Энн Гриффин
Когда все сказано

Anne Griffin

When All Is Said

© Anne Griffin, 2019

© Школа перевода В. Баканова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

* * *

Посвящается Джеймсу и Адаму

«КУПЛЮ:

Золотой соверен с профилем Эдуарда VIII 1936 г. выпуска.

Готов предложить высокую цену. Рассмотрю любые условия продажи. Письмо с указанием желаемой суммы направлять по адресу: Лондон, Феннел-Уэй, д. 3, Томасу Долларду».

Из объявлений в журнале «Международный коллекционер монет», май – июнь 1977 г., № 51.

Глава 1

18:25

Суббота, 7 июня 2014 г.

Бар отеля «Рейнсфордхаус»

Рейнсфорд, графство Мит, Ирландия

Это со мной что-то не так, или барные стулья здесь уже не такие высокие? Пожалуй, все дело в возрасте. К восьмидесяти четырем годам человек усыхает, а еще в ушах начинают расти волосы.

Сколько же сейчас времени в Штатах, сынок? Час дня, два? Сидишь, наверное, под кондиционером в кабинете, печатая что-то на ноутбуке. Или устроился на веранде в том кресле с шатким подлокотником и читаешь свою новую статью в этой, как ее там… Господи, совсем забыл название газеты, где ты работаешь. В общем, сидишь ты, сосредоточенно сморщив лоб, а Катрина с Адамом носятся вокруг – хотят тебя отвлечь.

А здесь тихо. Ни души. Единственный грешник – я, бормочу себе под нос и постукиваю пальцем по барной стойке в предвкушении первого глотка. Если, конечно, дождусь, чтобы кто-нибудь мне налил. Кстати, Кевин, я рассказывал, что мой отец был мастером в этом деле? Стучал пальцем по столу, по моей спине, да по чему угодно, лишь бы втолковать мысль и обратить на себя внимание. Моему шишковатому пальцу далеко до талантливых рук отца, таким стуком никого не дозовешься. Правда, и звать-то особо некого. Стоит тут одна у конторки на входе, делает вид, будто меня здесь нет. Так и умрешь от жажды.

Понятно, что у всех дел по горло, готовятся к важному вечеру – сегодня будут вручать награды спортсменам. Городку вроде Рейнсфорда повезло отхватить эту церемонию у Данкашела, даром что там целых две гостиницы. И все благодаря Эмили, управляющей, или, если быть точнее, хозяйке отеля. Кого угодно в чем угодно убедит, особенно в прелестях нашего городка.

И хотя за многие годы ничего особо прелестного я тут не увидел, все равно я сижу здесь, и у меня есть на то свои причины, сынок.

Эх, какое передо мной зеркало! Эта громадина тянется вдоль всей стены над полкой с бутылками. Наверное, понадобилось человек десять, не меньше, чтобы его поднять. Не знаю, висело ли оно еще в старом доме. В зеркале отражаются диваны и кресла в ожидании пятых точек, которые прямо сейчас затягивают в модные наряды. А вот и моя дурацкая голова торчит в самом углу. В последнее время, знаешь ли, я не так уж часто смотрюсь в зеркало. Пока твоя мама была жива, я еще старался приводить себя в порядок, но теперь-то какая разница? Глядеть на себя больше не хочется, потому что в отражении я вижу надрыв. Ну, ты понимаешь, о чем я, на собственной шкуре почувствовал.

И все-таки сегодня на мне чистая белая рубашка с накрахмаленным воротничком, темно-синий галстук, зеленый джемпер – подарок от твоей мамы на последнее в ее жизни Рождество, – костюм и начищенные до блеска туфли. Люди еще чистят обувь, или я один до сих пор практикую это искусство? На одежде ни пятнышка. Сэди была бы довольна. Мне восемьдесят четыре, а я по-прежнему хорошо одет и могу похвастаться растительностью на голове и подбородке. Не знаю только, зачем я бреюсь каждое утро, если к обеду лицо опять превращается в проволочную щетку.

Я и в молодости не слыл красавчиком, а теперь уж вовсе растерял все, что в моей внешности было хорошего. Кожу точно магнитом тянет вниз, зато голос никуда не делся.

– Морис, от такого голоса и айсберг растает, – любила повторять твоя бабушка.

Низкий и ровный, он все еще звучит наподобие виолончели. И привлекает внимание людей. Стоит мне только окликнуть ту девушку из-за конторки с притворно занятым видом, и она тут же наполнит мне бокал. Однако лучше не буду никому досаждать. Впереди и так долгая ночь. Меня ждет дело.

Опять этот запах. Вот бы ты тоже его почувствовал. «Мистер Шин», помнишь? Каждую субботу, когда мама затевала уборку, в нашем доме пахло этим чистящим средством. Тошнотворный аромат бил мне в нос прямо с порога, и я потом чихал до самого утра. Зато по пятницам… по пятницам она натирала полы, и от аромата воска, домашних чипсов и копченой трески на душе разливалось тепло. Запах усердной работы и еды – беспроигрышное сочетание. В наше время никто уже не полирует полы. Интересно, почему?

Наконец из-за двери за баром, ведущей в подсобку, появляется человек, который избавит меня от мучительной жажды.

– А вот и ты, – говорю я Эмили. Она настоящая красавица и очень предприимчивая женщина. – Пришла спасти меня от унижения? Я уж не знал, что и делать: то ли налить себе самому, то ли обратиться к вон той Мисс Сама Любезность.

– Я как раз вовремя, мистер Хэнниган, – отвечает она с намеком на улыбку и, положив на стойку кипу бумаг, проверяет что-то в телефоне. – Так что не нужно беспокоить сотрудников и расточать на них ваше обаяние.

Эмили на мгновение отрывает взгляд от экрана, в ее глазах вспыхивает искорка.

– Вот, значит, как. Уже нельзя спокойно посидеть в баре и выпить?

– Светлана скоро подойдет. У нас было небольшое совещание насчет сегодняшнего вечера.

– Какая ты деловая.

– Смотрю, вы в хорошем настроении. Не знала, что придете. Чему обязаны?

– А что, надо звонить и предупреждать заранее?

– Неплохая идея. Я бы сразу объявила тревогу.

Вот оно: уголки рта ползут вверх, будто шарик мороженого по кусочку теплого яблочного пирога. Глаза блестят от любопытства.

– «Бушмиллс»?

– Давай-ка бутылочку стаута для начала. Только не из холодильника.

– Для начала?

В ее голосе слышится беспокойство, но я, как ни в чем не бывало, спрашиваю:

– Присоединишься ко мне попозже?

Эмили буравит меня взглядом.

– Вы в порядке?

– Просто немного выпьем вместе, вот и все.

– Вы в курсе, что у нас сегодня церемония вручения наград? – спрашивает она, уперев руку в бедро. – А еще в отеле забронирован номер для какой-то таинственной ВИП-персоны… Все должно пройти идеально. Я приложила столько усилий…

– Тише, Эмили, тише. Обещаю, никаких сюрпризов. Просто посидим с тобой и выпьем. И на этот раз обойдемся без откровений.

В подтверждение своих слов протягиваю руку. Ее недоверие вполне обоснованно, учитывая все, что было в прошлом. Улыбка исчезает. Кажется, я так до конца и не объяснил вам с матерью насчет Доллардов, да? Пожалуй, отчасти это связано с сегодняшним вечером.

– Вряд ли я успею, но постараюсь к вам подойти, – отвечает она, по-прежнему глядя на меня с подозрением.

Эмили наклоняется и уверенным движением руки достает с полностью забитой полки бутылочку хорошего пива. Как же красиво у нее все расставлено, этикетками вперед. Во всем любит порядок.

Из-за двери появляется худенькая девушка.

– Отлично, теперь бар в твоем распоряжении, – говорит ей Эмили. – Налей мистеру Хэннигану, пока он еще не отключился. А вы… – она указала на меня пальцем с красивым длинным ногтем, – ведите себя хорошо. Светлана у нас новенькая.

Раздав указания, Эмили забирает стопку бумаг и уходит.

С моей подсказкой Светлана находит открывалку, затем подает мне пиво и бокал, после чего быстрым шагом устремляется в дальний угол. Наклонив бокал, я заполняю его до краев и даю пене осесть. Осматриваюсь, думая о том, как провел этот день, этот год, точнее, уже два года без твоей матери. Я устал, и, честно говоря, мне страшно. Снова провожу рукой по щетине на подбородке, наблюдая, как всплывают пузырьки пены. Кашляю в надежде, что вся тревога выйдет из меня наружу. Назад дороги нет, сынок. Назад дороги нет.

Слева, через окна от пола до потолка, можно увидеть проезжающие мимо автомобили. Некоторые из них я узнаю: вот Бреннан из Данкашела, хозяин цементного завода, приехал на «ауди-А8», а вот Мик Моран на «шкоде-октавии» – с левой стороны нет одного колесного колпака. Драндулет Лэвина, допотопный «форд-фиеста» красного цвета, стоит у его газетной лавки. Обожаю парковаться на этом месте, когда оно пустует. Когда Лэвин возвращается, вечно кричит мне, высунувшись из окна «форда»:

– Не ставь здесь свою машину, Хэнниган! У меня куча заказов по всему городу, уже и отъехать нельзя!

Он бешено мотает головой, растрепанные волосы покачиваются в такт. Затем паркуется вторым рядом, задерживая движение.

– Ты что, знак не видишь? Стоянка запрещена в любое время.

А я читаю себе газету, прислонившись к стене его лавки.

– Угомонись, – отвечаю, хорошенько пошуршав бумагой. – У меня была крайняя необходимость.

– С каких пор покупка утренней газеты – это крайняя необходимость?

– Если что, могу найти и другую лавку.

– Ну конечно, Хэнниган.

– Говорят, владелец газетной лавки в Данкашеле установил кофейный автомат.

– Вот и езжай туда на своем чертовом джипе.

Открываю дверь, сажусь в машину и включаю заднюю передачу.

– Я не любитель кофе, – бросаю ему напоследок.

Важны детали, сынок.

Время покупок заканчивается. Люди машут и сигналят друг другу. Локти торчат из опущенных окон автомобилей. Еще немного поболтать со знакомыми – и домой, к телевизору. Впрочем, некоторые переоденутся и пойдут гулять, демонстрируя новые наряды и прически.

Выливаю из бутылки остаток пива и стучу потрескавшимся пальцем по бокалу, чтобы пена оседала быстрее. Последний раз смотрюсь в зеркало, поднимаю бокал, как бы чокаясь сам с собой, и делаю долгожданный первый глоток.

Насыщенный кремовый вкус стаута не сравнится ни с чем. Этот напиток укрепляет тело и массирует голосовые связки. Кстати, вот еще кое-что насчет моего голоса: он звучит очень молодо. Да-да, во время разговора по телефону никто и не заподозрит во мне морщинистого старика со вставными зубами. Наоборот, люди представляют меня красивым статным мужчиной. Человеком, с которым нужно считаться. Между прочим, так и есть. Не знаю, от кого мне достался этот голос, никто из родственников подобным даром не обладает. Он возымел свое действие даже на риелторов, хотя наша ферма, расположенная на границе между графством Мит и Дублином на зависть всей округе, в любом случае их заинтересовала бы.

Когда я рассказывал о нашей земле, эти парнишки в шикарных галстуках и сияющих туфлях не могли наслушаться, все кивали, как игрушечные собачки на приборных панелях. Уж я их прощупал, не сомневайся. Отработали свое сполна. Все как один исходили ферму вдоль и поперек, не боясь запачкать обувь, – так сильно хотели заполучить меня в клиенты. В общем, ребята не промах, как говаривал мой отец. В итоге я поручил продажу своей небольшой империи Энтони Фарреллу. Дело не в том, что он впечатлил меня болтовней (все они бросались умными словами) или проницательным выражением лица. Нет, просто парень оказался тезкой дяди Тони, которого я по-прежнему боготворю, хоть он уже семьдесят лет как умер. Юный Энтони оправдал мое доверие и наконец продал дом с фермой за кругленькую сумму. Вчера я там все закрыл и уехал.

