Евгения Черноусова
Ведьмино колечко

– Наоборотчица, – сказала с отвращением бабушка. – Вся в бабку Катю. Знаешь, какое слово ты первым сказала? «Сама»! Нормальные дети говорят «мама»! В твоем случае это должно быть «баба»!

В моем случае – это при отсутствии мамы в первые годы жизни. Но я бы не сказала, что это было для меня несчастьем. Я появилась в семье, где мамой больше, мамой меньше, значения не имело. У бабушки было пять дочерей и сын. Меня родила ее старшая дочь Александра. Было это в семидесятом, когда родительнице было девятнадцать, а бабушке стукнуло тридцать восемь. Мама меня стыдилась, а бабушка мною гордилась. Бабушкиной младшей дочери, Алле, тетке моей, было в то время пять. Мама уехала из родительского дома через две недели после родов и не появлялась в родном Утятине потом лет восемь, мотаясь по гарнизонам с мужем и появившимися позже детьми. А меня воспитывали бабушка, дедушка, младшие тетки и единственный дядя. Для всех младших я была досадной помехой в их вольной жизни. До трех лет в садик меня не водили, там не было ясельной группы. Бабушка с дедушкой работали, поэтому со мной сидела дедушкина сестра и дети по очереди. Кроме Аллы, естественно, за ней самой требовался присмотр, но она счастливо обходилась без него.

Когда мне было около года, такой присмотр чуть не стал роковым. Одиннадцатилетнему Валерке очень хотелось усвистать на соседний двор к друзьям, и он придумал вольер: перевернул табуретку и засунул меня туда. И его друг с соседнего двора, Сережка Митрохин, сказал, что ребенка негуманно держать в помещении, лучшее место для меня – крыльцо: и свежий воздух, и козырек прикроет от дождя. Сколько мальчишки это проделывали, доподлинно неизвестно, но в конце концов я все-таки перевернулась и расшибла лоб. Вернувшийся с работы дедушка застал меня спящей на грядке у крыльца. Была я зареванной, лицо мое было измазано в крови и грязи, табурет при падении с крыльца развалился. По возвращении Валерки дед отходил его ножкой от табурета, но бабушке не заложил. И Валерка по-прежнему должен был меня нянчить. Новое изобретение моего дяди чуть не прекратило мое земное существование. Валерка вытащил меня на крыльцо и привязал к дверной ручке. За шею, естественно. Спасло меня бабушкино вещее сердце. В летнее время в нашем маленьком городке служащих часто посылали на сельхозработы. И в тот день они трудились на полях пригородного совхоза «Октябрьский». Закончив прополку на одном поле, они на грузовике переезжали в другое отделение совхоза, к которому надо было ехать через город. И бабушка попросила подождать ее на площади. Коллеги пошли в гастроном, а бабушка побежала домой. И застала меня уже в агонии. «Скорая» меня откачала. А жизнь Валерки была сломана. Бабушка ему напоминала об этом до самой смерти, которая произошла спустя четверть века.

В нашей семейке не принято было говорить тихо. Все переговоры велись форсированным голосом, независимо от темы беседы. Только двое в нашем шумном семействе тяготились этим: Валерка и я. Я вообще не умела говорить громко, а Валерка не хотел. В результате нас никто не слышал. И мы с ним привыкли молчать. Я так и не научилась возражать кому бы то ни было, а у Валерки протест вылился со временем в пьянку.

От водки он и умер в тридцать пять неполных лет. Меня даже не позвали на похороны. Но так случилось, что в день его смерти я позвонила Алле. Заскочив к подруге Инке, я взяла у нее в долг и рванула на вокзал. Назавтра я входила в родной дом впервые за восемь лет.

– Что тебя принесло сюда? – спросила моя несгибаемая бабушка.

– Похороны, ба. Единственного дяди.

– Этот твой дядя – алкоголик.

– А мне он все равно дядя.

– Посмотрела? И давай отсюда!

– Ладно, ба. Алла, можно я у вас переночую?

Алла кивнула. Бабушка сказала: «Даже не думай!», Алла безнадежно развела руками. А я заявила:

– Ладно, у соседей переночую.

Вот тогда бабушка и назвала меня наоборотчицей. Но из соображений «стыдно перед людьми» разместила в родном доме.

Ночью я проснулась от какого-то звона. Прислушалась: нет, не звон. Кто-то скулит. Щенок? Я накинула халат и вышла из спальни. У гроба, согнувшись, скулила моя несгибаемая бабушка. Я села рядам с ней, обняла ее, она уткнулась мне в плечо. Долго мы так сидели.

Наутро она об этом не вспоминала. Непререкаемым тоном объявила о диспозиции: за гробом следуют вместе с ней Сима с дочерью и Алла с мужем.

– А Наташа? – вырвалось у Симы.

– Прочие следуют в произвольном порядке.

Значит, от клана Боевых я по-прежнему отлучена. Господи, да какое это имеет значение!

Когда гроб вынесли во двор, я вдруг поняла, что Валерки уже никогда не будет. Вот крыльцо, на котором он «выгуливал» меня в табурете и в петле, вот стол под яблоней, за которым он мастерил, вот береза, на нижней ветке которой он подтягивался… Там, дальше, между грядками, он стелил одеяло и валялся, глядя на облака. А я плюхалась рядом, переворачивалась на спину и говорила: «Валела, это голы, да?», он вскакивал, подбрасывал меня к этим облакам, похожим на горы. А теперь он в пиджаке, которых отродясь не носил. Он больше никогда не скажет мне: «Чучелка, не трепись!».

Процессия двинулась. Народу на удивление пришло много. Дядя мой, столяр тарного цеха крахмалопаточного завода, оказался личностью популярной. Хлюпающие носами растолстевшие тетки – это, наверное, одноклассницы и дамы сердца. Запьянцовского вида мужики в возрасте от двадцати и до бесконечности – посетители пивной, в которой он бывал чаще, чем дома. Солидного вида дамы – наверное, от завкома. А венки! От родных, от соседей, от коллег, от друзей. Вот этим я и займусь, не буду толкаться среди незнакомых и малознакомых. Когда процессия двинулась, я схватила один из венков и пристроилась в шеренгу женщин, несущих венки. Пары мне не нашлось, да и не мне одной. Венок не тяжелый, но нести его было неудобно: кололась проволока, рвало ветром траурную ленту, болтались бумажные цветы. А нести приходилось одной рукой, в другой я держала платок, которым утиралась. Сквозь слезы я увидела, что навстречу процессии несется длинная черная машина. «Еще и новым русским помешал Валерка напоследок», – подумала. Но машина подала к обочине и остановилась. Вышли четверо качков, один другого шире, все в кожанках. Вытащили из багажника роскошный не местного производства венок. Переговорили коротко между собой и двинулись к похоронной процессии. Один качок встал со мной и ухватился за мой венок, двое других втиснулись со своим венком за нами. Четвертый вернулся к машине. Странные у Валерки друзья! А надпись на их венке – «Лучшему другу». Кто был его лучшим другом в последние годы – не знаю. Но в детстве… Сосед сунул мне в руки свой белоснежный носовой платок.

– Спасибо, Троха.

– Узнала! А я думал… идешь, как неродная.

– Да я и не узнала… на венке написано… а кто Валеркин лучший друг… – процессия уже повернулась к кинотеатру. Во времена моего младенчества здесь стояли «гигантские шаги». – Помнишь, как вы кошку на гиганты подняли? – И снова заревела.

Подлетела Симина дочь Кристина:

– Бабушка сказала, прекрати реветь!

– Иди на хрен и больше не возвращайся, – веско сказал ей Митрохин.

Кристинка испуганно отшатнулась и бросилась назад.

– Ты что, Троха, сбесился? Разве можно так на ребенка?

– А ты не заметила, что ребенок поручение выполняет с удовольствием?

На кладбище, когда все бросили на гроб по горсточке землицы, мужики заработали лопатами, которых всего-то было четыре, а прочие сбились в кучки, обсуждая свои, незнакомые мне проблемы. Я вползла по склону наверх и, привалившись к оградке могилы неизвестной мне Софии Пурит, держала куртку Митрохина, который истово кидал землю. Старая могила, почему я ее не помню? Господи, его же не рядом с дедом хоронят, а на другом склоне! И тут от семьи отлучили!

– Алла, почему его здесь хоронят?

– Мама сказала, рядом с папой ее место.

– Когда она это место займет, она научит деда жить!

Кто-то из мужиков отобрал у Митрохина лопату, и он устроился рядом со мной.

– Поуспокоилась, Тусенька?

– Ох, Троха, не о них мы плачем, а о себе. Вот шла я и думала: на этой березе он подтягивался, на эти качели меня подсаживал, в этот клуб в шахматы играть ходил… И больше ничего этого не будет! И теперь это все не мое! Не нужна мне береза, озеро, качели! Утятин мне чужой! Он родным был мне, покуда жил в нем родной человек. Все это вижу я в последний раз.

– Что, и на мои похороны не приедешь?

Это бабушка незаметно подошла.

– Ба, да ведь ты наверняка уже собственные похороны по ролям расписала. И моей роли там нет.

– Да. Тебя в моей жизни нет. И в смерти не будет.

Повернулась и стала спускаться к Валеркиной могиле, на которую уже укладывали венки.

– Круто, – удивился Митрохин. – И давно тебя игнорируют?

– Семь лет уже.

– Тогда, может, поехали? Я в Москву, а ты куда? Машина у ворот, подбросим, куда скажешь.

– Нет, Сережа, на поминки надо зайти. Это у нас строго: «Что люди скажут!» Быстренько сядем в первую смену с дальними родственниками и уйдем, как только можно будет.

– Правильно, Туська. А Валерке мы с тобой все равно самые близкие люди. Потому что мы его больше всех любили. И он нас…

Мне нужно было еще попросить у Аллы в долг. Малость я не рассчитала, не было плацкартных билетов, и пришлось брать купейный. Так что на обратную дорогу теперь не хватало даже в общий вагон.

Какие-то тетки поливали из ковшика на руки прибывающим на поминки. Я вертела головой, но Аллы нигде не было. Черт, как же быть? Никто из старшеньких не приехал: ни мать моя биологическая, ни официальная, ни Тонька. А Сима не даст, да и нет у нее денег, скорее всего. Одна Кристинку растит. Знакомых у меня тут нет, по крайней мере, таких, у кого можно попросить. Не у Трохи же просить… он-то даст, конечно, но как отдавать?

– Тусь, как твой нос?

– А?

– Ну, помнишь, ты всегда опасность носом чуяла?

– А, это, – улыбнулась я. – Знаешь, действует по-прежнему.

«Наташка беду носом чует» – это наша семейная легенда. В первый раз это было замечено, когда мне был год. Пришла патронажная сестра делать прививку, а я начала орать и тереть нос. Делала я это столь яростно, что медсестра решила укол отложить, заподозрив аллергию. После ее ухода я моментально успокоилась. А по соседству аллергические реакции последовали вслед за прививкой, был даже один смертельный случай. Второй раз я показала свой нос зимой, когда бабушка с дедушкой вели меня на елку в клуб. Вдруг я стала вырываться у них из рук, орать и яростно тереть лицо ладонями. Продолжалось это пару минут. Пока они меня успокаивали, с крыши на тротуар перед входом свалилась большущая глыба льда. Я тут же успокоилась и взяла деда с бабкой за руки. Вот тогда дед и вспомнил о первом случае.

С тех пор, если я начинала тереть лицо и орать, от меня отступались.

Когда мне было года три или четыре, Валерка с Сережкой эти мои способности решили проверить. В то время их компания обнаружила на территории кирпичного завода подземный ход. Завод охраняли бабки-вахтерши со стороны проходной, а через ветхий забор можно было без опаски перелезть в любом месте. Ребята наметили свой поход на воскресенье, когда завод был пуст. Лезть в эту дырку за каким-то сараем было страшновато, поэтому Сережка и предложил: «Давай проверим Туськин нос!» Я, будто почувствовав неладное, с мальчишками пойти не захотела, хотя обычно, наоборот, ходила за Валеркой хвостом.

– Что она любит? – спросил Сережка. – Ну, есть что любит?

