так благой и единственно истинный Человеколюбец призывает к себе несчастного европейского человека. Услышит ли он Его? Услышит ли? Услышит ли?

Прогресс в мельнице смерти

Против нашей планеты существует какой-то космический заговор, ибо нигде во вселенной не умирают, кроме как на земле. Остров смерти, единственный остров смерти, на котором умирают, – это угрюмая звезда наша. А за ней, вокруг нее и под ней вращаются бесчисленные миллиарды звезд, на которых нет смерти, на которых не умирают. Бездна смерти со всех сторон окружает нашу планету. Есть ли путь, который начинается на земле и не срывается в пропасть смерти? Есть ли существо, которое может избежать смерти на земле? Все умирают, всё умирает на этом жутком острове смерти. Нет печальней судьбы, чем земная судьба, нет трагедии отчаяннее, чем трагедия человеческая.

Зачем дана жизнь человеку, если она со всех сторон окружена смертью? Всюду расставлены ловушки смерти, стези человеческие покрыты мраком. Как огромный скользкий паук, смерть сплела густые сети около нашей закопченной звезды и ловит в них людей, как беспомощных мух. Со всех сторон людоедская жуть кружит человека, и нет ему выхода, ибо отовсюду заперла его смерть.

Зачем дан человеку разум, если он везде и во всем натыкается на смерть? Зачем дано человеку чувство? Для того ли, чтобы почувствовать, что ему гроб – отец, а черви – братья? Гробу скажем: ты – отец мой; а червям: ты – мать моя, ты – сестра моя. Смерть назвах отца моего быти, матерь же и сестру ми гной (Иов 17:14). Разум – тяжкий и страшный дар для человека, но намного более тяжкий и страшный дар – чувство.

А органы чувств? Зачем даны органы чувств человеку? Для того ли, чтобы были у него щупальца, с помощью которых он на каждом шагу в истории рода человеческого мог бы нащупать смерть? Пошлите мысль свою по этому острову смерти, чтобы она отыскала вам смысл человеческого существования, и она возвратится к вам отчаявшаяся и печальная, вся покрытая холодным пеплом смерти; пошлите чувство свое, и оно возвратится к вам, изранившееся и избитое в непроходимых ущельях смерти; прострите чувство свое до конца какого бы то ни было существа в истории, и оно как конец его, как его завершение неизбежно нащупает смерть.

Существует одна реальность, которая реальнее всей реальности в мире – смерть. Об этом неумолчно и немилосердно свидетельствуют нам и человеческий разум, и человеческие чувства, и человеческие органы чувств. В самом деле, последняя и завершающая реальность человеческой жизни на земле есть смерть. Скажите, разве смерть не есть последняя реальность и моя, и ваша? Все мы заражены смертью, все без исключения, бациллы смерти проели всю ткань нашей души, нашего существа, каждый из нас носит в себе тысячи смертей.

Нашу планету постоянно опустошает общая хроническая эпидемия смерти, нет медицины, которая может нас спасти от этой эпидемии, нет карантина, где люди могли бы полностью очиститься от микроба смерти. Что такое жизнь человеческая, если не постоянное судорожное отталкивание смерти, борьба со смертью и, наконец, – поражение от смерти? Ибо в медицине, в науке, в философии мы побеждаем не саму смерть, а ее предтеч: болезни и недуги. Да и то побеждаем их проблематично и временно. Что такое триумфы науки, философии, техники перед жутким фактом всеобщей смертности рода людского? Не что иное, как лепет растерянного и перепуганного ребенка.