Весь последний год я каждый день понемногу складывал вещи: сначала в одной комнате, потом в другой и так далее. Подписал коробки именами – Морис, Сэди, Кевин, Норин, Молли (у нее получилась самая маленькая), – чтобы ты понял, что где лежит. Короче, натягался так, что едва не испустил дух. Спасибо Энтони, прислал мне ребят, я один не справился бы. Как их там звали… Дерек? Или Дес? Да какая разница! Я делал вид, будто помогаю им, а сам лишь руководил процессом. Парни умелые, сейчас среди молодежи таких нечасто встретишь.

Последнюю коробку с самым необходимым Энтони увез сегодня утром. Знаешь, Кевин, странно было расставаться с прошлым. Поразительно, какой небольшой оказалась эта коробка, поместившаяся на пассажирском сиденье в машине. Чайник, радио, кое-какая одежда, принадлежности для бритья – ну ты понял, ничего особо ценного. Для остального хлама специально заказывал огромный мусорный контейнер. Под конец расстался и с кипой газет «Хроники графства Мит» – из них я всегда узнавал новости окрестных ярмарок и результаты игр Гэльской атлетической ассоциации, хотя все равно смотрел трансляции по воскресеньям. Больше всего меня интересовали местные матчи. За полгода рядом с диваном накапливалась целая гора газет (Сэди вечно пилила меня по этому поводу), которая при правильном расположении служила идеальной подставкой для кружки чая. Если, конечно, не делать резких движений, ну а я как раз в том возрасте, когда ловко встать с дивана уже и не получается.

Коробки будут храниться где-то рядом с офисом Энтони. Поверить не могу, что частички наших жизней сейчас в Дублине. Все важные мелочи у меня с собой: во внутреннем нагрудном кармане лежит бумажник, а еще ручка и пара листков из блокнота – в последнее время память подводит все чаще. В наружных карманах увесистый ключ от номера в отеле, черно-коричневая отцовская трубка, которую я никогда не курил, но загладил до блеска, потирая большим пальцем, пара фотографий, несколько чеков, очки, мешочек со шпильками твоей мамы, телефон. Еще есть резинки, скрепки и булавки – всегда могут пригодиться. У ног стоит пакет с твоей бутылкой виски.

Кстати, пса забрала Бесс – женщина, занимавшаяся уборкой. Адам с Катриной, наверное, расстроятся. Им нравилось играть с Рычагом, когда они приезжали в гости. Помню, гуляли с ним на поводке, и он держался очень благородно, хотя никогда в жизни не видел ни цепей, ни ошейников. Таких послушных псов больше не найдешь.

Помнишь, что сказала мама, когда я привез его домой? А, точно, ты к тому времени уехал. «Нельзя давать ему такую кличку – Рычаг», – твердила она, только как еще назвать пса, который всю дорогу жевал рычаг переключения передач? И я возразил: «Да ему-то какое до этого дело?»

Тогда он побывал в самом доме первый и последний раз. Пару месяцев назад я стал оставлять заднюю дверь открытой, пытаясь заманить его внутрь, однако пес лишь неохотно переступал порог и заглядывал на кухню, как бы давая знать, что он рядом. Громко дыша, ждал очередной прогулки, и сколько бы я ни размахивал перед ним кусочком ветчины или бекона, никак не хотел сидеть рядом со мной перед телевизором или под столом на кухне во время обеда. Относился ко мне с опаской, ведь все эти годы я не стеснялся поднимать на него руку. В итоге Рычаг устраивался на грязном коврике у двери и засыпал под приглушенные звуки моей жизни.

Бесс приехала за ним со всей семьей: с мужем и тремя детьми. Они улыбались друг другу, а я кивал, делая вид, будто понимаю, о чем идет разговор. Родом они вроде с Филиппин, в общем, не местные. Дети немного побегали по двору с Рычагом, а тот послушно прыгал и носился за ними.

– Что он кушать? – спросила Бесс.

– Да все, что у вас на столе.

– На столе?

– Остатки ужина.

– Вы готовить ему ужин?

– Я отдаю то, что остается после моего ужина. Например, хлеб, смоченный в молоке.

Бесс изогнула бровь и посмотрела на меня с таким видом, как будто я только что испортил воздух.

– Он ест все. Можете кормить его чем угодно.

Я решил, что с меня хватит. Напоследок почесал Рычага за ухом, а он склонил голову и прикрыл глаза.

– Хороший пес. Ну давай, иди.

Я подтолкнул его к Бесс, но он не сдвинулся с места. Я погладил шелковистую голову, провел рукой по шее, и Рычаг радостно свесил язык и посмотрел на меня. В тот момент перед глазами пронеслись все мгновения, которые ты, Адам, Катрина и Сэди провели с ним. Вспомнил, как мы с Рычагом гуляли по ферме, и едва не передумал его отдавать. Хотел уже было сказать Бесс, чтобы уезжала. Глядя на пса, я молчаливо умолял его не усложнять ситуацию. Стоило мне только отступить на шаг назад – и он тут же следовал за мной. А чего я ожидал? Что эта верная душа возьмет и бросит меня? Мысль о предательстве комом встала в горле – ни проглотить, ни откашляться. В конце концов я просто ушел в дом и закрыл за собой дверь. Прислонившись к ней спиной, думал лишь о том, что Рычаг остался снаружи, что он смотрит мне вслед и ждет моего возвращения. Поборов желание выглянуть в окно, я заставил себя пойти на кухню и уже оттуда услышал, что семья Бесс пытается посадить Рычага в машину. Направился вглубь дома, бормоча что-то себе под нос и стараясь сбросить с усталых плеч груз очередной потери.

Я так и не спросил, где они живут. Знаю только, что где-то в городе. Возможно, в доме с садом, обнесенным кирпичной стеной, или, еще хуже, в квартире. Вряд ли Бесс поняла, во что ввязывается, забирая рабочую собаку с фермы. Другим вариантом – может, более милосердным – было отдать его в приют. Конечно, Рычага с удовольствием взял бы кто-нибудь из соседей, однако я не хотел, чтобы раньше времени пошли всякие слухи. Когда Бесс наконец-то уехала, я сел на диван в гостиной с закрытыми глазами и, прислушиваясь к затихающему вдалеке звуку двигателя, представлял себе, в каком замешательстве оказался Рычаг. Я потер лицо рукой, чтобы унять жжение в глазах.

Понимаю, для тебя это неожиданность – узнать, что все продано: и дом, и земля. Понимаешь, сынок… я боялся, что ты меня отговоришь.

Светлана осваивается в баре: проверяет холодильники, рассматривает бутылки, водит пальцем по этикеткам, беззвучно читая и запоминая названия. Периодически она окидывает взглядом зал, и тогда наши глаза встречаются. Я приподнимаю бокал в ответ на ее едва заметную улыбку. Светлана выходит из-за стойки бара и начинает протирать столы. Неужели не чувствует запах «Мистера Шина»? В зеркало я вижу, как ее руки совершают круговые движения, натирая до блеска и так уже чистую поверхность. Отодвигает табуреты, затем возвращает их на место. Настоящая трудяга.

Сегодня утром после отъезда Энтони я направился к поверенному, Роберту Тимони. На этого человека можно положиться. Он не из тех, кто болтает про своих клиентов, сидя в баре. Весь в отца. Правда, никакими секретами я с ним и не делился: Энтони нашел поверенного в Дублине, чтобы на этот раз мне не пришлось обращаться к Роберту. Вдруг продажа дома вызвала бы у него подозрения и он решил бы позвонить тебе? Пока что я просил его лишь об одной услуге: забронировать для меня номер в отеле.

– Он у себя? – спросил я у секретарши, когда в прошлый раз заезжал к Тимони.

Секретарша его, кстати, из семьи Хини. Помнишь, ты дружил с ее братом Доналом?

– Скоро будет. Присядьте.

Она показала на сиденья черного цвета, встроенные прямо в нишу окна, выходящего на главную улицу.

– И пусть все видят, что я здесь? Нет уж, подожду лучше у него в кабинете.

Я начал подниматься по ступенькам.

– Вам туда нельзя, мистер Хэнниган! – Секретарша побежала за мной, но не сумела обогнать на узкой лестнице. Я продолжал неспешно и размеренно шагать вперед.

– Тут заперто, – самодовольно заявила она, когда мы оказались перед кабинетом.

– Ничего страшного. – Я достал запасной ключ, лежавший сверху на дверной раме, и показал ей. – Готово.

Я зашел внутрь и широко улыбнулся негодующей Хини перед тем, как захлопнуть дверь.

– Это взлом с проникновением! Я вызываю охрану! – крикнула она из коридора.

– Отлично, – отозвался я из кресла Роберта. – С Хиггинсом мне тоже надо поговорить, так что убьем двух зайцев сразу.

Секретарша промолчала и начала спускаться по лестнице, а я слегка задремал под звук ее шагов. Не прошло и пяти минут, как пришел Роберт.

– Смотрю, ты быстро здесь освоился, Морис, – с ухмылкой заявил он и протянул мне руку. – Правда, Линду теперь весь день придется успокаивать.

– Рад тебя видеть, Роберт.

Я встал с кресла, чтобы пересесть на куда менее удобный стул.

– Не надо, сиди. – Он сам устроился по другую сторону стола. – А ты умеешь держать слово, да? Ни днем раньше, ни днем позже. Сейчас достану ключ.

Роберт положил на стол свой портфель, открыл его и подал мне старомодный увесистый ключ, который перекочевал ко мне в карман.

– Они в курсе, что это я заказал комнату?

– Я просил номер для ВИП-персоны – и добавил, что этой персоне требуется как минимум люкс для молодоженов. – Роберт усмехнулся. – Эмили пыталась вытянуть из меня информацию всеми правдами и неправдами.

– Отлично. Послушай, Роберт… – Мой голос прозвучал не так уверенно, как обычно. – Я… э-э… я переезжаю в дом престарелых в районе Килбоя. Продал ферму, чтобы покрыть все расходы. Кевин мне помог, нашел покупателя из Штатов.

Прости, сынок, что вовлек тебя в обман.

– Серьезно? – переспросил Роберт таким высоким тоном, который обычно могут различить только собаки. – Когда ты успел все провернуть?

– Мы с Кевином обсуждали этот вариант в его прошлый приезд. Если честно, я думал, что все забудется, а потом, месяцев шесть назад, он ни с того ни с сего позвонил мне и сообщил, что нашел покупателя. Какой-то американец решил приобрести настоящий дом. И вот я здесь, чемоданы собраны, а на банковском счете огромная сумма. Странно, что Кевин ничего тебе не сказал. Хотя он так занят в этой своей газете, что-то там в связи с реформой здравоохранения… Он тебе еще позвонит.

– Что ж, ладно. – Роберт явно расстроился из-за того, что мы не прибегли к его услугам. – Раз уж все прошло законно и без афер, то мне и вмешиваться не надо.

– Да, бумаги подписаны, деньги получены.

– Никогда не думал, Морис, что человек вроде тебя согласится на дом престарелых.

– Я и сам не ожидал. Просто Кевин все твердил и твердил об этом… Мне ведь теперь хочется жить попроще. После ухода Сэди и так, знаешь ли, нелегко.

Надо уметь растрогать собеседника, сынок. Всегда работает.

– Конечно, Морис, я понимаю, как тебе тяжело. Сколько… сколько ее уже нет с нами?

– Сегодня ровно два года.

– Два года? – искренне удивился Роберт. – Кажется, это случилось совсем недавно.

– А для меня прошла целая вечность.

Он отвел взгляд и включил ноутбук.

– Я-то поддерживаю идею с домами престарелых. Так и сказал Ивонн – мол, забронируй мне местечко. Жду не дождусь, что меня там будут холить и лелеять.

Легко говорить, когда тебе сорок, а дома жена и двое детей.

– Значит, люкс для молодоженов – это своего рода прощание с Рейнсфордом?