– Эта прорва ест все, – ответил Валерка.

– Конфеты любит?

– А то!

– Вот, у меня 14 копеек. Добавишь, сколько есть, и купишь каких-нибудь карамелек.

Валерка усвистал в гастроном, а Сережка остался караулить меня. Вернувшийся с огорода дед удивился, что меня охраняет чужой мальчишка, но Сережка заверил, что Тоня, которой родители доверили меня нянчить, отошла буквально на минуточку. На самом деле, она, обрадованная, что брат берется вне очереди следить за малявкой, ушла к подружке. Дед, строго наказав не оставлять ребенка одного, взял то, за чем вернулся, и ушел. А Валерка принес кулек «Клубники со сливками» и показал мне:

– Пойдем, всю дорогу будем конфеты есть!

Я засунула конфету в рот и взяла мальчишек за руки. Глядя, как я поедаю конфеты, Митрохин сказал:

– И вправду, прорва. Пойдем быстрее, а то на всю дорогу не хватит!

За сарай я пошла без опаски. Но когда Сережка подвел меня к дыре на склоне, я закрыла лицо руками и начала орать.

– Поверим носу Туськи, – сказал Сережка. – Ребята, я туда не полезу и вам не советую.

Кто-то с облегчением вздохнул, кто-то начал возражать и подначивать. Ребята вдрызг разругались. Валерка был склонен все-таки лезть, но в паре Боев-Митрохин он был ведомым. Мы ушли втроем. По дороге, встретив мать одного из мальчишек, Сережка заложил своих дружков, чего от него никто не ждал. «Я поверил Туське», – говорил он потом о своем предательстве.

Это предательство спасло мальчишкам жизнь. Когда мать с сопровождавшими ее родственниками и соседями вломилась на территорию завода через проходную, за сараем она никакой дыры не нашла. Торчали из земли только неподвижные ноги, на которых она с ужасом признала кеды сына. Мальчишку откопали, вытащили и остальных. Серьезно пострадал только тот, что шел последним. Пока он без сознания лежал в больнице, с прочими проводили следственные мероприятия. Эти паршивцы дружно указали на Митрохина как на виновника их экспедиции. Дескать, он их заставил туда лезть. Сережка с Валеркой с возмущением все отрицали. Но их было меньше, да и репутация подгуляла. Про Митрохина давно говорили, что колония по нему плачет. Он, возмущенный предательством, замолчал. Из солидарности перестал говорить и Валерка, хотя колонии боялся.

Как бы сложилось все, если бы внезапно не вышел из комы лежавший в больнице мальчишка? Он вдруг открыл глаза и стал вырываться из опутывавших его трубок. Мать, вторые сутки сидящая над ним, стала причитать и упрекать его, что послушался этого хулигана Митрохина. Не знавший о заговоре друзей, мальчишка рассказал матери и медсестре, как было дело. А медсестра была подругой бабушки. Поэтому тут же вызвала милиционера и заставила его запротоколировать все сказанное.

Заговорщики сразу повинились. Оказалось, что их попросил так сказать старший из них, Гришка Семенов. Он в школе был почти отличник и староста класса и готовился к вступлению в комсомол. А Митрохину, мол, все равно дорога в колонию.

Семья Гришки пыталась это дело замять, да не тут-то было. Моя бабушка подняла шум. Она заставила следователя даже меня допросить. Я этого, конечно, не помню, но подслушивавшая Тоня подробности разговора вспоминала неоднократно. Следователь умаялся, пока я делилась сладкими воспоминаниями о конфетах. Я о конфетах, он о мальчишках. Но ключевую фразу я все-таки произнесла: «Там дылка стлашная. Тлоха сказал, я вам не советываю!» – и погрозила кулаком. Мои показания никакого значения не имели, но произвели неизгладимое впечатление на молодого следователя. Он рассказывал о конфетах и «я вам не советываю» всем подряд. И все мне поверили. А Троха с тех пор воспылал ко мне благодарностью, считая, что мои показания были решающими.

Когда первая смена поминающих расселась, наступила неловкая пауза. Потом командовавшая застольем соседка тетя Клава, оглядев поле своей деятельности, никого из родных покойного не увидела. И обратилась ко мне:

– Наташенька, ты тут одна из родни. Да и любила ты его. Маленькой вечно за ним хвостиком… – всхлипнула. – Скажи о дяде родном.

Троха подтолкнул меня, я встала и сказала:

– Спасибо вам, что помните Валеру. Он был хороший… и добрый. А если был он кому-то врагом, то только самому себе.

Когда сидевшие рядом с нами женщины поднялись из-за стола, вслед за ними выбрались на улицу и мы.

– Тусь, тут такое дело, – начал нерешительно Митрохин. – У меня очень серьезные переговоры. И опасные. Не могла бы ты со мной на них, а? С твоим-то носом… А я заплачу, очень хорошо заплачу! В долларах!

– Сережа, я уже думала об этом, – сдерживая нервный смех, ответила я. – К примеру, предложить услуги новым русским от своего безденежья. Только ведь нос мой на меня работает. Он мои неприятности предсказывает. К примеру, решили тебя подстрелить. Для меня же это безопасно, даже если я рядом иду. Целятся-то в тебя!

– Все равно, Туся, – подумав немного и заметно скиснув, сказал Митрохин. – Мне с тобой спокойнее будет. Стыдно, конечно, за девчонку прятаться. Но у меня такое положение сейчас, либо пан, либо пропал. Честно говорю, со мной тебе опасно будет. И все-таки я прошу!

– Да ладно, Троха, я на неделю отпросилась, а в Утятине ловить мне нечего. Поехали в Москву!

Я решила, что от Москвы даже без Трохиных денег доеду до Питера на электричках. И мы поехали.

Дорогой он все поглядывал на меня, а потом сказал:

– А ты не толстая совсем.

– С чего это я должна быть толстой?

– А тогда в психиатричке… ты ж была как хрюшка.

– Ты что, ты когда там был?

– Я когда после колонии… ну, Валерка в армии был. Я на завод устроился, и мы за лесом ездили. Загрузились, я и махнул к нему в учебку. А он говорит: что-то у Туськи не в порядке. Людмила приезжала без нее. Как так? Что-то там случилось. Ну, я и обещал. Приезжаю – твои меня чуть ли не взашей. Но я не таковский! У соседей узнал. Пришел в больничку, меня не пускают. Я кипеж поднял: ведите к главному! А он со мной поговорил и тебя показал. А ты как шарик, а глаза как оловянные пуговицы. Я тебя трясу, а ты глядишь без понятия. Но врач хороший оказался. Он спросил, кого ты больше всех любишь. Я говорю: Валерку! Он взял его адрес и телефон, и обещал его вызвать. И ведь вызвал! Тусь, что эти гады с тобой сделали?

– Да не гады они. Они меня любили. Только не понимали. Значит, я тебе выздоровлением обязана тоже. Когда Валерка приехал, я выздоровела.

Закрыв глаза, я вспоминала об этих горьких для меня годах. Родившая меня старшая в семье сестра Александра к тому времени полгода была замужем за старшим лейтенантом Алексеем Васильевым и уже два месяца гостила у родителей. Уехать из Германии с места службы мужа ей пришлось, когда он понял, что беременность жены не соответствует сроку их знакомства. А супруг он был завидный: в советское время служба в ЗГВ – это вам не комар начхал! И бабушка сказала: родишь – с мужем помиришься. А ребенка мы на меня запишем. Ну, на нее не удалось, записали на вторую дочь, Людмилу. Все Боевы были стройными, тонкокостными, светловолосыми, голубоглазыми, горбоносыми. Особенно хороша была Александра. А Людмила, которая была моложе Александры всего на одиннадцать месяцев, в семье считалась почему-то дурнушкой, хотя была она очень даже ничего. И бабушка решила, что не будет большим грехом кандидатку на звание старой девы записать матерью-одиночкой. А ее наверняка даже не спросила, хочет ли она таковой считаться. В городе, конечно, все знали, чья я дочь, зато у Алексея в части об этих родах никто не узнал. Он приехал по вызову бабушки, помирился с женой и увез ее в Германию. Она родила мою единоутробную сестру Ларису через десять с половиной месяцев после меня, побив бабушкин рекорд. Сразу уехала из Утятина и Людмила. Поступила на какой-то московский завод и неожиданно быстро вышла замуж за тамошнего главного инженера. Был он, правда, на двадцать лет старше невесты, но зато человек положительный и обеспеченный. Ни та, ни другая в родной город долгое время не приезжали, и я счастливо провела в нем свое дошкольное детство. Но в мое седьмое лето Людмила с мужем неожиданно заявилась в родной дом и сказала, что забирает меня. Сначала бабушка сказала: «Только через мой труп!», но после тайного разговора с дочерью и зятем вдруг изменила свое решение.

Семья была в шоке. Тоня, приехавшая домой перед отъездом по месту распределения после окончания института, ляпнула при мне: «Ну да, свои дети не получаются, возьмем эту, готовенькую!». Валерка, только что устроившийся после школы на крахмалопаточный завод, спросил: «Мам, неужели ей хуже с нами, чем с ними?». Даже младшие Сима и Алла, которым я, конечно, была помехой, ходили растерянными. Ведь я была своей! Но бабушка решила – и я в Москве. В первый класс я пошла не в Утятинскую вторую школу, где были знакомые ребята, и с уроков возвращалась я не в родной дом, а в чужую квартиру. И если бы новые родители были суровы со мной! Наоборот, они буквально задаривали меня. Но… в Утятине я без ограничения гоняла по городу, а в Москве меня водили за ручку. Друзей я не завела. Вот и сидела дома, «заедая» свою тоску. Внешностью я была не в Боевых; как говорила соседка тетя Клава, «они хлесткие, а ты кубастенькая». Ну, на мою широкую кость да непомерный рацион – и за год я удвоилась в весе. Когда Людмила привезла меня на каникулы в Утятин, все рухнули.

Она бы и не привезла, но Георгия Павловича, ее мужа, назначили генеральным директором крупного завода в одном большом сибирском городе. Нужно было переезжать и обживаться, поэтому Георгий Павлович уехал первым, А Людмила, дождавшись завершения учебного года и отвезя меня к матери, уезжала туда обустраивать наше будущее жилье.

Такси подъехало к дому. Это было такое счастье, когда оно, повернув от Уремовского шоссе и промчав нас по свежему асфальту, вдруг вывезло к кладбищу. Я кладбищу обрадовалась, можете себе представить! Ведь это на нем Тоня назначала свидания, а потом с девчонками хихикала над кавалерами, прячась за памятниками. И я с ними была, куда же от меня денешься! Через кладбище мальчишки ходили на кирпичный завод и, конечно, я с ними! А за кладбищем – мост через протоку, а по обе стороны моста – озеро! Справа – Чирок, слева – Нырок. Такси летит вверх по дороге, разворачивается у сквера, объезжая по краешку площадь, и сворачивает на Банную. Вот он, дом! Я вылезаю, не обращая внимания на окрик Людмилы, призывающей меня прихватить свои вещи, открываю калитку, и вдруг вижу, что здесь все чужие. Во дворе на скамеечке у дома сидит незнакомая толстая тетя, а в куче песка играют незнакомые девчонка и мальчишка. Увы, так совпало, что за неделю до нашего приезда в родной дом приехала Александра с детьми, чтобы родить своего последнего ребенка, Юрку. В песке копались единоутробные мои сестра и брат, Лариска и Сережка. Все трое с брезгливостью разглядывают слоноподобное существо, остановившееся у калитки. А Людмиле некогда разбираться в наших эмоциях. Она подталкивает меня: «Ну, проходи, не загораживай проход!» – и перетаскивает чемоданы и сумки за калитку. Расплачивается с водителем и возвращается во двор: «Здравствуй, Саша, это твои?», целует сестру, целует племянников: «А это ваша э-э-э… сестра Наташа», кивает в сторону дома: «А где все? Никого, что ли? Придется самой вещи таскать. Ни-ни, Саша, в твоем положении…»

Сестры уходят в дом, я остаюсь во дворе. Во дворе, где теперь другие хозяева! А они шепчутся и хихикают. Они называют меня жирной! Я еще не плачу, но уже хочу есть. К счастью, во двор входят вернувшиеся с завода дедушка и Валерка. Они видят меня. Они меня не сразу узнают. Они пугаются. Я это вижу, я уже жутко хочу есть! Во двор влетают Сима с Аллой. Лучше всех повела себя Алла. Она обняла меня и заревела. Вслед за ней заревела уже почти взрослая Сима: «Почему они не сказали, что Наташенька заболела!» Валерка сказал: «Я их убью, до чего они ребенка довели!» Выходит Людмила, она даже не может оправдаться перед негодующими родственниками. Валера говорит: «Ничего, Туська, будем с тобой два раза в день в озере купаться и на велике кататься. Ладно, сегодня мы в Нырок окунемся, но уж завтра…» И взял меня за руку. «Ты на озеро? Возьми моих», – говорит Александра. «Возьмем?» – спрашивает Валерка. «Не надо! Они дразнятся!» – шепотом говорю ему я. «Нет, мы вдвоем, Саша, – отвечает сестре Валерка. – Туська плавает хорошо, а твои еще не умеют. Я за ними не услежу».

