Хьюберт Селби-младший
Комната

Посвящаю эту книгу с любовью тем тысячам, что остаются безымянными и знающими

За секунду до того, как встать перед судом, адвокат коснулся руки подсудимого.

Слегка помедлив, он начал свою речь.

Я прошу для подсудимого не справедливости, но милосердия.

Он осознавал темную неподвижность коридора. Он знал, что там не на что смотреть, и все же продолжал рассматривать отражение своего лица в маленьком окошке. Через коридор, всего в пару метров шириной, можно было разглядеть стену напротив. Он читал надписи над корзинами с грязным бельем – синие рубашки, синие штаны, одеяла, полотенца для рук и для душа… Последние он мог разобрать, лишь прижавшись к стеклу, стоя у края окна. Он снова прочел их слева направо, стоя сначала посредине, сильно напрягая глаза, чтобы прочитать последнюю надпись. Рубашки, штаны – с этим проблем не возникало. Он закрыл глаза. Полотенца для рук, одеяла, полотенца для душа… Точность его не заботила. Он знал, что прав.

Отворачиваясь от тяжелой запертой двери, он посмотрел в зеркало над умывальником. Сейчас, когда его глаза привыкли к ночному освещению, он четко видел свое лицо, вплоть до крошечного пятнышка на щеке. Наклонившись поближе, он потрогал красную точку пальцем. Прыщ. Он попробовал его выдавить, затем опустил руки. Какой смысл? Только кожу портить. Подожду, пока не созреет окончательно… или пока сам по себе не исчезнет. Кто знает, может и исчезнет – он снова ткнул прыщ пальцем. Прекратив трогать лицо, он слегка отодвинулся назад и уставился на свое отражение, нахмурившись и сузив глаза так, что они превратились в щелки. Пожав плечами, он отвернулся от зеркала и сел на край койки. Он понимал, что комната лишь слегка освещена по сравнению с тем, как это было днем, но по ощущениям яркость осталась такой же, как и в дневное время. Конечно же, так только казалось. Но если так кажется, значит, так оно и есть, да? Прямо сейчас в комнате светло, как на пляже в солнечный день.

Но ты знаешь, что это неправда. Ты знаешь, что так только кажется, и это происходит потому, что ты к этому привык. И когда они включат все лампы, так полыхнет, что ты не сможешь и глаз раскрыть, а затем, через какое-то время, тебе покажется, что так всегда и было, до тех пор, пока они их не погасят, включив ночное освещение, и сразу станет очень темно, пока твои глаза не привыкнут к этому, и тогда будет казаться, что яркость света такая же, как и была прежде. Всегда одно и то же – ты привыкаешь к чему-то, а потом это что-то меняется. Привыкаешь к новым обстоятельствам, и они тоже меняются, снова и снова. Раз за разом. Всегда.

Ну и черт с ним. Неважно. Еще не ночь и я недостаточно устал, чтобы уснуть. Зря я вздремнул сегодня днем. Было бы хоть какое-нибудь чтиво, возможно, я бы утомил глаза и уснул. Хотя, нет никакой разницы, когда именно я сплю – днем

или ночью. Время в сутках всегда одинаковое – те самые двадцать четыре часа, – и их нужно как-то прожить. Однако чем больше ты спишь, тем быстрее проходит время. Как в канун Рождества в детстве – не можешь дождаться утра, чтобы посмотреть, что тебе принес Санта-Клаус. Знаешь ведь, что, как только ты уснешь, наступит утро. И это все, что требуется. Просто уснуть, проснуться и вылезти из кровати, и вот ты уже срываешь оберточную бумагу с подарков. Уснуть тогда тоже было непросто. Однако ты знал, что, как только ты уснешь, тут же наступит утро, неважно, насколько далеко оно было. Уснешь, и уже утро, думал ты. Но уснуть было непросто. Тем не менее время шло, и в конце концов ты засыпал. Причем засыпать было так же непросто даже тогда, когда ты понял, что никакого Санта-Клауса не существует.

Хрен с ним.