– Можно и так сказать, – ответил я, рассматривая через окно залитую солнечным светом гостиницу.

Знаешь, когда в 1940 году я только устроился сюда на работу, никакого отеля и в помине не было. В то время там жила семья Доллард. Говорят, выглядело здание необычно. Дверь выходила прямо на главную улицу, будто дом стоял не в деревне, а на какой-нибудь площади в Дублине. Первоначальным хозяевам, видимо, нравилось, что вся деревушка буквально лежала у их ног. Большие ворота, длинная подъездная дорожка – все это было с тыльной стороны. Спереди же границы владений обозначались рядами деревьев, тянущихся, словно занавес, вдоль всего дома. Сейчас этих посадок уже не увидишь. Центральная улица обогнула отель с правой стороны, слева появились магазинчики. Если администрация и не выкупила какую-то часть земли для расширения города, то гостинице, как известно, она все равно уже не принадлежит.

Я начал трудиться на их ферме, когда мне было всего десять лет. Наша земля – точнее, земля моего отца (тогда еще совсем небольшой клочок) – граничила с территорией Доллардов. После шести лет тяжкой работы я поклялся, что никогда больше не переступлю порог этого дома, и сдержал бы клятву, не пожелай вы с Розалин устроить там свадьбу. Никогда не понимал, чем вам понравилось это место. Сэди, та вообще без умолку твердила: «Какая чудесная гостиница, какие роскошные номера!» Чуть с ума меня не свела с этим люксом для молодоженов. Я уж боялся, что в день свадьбы ее вообще удар хватит. Видать, Сэди проявляла энтузиазм за нас обоих. Я-то не умею притворяться.

«До перепланировки здесь находилась спальня хозяев, Амелии и Хью Доллард», – с сияющей улыбкой заявил организатор, будто сообщая нам какой-то изумительный факт.

Вы продолжили осматривать номер, а я пошел в бар. Выпил виски – за крах этого дома. Не помню, кто меня тогда обслуживал, но точно не новенькая. Вот она, осторожно несет целый поднос бокалов, которые некуда ставить: все полки уже заняты. Никогда я не был настолько увлечен алкоголем, как в тот день. Моей голове явно казалось, что шея сломана, и поэтому я не отрывал взгляда от стакана. Стены всех комнат и коридоров были увешаны фотографиями, мучительно напоминающими о прошлом.

Когда вы спустились в бар, я угостил всех выпивкой. Слушая ваше восторженное бормотание про люстру в банкетном зале и вид из люкса для молодоженов, я спросил:

– Вид на мою землю?

К тому времени почти все поля вокруг гостиницы принадлежали мне.

– Вот именно! Разве это не прекрасно, Морис? Окна выходят прямо на великолепные просторы нашей фермы. На гряду живописных зеленых холмов, – ответила Сэди, сжав мою руку. Она слегка опьянела.

Начался разговор о прелестях отеля. Все это время я потягивал виски, чтобы заглушить ваши голоса. Затем приехали родственники Розалин, и вы снова отправились на экскурсию по гостинице. Я не выдержал и ушел. Сел пьяным за руль и поехал домой, хотел побыть в темноте и тишине.

К моему величайшему удивлению, сама свадьба мне понравилась. Наверное, я просто был рад видеть и вас, и Сэди такими счастливыми. С гордостью я наблюдал за вашим с Розалин первым танцем в качестве мужа и жены. Потом мы все тоже вышли на танцплощадку – я с матерью Розалин, а Сэди с ее отцом. Твоя мама смеялась, с ее губ не сходила улыбка. Ближе к вечеру она даже уговорила меня еще раз взглянуть на люкс для молодоженов.

– Разве не прекрасно, Морис? Вот бы и мы с тобой женились в таком чудесном месте. Ты только представь, а? Прямо мистер и миссис Сноб.

Я покружил ее по комнате. Сэди чуть не врезалась в туалетный столик, и в итоге мы, захмелевшие, упали на кровать. Однако целовал я ее не под действием спиртного. Нет, этот поцелуй был полон любви, которую она пробуждала во мне все эти годы. Парой мы были не идеальной, но довольно крепкой и надежной. По крайней мере, мне так казалось. Что на этот счет думала Сэди, я не спрашивал.

– Обещаю, однажды этот люкс для молодоженов будет только нашим, – сказал я, лежа в постели и глядя на нее. Не знаю, поверила ли Сэди моим словам. И вот я здесь, только с опозданием на два, черт возьми, года.

Она умерла во сне. Не болела и ни на что не жаловалась, прямо как ее сестра. Сэди всегда говорила, что предпочла бы именно такую кончину. Перед тем как лечь спать, она поцеловала меня в щеку и перевернулась на другой бок. Вокруг головы у нее был нимб из бигуди, повязанных сверху моим старым платком. Сэди не ленилась каждый вечер завивать свои идеально прямые волосы. Наблюдая за ней, сидящей у туалетного столика, я поражался: зачем все это? Что не так с длинными шелковистыми прядями, которые можно было увидеть лишь в течение пары секунд? Все бы сейчас отдал, чтобы еще раз увидеть, как она сидит у зеркала и накручивает волосы на бигуди. Я бы замер и с восхищением следил за каждым движением ее рук.

Тем утром я уже успел побриться и слушал радио на кухне, когда вдруг осознал, что Сэди не шаркает тапочками и не напевает себе под нос. Чайник вскипел, а она все не спускалась, и тогда я понял: что-то не так. Пошел в спальню, следом все еще доносился голос диктора, какая-то болтовня про Мика Уоллеса и уклонение от налогов. Образ этого политика в розовой футболке и с шапкой тонких побелевших волос так и отпечатался у меня в мозгу. Потом я заглянул в нашу комнату и увидел, что Сэди по-прежнему лежит в постели.

Гребаный Мик Уоллес.

Я дотронулся до ее лица – холодное. Колени мгновенно подкосились, и я рухнул на пол у края кровати. Присмотрелся к Сэди. Она выглядела довольной, беззаботной. На щеках еще играл румянец… или мне почудилось? Я провел пальцами по мягкой коже вокруг ее глаз, затем нащупал под одеялом ее руку и сжал, пытаясь согреть. Поднес к щеке, начал растирать… Нет, я понимал, что не сумею оживить Сэди, просто… даже не знаю, зачем я это сделал. Наверное, не хотел, чтобы она замерзла. Она терпеть не могла холод. В принципе, я отчетливо помню как раз только тот момент наедине с ней. Даже не спрашивай, что было потом, кто пришел на похороны и какие произносили речи – все как в тумане. Я просто сидел в кресле в гостиной, все еще мысленно держа за руку мою Сэди.

Конечно, я тогда позвонил тебе. По крайней мере, ты сам мне об этом рассказал, ведь несколько месяцев спустя я признался, что ничего не помню. Когда вы с Розалин и детьми приехали попрощаться с Сэди, мне следовало вести себя по-другому. Сначала ты хотел обнять меня, но, заметив выражение моего лица, передумал и вместо этого протянул руку. Крепко сжал мою ладонь, похлопал по плечу и зашел в дом. Лишь долгое рукопожатие и помогло выделить тебя среди толпы знакомых, желавших выразить свои соболезнования. Вот позор-то. Надо было обнять тебя, выплакаться – и позволить тебе сделать то же самое. Но нет, в моей жизни не нашлось места ни для твоего, ни для моего горя.

В итоге ты уехал домой в Нью-Джерси весь в волнениях из-за меня. Зря я отпустил тебя в таком состоянии, однако в тот момент ничего не мог поделать – сил хватало только на то, чтобы вылезти из кровати и дойти до кресла в гостиной, да и то не всегда. Там я погружался в мысли о Сэди, пока внезапно появившаяся передо мной чашка чая не напоминала о нежеланном вдовстве. Если бы Роберт не пообещал присматривать за мной и звонить тебе в случае каких-либо проблем, ты не поспешил бы так скоро вернуться в Штаты.

Вы приехали ко мне всей семьей на следующее Рождество. Мы собирались поужинать с родителями Розалин. Они хорошие люди, хотя я никогда особо не пробовал наладить с ними отношения. Так вот, в самый последний момент я отказался идти. Мол, как же тут ферма без присмотра.

До них было всего полчаса езды, на самом деле я не хотел бросать Сэди в первое же Рождество после ее смерти. Ты отправил Розалин с детьми к ее родным, а сам остался со мной. Даже не помню, что мы тогда ели. Может, суп из скороварки. Через пару часов твои вернулись и привезли огромные пакеты с детскими подарками и два закрытых фольгой блюда с праздничными запеканками.

Не знаю, купил ли я вообще что-нибудь внукам на то Рождество. Этим ведь всегда занималась Сэди.

В тот вечер и начались разговоры про дом престарелых. Точнее, вы наверняка и раньше обсуждали данную тему, а тогда впервые затронули ее при мне. Как любой вдовец, живущий в одиночестве, я знал, что к этому все идет, и ответил прямо:

– Отстаньте от меня! Ты можешь хоть на мгновение представить, чтобы я бросил свой скот и целыми днями просиживал штаны у телевизора в окружении старушек?

Справедливости ради замечу, что ты рассмеялся – громким и уверенным смехом. Видимо, мой потрясающий голос все же отчасти тебе передался.

– Ладно, пап, – сказал ты, положив руку мне на колено. – Мы просто подумали, что там ты будешь в безопасности.

– В безопасности? Что ты имеешь в виду?

– Ну, знаешь, вдруг какой-нибудь чужак проникнет на твою территорию и…

– А для чего же мне эта красавица? – спросил я, взявшись за мою верную винтовку, чем привел тебя в растерянность. Отказаться от привычной мне жизни? Нет уж, только когда сам того захочу.

Прости, если тебе неприятно такое слышать, но я даже рад, что ты живешь очень далеко. Не хочу быть для вас вечной обузой. А так тебя больше всего волнует лишь одно – что я пристрелю какого-нибудь придурка, случайно пересекшего границу моих земель во время прогулки по окрестностям.

Надеюсь, приехав домой, ты увидишь, что я по крайней мере поддерживаю себя в чистоте. Так себе утешение, но все же. Хотя бы с этим я справляюсь на отлично. От меня не пахнет, как от некоторых стариков. Почтенный возраст – еще не оправдание для жуткой вони. Каждое утро я тщательно умываюсь и, естественно, раз в неделю принимаю ванну. Лет пять назад установил специальный поручень, и теперь опускаться в воду или вылезать из нее мне не труднее, чем поднять бокал пива. Душевые кабины мне никогда не нравились. От одного их вида я сразу замерзал, и сколько бы мама ни просила такую, я не соглашался.

Главное из моих недавних открытий – это прачечная «Чистюля Пит» в Данкашеле. Они сами забирают белье и привозят постиранное через три дня. С местным заведением и не сравнится. Не сочти за кощунство: даже Сэди не удавалось выстирать мои рубашки до такой белизны.

Ну и Бесс дважды в неделю приходит убирать дом, четко по расписанию. Оттирает все до блеска. Думаю, твоей маме она пришлась бы по нраву.

Обратившись в дублинское агентство, я сказал:

– Мне нужна лучшая из ваших уборщиц, которые не говорят по-английски. Чтоб была скромная, не из местных и не болтлива. Если понадобится, оплачу ей бензин.

Она еще и готовит. Пару раз в неделю оставляет мне кастрюльку с рагу. До кулинарного мастерства твоей матери ей, конечно, далеко. К стряпне Бесс я привык не сразу да и долго не мог понять, из чего она вообще все это готовит. Поначалу казалось, будто из одного чеснока, однако затем я, к собственному удивлению, обнаружил, что с нетерпением жду ее кастрюлек, особенно с тушеной курицей. Пока Бесс помогала мне, Роберт все твердил, что надо подать заявку в соцслужбу – они и уборщицу оплатят, и организуют доставку еды.

– Ты с ума сошел? Я ни разу в жизни не просил подачек и сейчас не намерен.