Мы спускаемся по Банной к озеру. Здесь у берега растут камыши, дно плохое, илистое. И все же местные ребятишки тут купаются. В камышах протоптаны тропинки, у некоторых брошена детская одежонка, над водой слышны плеск и голоса. Мы выбираем одну из тропинок и лезем в воду. «А давай вперед на скорость». Мы уплываем далеко, потом переворачиваемся на спину, отдыхаем, потом возвращаемся. «На первый раз хватит», – говорит Валерка.

Дома нас встречает бабушка. Подготовленная домашними, она все-таки пугается моей внешности. И глядит на дочь отнюдь не ласково. «Ладно, завтра к педиатру сходим».

С сестрой и братом контакт так и не установился. Они привыкли действовать совместно, и вообще довольно агрессивны. А у меня отталкивающая внешность, и в то же время на меня изливается большая часть внимания окружающих. Младшие тетки любят меня, знают мои привычки и слабости. Сначала меня селят к ним в комнату, но потом я переселяюсь в беседку, и это еще один повод мне завидовать. Выселили меня из дома, потому что Валерка устраивает мне побудку в полшестого. Мы садимся на велики и мчимся на пляж. Там мы ныряем, плаваем, делаем растяжки, ходим на руках, отжимаемся. Потом быстренько возвращаемся, и Валерка после завтрака убегает на завод. Вечером он вновь тащит меня на пляж.

Я тогда не понимала, какая это была жертва с его стороны. Восемнадцатилетний парень перед армией вместо того, чтобы крутить с девчонками, возится с больной племянницей! Уже через пару дней я небрежно отпихиваю дразнящую меня Лариску, и она улетает далеко в малинник. Прибежавшей выручать дочь Александре я бесстрашно говорю: «А пусть не дразнится!» И никто меня не осуждает, Алла даже добавляет к моим словам: «Твои уж очень противные».

Дедушка привозит дрова, и теперь мы с ним их пилим. Обычно мужики управляются с этой работой за несколько дней, а теперь она растягивается на все лето. Бабушка, заходя всякий раз во двор, морщится на это безобразие, но молчит. Алле с Симой дано задание: пилить со мной каждой по бревну ежедневно. А еще дедушка учит меня колоть дрова! Да, он доверил мне топор. Самые ровные, сухие и тонкие чурбачки он отбрасывает в сторону, а затем я азартно терзаю их топором. А еще, когда поливают огород, я кручу ворот колодца. Тут уже негодованию младших нет предела. Когда их допускают к этой работе, выясняется: вес ведра с водой им не одолеть. И я с удовольствием показываю им язык: не всё же им дразниться!

В общем, жизнь прекрасна! Как-то незаметно для меня прошли роды Александры и ее с детьми отъезд под Читу, где служил теперь муж Александры. Я, конечно, не стала стройной, но всё же малость подтянулась, окрепла и повеселела.

В начале августа все заканчивается. Однажды после обеда я вдруг прижимаю ладони, сложенные «лодочкой», к лицу, оставляя открытыми глаза, и начинаю орать. Это действует помимо меня, я себя контролировать не могу. Мурашки по носу и ужас в сердце! Все бестолково топчутся вокруг меня, а в это время у калитки останавливается такси. Когда в дом входят Людмила с Георгием Павловичем, дедушка первым понимает причину моего крика и говорит бабушке: «Не позволю! Только через мой труп!»

Конечно, позволил. Уже на следующий день мои вещи спешно укладывали Людмила с бабушкой, а я сидела за столом и ела картошку. Как я ее ела! Вся семья с ужасом наблюдала это пожирание. «Вы видите?» – с горечью сказала Людмила. «А без вас тут такого с ней ни разу не было», – сказала Алла и отобрала у меня ложку. Я взяла очередную картофелину рукой и запихнула ее в рот. Чувствительная Сима заплакала. «Не забирайте меня, – сказала я невнятно сквозь непрожеванную картошку. – У вас будет своя девочка. А если заберете, то у вас будет чужая девочка».

Вернись я в свою московскую школу, одноклассники бы оценили изменения в моей внешности. Но во второй класс я пошла в Сибири. Меня не дразнили: это был микрорайон большого комбината, где директорствовал мой приемный отец. Но и не дружили со мной. Зато молоденькая учительница оказалась более внимательной: она посоветовала Людмиле отвести меня к эндокринологу. После обследования врач деликатно намекнул, что здесь нужен другой специалист, но Людмила с негодованием отвергла это предложение.

Валеру призвали в армию, и он оказался в соседней области. Это расстояние в Сибири считается малостью. Людмила собралась навестить брата. Когда я узнала, что меня она с собой брать не собирается, я только молча два раза кивнула и ушла на кухню. В то время я уже знала, что с Людмилой спорить бесполезно. Позже родители застали меня доедающей обед, приготовленный на троих. Потом меня рвало. Меня уложили на кровать, а я приняла позу эмбриона и закатила глаза. Отец поводил рукой перед моими расширенными зрачками и убедился, что я не реагирую. И вызвал «Скорую помощь». Врач только взглянул на меня и сказал: «Не наша». Так я оказалась в психоневрологической клинике. Визита Митрохина я не помню, но врач сумел вызвать из части Валеру.

Его сопровождал прапорщик. Не специально сопровождал, он по каким-то делам ехал, а Валеру вез попутно. Видимо, командир, отпустивший Валеру, врачу отказать не мог, но заподозрил простое желание выбить солдатику незаслуженный отпуск. Вот этого прапорщика я помню. Валерка тряс меня, а я не реагировала. Тогда он заплакал. И я спросила: «Ты мне не снишься?» Я держалась за него, а медсестра просила Валеру зайти к врачу. И этот громадный усатый прапорщик сказал: «Наташа, Валера к врачу пойдет, а ты пока его фуражку подержи, ладно?» И надел мне на голову Валеркину фуражку. Я отпустила Валерку. «Не бойся, вернется, – сказал прапорщик. – Солдату в армии без фуражки нельзя». Потом он оглянулся и сказал: «Как это ребенка не покормить?» – и достал из вещмешка консервную банку, нож и хлеб. Мы ели с ним гречневую кашу с тушенкой, черпая ее из банки, я – ложкой из складного ножа, а он – не помню чем. Причем я ела не так, как всегда в последнее время. Нет, я брала понемногу, и жевала тщательно и подолгу, наслаждаясь каждой ложкой. Ничего вкуснее не ела ни до, ни после. За едой мы с ним говорили об армии. Я узнала, что Валера, оказывается, не стреляет из пистолета, а стреляет он из винтовки и из автомата. Что он еще не солдат, потому что не было присяги. А прапорщик – это, конечно, не офицер, но в иных делах будет поглавнее генерала. И что, если я буду вести себя хорошо, он, прапорщик, «решит вопрос» и Валера несколько дней погостит у моих родителей, а ко мне будет приходить в часы для посещений ежедневно. Как вести хорошо, он объяснить не успел, потому что стал возить меня по скользким плитам приемной на вещмешке, привязав к его лямкам ремень, и учить петь военную песню. Когда врач с Валерой вышли к нам, они застали меня разъезжающей на вещмешке и распевающей: «Пускай дожди и грязь, пускай палящий зной, должна работать связь – закон такой!» Так я выздоровела. После больницы меня определили в спортивную секцию, загрузили домашней работой, показали завод, где работают родители, сводили в цирк, театр, музей. Только через несколько лет я узнала, что пока я лежала в больнице, у Людмилы случился выкидыш. Это могла быть девочка…

К лету я была нормальной комплекции. Мы съездили с родителями в Крым, а потом еще месяц я провела в Утятине. И уезжала из него со слезами, но без отчаяния.

Уже в Московской области мотор Митрохинской шикарной тачки заглох. Часа три они бестолково копались в моторе, переругиваясь и толкаясь, пока какой-то дальнобойщик не дотащил нас до заправки. Там тоже все желающие давали советы, копались в моторе и неизобретательно матерились. Когда ночь уже была на исходе, наконец, нашелся специалист, который все вынутое поставил на место и на что-то нажал. И машина завелась.

– Скорее, скорее! – орал Троха, глядя на часы.

– Сергей Батькович, жить охота, – сказала я. – Давай на электричке, а?

Троха поперхнулся.

– А девушка дело говорит, – сказал, полистав атлас, самый большой качок, которого все звали Муля. – Если мы отсюда доедем до Киевского вокзала, и там нас ребята встретят, сэкономим часа полтора. Даже раньше приедем. Вова, давай к станции.

– Зачем раньше? Перекусим где-нибудь, – ответил Троха.

На станции Муля побежал за билетами, а Троха звонить. К счастью, ранним утром электрички ходили одна за другой. Мы втроем влезли в переполненный вагон, а ребята в машине, дождавшись нашего отъезда, рванули к Москве.

Когда я села в одну из двух встретивших нас на вокзале машин, включился мой знаменитый нос. Я еще не говорила, как он себя проявляет? Немеет, и из него словно иголочки выскакивают. Точно так бывает, когда отлежишь руку или ногу. Я шарила по дверце рукой, но вместо того, чтобы открыть дверцу, стала опускать стекло.

– Тебе что, душно? – обернулся ко мне Троха.

– Да останови ты, черт побери, – истерически заорала я. – Я не знаю, как дверь открыть!

Машина прижалась к тротуару. Сидящий рядом Муля открыл дверь, и я вывалилась наружу. Доплелась до остановки и села.

– Что, Туся? – сел передо мной на корточки Троха.

– Что-то в машине…

Матерясь, подлетел водитель.

– Что у тебя в машине?

– Ты что, босс?

Мне не понравилось, как он глазами заюлил. Не надо обладать моим носом, чтобы понять, что у него рыльце в пушку. Этого же мнения, судя по всему, был и Муля. Он мотнул головой на него парням, вылезшим из второй машины, и обратился ко мне:

– Зеркальце есть?

Я покопалась в сумке и подала ему пудреницу. Он подошел к машине и сел на корточки. Очень быстро вернулся и шепнул что-то Трохе.

Троха вскочил и отошел к пыльному газону. Туда же подтянулись все. Опять шипели друг на друга и бестолково метались. Потом Троха сказал:

– Ладно, потом разберемся! Давай на «девятку».

– А на такси нельзя? – с опаской спросила я.

Троха ошарашено оглянулся на меня и махнул рукой:

– Муля, лови такси!

Бросив обе машины, доехали до какого-то бывшего кинотеатра, где сейчас торговали подержанными иномарками, и взяли напрокат две. Снова пересели, долго кружили окраинами и, наконец, остановились у заросшего бурьяном пустыря. Вылезли. Троха, Муля и еще один двинулись по тропинке в сторону каких-то полуразрушенных цехов, остальные сбились в кучу и закурили.

– А мне куда? – спросила я.

Митрохин обернулся, подумал и сказал:

– Серый, остаешься, со мной пойдет Наташа.

– Ты что, с дуба рухнул? – выкатил на него глаза Серый.

– Не обсуждается.