Если есть трагика в мире, тогда центр ее – человек. Трагично быть человеком, несравненно трагичнее, чем быть комаром или улиткой, птицей или змеей, ягненком или тигром. Как бы ни напрягался человек преодолеть трагику человеческой жизни, он не может не чувствовать и не сознавать, что постоянно остается заключенным в затворенной темнице смерти, в темнице, где нет ни дверей, ни окон. Рождаясь на свет, человек с первого момента – кандидат в смерть; и не только это – только что родившись, он уже осужден на смерть. Утроба, которая родит нас, – не что иное, как родная сестра могилы. Выходя из материнской утробы, человек ступает на путь, который ведет в могилу. Самого страшного и самого главного своего врага человек приносит с собой в мир, это – смерть. Ибо рождаясь на свет, человек рождается смертным. Смерть – это первый подарок, который мать дарит своему новорожденному. В каждом человеческом теле таится и скрывается самая страшная и самая неизлечимая болезнь – смерть. Даже в самом здоровом теле смерть есть то, что прочнее самого здоровья. Есть ли человек, которого, заснувшего однажды живым, первый, второй или тысячный рассвет не пробудит в смерть? Каким бы путем ни шел человек по этому острову смерти, в конце концов он должен высадиться – в могилу. Каждый человек – это съедобный кусок, который в конце концов проглотит ненасытная смерть: всеядица смерть[19]. Что же остается нам, о жалкие пленники смерти? Одно: бунт горькой усмешки и горечь немощного сердца.

На долгом и страшном пути сквозь историю в человеке наслоилось и накопилось столько смерти, что смерть стала единственной категорией, в которой движется и существует вся человеческая жизнь, в которой она начинается, пребывает и затем прекращается. История выработала в человеке одно убеждение: если есть что-то необходимое в этом мире, то это – смерть. Это убеждение стало догмой любой исторической эпохи. Жуткая и неизбежная реальность смерти вынудила человечество сформулировать это убеждение в догму: смерть есть необходимость. Эту неприятную догму передавал в наследство отец сыну, человек человеку, поколение поколению.

Если человек без предубеждения рассмотрит историю этого чудного мира, он должен признать, что этот мир – огромная мельница смерти, которая без остановки мелет необозримую вереницу людей, от первого человека до последнего. И меня мелет, и тебя мелет, друже, и всех нас мелет, пока, однажды днем или однажды ночью, не смелет нас окончательно.

Скажите, может ли человек быть спокоен и без бунта принимать этот мир, когда он в этой мельнице смерти зажат между двумя мельничными жерновами, которые будут молоть его до тех пор, пока не смелют окончательно? Может ли быть спокойна муха в паутине, и червь в соловьином клюве, и соловей – в ястребином?

От ужаса человек ощущает эту жизнь как некое страшное привидение и мрачное заточение. Кажется, что кто-то послал нас в заточение к отвратительному привидению, послал нас, которые и сами сотворены из той же материи, что и это привидение. Человеку достаточно и одного глаза, чтобы увидеть, что наша планета – ристалище привидений, ристалище, вымощенное человеческими черепами. И еще: ристалище, со всех сторон огороженное смертью. А вселенная? Не есть ли это огромная, герметически закрытая гробница, в которой люди, как отчаявшиеся кроты, непрестанно роются, но никак не пророются наружу?

Вся история рода людского есть не что иное, как потаенная арифметика смерти. Все ее бури и ураганы, затишья и подвиги, все ее творцы и борцы свидетельствуют одно, только одно: смерть есть необходимость; каждый человек смертен, неминуемо и неизбежно смертен. Это финал любого человеческого существа, это завещание, которое обязательно оставляет после себя каждый житель нашей планеты. Такое завещание оставили каждому из нас наши предки. В нем стоят только эти три слова: смерть есть необходимость.

Скажите, может ли человек с таким завещанием быть спокоен и доволен в этой мельнице смерти? Возможен ли прогресс, логичен ли, оправдан ли, нужен ли прогресс в мире, где смерть – самая неодолимая необходимость? А этот вопрос означает: имеет ли смысл такой мир, такая жизнь, такой человек? Вопрос прогресса есть вопрос жизненного смысла. Если в мельнице смерти возможен смысл жизни, возможен и прогресс. Ответ на этот вопрос возможен только через ответ на вопрос смерти.

В самом деле, решением проблемы смерти решается центральная проблема человеческого существа. Прямо или опосредованно, все проблемы в крайнем своем выражении сводятся к проблеме смерти. Продолжите какую бы то ни было проблему до конца, и она неминуемо сплетется с проблемой смерти. Оттуда, от решения проблемы смерти зависит правильное решение всех остальных проблем. Силой своей вездесущей реальности зловещая догма: смерть есть необходимость, – стала девизом человечества.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

[Святитель Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский прославлен Русской Православной Церковью за рубежом в 1994 г., в 2008 г. на Архиерейском соборе РПЦ МП установлено его общецерковное почитание. – Здесь и далее примечания редактора даются в квадратных скобках, примечания оригинального издания оставлены без пометок, отдельно отмечены примечания переводчика. При составлении примечаний к настоящему изданию мы неоднократно использовали справочный аппарат издания: Иустин (Попович), преп. Философские пропасти. М.: Издательский Совет РПЦ, 2004, за что приносим искреннюю благодарность его составителям (переводчик – М. Н. Яценко, ред. – Е. И. Якушкина, А. Г. Дунаев).]