Светлана закончила протирать столы и расставлять бутылки. Последние несколько минут она неторопливо вышагивает вдоль барной стойки в ожидании толп посетителей.

– Вы оставаться на ужин, да?

Хорошее у нее имя – Светлана. Прямолинейное, резкое и по-своему красивое. Интересно, что она обо мне думает? Наверняка считает ненормальным. Еще бы, сижу здесь, погрузившись в свои мысли, и изредка что-то бормочу.

Заскучав, Светлана перегибается через стойку, готовая завести банальный разговор даже с престарелым посетителем.

– Нет, – отвечаю ей. В этот момент я обычно и уходил, однако сегодняшний вечер – особенный. – Ты тут первый день?

– Второй. Вчера я тоже работать.

Кивнув, допиваю остатки пива. Теперь я готов приступить к первому из пяти. Пять тостов, пять человек, пять воспоминаний. Отставляю в сторону пустую бутылку, и Светлана, радуясь, что появилось хоть какое-то дело, забирает ее и отворачивается. Пользуясь моментом, шепчу себе под нос:

– Я здесь, чтобы вспомнить все. Все, что у меня было, и все, чего больше не будет.

Глава 2

19:05

Первый тост: за Тони

Бутылка стаута

Из фойе доносится шум. Постепенно начинают прибывать разодетые в пух и прах спортсмены. Недолго мне осталось сидеть тут одному. Светлана вся на нервах.

Прошу у нее еще один стаут.

– И смотри, чтобы ребята не заняли мой стул. Это лучшее место во всем баре.

Пора сходить в комнату для мальчиков. Когда тебе восемьдесят четыре, постоянно хочется в туалет. Есть в этом и свой плюс – регулярно разминаешь ноги.

– В бутылке, да? – кричит Светлана мне вслед.

– Да в чем угодно, мне плевать, – отвечаю я, желая скрыть волнение в голосе – вдруг не успею дойти до уборной. – Лишь бы к моему возвращению оно было на стойке.

– Что-нибудь из этих? – снова спрашивает она, задерживая меня. Неужели не понимает, к чему это может привести?

– Ага, – говорю я и иду дальше.

– Бокал нужен?

Господь всемогущий!

– Нет, просто засунь туда трубочку.

– Это вы так шутить, да?

Я отмахиваюсь от ее вопроса и наконец захожу в туалет.

В моей семье было четверо детей – не так уж и много для Ирландии тех времен. У соседей бегало по девять-десять ребятишек, и на их фоне мы заметно выделялись. Двое взрослых и четыре ребенка в доме с двумя спальнями: что за роскошь! Тони был старшим, за ним шли Мэй и Дженни, а затем я, самый младший. Родились мы все с разницей в один-два года.

Дядю Тони ты никогда не видел, он умер задолго до твоего появления. Он называл меня Здоровяком, и недаром. Я вымахал крепким парнем ростом под метр девяносто, хотя в детстве это прозвище совсем мне не подходило. В четыре года по сравнению с Тони, который казался мне настоящим гигантом, я выглядел просто крохой. Когда мы бегали по ферме, я, стараясь не отставать, делал три маленьких шажка там, где он делал один. Мы вместе кормили кур, сажали морковку в мамином огороде, чистили канавы, и он все время объяснял мне, как все это нужно делать. Тони обожал землю не меньше, чем отец. А я внимательно его слушал, задрав голову и стараясь не упасть. Слушал и запоминал, чтобы потом самостоятельно со всем справиться и заслужить его похвалу.

– Вот так-то, – говорил он, – какой же ты молодец.

Несмотря на все мои старания, я никак не мог поспеть за братом – все равно падал или ушибался, потому что тащил слишком большие ведра, лишь бы походить на него. Тогда Тони садился рядом со мной на корточках.

– Ничего, до свадьбы заживет, – успокаивал брат, отряхивая мою одежду. Он обнимал меня, забирал часть ноши и какое-то время шел немного медленнее. Тони заботился обо мне так, будто был намного старше. На самом же деле разница в возрасте между нами составляла всего пять лет.

Я был готов работать с ним до самого вечера, но где-то в середине дня за мной приходила мама.

– Иди, я сейчас догоню, – говорил Тони, чтобы я не капризничал. Мама тащила меня обратно в дом, а я тянул руки к брату, стараясь не расплакаться – подумает еще, что я совсем маленький. Столько времени прошло, а я до сих пор с трудом сдерживаю слезы.

Я ждал его, выглядывая из окна кухни. То и дело залезал на скамеечку, чтобы посмотреть, не идут ли там брат с папой, хоть и получал за это нагоняй от матери.

Помню, однажды к нам в гости пришел священник, отец Моллой. Как и все взрослые, он поинтересовался, кем я хочу стать, когда вырасту. «Странный вопрос», – думал я, ведь ответ был чертовски очевидным.

– Хочу стать Тони.

И родители, и священник рассмеялись, а я не мог понять почему. Выбежал из кухни – пусть себе веселятся и едят с фарфоровых тарелок.

Прозвище «Здоровяк» прицепилось ко мне со школьных времен. До школы, где тогда все учились в одном кабинете, было примерно с километр ходу, и Тони посещал ее уже несколько лет. Дугообразная надпись над входом гласила «Школа Рейнсфорда». Брат прочитал ее мне в мой первый учебный день, когда я с гордостью переступил школьный порог. В ночь перед этим я не сомкнул глаз, все думал, как здорово будет учиться вместе со всеми остальными детьми, сидящими в одном классе.

– Тони, – прошептал я лежавшему рядом со мной брату, чтобы не разбудить Дженни и Мэй (они спали за занавеской, разделявшей комнату), – а Патрик Стэнли тоже ходит в эту школу?

– Конечно, ходит.

– А Мэри и Джо Брэди?

– Ну да, а куда же им еще ходить?

– А Дженни и Мэй?

– Ладно, угомонись уже. Давай спать, иначе завтра мы никуда не пойдем, – сказал он, ткнув меня локтем.

На следующее утро я встал и начал донимать брата теми же вопросами. В тот день я буквально пошел по его стопам, так как мне отдали ботинки Тони. От кого обувь досталась ему – понятия не имею. Когда мы пришли в школу, я с благоговением осмотрелся: вот то самое место, где я стану таким же умным, как мой старший брат.

– Так-так, кто это у нас тут? – раздался рокочущий голос. – Еще один Хэнниган? Иди-ка сюда, дай мне хорошенько тебя разглядеть.

Учитель, мистер Дагген, поднял меня и поставил на парту.

– Вы только посмотрите, какой здоровяк, а? Где же нам найти стол, за которым уместится этот большой мозговитый парень?

С тех пор я для всех стал Здоровяком.

Я широко улыбался. Надо же, как тепло меня здесь принимают. Есть чем гордиться. Тони, смеясь, переглядывался со своими друзьями. Парты, доска, книги на учительском столе – теперь все это было частью моей жизни. Вперед, докажи, что тебя не зря похвалили! В предвкушении я переступал с ноги на ногу и вскоре уже сидел за той самой партой, на которую меня до этого поставил учитель.

Чего только не рисовал на доске мистер Дагген! На протяжении следующих дней мы нараспев повторяли алфавит, только я даже не догадывался, что эти звуки как-то связаны с надписями белым мелом. Поначалу меня не смущало, что я чего-то недопонимаю, тогда как остальные, даже Джо Брэди, который был младше меня на три месяца, уловили, что к чему.

Я всерьез полюбил футбол. Именно ради него я каждое утро преодолевал путь до школы. На перемене учитель закатывал рукава и принимал выжидающую позу в воротах. Если мяч не летел в его сторону, он начинал бегать между штангами, покрикивая:

– Да бей уже! Закрывай его! Дай пас!

Девочки прыгали через скакалку у задней двери, подальше от нашего мяча. Пока я, весь потный, восторженно носился по двору, до меня долетали обрывки их смеха и споров (ругали тех, кто плохо прыгал). Раньше я никогда не играл в футбол, дома у нас были только клюшки для хоккея на траве. Теперь же я отдавал новой игре все свои силы. Отлично перехватывал мяч, не останавливался перед борьбой. Если мяч был у Тони, я цеплялся за брата всеми конечностями, лишь бы ему помешать.

– Перестань уже, а? – Он со смехом отмахивался от меня, как Кинг-Конг от тех самолетов. Упирал ладонь мне в лоб, негодяй, и вытягивал руку во всю длину, чтобы я не подобрался слишком близко. Несмотря на это, я продолжал молотить руками. Без конца падал, разбивая колени в кровь, однако ничто не могло умерить мой пыл.

– Молодец, Хэнниган. Вставай, так держать! – кричал учитель, стоя в воротах.

Я ужасно радовался его похвале на нашем импровизированном футбольном поле, ведь в классе все мои усилия были напрасны. Любой мой ответ мистер Дагген встречал молчанием или неудовлетворенным взглядом. Сколько бы он ни бился, я никак не мог понять разницу между некоторыми буквами – да и не очень-то желал. Интерес к книгам падал, как соскакивающие с коленок гольфы. В такие моменты мне хотелось просто положить голову на неровную деревянную парту и, ощущая гладкость ее поверхности, которая прошла через множество рук и слоев лака, закрыть глаза.

Похвала учителя на игровой площадке действовала безотказно. Я снова и снова бросался в атаку, не беспокоясь о возможных травмах. И как же я был расстроен, когда перемена заканчивалась и нас вели обратно в школу. Внутри все сжималось от одной только мысли о темном кабинете и подавленном состоянии.

Несмотря на усилия всех вокруг – и особенно Тони, – никаких успехов в чтении я так и не добился. В голове был сплошной сумбур, я никак не мог понять, что написано на доске или в учебнике. С цифрами дела обстояли получше, тут я хоть как-то разобрался. Освоил сложение с вычитанием, а потом даже умножение. Тони заметил мой прогресс и всю дорогу из дома до школы и обратно задавал мне примеры – в виде игры, чтобы я научился считать деньги и понимать время по часам. Чтобы мама с папой и мистер Дагген от меня отстали.

Брат пытался объяснить мне и буквы, соотнося их с разными образами: «Б» – это барашек, «В» – это волк. Иногда я узнавал буквы, если они были написаны отдельно или стояли в начале слова. Но как только они оказывались в середине или в конце, страница расплывалась перед глазами, и я не мог правильно прочитать написанное.

Однажды по дороге домой Тони так долго пытался мне что-то растолковать, что я не выдержал и ударил его.

– Хватит уже называть себя тупым, Здоровяк. Ты ничуть не хуже остальных.

– Отстань! – в отчаянии крикнул я и вслепую ударил; брат согнулся пополам. – Я ужасно тупой!

В слезах я убежал в рощицу перед нашим домом, пораженный тем, что сумел одним ударом одолеть брата. Я пробирался меж деревьев, притаптывая упавшие листья и ветки, когда меня вдруг одолел стыд за мой поступок. Обессилев, я наконец замедлил ход на полянке, с которой было видно земли Доллардов, и от ярости завопил с такой силой, что этот звук, как мне казалось, донесся через поля и холмы до самого Данкашела.

Вернулся я уже затемно. Судя по урчанию в животе, порог дома я переступил около шести вечера. На кухне постукивали чайными принадлежностями. Все разговоры затихли, когда я зашел и сел у края стола, однако мама продолжила разливать чай по чашкам, будто ничего не произошло. Я не смел поднять головы. Все водил ладонями по коленям и надеялся, что из приличия родные просто не станут обращать на меня внимания. Вдруг прямо передо мной стукнул нож, и я увидел на своей тарелке кусок хлеба. Даже не глядя, я знал, что его положил Тони. Я поймал взгляд брата – он улыбнулся и подмигнул мне.