Он шел впереди, сзади я с Мулей. Тропинка шла с подъемом, вскоре стали видны идущие навстречу. Тоже трое, тоже в кожанах. Братья-близнецы. Только я выбивалась из общей группы. А, вот еще один! В бурьяне сидел котенок. Чистенький такой, домашний. Сбежал? Откуда, тут жилья не видать. А вот его миска. Значит, специально завезли. Ишь, гуманные какие! Я на ходу подхватила его и побежала догонять Мулю.

– С ума сошла? – зашипел он, не поворачивая ко мне головы. – Шаг вправо, шаг влево – открывается стрельба.

Троха взмахнул рукой, мы остановились. Дальше он пошел один, и навстречу ему двинулся один из тройки. Сошлись, заговорили.

Стояли мы долго, у меня даже ноги затекли, потому что стоило мне переступить с ноги на ногу, Муля шипел. Сам же он стоял как каменный Ильич. Наконец Троха повернулся. Но не тут-то было! Он махнул рукой и крикнул:

– Наташа, подойди… пожалуйста.

Да-а, пропоносило героя моего детства. Я подошла, но встала в некотором отдалении.

– Это ты, что ли, экстрасенс? – с ухмылкой спросил меня Трохин собеседник. Старше его, такой же коренастый, но бледный, с мешками под глазами. И лицо как-то мелко дергается: то верхняя губа, то нижнее веко… Напоминает моего бывшего соседа по коммуналке. – Ну, и что я думаю?

– Отгадывание мыслей – это вам в цирк. А я больше по болезням.

– И чем я болею?

Ага, все-таки болеет. На дядю Вову похож, ну, и подарим ему дяди Вовину болезнь.

– Сейчас определю. Ну-ка, киса, – я опустила котенка на землю. Он некоторое время стоял, я глядела на него, потому что на этого бледного смотреть было страшно. Наконец котенок не спеша двинулся в сторону переговорщиков. На Митрохина не обратил внимания; у бледного понюхал ботинки, а потом стал карабкаться на ногу. – Ага, так я и думала.

– Что? – испуганно спросил бледный.

– Да не бойтесь вы, возьмите его на руки. – Он наклонился и поднял котенка. – Вы ведь не завтракали?

– Что? – повторил он с той же интонацией, потом обозлился. – Ты о чем толкуешь, при чем тут болезнь?

– Я к тому, что если вы сегодня до обеда к врачу попадете, то сможете кое-какие анализы сдать. И тогда я могу гарантировать, что все обойдется. На завтрашний день гарантий дать не могу. Кота не тискайте, но, если он сам на вас будет лезть, не гоните: он болезнь вытягивает. Так что спешите! А переговоры ваши бухгалтера закончат. Вы ведь пришли к консенсусу?

– К какому врачу?

– К урологу. А вы что подумали?

– Ты!

– Вам ведь больно. Зачем терпеть? А впрочем, как хотите…

– А если я тебя сейчас…

– А если у меня энергия разбалансируется? Я ведь лечить не умею, а вот неосознанно угнетать могу… когда не в духе. Вон Сергей знает. Скажи, много я тебе крови попортила с детства?

– Да уж…

Бледный ошарашено поглядел на Митрохина, на меня и сказал:

– Да ну вас к черту!

– Да, насчет котика, – продолжила я, вконец обнаглев. – Он гарантия. Убегает – теряет надежду, лежит на вас – лечит, заболел – не справляется с лечением. Берегите его как себя! Пока!

– Эй, подожди!

Я через плечо ему сказала:

– Поспешите. Если что не так, через Митрохина меня найдете. Я простая как веник: живу в коммунальной квартире, работаю в библиотеке, загранпаспорта не имею. Обладаю даром предсказания, но управлять им не могу. Всё.

И пошла. Зашуршала под ногами Трохи и Мули трава, значит, расходимся миром. Когда тропинка повернула к машинам, я увидела, что бледный и еще один стоят, а остальные бегут куда-то в сторону.

– Что это они?

– Котенок сбежал, – нервно хихикнул Троха. – Ничего, парни крепкие, догонят. Тусь, ты правду, что ль, говорила?

– А ты как думаешь?

– Шеф, вы о чем? – спросил Муля.

– Все путем, Муля. Поехали обедать!

– Нет, давайте на Ленинградский вокзал!

– Ты что, Туся?

– Сергей, я к тебе на переговоры подрядилась. Причем присутствовать, а не участвовать.

– Значит, обиделась…

– Да нет, разочаровалась.

– Тусь, у меня и денег с собой мало…

– У меня на билет хватит.

– На билет-то и у меня есть…

Муля сбегал за билетом и сказал, что состав подадут через полчаса. Мы зашли в ресторан. На удивление есть не хотелось, хотя кроме подозрительных пирожков и мерзкого кофе с молоком в бумажном стаканчике, которые я употребила ночью на заправке, во рту за весь день ничего не побывало. Всю ломало и хотелось спать. «Заболеваю, что ли? – подумалось. – Да нет, сегодня же мой знаменитый нос давал о себе знать». После этого всегда подступала сонливость. Тем временем Митрохин выгреб из портмоне все деньги и стал их мне в сумку совать.

– Нет, Сергей, – сказала я. – Билет купил – и в расчете. Не возьму!

Тем временем официант принес счет и пакет.

– Это тебе харчи, в дороге больше восьми часов качаться, – сказал Муля.

Когда я влезала в вагон, время уже поджимало. Мужики смущенно топтались на перроне.

– Идите, без вас не вывалюсь, – сонно пробормотала я.

– Туська, адрес, – заорал Митрохин.

– Не надо, Сережа. Мне так спокойнее.

Поезд тронулся, когда я еще пробиралась по коридору. Увидев в окно сутулую боксерскую спину Митрохина и его перебитый нос, я неожиданно поняла, почему так отчаянно влюбилась в Димку: у него такая же боксерская внешность. «А слабаки оба!»

В купе было трое мужиков. Поменять место на другое не удалось. А попутчики сразу стали пить. Они приезжали на один день, чтобы попасть на похороны какого-то великого хоккейного тренера. Куда-то их пустили, куда-то пролезть не удалось. Все разговоры вертелись вокруг одного: «Почему Ваганьковское? Почему не Новодевичье? Суки!» Выпили – и опять по кругу: «Почему…» Я залезла на вторую полку и уснула под их гвалт. Раза три они меня толкали: «Девушка, выпейте с нами!» Я отказывалась и снова засыпала. Последний раз я сказала:

– Я тоже с похорон. Вашему Тарасову сколько было? Семьдесят пять? А моему Валерке тридцать пять. Еще раз толкнете – убью!

От порога я услышала голос Димки. Он что-то втолковывал Любови Михайловне, а она умильно тянула: «Ну, надо же!». Я на цыпочках прошла к своей комнате, почти бесшумно открыла ее и осторожно прикрыла за собой.

Замок все же щелкнул. Послышались приближающиеся голоса:

– Наташенька! – это Любовь Михайловна.

Один удар в дверь и голос Димки:

– Наташка, открывай, твой любимый пришел!

Пауза. Потом дверь затряслась. Что-то хрустнуло:

– А, блин, ручка отломилась! Всё у нее на соплях!

– Нет ее, Димочка, показалось нам. Может, просто стены трещат. Дом-то старый.

Еще некоторое время Димка пинал дверь ногами и уговаривал меня открыть дверь. Потом сказал:

– Наверное, показалось. Будь она здесь, давно бы открыла. Наташка мне никогда не могла отказать.

Это правда. И я тихо заскулила от отвращения к себе.

Хотелось пить, но я не могла пройти на кухню, там по-прежнему бубнили Димка и соседка. Да и в туалет хотелось. «Буду терпеть», – подумала я, вытирая слезы. Так, а пакет? Муля говорил, там харчи. Может, и воду положили?

В пакете, действительно, была банка сока. Но еще там лежала пачка денег, та самая, которую Митрохин пихал мне в сумку. Я невольно обрадовалась: вроде бы, гордо отказалась, и в то же время получила. «Без греха и досыта», – вспомнила я старинный анекдот. Так, Инке долг отдам. А на остальные… железную дверь вставлю! Инка давно мне об этом толковала. Вся притолока в дырках от сломанных замков. Я меняла замки, а Димка их ломал, когда ему нужно было зайти в мое отсутствие. В последний раз очередной Инкин хахаль укрепил дверь железной пластиной, и она Димке, похоже, не поддалась. Когда же он уйдет? Так и не дождавшись этого, я уснула одетой на не разобранной постели.

На рассвете зов природы разбудил меня. Дверь обо что-то стукнулась. Господи, да это Димка устроился в коридоре на соседкиной раскладушке! Слава богу, сон у него крепкий. Я пробежалась в конец коридора и вернулась, никого больше не задев.

Утром я сквозь сон услышала, как Димка гремит раскладушкой, но перевернулась на другой бок и снова заснула.

Встала я поздно, благо отпуск за свой счет взяла на неделю. Позевывая, вышла на кухню и поставила чайник. Вслед за мной влетела соседка.

– Доброе утро, Любовь Михайловна!

– Наташа? Ты когда приехала?

– Вчера.

– Так ты дома была, когда мы стучали? Почему не открыла?

– Не хотела.

– Как ты разговариваешь? Я с твоим мужем возилась…

– Я в разводе, Любовь Михайловна.

– Не придирайся к словам! Я что, должна его спать укладывать?

– Не знаю, почему вы укладываете мне под дверь постороннего мужика…

– Разбирайтесь сами! Он к тебе пришел!

– Вы впустили – значит, к вам.

Загремели ключи во входной двери. Коридор наполнился шумом: гудел третий наш сосед дядя Паша, визгливо смеялась Инка. Они прошли на кухню.

– Ну как ты, бедная моя? – Инка посерьезнела. – Усталая, расстроенная? Любовь Михайловна, что это вы такая сердитая?

– Вот, извольте видеть, подружка твоя приехала вечером и заперлась.

– А что, она песни вам петь должна?

– Дима пришел.

– А зачем вы этого козла впустили?

– Инка, золотые твои слова, – загудел дядя Паша. – Точно козел! Я ему дверь никогда не открываю!

– А Любовь Михайловна его на раскладушке у моей двери устроила.

– Так это он ручку отломал? – возмутилась Инка.

– Иннуля, прибью я ручку, не сердись, – сказал дядя Паша.

– Спасибо, не надо. Инна, мне деньги дали… родственники. Пойдем, я тебе долг отдам. А на оставшиеся дверь железную закажу.

– Господи, наконец! Я с долгом потерплю, лишь бы ты от этого козла отгородилась!

– Дима у меня тридцать одолжил, – вставила соседка.

– Это вы зря, – сказала я злорадно. – Очень он на отдачу тяжелый.

– Он сказал, ты отдашь.

– Вот глупости! С чего это?

– А с того, что всегда отдавала.

– Вот дура я была! Но теперь поумнела.

– Ну, знаешь!

– Знаю. И вы мое материальное положение знаете. Однако помогаете этому… меня обирать.

– Он что, не возвращает тебе?

– Более того, вы его запустите в мое жилье – и он мой холодильник очистит. А я потом голодаю.

– Наташа, я не знала!

– Вы не видели, что он жрет?

– Я думала, он приносит…

– Михална, ты совсем дура? – включился в разговор дядя Паша. – Он же здесь лет пять жил, паразит, и никогда Наташке даже платка носового не купил.

– А пошли вы все!

У меня появилась шикарная тамбурная дверь, за которой открывался вид на обшарпанную комнату со старой мебелью бабушки Кати. Но Димка иногда все-таки рвался в мой дом, наверное, чтобы оттянуться на моей безответности после истерик своей юной беременной кошечки. Спасибо Инке: она позвонила в Димкин офис и вызнала ее домашний телефон. Кошечка прилетела моментально и имела счастье услышать Димкины призывы под моей дверью. Об эту дверь она приложила его своей совсем не мягкой лапкой и без лишних разговоров увела.

– Что-то беременности не видать… – запоздало спохватилась я.

– Рассосалась, – равнодушно сказала Инка. – Ты что, не знаешь, на что молодки мужиков ловят?