Вернуться

2

Епископ Афанасий (Евтич), один из наиболее известных богословов Сербской Церкви, с 2010 г. – временный управляющий Рашско-Призренской епархией. Скончался в марте 2021 г.

Вернуться

3

[Преподобный Иустин Челийский официально канонизирован Сербской Православной Церковью в 2010 г., в месяцеслов Русской Православной Церкви внесен в 2013 г. В 2014 г. в монастыре Челие состоялось обретение его святых мощей. День памяти преп. Иустина – 1 (14) июня.]

Вернуться

4

[Первая публикация данного перевода происходила в 1999 г., как раз во время воздушной операции НАТО «Союзная сила» (март-июнь 1999 г.), направленной против Союзной Республики Югославия.]

Вернуться

5

[С 2019 Г. – митрополит.]

Вернуться

6

[Рифма сербского языка – «башня» / «ноль» («Вавилонская башня породила ноль»).]

Вернуться

7

[О, человек разумный, о, человек творящий! (лат.).]

Вернуться

8

Эти «Философские обрывы» написаны между двумя Мировыми войнами, в какие-то дни и какие-то ночи, и были готовы к печати перед Второй мировой войной. Но с того времени они уснули в своем милом уединении, чтобы отгрезить свое небытие, и однажды, когда коснется их дыхание Воскресшего, пробудиться для Всебытия.

Вернуться

9

[Буквы «Сп.» в подписи преп. Иустина указывают, по сербской традиции, на имя его отца – Спиридон.]

Вернуться

10

[Петр (Петар) II Петрович Негош (1813–1851) – митрополит Черногорский и Бердский, правитель Черногории в 1830–1851 гг., великий сербский поэт, просветитель.]

Вернуться

11

[Петар II Негош. Новые переводы. «Луч микрокосма», «Самозваный царь Степан Малый» / пер. О. Мраморнов. М., 2018. С. 10 (электронная версия).]

Вернуться

12

[ «Но пробудившийся, знающий, говорит: я – тело, только тело, и ничто больше; а душа есть только слово для чего-то в теле» (Ницще Ф. О презирающих тело // Так говорил Заратустра / пер. Ю. М. Антоновского).]

Вернуться

13

[М. П. Арцыбашев (1878–1927) – русский писатель, представитель т. н. аморализма, автор романа «Санин» (1907).]

Вернуться

14

[ «У последней черты» – роман М. П. Арцыбашева (1910).]

Вернуться

15

[ «Я заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле и не верьте тем, кто говорит вам о надземных надеждах!» (Ницще Ф. Предисловие Заратустры // Так говорил Заратустра / пер. Ю. М. Антоновского).]

Вернуться

16

[Устремлением к бесконечности (апироцентризм — философский термин преп. Иустина, образованный от греч. άπειρων (бесконечный).]

Вернуться

17

[Невозможность идти вперед (нем.).]

Вернуться

18

Скадар-на-Бояне – бывший сербский город, находящийся ныне на территории Албании. В эпической поэме «Построение Скадра» повествуется, что в начале стройки все, что мастера созидали за день, ночью разрушала вила (русалка). Русалка потребовала, чтобы в стену фундамента была замурована жена одного из трех братьев-строителей. Требование было выполнено, и город построен. Человек без Христа, говорит о. Иустин своим сравнением, похож на такой город: он не может достроить себя сам, если не положит в основание фундамента Христа. – Прим. перев. [Русский перевод поэмы см.: Сербский эпос / Сост., вступ. статья и коммент. Н. И. Кравцова. В 2 т. М., i960. Т. 1. С. 56–63.]

Вернуться

19

Так Церковь называет смерть. Седален на утрени пятка седмицы Ваий. [См.: «миродержица всеядица смерть, первее пленившая род человеческий».]

Вернуться