Мистер Дагген, надо отдать ему должное, был не самым плохим учителем. Люди такое рассказывают о тех временах… Хорошо, что меня не избили до синяков или еще похуже. С годами мы с ним словно бы пришли к некой договоренности: я хорошо вел себя в классе, а он не доставал меня вопросами. Мистер Дагген не подгонял меня и не унижал перед всеми, не ставил в угол, не обзывал лентяем. Думаю, он просто не представлял, что со мной делать. Это нас и объединяло. Туалетов в школе не было, но учитель понимал: если я прошу выйти, значит, мне нужен небольшой перерыв. Я бродил по заднему двору, перелезал через ограждение и шел в поле, смотрел, как работают соседи, любовался природой. А потом, хорошенько подышав свежим воздухом, возвращался в класс, где слушал и смотрел на тех, кто делал успехи.

Однажды за обедом – мне тогда было, наверное, лет семь – я решил, что с меня хватит. Три года я пытался освоить хоть что-то, брату же к тому времени оставалось учиться всего несколько месяцев. С июня двенадцатилетнего Тони ждала полноценная работа на ферме с отцом. В тот день, как мне помнится, я особенно отличился в футболе: забил кучу голов, сделал несколько важных перехватов и даже пару раз отобрал мяч у Тони. Я блистал на поле, а затем учитель остановил игру и повел всех обратно в класс. Тогда-то и стало ясно, что я не могу туда вернуться. Словно тяжелый груз лег мне на плечи и придавил к земле – не пошевелишься. Дыхание перехватило. Я присел на низкий заборчик, тянувшийся вдоль территории школы. Остальные ребята – гольфы спущены, колени в синяках – побежали в школу. Заметив меня, учитель подозвал Тони и шепнул что-то ему на ухо. Они оба посмотрели в мою сторону, потом мистер Дагген зашел внутрь, а брат направился ко мне.

– Все хорошо, Здоровяк? Идем, пора на занятия.

– Я хочу домой.

– Домой пока нельзя. Давай, а то учитель ждет, – сказал Тони, ожидая, что я пойду за ним.

Я молчал и не двигался с места.

– Послушай, осталось немножко. – Брат положил руку мне на спину и подтолкнул вперед. – Не успеешь оглянуться, как уроки уже закончатся.

Он продолжал толкать меня до самого входа в школу – с такой силой, что я едва не упал на пороге класса. Я медленно прошел на свое место, касаясь рукой каждой парты, и остаток долгого дня просидел с угрюмым видом.

– Ненавижу школу, – твердил я снова и снова по дороге домой.

– Все наладится.

– Да, конечно. Чего я тогда все такой же тупой, как и в первый день учебы?

Я обогнал брата и побежал домой, как будто во всем этом виноват именно он. Пронесся через кухню, не обращая внимания на изумленное лицо матери, залез под кровать, в самый дальний пыльный угол, и отказывался выходить. Так и лежал там, ковыряя потертый ковер, наполовину прикрывавший холодный бетонный пол. Сквозь щели в деревянной двери доносились обрывки приглушенного разговора.

– Что стряслось, Тони? – спросила мама, когда он наконец пришел.

– Ничего серьезного, правда. Не пойму, что на него нашло. Я разберусь.

Тони сел у кровати. Он принес мне стакан молока и кусок хлеба с маслом, которым мы всегда подкреплялись перед тем, как пойти помогать отцу. Брат поставил свою тарелку рядом с моей, но я все не вылезал, и тогда он продвинул ее чуть дальше под кровать. Когда в животе заурчало, я не смог больше терпеть и начал отковыривать крошки хлеба. Затем все-таки вылез и сел возле Тони. Мы ели молча, глядя на идеально заправленную кровать сестры. Все подушки и одеяла лежали ровно, сверху постель была прикрыта покрывалом, которое Дженни и Мэй связали прошлой зимой. Ночью под ним становилось намного теплее и уютнее.

– Может, и нам такое связать? – предложил Тони.

Я уставился на него как на сумасшедшего.

– Да, это вроде как девчачьи штучки, зато как спасают от холода!

– Ты хочешь, чтобы надо мной еще больше смеялись?

– Погоди, Здоровяк, я совсем другое имел в виду.

– Я все понял, ты считаешь, что я гожусь только для женской работы.

– Хватит тебе, Морис, я ничего такого не говорил. И никто над тобой не смеется.

– Еще как смеются. Вчера я неправильно написал одно слово, и Джо Брэди назвал меня тупицей.

– Так вот почему ты его ударил! – усмехнулся брат. – Ох и Брэди, тоже мне гений нашелся. Сам-то даже и шнурки завязывать не умеет. А уши его видел? Ну серьезно, как обзывать кого-то тупицей, когда сам такой лопоухий?

Я неохотно улыбнулся.

– Не расстраивайся, Здоровяк. Мы все уладим. Мы с тобой вдвоем против всего мира. – Брат в шутку схватил меня за шею и взъерошил мне волосы. – У тебя все получится.

Но у меня не получалось. И каждое утро меня, орущего и брыкающегося, с трудом вытаскивали из постели. Я никогда прежде не видел отца в таком бешенстве.

– Черт бы тебя побрал, щенок! Вылезай отсюда!

Я держался за ножку кровати, однако папа тянул с такой силой, что в итоге мои руки разжимались. Весь в слезах, я стоял посреди комнаты в ночной сорочке и кричал, что никуда не пойду. Мать с трудом меня одевала, мое тело сжималось в тугой комок. В школу шел голодным, так как от завтрака отказывался.

Тянулись дни. Родители перестали упрашивать меня и выталкивать за дверь по утрам, а вот Тони не уставал повторять, какой я замечательный. В те времена не было принято поддерживать и утешать своих родственников. Нет, тебя угрозами заставляли стать тем, кем ты должен быть. Однако именно благодаря словам Тони мне удавалось ежедневно преодолевать путь до школы и высиживать те мрачные часы, когда мой мозг прямо закипал от незнания ответов. Я просто боялся подвести брата. Я был непроходимо тупым, но не хотел, чтобы и он считал меня таким же.

Даже когда Тони перестал учиться, он все равно каждое утро провожал меня в школу – иначе меня было не заставить. Брат сам просил отца отпускать его на двадцать минут. Шли мы молча, да и в классе я никогда не поднимал руку и не произносил ни слова. Я практически сползал под парту, чтобы меня не замечали.

Три года спустя учитель все-таки пришел к нам на ферму. Я уже был дома и занимался курами. Заметив мистера Даггена во дворе, я спрятался за курятником. Мать взволнованно вытерла руки о фартук и подошла к нему. Они быстро о чем-то переговорили, и мама направила учителя к отцу, который работал в поле вместе с Тони. Брат вскоре вернулся.

– Чего он хотел? – Я выбежал из своего укрытия и перехватил Тони, когда он уверенно шагал к задней двери дома.

– Не знаю. Мне велели пойти попить чаю.

– Для чая еще рановато. Это из-за меня, да?

– Говорю же, Морис, понятия не имею. Я жутко проголодался. Возвращайся в курятник, а я подойду через минутку.

Я послушно вернулся и, прислонившись к деревянным дощечкам, начал размышлять о том, что меня ждет. Неужто отправят в специальное место, куда свозят всех людей, которые не способны прочесть и строчки из книги? Я ходил кругами, пиная попадавшихся мне под ноги кур.

Через пару минут пришел Тони, вокруг рта еще оставались крошки маминого хлеба.

– Не переживай, Здоровяк, все будет хорошо, – с улыбкой сказал он, хотя в его глазах я все равно видел беспокойство. – Чего бы он там ни сказал, мы все преодолеем вместе, верно?

Я пнул соломинку, не в силах взглянуть на брата.

– Ну же, Здоровяк, что я всегда тебе говорю?

Я по-прежнему не желал прерывать молчание.

– Ты и я против всего мира, так ведь? Давай, Здоровяк, повторяй за мной.

– Ты и я… – раздалось мое бормотание. Не поднимая головы, я шаркал по земле подошвой ботинка. Зачем скандировать эту дурацкую фразу, если на самом деле в этой битве сражались не «он и я», а «я и моя тупость»?

– ПРОТИВ ВСЕГО МИРА! – закончил за нас двоих Тони и ободряюще похлопал меня по плечу. – Вот так-то.

Мы оставались в курятнике, пока отец и учитель, занятые серьезной беседой, не прошли мимо. Папа проводил мистера Даггена до покосившегося забора, где они и окончили разговор, а на прощание кивнул ему, приподняв кепи. Когда гость скрылся из вида, отец перевел взгляд на Тони и подозвал его к себе. Брат положил руку мне на плечо и шепнул:

– Не забывай, ты и я.

И он поспешил к папе.

Час спустя вся семья собралась на чай вокруг длинного кухонного стола. Тони не проявлял ни малейших признаков беспокойства.

– Мистер Дагген считает, что тебе лучше заняться работой на земле, Морис, – объявил отец. – Говорит, ты уже большой и сильный – станешь отличным фермером, как и твой старший брат. Что скажешь? С книгами-то у тебя все равно не ладится, так ведь?

Я проглотил хлеб, представляя, как он скользит вниз по горлу и проваливается в живот.

– Да, – буркнул я в ответ, не отрывая глаз от тарелки. Голову я опустил так низко, что едва не задевал носом еду.

– Вот и хорошо. Мама спросит, есть ли какая работенка на ферме Доллардов. В школу завтра не пойдешь. Пока что-нибудь не подвернется, будешь помогать нам.

Мое смущение заполнило все пространство, оно пеленой окутало чайник, кувшин с молоком и тарелку с вареными яйцами. Доедать не было сил. Закрыв глаза, я отпил чая, чтобы сглотнуть комок стыда в горле.

– Это ведь к лучшему, Здоровяк! – прошептал Тони, когда мы уже лежали в кровати. – Учеба дается не всем, а вот земля – совсем другое дело. Ты только посмотри на свои руки! Для этой работы они и созданы.

Я поднес ладони к лицу, пытаясь разглядеть их во мраке. Да, на этот раз Тони был прав, но мне все равно хотелось добиться большего, в особенности ради него.

Дом Доллардов считался красивым, хотя моя мать никогда его так не оценивала. Она ведь тоже там трудилась – на кухне. У десятилетнего мальчишки первый день работы вызывает жуткий страх. Мы с мамой пошли вместе, она болтала со мной всю дорогу, а я ее почти не слушал – разглядывал каштаны, встречавшиеся на нашем пути вдоль полей. Больше всего меня интересовали огромные конские каштаны, что торчали из зеленой оболочки. Джо Брэди увидит – обзавидуется. Некоторые мамины слова я все же уловил, что-то там про хорошие манеры. Я не осознавал, что меня ждет, пока не оказался под бдительным оком Ричарда Берка, управляющего фермой. Хозяин дома, Хью Доллард, полностью доверял этому суровому мужчине. За шесть лет работы под его началом я частенько видел, как они о чем-то шепчутся, едва не соприкасаясь лбами. К десяти годам я вымахал до метра шестидесяти сантиметров и ростом был почти с маму, а шириной плеч и силой не уступал Тони. Берк взял меня без лишних вопросов.

Мама работала по утрам, помогала кухарке с выпечкой: десять буханок хлеба в день для прислуги; яблочные пироги и лепешки для самих Доллардов и другие изыски, если они ждали гостей. Когда мы шли через поле, мама всегда что-нибудь напевала. Ее любимой песней была «Спокойной ночи, Айрин». Я тоже подпевал, и мать говорила, что ей нравится слушать мой голос. За пару лет до этого она хотела отдать меня в хор отца Моллоя. Попав на алтарь рядом с другими претендентами, сплошь девочками, я не мог издать ни звука. Просто оцепенел от ужаса при одной мысли о выступлении перед публикой. В хор меня, естественно, не взяли, зато я постоянно пел вместе с матерью и знал наизусть кучу песен: «Булавог», «Скажу я маме», «Оркестр Макнамары». Годы спустя я поразил своим талантом Сэди и даже пару раз спел тебе колыбельную, когда ей никак не удавалось тебя уложить. Стоило мне только погладить твой лоб, и ты засыпал. Теперь я подпеваю лишь ветру, что воет у ее могилы.