В общем, эта страница жизни была закрыта. Димка исчез. А вот московская моя эскапада имела продолжение. Поздней осенью я проводила в своем читальном зале игру «Интеллектуальные стулья». В дверь то и дело совали нос всякие любопытствующие. Что-то там промелькнуло знакомое… и опасное. Проводив ребят, я начала наводить порядок, и тут в дверь протиснулся Муля.

– Господи!

– Наташ, не сердись. Сейчас скажешь, что я тебя продаю как Митрохин. Но Шмелев обещал, что ничего с тобой не случится. Он просто хочет посоветоваться.

– Кто такой Шмелев?

– Ну, помнишь, к кому на стрелку ездили?

– А, бледный! Он что, жив?

– Я слышал, он болел, операцию ему делали. Но сейчас, вроде, в порядке.

– А как ты меня нашел? Через Митрохина?

– Он давно за границей. Тогда же, летом уехал. Шмелеву все продал. А Шмелев меня на той неделе разыскал и попросил тебя найти. Он клялся, что ничего плохого тебе не сделает!

– Да верю, верю…

– Ну, я съездил в Утятин…

– Не поверю, что бабушка сказала, что знает меня.

– Я к ней не ходил. Зашел к соседке, тетя Клава ее зовут, она твой адрес дала. А сосед здешний сказал, где ты работаешь. Поедешь, Наташа?

– Придется.

Заведующая отпускать меня категорически отказалась.

– Ну и ладно, – сказала я. – Значит, судьба мне рассчитаться.

Муля изумленно смотрел, как я очищаю свой стол от накопившегося за столько лет барахла: что в корзину, что в пакет.

– Может, не надо, Наташа?

– Давно надо. Ты знаешь, какая у меня здесь зарплата? Вернусь – подружка меня в турагентство пристроит, давно звала.

Повернув с 8-й Советской на Кирилловскую, мы столкнулись с Инкой. Поглядев на Мулю, тащившего четыре пакета, она спросила:

– Это что?

– Это я рассчиталась в библиотеке. Мое барахло.

– А это тоже твое барахло? – Инка ткнула пальцем в Мулю.

– Совсем нет. Просто знакомый.

– Ладно, о работе потом. Ты знаешь, что мамаша твоя приехала?

– Какая?

– Родительница.

– Блин горелый!

– Это еще не все. Она приехала с Сережей и собирается его тебе оставить.

– Инка, что делать?

– Ты ей зачем о разводе сказала?

– Я не говорила, мы и не виделись с ее последнего приезда, это, наверное, бабушка…

– Ну, а она решила, что за твоей комнатой нужен присмотр. Будет у тебя взрослый братишка жить.

Муля удивленно глядел на нас:

– Девочки, не объясните, в чем юмор?

– Обычная история для столичных жителей. Провинциальная родня по нас скучает и не хочет расставаться. Слушай, знакомый, может, ты изобразишь ейного хахаля? Вроде ты уже здесь живешь?

– Боюсь, родительницу этим не остановишь… Ладно, отдам ей ключи покуда. Вернусь из Москвы, тогда будем биться…

– Ты в Москву?

– По чужим делам.

– Идея! Хахаль отменяется. Как тебя зовут, знакомый?

– Вячеслав Мулявин.

– Так вот, Вячеслав Мулявин, ты с Наташей меняешься квартирами. Да не гляди так, понарошку меняешься, для матери. Вы сейчас придете, ты посмотришь ее комнату и скажешь, что согласен и что надо ехать в Москву оформлять обмен.

– Инна, – нерешительно сказала я. – А что будет, когда она узнает, что я никуда не уехала?

– А ничего не будет. Пошумит вдалеке, ты и не услышишь.

– Ох, правда!

Когда я открыла входную дверь, из кухни выглянула моя родительница.

– Ты что это? Я звоню к тебе на работу, а мне говорят, что ты рассчиталась!

– Так я в Москву переезжаю… вот Вячеслав, мы с ним меняемся комнатами.

После секундного замешательства маман оживилась. Кажется, Москва ее устраивала. На удивление догадливым оказался качок Муля:

– Конечно, моя комната меньше, но ведь Москва! И я все расходы по переезду беру на себя.

– Сколько метров? – спросила маман.

– Э-э-э… семь. Зато в квартире еще только одна семья. А у вас четыре!

– Нормально, Вячеслав, – включилась Инка. – Диван, маленький столик и шкаф. Что еще нужно для одинокой девушки? А если я в гости приеду, мы с Наташей на диване вдвоем поместимся!

– А вот за Наташу давай не будем решать! – сказала строго маман. – Наташа, это же не жильё, а собачья будка.

– Нормально! Зато Москва! И рядом любимый человек!

– Что, и Димка с тобой уезжает?

– Нет, у меня теперь новая любовь. Ладно, Муля, давай за билетами, а я вещички соберу. Родственники, вы пока располагайтесь. Я вернусь, как управлюсь с обменом, и буду упаковываться. А вы надолго?

– Вообще-то я хотела, чтобы Сережа у тебя пожил.

– Ясно. Пусть располагается. Любовь Михайловна, это Сергей, мой сводный брат. Он поживет дня три, покуда мы с вашим новым соседом в Москву смотаемся. А ты что, сразу назад? Может, вместе поедем?

Маман растерялась.

– Ты меня не поняла… я хотела, чтобы Сережа у тебя пожил. Ну, устроился здесь на работу…

– Ерунда какая. Чужой мужик в одной комнате со мной?

– Он брат тебе родной!

– Какая разница? Сережа, а ты что молчишь? Ты взрослый мужик. Тебя устраивает наше совместное проживание?

– А что?

– Ясно. Такой же козел, как и мой бывший. Согласен бесплатно питаться моими продовольственными запасами и наблюдать за моей сексуальной жизнью.

– Бессовестная!

– Да нет, мне бы в голову не пришло подселяться к малознакомому мужику.

Так, непринужденно обмениваясь любезностями с родительницей и сама себе удивляясь, я побросала предметы первой необходимости и кое-что из одежды, выложила для гостей постельное белье и присела передохнуть. Муля вернулся на удивление быстро:

– В одиннадцать выезжаем.

– Ладно. Сейчас что-нибудь на ужин соображу.

– Да не надо ничего соображать! Сейчас по дороге куда-нибудь заскочим и поедим. Ты же весь день в погонючках, да еще дорога впереди. Побереги силы.

– И правда!

Мы быстро оделись, сделали гостям ручкой и пошли на вокзал.

В купе мы оказались вдвоем (это был СВ!). Муля спросил:

– Слушай, что за странные у тебя взаимоотношения с родными? Бабка говорит, что тебя у нее нет, мать ты в глаза никак не называешь, а за глаза – родительницей, брата зовешь чужим мужиком. Ты же хорошая девчонка! Почему у вас в семье такие контры?

– Ох, Муля, в двух словах это не расскажешь, – плюхаясь на диван и с удовольствием вытягивая ноги, ответила я. – Чтобы ты это понял, придется, как говорят романисты, поведать тебе печальную тайну моего рождения и горестную историю моей жизни.

– А была тайна?

– А то! И я в этой тайне так до конца и не разобралась…

И я ему поведала о двух моих матерях: родившей и растившей от семи до пятнадцати лет.

А когда я училась в восьмом классе, на комбинате случилась авария. Приехала комиссия. Все вокруг шептались, будут ли судить отца. Но он до решения комиссии не дожил. Однажды утром он не проснулся. А виноваты в аварии оказались какие-то комплектующие, которые делали на другом заводе…

Вскоре после похорон на горизонте появился Павел Алексеевич. Это был инженер из Людмилиного отдела. Даже если бы меня не просветили насчет него, я бы и сама догадалась. Людмила вся светилась при нем. К счастью, у моих приемных родителей были хорошие друзья. Соседка зазвала как-то меня к себе и завела разговор о том, как я вижу свое будущее и будущее мамы. «Не волнуйтесь, тетя Света, – выслушав ее, ответила я. – Я понимаю, что моя мама молодая и может еще не только выйти замуж, но и родить ребенка. Не считайте меня дурой бессердечной». Получив свидетельство об окончании 8 классов, я стала укладывать вещи. Людмила, застав меня за этим занятием, схватилась за сердце: «Ты что, насовсем?» – «Я решила поступить в педучилище». – «Но ведь оно и здесь есть!» – «Мама, ты же выйдешь замуж за Павла Алексеевича». – «Нет! Если он тебе не нравится…» – «Мама, если не сейчас, то через два года я все равно уеду поступать в институт. И ты все равно останешься одна. Не будь дурой, выходи замуж!» – «Но он тебе не нравится!» – «Он тебе нравится. А мне с ним не жить». В общем, повторила аргументы тети Светы. Людмила была растрогана: «Какая ты у меня умная!» Хорошо мы с ней поговорили, откровенно. Тут она и про выкидыш проговорилась. Я была потрясена: «Неужели ты думаешь, что я, тогда совсем маленькая, на тебя порчу напустила? Давай я тебе теперь напророчу, что ты в новогоднюю ночь мальчика родишь!» Людмила засмеялась: она еще не знала, что беременна. Через несколько дней я улетала. В аэропорту Людмила схватила меня за руку и сказала: «Наташенька, не заблуждайся насчет мамы… твоей бабушки. Она всегда делает так, как считает нужным, не задумываясь, каково это нам. Ты уступчивая, но попробуй не поддаваться!» – «Мам, ну ты что? Бабушка нам жизнь посвятила!» – «А вот после смерти папы… она бы хоть копейкой нам помогла…» – «Мама, нас же у нее много!» Людмила вздохнула и замолчала.

В Москве меня встретил Алексей Иванович, муж Александры, чему я совсем не обрадовалась. «Что вещей так много?» – удивился шофер. – «Бабы…» – пробормотал мой… не знаю как назвать: дядя? отчим? Впрочем, в поезде Алексей Иванович пытался меня разговорить; я отвечала вежливо, но односложно, и он замолчал.

На 88-м километре нас встретил Валера. Я взвизгнула и повисла у него на шее. Он смеялся и отбивался от меня: «Туська, дай вещи принять!» Вещи погрузили в багажник машины, за рулем которой оказался приятель Валеры Толик. Я и у него на шее повисела, на что Алексей Иванович глядел с явным возмущением, и поспешно усадил меня на заднее сидение, сев рядом. Но я обняла сидящего впереди Валерку за шею, прижавшись щека к щеке, и всю дорогу ехала стоя и непрерывно тараторя, рассказывая и расспрашивая.

И дома меня встречали с восторгом. Первой вырвалась за ворота и закружила меня прямо на дороге Алла. Степенно вышли из дома бабушка и беременная Сима, живущая теперь в доме мужа, но пришедшая повидаться; обнимая меня, обе прослезились. Вышла гостящая в родном доме Тоня с сыном на руках. Тоню я не видела лет пять, а братца увидела впервые: «Ну-ка, мама Тоня, покажи своего Кузнечика!» – «Моя мама!» – отпихивая меня, сказал братец. – «Да ладно, не жадничай, пусть будет немного и моя!» Только семейство Александры стояло в стороне. Не складывались у нас отношения. Виделись мы раз в год-два, но как-то не сближались. Потом, пересилив себя, Александра подошла ко мне и сказала: «Ну, как вы там? Что на похороны дедушки не приезжала?» Все резко замолчали: Георгий Павлович умер за два дня до дедушки. Потом Тоня сказала: «Ты, Сашка, скажешь, как в лужу… Наташенька, давай в дом!»

Вечером, уложив своего Кузнечика, Тоня зашла к нам с Аллой в комнату и сказала: «Нечего тут трещать, айда в беседку к Валерке!» И мы до полночи болтали вчетвером, как в детстве. Всё я им рассказала: и про Людмилину любовь, и про мое решение не возвращаться. А назавтра я сказала о своем решении бабушке. Она поцеловала меня в голову и сказала: «Как я тебя люблю! Но все-таки давай во вторую школу, а?»