Как бы то ни было – время будет течь. Но иногда оно течет чертовски медленно. Иногда оно будто еле-еле волочется, и кажется, что оно весит целую тонну. Виснет на тебе, как обезьяна. Будто хочет тебя обескровить. Или выдавить из тебя кишки. А иногда оно летит. Просто летит! И улетает куда-то, еще до того, как ты это заметил. Как будто время существует лишь для того, чтобы ты почувствовал себя ничтожным. У времени лишь одно предназначение: выжать тебя досуха. Раздавить. Связать тебя в узлы и заставить почувствовать собственную ничтожность. Да, было бы круто, если бы можно было спать по 12–16 часов в день. Но такого не происходит. Возможно, раз в неделю. Такое может получиться, если несколько дней кряду спать по чуть-чуть. А потом ты снова там же, где начал, – пытаешься уснуть, чтобы чертово время прошло.

Сумасшедшие ублюдки из седой старины тратили свои тухлые жизни, наблюдая за звездами и подобной херней, чтобы понять, где они будут… Помешанные на времени. Никаких телескопов. Никаких часов. Просто пытались раскусить время. Тысячи таких вот. Тысячелетиями. Сидели на своих жопах, уставившись в небеса. И все, что их беспокоило, это идиотские звезды и планеты. И как только они могли таким заниматься, вот так вот запросто тратить свою мудацкую жизнь, уставившись в небо? Некоторые из этих придурков доживали до 80–90 лет. День за днем. Ночь за ночью. Бред. Они точно психами были. И что они с этого получили? Узнали, в каком месте окажется Марс через десять тысяч лет. Охренеть, достижение! Дебильнейшая трата времени. И к чему это их привело? А? Ну, разобрались они в этом дерьме, а потом либо сдохли, либо по-прежнему сидят на жопе, уставившись в чертово небо. Вернулись к тому, с чего начали.

Ты всегда возвращаешься туда, откуда начинал. Без разницы, что происходит. Снова в той же клоаке. Даже если сутки напролет спать, все равно вернешься туда, где начал. Сидишь на краешке кровати целые сутки и все ждешь, когда придет сон, уставившись в проклятую стену. Чертов ночной свет мерцает, а твои глаза открыты.

Хорошо, хоть стена серая.

Серая.

Цветом почти как шаровая краска, в которую красят военные корабли. Глаза от нее не устают. Хреновенько было бы с постоянно включенным ночным освещением без такой вот блестящей стены, сияющей тебе в лицо.

Точно. Вот откуда этот серый, как у крейсера, цвет. Сколько мне тогда было? Наверное, 8 или 9. Он был в моем чулке с подарками на Рождество. Как этот крейсер назывался, не помню, но клеем он вонял будь здоров.

Кажется, мама помогла мне его склеить. Обычно-то она мне помогала. Пару дней мы его клеили. Может, и больше. Я тщательно обработал клеящиеся поверхности наждачкой. Клей был из тех, что сохнут целую вечность. Надо было подолгу аккуратно прижимать склеенные части друг к другу, пока клей сохнет. И делать это рядом с открытым окном. Вонь была ужасной. Кажется, покрасить крейсер в серый цвет было моей идеей.

Или нет? Возможно, в инструкции было написано покрасить его в серый.

Как бы то ни было, помню, как покупал краску для этого дела. В хозтоварах через улицу. Маленькая баночка всего за десять центов. Столько же стоил сэндвич с ветчиной и картофельным салатом в кулинарии Kramers. Выглядел крейсер после покраски так себе, может быть, дело было в краске, не знаю. Чего-то не хватало. С моделями самолетов такая же история. Они никогда не выглядят так, как должны были бы выглядеть. Однако было забавно их собрать, чтобы потом поджечь. Сгорали они быстро, это да. Вот уж точно было невероятной тупостью в поте лица клеить эти сраные модельки. Тратил кучу времени, и что в итоге? Модель самолета. Тупейшая херня.

К черту. Лучше смотреть на бетонный пол в попытках создать из испещряющих его пятнышек разнообразной формы какие-нибудь образы. Это гораздо легче получается, когда смотришь на плывущие по небу облака. Он внимательно изучал взглядом пол, но чем дольше смотрел, тем быстрей пятнышки на полу сливались в монолитную серую массу. В конце концов, внимательно изучив каждый доступный глазу дюйм пола, его взгляд достиг двери. Он посмотрел на маленькое окошко. Да, знаю – рубашки, штаны, полотенца, одеяла. Назад, вперед – вперед, назад.