Моя мама никогда не повышала голоса и говорила только по делу. Ничего лишнего. А еще она была не из улыбчивых. Наверное, я хорошо запомнил ее смех, потому что редко его слышал. Такой милый и тихий, едва ли не смущенный. Однажды мамин брат, дядя Джон, привез из Лондона банан. Подобной экзотики мы никогда не видали. Он положил банан на фарфоровую тарелку – помнишь, были у нас синие такие, с узором в китайском стиле? В общем, лежит банан прямо посреди стола вроде какого-то драгоценного камня, а мама посмотрела на него и как засмеется. Ее смех был чистым и мелодичным, словно песня дрозда. Когда кто-то из родных приходил посмотреть на странного вида фрукт, маму снова разбирал смех. Я специально вел людей к нам домой, чтобы еще немного насладиться этим звуком, ощутить ее счастье. Помню, закрывал глаза и утыкался головой в мамин фартук, чувствуя вибрации ее тела. Это было восхитительно. Однако если маму и дома было сложно рассмешить, то на работе даже не стоило пытаться.

В семье Доллард не было принято проявлять доброту друг к другу и уж тем более к наемным работникам. Всему виной тот факт, считал отец, что за последние пятьдесят лет они постепенно утрачивали свое богатство и власть.

– Никак не смирятся с тем фактом, что мы теперь сами владеем землей и не должны платить ренту.

Мелкие фермеры получили право владеть имуществом, пусть и в ограниченном размере, и разочарование тяжелым грузом повисло над домом Доллардов. Внутри это было особенно заметно. В интерьере преобладал красный цвет самых мрачных оттенков, семейные портреты на стенах и вовсе нагоняли жуть. Огромные картины с изображением несчастного вида людей на сером фоне, одетых во все черное и коричневое, пришлись бы к месту в похоронном бюро. И как моя бедная мама проводит по шесть дней в неделю в такой обстановке?

– Нам нужны деньги, Морис, – коротко отвечала она.

Помню, однажды я помогал Пэту Каллинейну таскать в дом дрова для камина. Мне тогда было лет двенадцать, максимум тринадцать. Я шел по коридору, а из кухни доносились обрывки оживленной беседы.

– Смотри, чтобы его светлость тебя не застукал, – шутливо бросил Пэт.

– Он уехал, – ответила кухарка, стоя в дверном проеме.

– Кот из дому – мыши в пляс?

– Ну да, нечасто ведь такое бывает. Присоединишься?

Только Пэт начал вытирать ноги о коврик, как с грохотом распахнулась дальняя дверь, ведущая в основную часть дома.

– Я не за шуточки вам плачу, – раздался чей-то голос, такой громкий и страшный, что я замер на месте с бревнами в руках.

Это был Доллард собственной персоной. Никуда он не уехал, зато напился в стельку. Покачнувшись, хозяин ухватился за раму двери и прошел внутрь. Все замолчали и склонили головы.

Мы с Пэтом затаились в коридоре и вполне могли убежать, но когда он сделал шаг назад и наткнулся на меня, я выронил чертовы дрова. Доллард повернулся в нашу сторону и бросился через всю кухню с такой скоростью, словно он был молодым крепким парнем, а не старой толстой развалиной. Я заметил страх во взгляде матери. Она хотела остановить Долларда, однако кухарка схватила ее за локоть перепачканными мукой пальцами. Звонкая пощечина обожгла мне лицо, и я повалился на кучу аккуратно сложенных бревен.

– Никчемный мальчишка!

Я ничего не соображал, только смотрел на белые руки кухарки, удерживающей мою мать. Мамина ладонь взметнулась ко рту, но, к счастью, сама она не посмела сдвинуться с места. Я опустил голову и потер щеку. Из-за нависшей надо мной глыбы вдруг показался мальчик примерно моего возраста. Конечно, я уже видел его раньше, хотя мы никогда не общались. Это был Томас Доллард, сын хозяина и наследник «престола».

– Подними сейчас же! – взревел он, показывая на дрова.

Его слюна попала мне на руки и лицо, слова эхом отозвались в голове. От всего случившегося я просто оцепенел, скованный ужасом. Томас пнул меня в ребра.

– Шевелись, кретин.

Когда мне кое-как удалось подняться, я начал собирать упавшие дрова и складывать их в общую кучу. Осторожно глянул на маму и увидел, что кухарка повернулась спиной к раковине.

– Еще раз испортишь отцовскую собственность, мало не покажется.

– Томас! – пробормотал Доллард. – Я здесь хозяин, а ты иди играй со своими куколками. Сам уж как-нибудь разберусь без тебя.

– Это не куклы, а солдатики, отец, – дрогнувшим от обиды голосом откликнулся мальчик.

– А по мне обычные куклы.

Томас медленно заморгал. Я следил за его гипнотизирующим взглядом и не заметил, что снова привлек его внимание. Мальчик уставился на меня, и я уже был готов принять очередной удар – но нет, он просто развернулся и ушел, а старший Доллард, увидев мое облегчение, схватил меня за шею и поднял так, что мы оказались лицом к лицу, и обдал меня перегаром. Мои ноги повисли в воздухе, я зажмурился, и в этот момент мерзавец разжал хватку. Я упал на пол, а он зашатался и прикрыл глаза рукой. Держась за стену, Доллард окинул взглядом кухню, затем посмотрел на меня, словно не понимая, где находится. Мне стало так неловко за него, что я отвернулся. Через несколько секунд, судя по звукам, хозяин прошел через кухню обратно к выходу, зацепив по дороге пару кастрюль. Дверь с шумом захлопнулась. На мгновение повисла тишина, потом ко мне подбежала мама.

– Морис, Морис, подними голову! – Она опустилась на пол рядом со мной, чтобы осмотреть мою щеку.

– Перестань, мам, все хорошо. Легко отделался, – сказал я, вставая на ноги.

И все-таки меня усадили на стул и начали сюсюкать, пока Пэт не вставил:

– Хватит уже, он жив и здоров. Давайте-ка лучше здесь приберемся.

После того случая Томас не давал мне спуску. Отделывал по первое число. Долгие годы я терпел от него такое дерьмовое отношение. Он издевался и над другими ребятами, помыкал ими, будто хозяин. Однажды целый день заставлял Мики Дуайера перетаскивать тюки сена из одного конца двора в другой. Даже Берка это достало, и он устроил Томасу настоящий разнос. Мне же доставалось больше всех, потому что отец унизил его у меня на глазах. Более того, я был самым младшим из работников. Честно говоря, я мог уложить хозяйского сына одной левой, но никогда не давал сдачи – не хотел потерять работу и, что самое главное, боялся за маму.

При этом все знали, что младшему Долларду регулярно достается от старшего. Хоть какое-то утешение. Проходя мимо окон, я частенько становился невольным свидетелем их потасовок. Слушать жалкие мольбы Томаса было еще хуже, чем жестокие крики его отца. Я бы никогда не стал умолять. Рейчел, младшая сестра Томаса, порой вмешивалась с воплями:

– Нет, папочка, перестань!

Я представлял, как девочка повисает на толстой руке Долларда, замахнувшегося на Томаса. Помнится, за сына вступалась и мать, Амелия. Правда, не очень часто.

– Хью! Это несправедливо. Пожалуйста, отпусти его, – просила она в тот самый день, когда я заработал себе шрам под глазом.

Мне было пятнадцать. Я обходил дом снаружи, и летний ветерок подхватил тюлевую занавеску в одном из открытых окон первого этажа. Я увидел красное лицо Томаса: губы растянуты, зубы стиснуты. Доллард крепко сжал его шею захватом. Мать стояла чуть поодаль, заламывая руки.

– Не надо мне тут про справедливость! – заорал Доллард. – Нашла, кому читать лекции!

Я увидел достаточно, чтобы понять – пора сматываться. И я смотался бы, не перекрой Берк мне путь к отходу своим поручением. Управляющий отправил меня чистить коровник. Это было все равно что встать посреди двора и крикнуть: «Томас, а ну выходи!» Мальчик все слышал и прибежал быстрее, чем я ожидал. Он бросился на меня с охотничьим хлыстом, и, когда я повернул голову, металлический кончик вонзился в мою щеку. Я упал на землю, зажав лицо руками, а он начал пинать меня в живот. Пинать с такой силой, какой никогда в нем раньше не было. И все же с моих губ не сорвалось ни стона – я снес все его удары и плевки.

На пороге появилась Рейчел.

– Томас, прекрати!

Я лежал, поджав колени к груди. Одну руку прижимал к лицу, а другой пытался хоть как-то защитить свое тело. Смотреть на Томаса я даже не смел, слышал только его тяжелое прерывистое дыхание. На меня капала кровь из его ран, оставшихся после стычки с отцом. Я замер в ожидании очередного удара, Рейчел тоже, однако Томас развернулся и пошел к сестре. Взял ее за руку своей окровавленной ладонью. Девочка смотрела на него как на незнакомца, словно не понимая, можно ли ему доверять. Она оглянулась напоследок и вместе с братом вышла из коровника.

Охапкой соломы я, как мог, стер с себя его кровь и слюну. Берк зашил мне рану прямо на месте, протыкая лицо иглой без обезболивающего и дезинфекции, и отправил домой на целых два часа раньше. Своеобразная компенсация за то, что меня избили до полусмерти. Шрам остался; хорошо хоть глаза не лишился. Считай, повезло. Мать промыла рану и вычистила из нее всю грязь. Потом, лежа в кровати, я услышал из кухни приглушенные голоса родителей. Они явно говорили обо мне. Тони стоял у изножья кровати, прижимаясь к закрытой двери.

– Вот бы врезать как следует этому маленькому идиоту…

– Не надо, Тони. А как же работа?

– Да плевать на эту работу, Морис. Они не имеют права так с тобой обращаться.

Отец постучался к нам в спальню, и брат отошел в сторону, чтобы впустить его. Вид у папы был изможденный. Он серьезно посмотрел на нас и, остановив взгляд на Тони, сказал:

– Чтоб я больше ничего такого не слышал.

Тони уставился в пол, прекрасно понимая, что, несмотря на все его угрозы и ругательства, ситуация с людьми вроде Доллардов не изменится. Поэтому, как и следовало ожидать, на следующее утро я встал и отправился через поля на работу, пусть и с перевязанной головой.

Несколько месяцев спустя я шел вдоль дома к загону для лошадей и вновь услышал крики старшего Долларда. Скажу честно, сердце просто в пятки ушло. Я старался ступать как можно быстрее и бесшумнее. На этот раз Томас стоял у открытого окна на втором этаже, сжав кулаки за спиной. Он разжал одну руку, и что-то упало на землю прямо передо мной.

– Папа, я ничего не брал! Честное слово! – послышалось хныканье Томаса.

Долго не раздумывая, я поднял вещицу, мерцавшую среди камней, положил в карман и пошел дальше как ни в чем не бывало. Поступил бы я по-другому, если бы знал тогда, что разрушаю не только жизнь Томаса, но и других Доллардов на многие поколения вперед? Сумел бы пройти мимо, не поддавшись соблазну? В тот момент я думал только о мести. Если эта мелкая кража, рассуждал я, обернется Томасу хотя бы малой долей тех мучений, что достались мне от него, оно того стоило.

Даже на расстоянии до меня доносились панические вопли мальчика. Потом что-то загрохотало, но я не обернулся. Отошел подальше, нырнул за дерево и достал из кармана свою находку. Тогда-то я и увидел ее впервые, золотую монету с лицом незнакомого мне мужчины и какой-то непонятной надписью. Повертел ее в руках – тяжелая, крепкая. Подбросил пару раз, затем снова убрал в карман и улыбнулся самому себе.

Через пять часов я шел обратно той же тропинкой и встретил Пэта.

– Только глянь на этого придурка, – сказал он. Томас копошился возле дома под тем самым окном. – Потерял какую-то отцовскую монету. Старик вне себя от злости, грозится отнять у парня наследство, если не вернет эту штуку. Уверен, что сын нарочно ее стащил.