К концу лета в доме внезапно появилась бабушка Катя. Возвращаюсь от подружки, а дома новое лицо. И бабушка говорит: «Это наша родственница…». А она: «Зови меня бабушка Катя». Новая бабушка небольшого росточка, очень толстая, глаза какие-то выцветшие, голова при ходьбе слегка покачивается. И в шляпе с цветочками. Норовом не сахар: говорит безапелляционно, словно с небес послание получила. Со всеми разговаривает приветливо, а ко мне все время придирается: и посуду я не так мою, и одеваюсь безвкусно, и разговариваю неправильно. А через две недели вдруг приглашает меня в Ленинград: чего, мол, тебе жить в деревне, все равно через два года в институт поступать. Я ей старалась не противоречить, а тут взвилась: я нигде не хочу жить, кроме Утятина! Бабушка ей: я же говорила, не захочет она. Вернемся к этому разговору через год.

А через год я сама вызвалась уехать: мой парень переметнулся к приехавшей на каникулы Лариске, я тайком поплакала и сказала бабушке: хочу в Ленинград! Бабушка пожала плечами: твоё решение. За прошедший год много всего случилось, но главное – Людмила в новогоднюю ночь сына родила, не доносив почти два месяца! Что уж она обо всем этом подумала, не знаю, мы с ней с тех пор ни разу не виделись. Сдается мне, что она этого и не хочет.

А я оказалась в Ленинграде. У бабушки Кати в коммуналке неподалеку от Московского вокзала была комната, в которой я уже девять лет живу. Закончила школу, поступила в пединститут, познакомилась с Димкой, выскочила за него замуж, едва отпраздновав восемнадцатилетие. Забеременела. Димка возражал: рано! Бабушка Катя уговаривала: роди! Решила рожать. Но тут бабушка Катя, давно болевшая, умерла. На похороны прилетела бабушка с Симой и ее мужем Колей и поговорила со мной: «Я против абортов, сама шестерых родила. Но наследственность… забыла про психушку?» В общем, нет у меня детей и не будет! А потом бабушка говорит: расходись с Димкой, переходи на заочное и айда в Утятин. А здесь пусть Сима с Колей живут, я давно запланировала, что им эта комната достанется. Я с Димкой расстаться не захотела, соответственно, и он с моей комнатой тоже. Вот тогда бабушка меня подвергла остракизму: «Я на тебя жизнь положила, а ты за комнатенку паршивую готова порвать с самыми близкими людьми!». А Александра каждый год наезжает. И дочерью даже стала звать. Вот и вся песня.

– Как-то все это… неадекватно, – сказал Муля. – Она же тебя любит, бабушка то есть, про мамашу я не говорю.

– В первый свой приезд Лариска повинилась: это, мол, бабушка попросила ее на спор Вовку у меня отбить, чтобы я захотела в Ленинград уехать. Вредная она, Лариска, но я ей поверила. А Коля закатил скандал тут же: вы обещали, что мы будем в Ленинграде жить! И от Симы ушел. А бабушка любит, чтобы все выходило так, как она запланировала.

– Можно подумать, в Ленинграде бы не ушел! Еще бы и жилплощадь отжал! Знаю я таких альфонсов!

– Ну да, мой бывший тоже такой…

– Слушай, а как ты его выселила?

– Он сам выписался. Через год у его родителей стала очередь на расширение подходить. Он к ним переписался, ну, чтоб им побольше получить. А Инка, подружка моя, тогда в четвертой, маленькой комнате жила. «Давай, – говорит, – все вместе свои комнаты приватизируем». Он об этом не знал, Инка все быстро сделала. Не сразу, но через два года родители на проспекте Металлистов трехкомнатную квартиру получили. Тогда все и выяснилось. Бедный, он хотел перед уходом к своей кошечке еще и мою комнату поделить!

– Удивительно, комната в коммуналке, а сколько вокруг нее битв!

– В моей среде люди всё небогатые…

Рано утром поезд прибыл на Ленинградский вокзал.

Шмелев выглядел совсем неплохо. У него даже лицо стало меньше дергаться.

– Ну, какие проблемы? – спросила я развязно. – Котик-то жив?

– Сдох на днях.

– Так бывает. У меня одна коллега… тридцать восемь ей было. Грудь оттяпали. Вышла на работу. Вроде не мешки в библиотеке ворочают, а приходила вечером без сил. Откинется в кресле и сидит. А кот заползал на нее и орденской лентой на грудь ложился. И так они минут сорок. Потом, говорит, вставала и за дела принималась. А до этого – ни-ни, дочь с мужем к ней даже не приближались, боялись, что убьет. И так полгода. Потом кот сдох. А она живет. Говорят, всю болезнь на себя оттянул. Кота вы себе другого заведите, вам без него нежелательно. Только не породистого, а помоечного. Они благодарные. А теперь о проблемах.

– Тут такое дело… Митрохин ведь тогда тебя взял, чтобы опасность увидеть. Вот и мне теперь это нужно…

Ну, влипла!

– Что, на стрелку поедем?

– Нет, это несерьезно. Я что, совсем бессовестный, девчонку подставлять? Мне просто надо определить, на что мой будущий компаньон способен. Ты на него погляди издалека и скажи мне, сразу он меня убьет или еще поживу?

Как легко все верят в мои невероятные способности! Родная тетка, которая восемь лет старалась быть мне матерью, считает, что я всерьез предсказала ей выкидыш и роды, и оттого боится увидеться. А эти бандиты, которые мочат друг друга не за понюх табаку, думают, что я читаю в их примитивных башках, как в букваре!

– Ну ладно… а если ошибусь?

– Я не в претензии. Я очень тебе обязан! Мне доктор сказал, что с операцией мы в последний вагон вскочили. Еще бы чуток – и конец. А ты ведь так и сказала!

– Ладно, давайте своего бандита.

– Вечером мы с тобой пойдем в ресторан, и ты на него посмотришь. И еще… лучше, если никто не будет знать, кто ты. Скажем, племянница.

– Лучше дочь друга. Да, Муля-то ведь знает!

– Он предупрежден.

Меня поселили в комнате для гостей и дали в сопровождение девицу по имени Лена. Она была холеная, красивая, но выглядела не вызывающе, а деловито, значит, сотрудница, а не любовница. Мы с ней прошвырнулись по магазинам. Собственно, магазин был один. Вкусы у нас не совпадали, но к консенсусу мы пришли. Она была настроена на прикид для ресторана, я же предпочла приобрести что-то универсальное (в чем потом можно ходить в Инкино турбюро): «Александр Александрович поведет в ресторан не путану, а родственницу из провинции». Лена согласилась.

Вечером мы вошли в ресторан. Насколько он был крут – не знаю, опыта нет. Сели под каким-то балконом, на стене бра, освещение приглушенное. Народа не очень много, половина столиков свободна. Официант с поклоном подал меню. Тут только Шмелев меня рассмотрел и остался недоволен:

– Вы что, подороже ничего не нашли?

– В очень дорогом я, сама простая как веник из сорго, выглядела бы смешно. А этот прикид соответствует девушке не первой свежести из провинции. Вы же не любовницу погулять привели.

Вернулся официант.

– Наташа, ты даже в карточку не заглянула. Что будешь?

Я, не чинясь, заказала:

– Салат мясной, еще что-нибудь мясное (рыбу не выношу!) Напитки на усмотрение кавалера, но лучше безалкогольные – я во хмелю дурная.

Шмелев заржал и стал делать заказ. Я тем временем огляделась, прикидывая, кто объект моего наблюдения. Публика вокруг была пестрая. Были и красные пиджаки, и кожаные куртки, и смокинги. Физиономии были тоже разные: надменные, простецкие, интеллигентные, бандитские. А вот дамы все в вечернем прикиде. Так что на этом балу я Золушка, прав Шмелев. Пока вертела головой, передо мной поставили вожделенный салат. Взяв вилку в руку, сказала:

– Могу показать, кто тут самый опасный.

– Ну? – напрягся Шмелев.

– Не знаю вашего… приятеля, но самый опасный в этом зале – через два столика от нас мужик в костюме-тройке в полосочку, с простецким таким круглым лицом. У него хобби – людей давить, он от этого тащится.

Тут я могла фантазировать вволю. Даже если Шмелев этого кадра знает как кроткого и доброго, всегда можно сказать, что зверь в нем пока дремлет. Но помрачневший Шмелев сказал:

– Это он и есть.

Я уткнулась в салат. Ну что тут будешь делать! Что ни ляпну – все впопад!

– Разрешите пригласить вашу даму?

Вот тебе на! Наш кадр тоже нами интересуется. Ладно, нос пока сигнала не давал.

– Вы не обидитесь, если я откажусь? Я с поезда, есть хочу как из пушки!

– О, это у нас в Перегудах так говорят!

– Так я из Заводского! Ох, извините! Вы знакомы?

– Да! – это они почти в один голос.

– Может, присядете?

– Ну, разве что на минутку. Я вижу, вы действительно проголодались. Так где вы там живете?

Оказалось, соседи. Не совсем, конечно, но в двух троллейбусных остановках.

– О! Это же дом заводоуправления! Видно, у вас родители из заводского начальства?

– Папа умер 11 лет назад.

– Может быть, мы были знакомы?

– Он был директором.

– Значит, вы дочь Георгия Павловича? А я слышал…

Надо же, этот бандит умеет смущаться! А вот меня такие намеки не смущают!

– Вы слышали, что его дочь сумасшедшая? Есть немножко.

– Ну что вы, Наталья Георгиевна. Я слышал, что у вас что-то эндокринное. А вы нормальной комплекции.

– Значит, больше пятнадцати лет назад вы оттуда уехали.

– Да, шестнадцать. А наш Александр Александрович, как я слышал, из соседней области.

– Для Сибири 500 километров – не расстояние. А если отцы охотой увлекались…

– Вот оно что! А я-то думаю, что общего у сына егеря и дочери генерального директора? Конечно, охота!

Господин в полосочку ретировался.

– Наташа, – начал Сан Саныч.

– А не выпить ли нам чайку?

– Да, конечно. Чаю принесите!

– С пирожными! – в спину официанту. И тише. – Как вы думаете, у кого он мое имя узнал?

– Понял, молчу.

Я ковыряла пирожное и зевала.

– Я идиот, – покаянно вздохнул Шмелев. – Ты же весь день на ногах. Поехали домой!

– Так мы не потанцуем? – голос из-за спины.

Однако!

– Пойдем, а то подумаете, что я вас избегаю. Сан Саныч, потом сразу домой!

Двигаясь в медленном танце, мой партнер спросил:

– Услышал я, что вас в компании с Митрохиным видели.

– Еще бы! Если вы имеете в виду Сергея Митрохина, так мы с ним с рождения знакомы… с моего то есть рождения, он старше.

– Так это вы свели Митрохина со Шмелевым?

– Нет, они по делам пересеклись.

– Но вы летом на стрелке были?

– Так ведь оба люди не чужие…

Выходя из ресторана, я видела, как мой партнер по танцам что-то шипел своему холую. Поэтому в машине я сказала:

– Если я правильно поняла, этот господин хочет приватизировать ваши дела, как вы в свое время приватизировали митрохинские. Я бы посоветовала вам не спешить. Потяните время, съездите за границу, проверьте у буржуазных медиков ваш организм. Сдается мне, что этого хама свои же грохнут. И еще. Он знает, что я на той стрелке была. Если вы это скрываете, значит… а?

– Подумаю.

Наутро я проснулась поздно, натянула дорожный спортивный костюм (чай, не у графьёв заночевала!) и вышла в поисках удобств и завтрака. На кухне сидела Лена, что-то строча в блокнот и бормоча в телефонную трубку. Кивком поздоровавшись, показала рукой на помповый термос, хлебницу на столе и холодильник, мол, чем богаты… Я, не чинясь, наделала тарелку бутербродов и заварила большую кружку кофе. Положив наконец трубку, она с одобрением сказала:

– Ну и рацион! А я себя мучаю…

– Это на халяву, – с полным ртом ответила я. – В моем холодильнике нет такого разнообразия.

Лена прыснула:

– Пожалуй, и я кофейку выпью, – и подсела к столу.

Тут же зазвонил телефон. Лена, извернувшись, дотянулась до трубки и ответила:

– Слушаю! – услышав голос, нахмурилась и поставила чашку на стол. – Александр Александрович в больнице. Да, так. Нет, поехал на текущее обследование, но его попросили пройти всё в стационаре… Насколько серьезно, сказать не могу, надеюсь, просто перестраховка со стороны больницы. Во всяком случае, звонил он оттуда лично… Да, конечно, передам… А… она до сих пор спит… Да, с дороги… Нет, я пару раз заглядывала… Да, конечно. До свидания.

– Что, мой партнер по танцам?

– Да, Барракуда, – потом до нее дошло, и она поперхнулась кофе. – Ты с ним танцевала? Я даже когда по телефону его слышу, у меня озноб по коже. Я и подумала, что ты с ним говорить не захочешь.

– Конечно, не хочу. Я так поняла, Сан Саныч в больницу загремел? Может быть, за границу лечиться поедет?

– Он об этом упомянул…

– Тогда, наверное, я могу уехать?

– Наверное… А не будет это подозрительным? Вчера приехала – сегодня уезжаешь?

– А я проездом из Сибири в Калининград.

– Тогда ладно. Слава тебя проводит. А… Александру Александровичу ничего передать не надо?

– Да нет, я его просьбу выполнила. Передавай привет! На всякий случай пригляди подходящие рейсы, если этот тип будет спрашивать. И еще. Не трепись здешним обо мне, а?

– Я предупреждена. Слушай, ты очень домой спешишь?

– Я спешу отсюда куда угодно.

– А может, ты в Воронеж поедешь?

– А зачем?

– Я тут путевку одному нашему сотруднику в соцстрахе взяла. А он передумал ехать. Путевка бесплатная, билет туда и обратно куплен. Может, поедешь?

– А поеду!

Я никогда в жизни не ездила в отпуск. Как перешла после бабушки Катиных похорон на заочное, седьмой год работаю в этой долбанной библиотеке, получаю копейки и весь отпуск сплю. А Димка: у меня отпуск, я в Сочи, меня родители с собой берут. А потом оказалось, кошечку возил!

– Я тебе карту сейчас в соседней поликлинике сделаю, а то поезд завтра, – заспешила Лена. – Посидишь на телефоне? А, Барракуда, чтоб его!

– Ничего, поговорю и с Барракудой, – ответила я. – Прочим-то что отвечать?

– Спрашивать будут или босса, или меня. Сан Саныч отсутствует, позвоните в офис. Лена с ним.

– Ой, мне же самой позвонить надо!

– Так звони!

Я позвонила Инке. Она одобрила мое решение отдохнуть и спросила, что делать с моей родней.

– Господи, я про них забыла!

Лена спросила, что случилось. Я объяснила.

– А если их пугануть?

В трубке заверещала Инка.

– Что, Инна?

– Да позвони ты им, скажи, что твой Муля оказался бандит, и ты на некоторое время скроешься. Если кто будет ломиться, мол, дверь не открывайте. Мамаша сама свое чадо от греха увезет.

– Молодец твоя Инна, – сказала Лена. – А ты чудная: с Барракудой танцевать не боишься, а родственников на место поставить не можешь!

Я перекрестилась и набрала свою квартиру. Ответила, конечно, Любовь Михайловна:

– Что там у тебя, гулёна?

– У меня неприятности. Бандитом оказался этот Вячеслав. Решил обменять мою жилплощадь на собачью будку в деревне. Теперь я некоторое время буду прятаться, пока ему не надоест меня искать. Вас он не тронет, а вот родне моей скажите, чтобы никому не открывали.

– Наташка, ты что творишь?

– Любовь Михайловна, вас никто не тронет. Не бойтесь!

– Дурочка, я за тебя боюсь, – заплакала вдруг соседка.

– Не бойтесь, я у родственников поживу. А вам буду позванивать!

– Не пропадай, Наташенька, не рви мое сердце!

Я отключилась, удрученная этим внезапным сочувствием. Я-то злилась на нее в последнее время. А она вон что…

Никто не звонил. Я прошлась по квартире. Ничего особенного, две объединены в одну. Свежий ремонт, но не с душой, видно, хозяину начхать, а исполнители не заморачивались. Живет явно один, но есть домработница (не Лена же с ее маникюром такую махину убирает), наверное, и охранники здесь ночуют, одна из комнат явно ночлежка. Фактически та же коммуналка, что и у меня, только попросторнее, да окружение… какое, кстати, окружение? Наверняка ведь никто из них не скажет ему «не рви мое сердце» и не заметит, как дядя Паша, что ему любимые дарят. И не прибьет криво, зато прочно, дверную ручку по собственному почину. Правда, Северские из четвертой комнаты… но не все же должны меня по шерсти гладить! В общем, не стоит конкурентов мочить, чтобы сменить одну коммуналку на другую. И смогу ли я кого-нибудь замочить? Я даже засмеялась. Даже со зла… а часто ли я злюсь? Ну, на родных. А они меня достают не от желания обидеть, а от непонимания. На заведующую? Так она от глупости, ее пожалеть надо. А убивать без эмоций? Разве это люди? Друг детства Митрохин наверняка кого-нибудь… ой! Меня передернуло. Пищевая пирамида, как в учебнике биологии: Троха съел кого-то, Шмелев съел Троху (по крайней мере, обобрал, а собирался убить), теперь этот Барракуда собирается схарчить Шмелева. И все они думают, что я поворожу и будущее предскажу! Нет, бежать надо, пока Барракуда меня на стрелку не пригласил!

Зазвонил телефон. Вздрогнув, я кинулась в кухню. Но звонок звучал где-то в другой стороне. У него, наверное, не один аппарат! Нанималась я, что ли, от аппарата к аппарату бегать. Пошла на кухню. Аппарат упорно звонил. Полезла в холодильник, стала вытаскивать продукты. Надо же что-то на обед сварганить. Телефон все звонил. Я показала ему язык. Он как будто обиделся и замолчал. Я перевела дух и взяла в руки нож. А приготовлю я солянку!

Воронеж оказался городом хмурым и обшарпанным. Я ехала на автобусе, разглядывала ветхие дома и грязные улицы. Была оттепель. Выйдя на конечной остановке, я промочила ноги в снежной каше. Уже совсем заведенная, заселилась в номер. Но после обеда вышла в обширный лесопарк и постепенно настроение поднялось. «Что я как ведьма бешусь?» – подумала я и вдруг наткнулась взглядом на указатель «Лысая гора». Захохотав, полезла на гору, оказавшуюся просто небольшим холмиком.

Через пару дней втянулась в санаторскую жизнь. Процедуры, танцы, поездки в город. Барахолка на стадионе и магазины в центре, оперный театр и музеи… Конечно, все это для старух, но я, не избалованная светской жизнью, и тому была рада. Купила карточку, позвонила домой. Нарвалась на родительницу. Она спросила, долго ли я буду отдыхать, у Сережи сложности с поисками работы, нужна прописка. Мой писк о преследовании бандитами был пресечен строгим окриком: «Не выдумывай!». Я попыталась отстоять свою собственность, но она возмущенно завопила: «Я большее право на эту комнату имею. Да ты знаешь, кто мне бабка Катя?» Тут железный женский голос заявил, что на карточке средств недостаточно, и связь прервалась. За карточкой ехать нужно на почту, так что подробностей о родственных связях я не услышала. Надо бы Инке позвонить, пусть она ряженых на моих родичей натравит, может, испугаются? Два дня звонила, Инкин телефон не отвечал. Эх, ей бы сотовый телефон, как у моего соседа по столу! Впрочем, он не везде «ловит сигнал», как этот дядька сказал. А сколько стоит, я и спрашивать не стала! Даже у Шмелева я такого не видела. У него пейджер, тоже не для нас, лапотных.

Пришлось звонить домой. К счастью, ответила Любовь Михайловна:

– Наташенька, если можешь, задержись, не приезжай! Приходили какие-то мордовороты. Я их пускать не хотела, но они меня оттолкнули, зашли, в комнату твою вломились, даже в шкаф заглянули. Мать твою напугали, брата двинули об стенку.

Неужели Инка догадалась? Искать-то меня некому.

– Любовь Михайловна, передайте родне, если их в заложники возьмут и будут с меня выкуп требовать, я скажу, чтобы к Васильеву обращались. Они богаче меня, я ради них жилища лишаться не желаю!

– И правильно, Наташа, кто они тебе? Ой, идут, позвони в другой раз!

Еще через пару дней позвонила. Ответил дядя Паша:

– Наташка, мужик какой-то тебя спрашивал. Такой… на иностранца похож. Богатенький, видно.

– Так меня и спросил?

– Нет, сначала он тетю Катю спросил. Я говорю, так, мол, и так, лет пять, как померла…

– Да уж почти семь.

– Какая разница! Все равно давно. Он спросил, как она умирала, я сказал, что ты за ней ходила, он очень хотел с тобой поговорить. Вот, оставил записку, когда где будет и телефоны для связи. А ты далеко?

– В Москве я, дядя Паша.

– Ладно, пиши. В Питере до девятнадцатого, так, это уже поздно… в Москве… вот! Нет, с сегодняшнего дня он в Воронеже. Телефон запишешь?

– Давай, дядя Паша!

Это судьба! Может, друг бабушки Кати или родственник какой? У меня там ее фотографии, документы.

– Дядя Паша, а больше никто меня не спрашивал?

– Какие-то хулиганы приходили пару раз, но я их не видел. Мамашка твоя визжала! А Михална говорит: «Похитят вашего Сережку, как ждать Наташку замаются! А она не приедет, пока им не надоест ее ждать! У родственников поживет покуда. Так что вы адресок вашего мужа сообщите, чтобы он сыночка выкупил в случае чего». Но этот мужик точно не бандит! Сейчас гляну, вот тут он фамилию записал… Крамер Эдуард Петрович.

Послышался крик Любови Михайловны:

– Наташа! – видно, она отбирала у него трубку, потому что послышался стук. – Ты что, Пашка? Не Крамер, а Кремер – это сын Екатерины Семеновны! Что же ты мне, паразит, о нем не сказал!

Снова в кульминационный момент кончилась карточка.

После обеда я снова бреду по проспекту Революции. Теперь Воронеж уже не кажется мне неопрятным. Легкий морозец, снежок прикрыл изъяны на дороге, а здания здесь великолепные. Правда, давно не ремонтированные. Жую шоколадку, радуюсь жизни. Стоящая на остановке женщина глядит на меня злобным взглядом. Что это она? Поворачивается, отходит. А, вон оно что! Покупает «Сникерс», разворачивает и впивается зубами. Соблазнила я ее! Фигура типа моей.

Захожу за карточкой. Некоторое время колеблюсь, потом подхожу к телефонной будке и звоню. Отвечает женский голос. Приглашает Кремера к телефону. Мужчина спрашивает, далеко ли я, и куда мне перезвонить. Я теряюсь, потом сообщаю, что я где-то на проспекте Революции. Он говорит, что не может выйти ко мне, болеет, может, я к нему зайду, коли уж проделала такой долгий путь? Я смеюсь:

– Ну что вы, Эдуард Петрович, я в Воронеже уже почти две недели. А сегодня домой позвонила, и сосед мне сказал, что вы заходили. Никакой спешки, у меня билет на первое. Выздоравливайте, я перед отъездом позвоню!

– Наташа! – орет он. – Не клади трубку! Пожалуйста, зайди!

– Ну ладно, – уступаю я, хотя идти в незнакомый дом побаиваюсь. – Давайте адрес.

Добираюсь пешком. Открывает эффектная дама с хорошей фигурой (явно шоколадки на улице не ест!). Раздевшись и разувшись, прохожу в комнату. Эдуард Петрович оказывается невысоким лысоватым мужиком с крючковатым носом и черными глазами. Какой-то у него вид недобрый, поэтому я спешу сократить время общения:

– Здравствуйте, Эдуард Петрович. У меня хранятся все вещи бабушки Кати, фотографии и документы. Наверное, вы хотели бы что-то забрать на память?

Он некоторое время меня разглядывает с недоумением, потом говорит:

– А ты на нее здорово похожа. И что как неродная по отчеству зовешь? Ты что, не знаешь, кто я?