Томас поймал мой взгляд, и я, как всегда, отвернулся, хоть и ощущал теперь неизведанную прежде власть. Когда он уже не мог меня увидеть, я с улыбкой сунул руку в карман и провел большим пальцем по уютно лежавшему там металлическому кругляшу.

Где только не искали монету: под всеми кустами и деревьями, во всех карманах и сумках. В тот вечер перед уходом нас выстроили в шеренгу на проверку, но я не дурак – монета уже была спрятана в расщелине дерева близ забора на границе наших участков. Хотя все равно испугался, когда подошла моя очередь. Берк глянул на мой шрам и тщательно обыскал все карманы. Еще мгновение, и я бы признался. Однако я все-таки удержал язык за зубами, и управляющий начал прощупывать следующего работника, Мики Дуайера.

На следующий день моей матери, как и большинству женщин с кухни, приказали перевернуть вверх дном спальню Томаса и ту комнату, где происходила ссора. Остальных заставили обыскать двор. Жизнь будто замерла, пока мы на четвереньках ползали по камням и глине, по траве и грязи в поисках того, что никогда не найдем. Томас едва сдерживал слезы. Он бегал от одной группы «искателей» к другой и спрашивал, дергая себя за волосы:

– Ну что, не нашли?

Я поднял на него глаза и сел на корточки.

– Как она выглядела, сэр?

– Золотая, болван, она золотая. Берк, что за идиоты тут у тебя работают?

Он поспешил к управляющему, словно и вправду ожидал получить ответ на свой вопрос.

Я наткнулся на трехпенсовую монету и бросился вслед за Томасом.

– Сэр, сэр, вот она!

И без зазрения совести протянул ему найденный медяк.

Чувство облегчения на его лице сменилось болью. Это надо было видеть. Берк дал мне подзатыльник, но я не расстроился. Томас убежал прочь – подальше от меня, от Берка – и скрылся в доме.

Хотя в последующие дни нас регулярно допрашивали (Берк – своих разнорабочих, а горничных – сам Доллард), вора так и не нашли. Все знали, что хозяин подозревает Томаса. Доллард сдержал слово: лишил мальчика наследства и вскоре выгнал из дома. Мне показалось странным, что к расследованию кражи не привлекли полицию; тогда я еще не знал, как именно Долларду досталась монета.

Несколько недель я с ужасом ожидал, что к нам заявятся полицейские и устроят обыск, однако Тони, как всегда, обо всем позаботился. Заверил меня, что уж под его подушкой монету никогда не найдут.

– Как узнают, что у меня туберкулез, и близко не сунутся.

Тони заболел в начале года. Я не догадывался, что за его кашлем может скрываться нечто более серьезное, чем обычные насморки и простуды, подстерегающие нас зимой. Правда, на этот раз Тони долго не мог выздороветь. Хуже не становилось, но и лучше тоже. Он кашлял с утра до вечера, иногда будил меня и ночью. Я просто отворачивался к стене и вновь засыпал, а брат продолжал мучиться. Тогда меня трудно было потревожить во сне, я спал как убитый, пока тело получало заслуженный отдых. Интересно, будь мой сон более чутким, успел бы я проснуться вовремя два года назад и прижать к себе Сэди, когда она испускала последний вздох?

– Мам, почему Тони никак не перестанет кашлять? Я уже который день не могу выспаться. Смотри, вот даже тесто испортила из-за сонливости, – пожаловалась однажды Мэй.

Мама и сама уже обратила внимание на его болезненное состояние: он стал медлительным, покашливал за ужином и засыпал в кресле сразу после чаепития.

– Сегодня поспишь у нас в комнате, Тони, – сказала мама в тот день, когда он в очередной раз закашлялся – и к тому же прижал руку к груди.

– Да ладно, мам, все хорошо. Твой чай с медом творит чудеса.

– Все равно будешь спать наверху, а мы ляжем в твоей кровати. Морис, ты пойдешь на кухню.

Только после его смерти я узнал, что маминого младшего брата Джимми забрала та же болезнь. Он угасал у нее на глазах. В те времена люди редко об этом говорили, смерть и болезнь считались запретными темами, которые не стоило лишний раз затрагивать. И все же долгие годы мать была настороже, внимательно наблюдала за нашими болезнями, готовая вступить в схватку с демоном, забравшим ее любимого брата. Настало время побороться за Тони.

Она постирала простыни и покрывало с нашей кровати. Пока белье не высохло, родители спали полностью одетыми под одним одеялом. Я тем временем устраивался на кухне: поставил два стула друг напротив друга, укутался в одеяло и мамино зимнее пальто. Уснул, правда, не скоро. Все прислушивался к кашлю Тони, пытаясь понять, что кроется за этой переменой спальных мест.

Назавтра, помню, было воскресенье, и отец еще затемно уехал куда-то на двуколке, а через два часа вернулся вместе с доктором Рошем. Я следил за ними из сарая. Они зашли в дом, и я побежал к окну комнаты, где лежал Тони, чтобы узнать, что его ждет. Вскоре появились Дженни и Мэй. Шел проливной дождь, и наша троица скучковалась под протекающей соломенной крышей, стараясь заглянуть внутрь.

– Это оно, – прошептала Дженни на ухо Мэй.

– Перестань, Дженни, а то накликаешь.

– Да ничего я не накликаю. Просто Китти мне рассказывала, что именно так все начиналось у малыша Уолла. А потом он умер.

– Тише, Дженни. Вдруг Тони слышит?

Потом мы отвезли доктора домой и заодно сходили на службу в Данкашеле, а не в нашей местной церкви. Бедной лошадке пришлось тащить всех нас в такую даль. Тони остался на ферме. Ехали молча. В церкви родители сосредоточенно молились. Мама так зажмурилась, что вокруг глаз проступили морщинки; шепчущими губами она задевала сложенные вместе ладони.

По возвращении домой снова воцарилась тишина. Мы с Дженни и Мэй бродили по дому, из нашей спальни до кухни и обратно – когда же и нас посвятят в тайну? – но к закрытой двери комнаты, где спал Тони, мы не приближались. Затем немного поиграли в карты, после чего девочки пошли помогать маме на кухне. Отец все это время не высовывал головы из-за воскресной газеты.

Когда мы сидели за ужином, уставившись каждый в свою тарелку, папа наконец сообщил:

– У Тони чахотка. Только никому ни слова, поняли? Людям будем говорить, что он упал в поле и сломал ногу. Все ясно?

Мы с сестрами переглянулись и закивали.

– Доктор тоже обещал молчать. Сказал, надо перенести Тони в сарай, иначе он нас заразит. Но мы его не бросим, ухаживать за ним будем здесь… – Отец замолчал, сжал руки в кулаки и сунул их глубоко в карманы. – Вы, девочки, присматривайте за Тони утром, пока мама на работе, – наконец продолжил он. – Врач объяснил ей, что нужно делать. Говорит, покой – лучшее лекарство. Мы его не потеряем. Не потеряем нашего мальчика.

Прошел слух о том, что Тони сломал ногу. Узнай люди правду, мы бы моментально лишились работы у Доллардов. Туберкулез – жутко заразная штука. К счастью, никто из нас не подцепил его от Тони, хотя, по-моему, на матери болезнь все же сказалась и много лет спустя ускорила ее кончину. Было трудно держать все в тайне. Соседи из добрых намерений заходили проведать Тони, и тогда Дженни или Мэй выбегали во двор и придумывали всяческие отговорки:

– Извините, он сегодня неважно себя чувствует. Спасибо, что пришли.

– Нога ужасно болит. Я передам, что вы заходили. Ему будет очень приятно.

– Он сейчас делает упражнения, которые прописал доктор. Тони очень расстроен.

Потом люди наверняка стали догадываться, в чем дело, однако напрямую нас никто не спрашивал.

Тони оставался один только по воскресеньям, когда мы уезжали в церковь. И даже эти два часа вдали от дома все равно посвящались только ему. Во время причащения я просил Бога помочь брату. Не сомневаюсь, что стоявшие по бокам от меня родные молили о том же.

Доктор посоветовал кормить его «питательными» продуктами и каждый день давать ему стаут, чтобы организм получал железо. Тони был в восторге от таких рекомендаций врача, правда, все это стоило много денег. В те времена питательной едой считалось красное мясо и овощи, а мы в основном ели то, что росло на огороде – картошку, капусту, морковь. По двору бегало несколько кур, так что достать белое мясо было нетрудно. Как только какая-нибудь старая несушка переставала давать яйца, она оказывалась у нас на столе. С красным мясом дела обстояли сложнее, и все-таки иногда откуда-то появлялся небольшой кусочек. Мы все до последнего грамма отдавали Тони, хотя, пока мясо жарилось в духовке, слюнки у нас, конечно, текли. Однажды вечером я пришел к брату, и он с заговорщицким видом попросил меня закрыть за собой дверь.

– Держи-ка, Здоровяк, съешь немного, – сказал он, когда я задвинул щеколду. Тони разжал кулак, и я увидел замотанный в платок ломоть говядины. Наверное, еще с обеда остался.

– Тони, ты что, мне нельзя брать твою еду.

– Господи, да ее в меня насильно запихивают. Ты глянь на этот кусок! Будто целую корову вывалили на тарелку. Возьми, я припас специально для тебя.

– Меня прибьют за такое.

– Не переживай, остальные тоже понемногу откусывают. Когда обед приносила Дженни, в мясе явно была проедена дырка, – улыбнулся Тони. – Ради бога, ешь уже. Ты ведь теперь, считай, на двух работах – только закончил в том доме и сразу помогать нашему старику.

Все доктора Ирландии ужаснулись бы, увидев, как я беру с его грязного платка кусочек мяса – остывший и помятый, но все равно такой божественный на вкус.

Тони столько лет водил меня в школу, помогал и поддерживал, что теперь я чувствовал себя неловко, уходя от него каждое утро к Доллардам. Я сидел с братом до последней минуты, мы болтали и даже дрались понарошку, когда у него хватало сил, а потом мать вытаскивала меня на улицу. Я шел на работу с тяжелым сердцем, едва передвигая ноги – в ботинки будто насыпали тяжеленных камней. Лучше бы я целый день ухаживал за Тони, подавал бы ему обед, подносил бы миску, когда он кашлял так, что едва не выплевывал внутренности, водил бы на горшок. Пусть бы все вокруг смеялись надо мной, я бы все равно сделал все это и даже больше, если бы мне позволили.

Меня не устраивало, что за братом присматривают только мама и сестры. После работы я со всех ног бежал домой, чтобы раньше остальных схватить поднос с чаем, пока мама не успела ничего возразить, и отнести ему. На самом деле мать одобряла мое поведение, ведь в такие моменты я часто замечал ее улыбку.

Подходя к его комнате, я одной рукой стучался в дверь, а в другой держал поднос.

– Войдите! – отзывался Тони властным голосом помещика. Конечно же, он и так знал, кто идет, потому что я заранее сообщил о своем возвращении домой оговоренным сигналом – пять раз постучал в окно.

– Ну что, еще не поднял свою ленивую задницу? – громко говорил я из коридора, вешая кепи на крючок. Улыбался ответу Тони и сдвигал щеколду, но, прости меня, Господи, каждый день как в первый раз с ужасом смотрел на его осунувшееся лицо. Смех сходил на нет, оставалась лишь смущенная улыбка, выдававшая мое неумение делать вид, будто с братом, которого я обожаю, все в порядке, хотя на самом деле любое его покашливание могло стать последним.

– Привет, Здоровяк.

– Все еще прикидываешься больным, как я посмотрю.

Я садился рядом с ним на мамин стул, свадебный подарок от ее матери. Пока Тони еще хватало сил, я ставил поднос ему на колени, и он ел самостоятельно, однако через какое-то время брат уже не мог даже подняться. Я подкладывал ему под спину подушку и кормил кусочками хлеба. Когда он бывал в настроении повеселиться с едой, что случалось нечасто, я раскладывал крошки хлеба повсюду вокруг него так, чтобы он не мог до них дотянуться, и мы хохотали. Правда, теперь я понимаю, что ничего смешного в этом не было, но мы находили хоть какой-то способ не унывать.