– Любовь Михайловна сказала, что вы сын бабушки Кати.

– Ничего себе! – слышится сзади.

Я оборачиваюсь. Несомненно, хозяйка дома – дочь Эдуарда Петровича. Те же черные глаза и крючковатый нос, тот же овал лица. Странная внешность, привлекательная и отталкивающая одновременно. Отталкивающая еще и потому что вид, как и у отца, недобрый. Надо отсюда побыстрее линять:

– Так какие у вас вопросы?

– Слушай, а кем тебе бабушка Катя приходилась, ты хоть знаешь?

– Родственницей…

– Значит, и я тебе родственник?

– Да? – теряюсь я.

– Бабушка Катя тебе родная бабушка.

Я в ступоре. Не помню, с закрытым ли ртом я сидела.

– Да отец я твой родной, догадливая ты моя!

– Бабушка мне ничего не сказала… – растерянно бормочу я.

Мы трое молчим: Кремер – полулежа на диване, я на краешке кресла, дочь Кремера – привалившись к притолоке и насмешливо меня разглядывая. Через некоторое время, поняв, что от меня слов не дождешься, он говорит:

– Ну, и где слезы радости по поводу воссоединения семьи?

Я немножко прихожу в себя и выпаливаю, прежде чем подумать:

– Знаете, когда у меня на горизонте появляются родственники, это всегда приводит к большим неприятностям.

– И ты не рада обретенному отцу?

– У меня отцов… много.

– То есть отчимов?

– Ну, это как сказать… – я встала и сказала. – Это все?

Теперь растерялся папаша, а его дочь (это моя сестра, что ли?) захохотала:

– Папочка, от дочерей ты слов любви не дождешься!

– Ладно, можно хоть не хамить за восемнадцать лет выплаты алиментов, очень немалых причем.

– Вы платили алименты? – снова присев, спросила я. – И кому?

– Бабушке твоей, теще моей несостоявшейся. Она сказала, что будет тебя растить, на нее исполнительный лист и выписали.

А теперь у меня точно челюсть отпала. Господи, так вот что имела в виду Людмила, сказав, что после смерти папы бабушка ни копейкой нам не помогла. Если она все годы получала алименты от этого… наверное, и уговорили родители отдать меня ей, пообещав не забирать эти несчастные деньги. И дедушка… помню, в то последнее лето я разревелась, когда Надюшка не дала мне покататься на ее новом самокате. А он ночью, когда думал, что я уже сплю, уговаривал бабушку купить ребенку «этот чертов самокат». Она сказала, что есть заботы и поважнее. Вот тогда и было им сказано: «на нее денег приходит больше, чем мы вдвоем зарабатываем». Кстати, в год моего поступления в институт приезжала в Ленинград Тоня со своим Кузнечиком, и зашли мы с ним в «Детский мир». Там я увидела свою голубую мечту. Она стоила восемь рублей! Я ухватилась за руль и сказала с восторгом: «Смотри, Кузнечик, самокат!». – «Ага, самокат, – равнодушно ответил он. – Наташа, давай прыгалки купим». Ну, купили мы скакалку. А я поняла, что такое неисполнимая мечта: та, которую в нужном возрасте не исполнили. Теперь мне ее не исполнить и другому не передать.

Пока я все это переваривала, Кремер что-то говорил об Александре и Людмиле, о возрасте. Когда я пришла в себя настолько, что смогла вникать в смысл его речей, меня как обухом по голове ударило от новой порции неожиданностей. Тут уж я без церемоний повалилась на кресло и просто заржала:

– Ну, бабушка! Ну, всех вокруг пальца обвела!

– Как? – вскинулся родитель. – В своем отцовстве я не сомневаюсь. Ты на мать мою так похожа, что и захотел бы, не отказался. Да и Саша… то есть Люда…

– Да не мучайтесь, – вытирая слезы, выступившие от смеха, сказала я. – В семье Боевых старшая дочь, Александра, рождена 8 января, а следующая за ней Людмила – 12 декабря того же года. И родила Александра, но записали меня на Людмилу, чтобы не было урона офицерской чести ее мужа. Так что забеременела Александра от вас, будучи совершеннолетней. Бабушка, наверное, еще и этим вас припугнула?

– Боже, как все запутано… а Людмила?

– А Людмилу вы никогда не видели. В Воронеже училась Александра, а Людмила в это время в Утятине школу заканчивала.

– Она мне сказала: «Людочке не нравится ее имя, поэтому она представляется Сашей».

– Если бы она честно рассказала, что ребенка записали на другую женщину, вы были вправе ничего не платить этой чужой для вас матери-одиночке.

Теперь в ступор впал родитель. Воспользовавшись паузой в разговоре, я огляделась. Эта квартира кричала о достатке. Да и ее хозяйка была в полном порядке. А порядок, как я сформулировала себе, знакомясь с квартирой Шмелева, есть следствие бессердечия. Впрочем, мои-то родичи тоже не в белых одеждах. Никого не убивали, но кое-кем жертвовали… И все равно, хорошо, что эта родственница не пересекалась со мной в пору моего детства. Судя по тому, как она меня разглядывает, я раздражаю ее даже больше, чем Александру.

Наконец он прервал молчание:

– Ладно, раз уж мы не слились в экстазе, давай хоть о матери мне расскажешь. Как она умудрилась забрать тебя и при этом не сказать тебе, кто вы друг другу?

– Бабушке-то она представилась. Может, это было условием их соглашения. Наверное, она нормально существовала без меня, но, когда начала умирать, почувствовала желание, как вы говорите, слиться в экстазе. Десять лет назад она появилась в Утятине. Было это в начале августа…

– Ну точно, в июле она приезжала ко мне! – перебила меня дочь Кремера. – Я почему помню, в мой день рождения это было. Значит, объезжала потомство, чтобы выбрать, кому передать свои несметные сокровища. Но я оказалась недостойна.

– Наверное, она повернулась к вам не самыми лучшими своими сторонами?

– Да уж, вела она себя мерзко, только что на помеле не летала…

– Вот и меня она третировала ужасно. Но было мне тогда пятнадцать, я еще не научилась стоять за себя перед старшими, да и настроение у меня тогда было приподнятое.

– Небось, лябоффь? – ухмыльнулась дочь Кремера.

– Нет, я была счастлива, что вернулась в родные пенаты, и меня трудно было завести. Возмутилась я только тогда, когда она пригласила меня переехать к ней. А переехала я к ней спустя год, когда, действительно эта, как вы говорите, лябоффь возникла. Зимой она перенесла очередную операцию…

– Что у нее было? – спросил Кремер.

– Да чего там у нее только не было! А в тот раз – грыжа. У нее живот весь в шрамах был… как контурная карта. Год она скрипела как-то. Она вообще гордая была, ваша мама, старалась никого не обременять.

– Ну да, то-то она тебя в сиделки позвала, – потягиваясь на диване, сказал Кремер.

– Нет, я верю, что она просто хотела оставить мне единственную свою ценность – жилплощадь. И еще предков. Она мне целыми днями рассказывала о родителях, дедах, бабках, кузинах и так далее. Только о вас она ничего не сказала. Я даже не знала…

– Да, она меня вышвырнула из своей жизни раз и навсегда. Даже переводы не получала, и они возвращались ко мне.

– Потом уже после всего я у нее нашла таблетки… снотворные, много. Она, наверное, хотела… а тут резкое ухудшение… она ходить не могла… Слава богу!

– Что с ней было-то?

– Там много всего. Последняя операция уже при мне была… когда я на первом курсе училась. Метастазы в кишечнике, непроходимость. Ей свищ вывели. К чему вам эти неаппетитные подробности?

– И кто за ней ухаживал?

– Ну, кто…

– А сиделку нанять?

– Смеетесь? У нас на двоих – ее пенсия да моя стипендия. Да еще Димка придет и холодильник обчистит… Ничего, я справлялась! Не тошнило даже, хоть и беременность…

– У тебя и ребенок есть?

– Нет.

– Долго она лежала?

– Первый раз три месяца, потом она нитки выдернула, и свищ зарос. Потом через полгода снова непроходимость, но свищ прорвался сам.

– Я же ей открыл счет!

– Накрылся медным тазом ваш счет. Она уже семь лет как умерла.

– Ну, не хотела моими деньгами воспользоваться, для тебя бы могла взять, пожалеть!

– Значит, она сочла это неприемлемым, – сказала я, вставая.

– А ты почему в свою деревню не уехала? Уж там-то тебе хоть в дерьме возиться не пришлось бы! – пропуская меня в прихожую, спросила дочь Кремера.

– А бабушке Кате что делать?

– Да кто она тебе?

– За эти два с небольшим года мы сроднились.

Я застегнулась, затем, заглянув в комнату, кивнула Кремеру и сказала:

– Выздоравливайте, Эдуард Петрович! Счастливо вам!

И поспешно удалилась.

Шла я сначала дворами, потом по проспекту. Очнулась у той почты, с которой звонила этому… Эдуарду. Кстати, как получилось, что я ни разу не видела свое свидетельство о рождении? Даже документы на паспорт, помнится, бабушка сдавала и получала потом за меня, я только расписалась. Там точно он записан, раз алименты платил. Ну его к черту, надо Инке позвонить! Она ответила сразу: с новым кавалером была в Парголово, и никаких артистов к моим родичам не направляла.

Я присела там же за стол, на котором пишут всякие телеграммы, и вздохнула. Кто мог меня разыскивать? Ну, не заведующая же библиотекой. Я фыркнула. Тут меня стала срамить бабка с какими-то бумажками в руках. Пришлось освободить ей место. Так, придется посоветоваться с Леной, она у меня единственная знакомая в бандитской среде.

Лена ответила сразу, но назвала меня Ирочкой. «Это я, Наташа!», – орала я и получила в ответ: «Да, Ирочка, я до сих пор вспоминаю твою бесподобную солянку!» Тут я вспомнила, что варила солянку тогда, в квартире Шмелева, и заткнулась. Она поспешно продиктовала свой домашний телефон, пискнула «Звони после семи» и быстренько отключилась.

Значит, Лена под колпаком у Мюллера. Наверное, Барракуда обобрал Шмелева. Пищевая пирамида в действии. А кто же тогда меня разыскивает? Шмелев же обещал, что в случае чего без претензий!

Вечером уже в санатории я вышла на лестничную площадку, где было два аппарата, дождалась, когда один из них освободился, и позвонила Лене домой. Она сообщила, что дела у них хуже некуда, босс за границей, в конторе отираются какие-то нехорошие мальчики, а ищут почему-то меня. Что-то я такое знаю, что Барракуде знать необходимо. Лена «а глухой несознанке»: ничего не знает, кроме моего имени, купила билет до Калининграда, да и все. Но они уже знают и отчество, и фамилию, и адрес питерский, хотя Муля божится, что к нему никто не приходил!

– Муля не врет, скорее всего, они у мамы моей узнали, у Барракуды наверняка в Сибири связи… Ладно, приеду второго, как запланировали…

– Наташа, не приезжай!

– Да ладно, не убьют же они меня… Скажу я ему все, чего он пожелает, и даже более того.

Когда я вышла на перрон Павелецкого вокзала, то сразу попала в объятия Лены:

– Ты извини, я без машины. У тебя вещей немного, доедем на метро, так даже быстрее. Сегодня босс прилетает, ребята поехали его встречать.

– А как же…

– Убили три дня назад Барракуду, представляешь себе? Никогда не думала, что так буду смерти рада!

– Кто его?

– А черт его знает! Но к нам милиция уже приходила, Сан Саныча спрашивали. Я ему прямо при них позвонила. А он: «Дела мои тут заканчиваются, если органы требуют, то я хоть завтра прилечу». А чего ему бояться? Он далеко был!

– Ну, коли так, я сейчас же домой. Соскучилась!

***

Монотонно барабанит дождь по наружному подоконнику. Я зеваю. Наши дамы обсуждают предсвадебные хлопоты Маринки. За месяц эта тема изрядно поднадоела, но невеста так и светится. И было бы бессердечием не поддержать ее, тем более, что Маринка на приличном сроке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.