По вечерам я рассказывал ему, как прошел день, что происходит за границей участка, а Тони со временем так ослаб, что перестал отвечать мне, и я привык слышать лишь звук собственного голоса.

– Знаешь, что меня раздражает, Тони? Наши поля ведь ничем не отличаются от соседских, но ты бы видел, какие камни я сегодня вытаскивал из их земли. Валуны, настоящие валуны. Всю спину надорвал.

В основном он просто лежал и слушал, не в силах что-либо сказать в ответ.

– Со старшим Доллардом, не поверишь, стало только хуже. Весь на иголках с тех пор, как прогнал Томаса. Мать и дочь тоже на взводе. По словам кухарки, все члены семейства теперь друг с другом не разговаривают. Подумать только, лишил наследства из-за какой-то чертовой монеты!

Меня ничуть не мучила совесть из-за того, что монета, ставшая причиной изгнания Томаса, лежит под подушкой брата. Только ему одному я рассказывал, как часто избивает меня хозяйский сын и как сильно я боюсь его разозлить. И отец с матерью, и сестры видели шрам у меня под глазом, но никто не поинтересовался, в порядке ли я. Да мне, если честно, и не хотелось бы отвечать на их вопросы. Почувствовал бы себя настоящим идиотом, жалуясь, что рана до сих пор болит. И все же, время от времени, пока Тони морщился от боли во сне, я снова описывал ему случившееся.

– Когда-нибудь, Морис… – забормотал он, чем жутко меня напугал – я-то был уверен, что брат спит. Он откашлялся и продолжил: – Когда-нибудь этот ублюдок получит по заслугам.

– Тише, Тони. Попей воды. Мне достанется от мамы, если она увидит тебя таким взвинченным. Я вообще не думал, что ты меня слышишь.

Я протянул ему чашку, и он крепко обхватил мою руку. Прерывисто дыша, Тони посмотрел мне в глаза и добавил:

– Морис… все наладится, вот увидишь.

Пока я сидел рядом со спящим братом, он пытался набрать в легкие недостающего воздуха, но с каждым днем дышать ему становилось все труднее. Я наблюдал за тем, как поднималась и опускалась его впалая грудь, и мысленно приказывал ей расправиться. Знала бы мама, сколько молитв я прочитал, сидя на ее стуле… Зажмурившись, я просил Бога о чуде и сдвигал бусины на четках. В итоге я и сам засыпал, а потом приходил отец и касался моего плеча. Я шел на кухню перекусить, после чего помогал ему на ферме, так как в одиночку он со всем не справлялся. Я вставал со стула и напоследок всегда говорил Тони одни и те же слова:

– Ты и я против всего мира, да? Ты и я.

По воскресеньям мы собирались в его комнате. К тому времени отбушевала война; в 1946 году газеты только и писали о ее последствиях, о том, что мир теперь изменится, а ужасы нацистской Германии никогда не повторятся. В Европе набирали обороты обвинительные процессы, восстанавливались разрушенные здания. Обо всем этом мы узнавали из газеты, которую отец покупал после воскресной службы и читал нам вслух. Мы притаскивали стулья из кухни, садились вокруг Тони и узнавали истории из мира, далекого от нас и от тайной болезни брата. Затем мы обменивались мнениями, спорили друг с другом или соглашались, что Имон де Валера, премьер-министр Ирландии, поступил правильно. Тони по возможности вступал в беседу, но чаще всего просто засыпал под звук наших голосов.

Мы понимали, что теряем его. Он так исхудал, что едва не проваливался в кровать. Таял прямо у нас на глазах, однако ни мы, ни доктор ничего не могли сделать. Жизнь Тони угасала, несмотря на наши заботу и смех. Я по-прежнему приходил посидеть с ним, хотя иногда был не в силах сдержать слезы.

– Ну ты и плакса, Морис, – прошептал однажды вечером Тони, когда проснулся и увидел мои красные глаза. Он издал слабый смешок и едва им не подавился, зато я похохотал от души. Трагичность ситуации мы снова пытались побороть смехом.

Мать сильно похудела в последние несколько недель перед его смертью. Целыми ночами она сидела у постели Тони, спала урывками и вставала на рассвете. Утром мы шли через поля, чтобы заработать денег на дорогущую еду и спасти больного. Всего один раз мама пыталась отпроситься с работы – в тот день, когда он умер. Мама подстерегла хозяйку в прихожей, где та расставляла цветы.

– Как же мне обойтись без тебя, Ханна?! – воскликнула Амелия Доллард. – Я ведь предупреждала, что сегодня приезжает Томас, а с ним еще и Лоуренсы, родители его друга. Они были крайне добры к нему все это время, забирали к себе на выходные… В общем, нельзя его подвести. Бедный Томас, мы и так-то нечасто с ним видимся, только когда Хью в отъезде. Что это будет за обед без твоего яблочного пирога! Надеюсь, ты напекла впрок? – Потом Амелия Доллард просто взяла и ушла, а мама осталась стоять со сложенными на фартуке руками и потупленным взглядом.

Как же мне хотелось окликнуть ее! Я в тот момент помогал садовнику – мы крепили горшки с цветами на окнах снаружи дома – и все слышал через открытую дверь. Но я промолчал, а мать закинула голову наверх, чтобы сдержать слезы, и пошла обратно на кухню. Чуть позже пришла Дженни – как раз когда с выпечкой было покончено и мама собиралась уходить. Сестра застала ее у задней двери. Мамин крик разнесся по всему дому и вырвался через крышу, настигнув меня у входа в дом, где я подравнивал деревья. Я сразу понял, что Тони умер. Колени подкосились, и я схватился рукой за ветку, чтобы не упасть.

Тут к дому подъехала машина. Даже не поворачивая головы, можно было узнать, кто это.

– Может, начала восемнадцатого века? – хвалился Томас, возясь с дверцей автомобиля. – Точно не знаю, у отца следовало бы спросить. К сожалению, он уехал по делам в Лондон. Прошу за мной.

На меня он даже не взглянул. И то хорошо. Посмей он хотя бы дыхнуть в мою сторону, я бы не сдержался и наконец врезал ему. Когда входная дверь закрылась, я сплюнул на следы Томаса и в полубезумном состоянии бросился бежать домой, чтобы обогнать маму с сестрой. Я перелетел через порог и ворвался в комнату Тони.

– Не надо, Морис! – крикнул отец и попытался схватить меня за руки, но я, будто одержимый, все дергался вперед и наконец выскользнул, оттолкнув отца к стене. Я припал к телу брата, точнее, к тому, что от него осталось. Кожа да кости. Так я и лежал, сжимая его тощие руки, а мой гнев испарялся вместе с его душой, пока не превратился в жалостливое бормотание, лишь отдаленно напоминающее мой голос.

Услышав, что пришла мама, отец и Мэй оттащили меня от брата. Оставшиеся в живых дети стояли рядом и с ужасом смотрели, как плачет их мать. Эту рану не вылечишь, не заклеишь пластырем, она уничтожает тебя изнутри. Как же мне хотелось вырвать из себя всю боль! Как хотелось пробежать обратно через поля к этим проклятым ублюдкам, к этой суке и ее драгоценному отпрыску, из-за которых мама не успела попрощаться с сыном. Отец стоял над ней, положив одну ладонь на плечо, а другую – на спину, и его обветренная жилистая рука весь день двигалась в такт ее горю, поглаживая сверху вниз. Свою скорбь он удерживал внутри. Шли годы, а я все думал, как же папа с этим справляется? Может, потеря Тони и несправедливость всей этой ситуации давят на него с такой тяжестью, что он замирает посреди поля и садится на корточки? Однако в тот вечер дом полнился лишь рыданиями матери. Она плакала часами, металась по комнате и никак не могла успокоиться, пока не пришел священник. Тогда мать немного затихла, чтобы расслышать молитвы.

То была самая долгая ночь в моей жизни. Я лежал без сна, а если и удавалось ненадолго задремать, мне снились жуткие сны, в которых я от кого-то или от чего-то бежал. Я просыпался с чувством тревоги, не понимая, где нахожусь, вскакивал с маминого стула, стоявшего у плиты. Осознав, что я дома, снова устраивался на стуле и смотрел в темноту, в пустоту жизни без Тони – моей опоры, моей поддержки.

Как я собирался на следующий день, сейчас уже не помню. Понятия не имею, как мы вообще сумели привести себя в надлежащий вид. Похороны, как и следовало ожидать, прошли тихо и церемонно. Слезы капали на церковные скамьи и наши черные одежды. Когда дочитали молитвы и мужчины встали, чтобы отнести гроб Тони к могиле, у матери вырвался такой отчаянный стон, что мне пришлось ухватиться за спинку скамьи, иначе бы я просто упал. Дженни и Мэй поддерживали маму спереди и сзади, так что она оказалась зажатой между скамьями. Мы подняли гроб и понесли его к выходу. В этот миг на подъездной дорожке захрустел гравий под колесами автомобиля.

Долларды.

К моему ужасу, отец Моллой, услышав приближающиеся шаги, остановил процессию и кому-то поклонился.

– Здравствуйте, святой отец, – сказала Амелия Доллард.

Опять хрустнул гравий, и эта женщина снова бесстыдно втиснулась между матерью и сыном. Как потом рассказали мне сестры, она взяла мамину вялую ладонь в свои руки и сжала так, будто действительно ей сочувствовала. Однако мама не пожала руку в ответ и даже не посмотрела на Амелию. Она вообще не пошевелилась. Пока жена Долларда что-то бормотала, я думал о своем отце. Представлял, как он склонил голову к гробу, желая в последний раз коснуться светлых волос сына, и закрыл глаза, мысленно прогоняя эту бесчувственную женщину. Его руки напряглись и покраснели под тяжестью смерти. Я едва не выкрикнул: «Уходи! Перестань кривляться и лицемерить!» – и вскоре Амелия развернулась и ушла. Загудел двигатель – и автомобиль умчался прочь. Отец Моллой дал знак, что можно двигаться дальше.

Мне было шестнадцать, когда тем жарким днем мы хоронили Тони. Мы слушали молитвы, говорили «Аминь» в нужных местах, сдвигали бусины на четках. А потом земля поглотила его, и мы пошли домой.

После этого мало что осталось от моей матери и от ее доброй души. К Доллардам мы больше не возвращались. Решили, что справимся и без их денег. Я работал на ферме с отцом, а мама почти не выходила из дома. Исключением стали только наши свадьбы, моя, Мэй и Дженни, да и там мать не проронила ни слова, даже не улыбнулась. Смотрю теперь на фотографии и вижу ее измученное лицо. Вот бы коснуться его, смягчить боль. Отец всегда стоял рядом с мамой, придерживая ее рукой за талию, и смотрел в камеру с немым вопросом: «А вы заметили, что кого-то здесь не хватает?» Интересно, о чем разговаривают муж и жена, потерявшие ребенка? О чем говорили бы мы с Сэди, если б ты остался лишь в воспоминаниях? Придумывали бы тебе будущее, жалели бы о том, чего никогда не случится? Или, может, в нашем доме воцарилась бы тишина? Своего рода защитный слой, изолирующий от страшной правды жизни и смерти, от ее зияющих и дурно пахнущих ран?

Терять лучшего друга всегда нелегко, а в таком юном возрасте и вовсе жестоко. В шестнадцать я вступал во взрослую жизнь. Раньше Тони постоянно был рядом, но теперь самые важные годы мне придется преодолевать одному. Без его наставлений, без его лести и критики.

– Он всегда будет с нами, Морис, – сказал мне отец, когда мы вернулись после похорон.

Глядя на опустевшую кровать Тони, он прижал руку к сердцу. Когда папа ушел к маме и сестрам на кухню, я повторил его жест. Давил на грудь со всей силы, стараясь добраться до Тони, найти переключатель, который поможет его услышать.

– Ну ты и придурок, Здоровяк, – раздался вдруг громкий и отчетливый голос.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.