Он посмотрел на стену, прикрыл глаза и откинул голову назад. СЕВЕР, СЕВЕРО-СЕВЕРО-ВОСТОК, СЕВЕРО-ВОСТОК, ВОСТОК СЕВЕР ВОСТОК, ВОСТОК; ВОСТОК ЮГО-ВОСТОК, ЮГО-ВОСТОК, ЮГО-ЮГО ВОСТОК, ЮГ; ЮГО-ЮГО-ЗАПАД, ЮГО-ЗАПАД, ЗАПАД ЮГО-ЗАПАД, ЗАПАД, ЗАПАД СЕВЕРО-ЗАПАД, СЕВЕРО-ЗАПАД, СЕВЕРО-СЕВЕРО-ЗАПАД. СЕВЕР. Да, все правильно. Давай посмотрим на СЕВЕР, СЕВЕРО-СЕВЕРО-ЗАПАД, СЕВЕРО-ЗАПАД, ЗАПАД СЕВЕРО-ЗАПАД, ЗАПАД; ЗАПАД ЮГО-ЗАПАД, ЮГО-ЗАПАД, ЮГО-ЮГО-ЗАПАД, ЮГ; ЮГО ЮГО-ВОСТОК, ЮГО-ВОСТОК, ВОСТОК ЮГО-ВОСТОК, ВОСТОК; ВОСТОК СЕВЕРО-ВОСТОК, СЕВЕРО-ВОСТОК, СЕВЕРО-СЕВЕРО-ВОСТОК, СЕВЕР.

Да, опуская голову и открывая глаза – компасом по-прежнему могу пользоваться. Вдоль и поперек. Господи, лет двадцать пять прошло. Больше. Был лучшим в отряде. И следопытом тоже. Думаю, и узлы я тоже смог бы вязать как раньше – колышку, двойную восьмерку, морской узел, беседочный… Он закрывает глаза и вспоминает иллюстрации из руководства для скаутов, потом открывает глаза и кивает: да, запросто мог бы вязать узлы. Там их было больше, точно не вспомнить… еще там были полуштык, мертвый узел. точно. да.

Почти забыл о них. Пожалуй, у нас был самый маленький отряд в городе, по крайней мере, в Бруклине. Ну и весело было, откидывая голову назад, подумал он с улыбкой, особенно игра в догонялки. Хэнсон меня сделал в тот раз. Я попытался сбить его с ног, но он все равно меня обошел. Мы себя не жалели, это точно.

Как тогда, когда я попытался загасить Пи Ви Дэя. Надо было вывести его из игры за то, что он заступил за линию, но я бросился ему под ноги головой вперед, вместо того чтобы сбить гада плечом. Само собой, приземлился на задницу. Весь дух из меня выбил. Глупо было на него так кидаться. Надо было сбоку налетать, тогда бы я его точно снес. Проход был бы обеспечен. Никого в пределах 10–12 ярдов от нас. Тупой сукин сын.

Выиграл ли он тогда? Не думаю, что та ситуация сильно нам навредила. Какая, к черту, разница. Ну, просрал я тот проход, и что? Он закурил с вызывающим выражением лица, наблюдая за дымом, спиралями струящимся с кончика сигареты и расплывающимся по комнате.

Для чего тут вообще вентиляторы? Нихрена не работают. Можно прямо на них дымить. Вообще ничего не всасывают. Дым висит себе и висит. Вообще никакой вентиляции. Запирают тебя в комнате 2 на 4 метра, да и хрен с тобой. Кучка мерзких трусливых ублюдков. Кто они такие вообще, чтобы запирать мужика в чертовой мышиной норе? Никогда о таком дерьме не слышал. Я им устрою. Снесу крышу всему чертовому полицейскому департаменту. Заодно и гнилой тюремной системе – сигарета летит в угол. Я им, бля, покажу, кто есть кто. Эти суки у меня попляшут. Вся их вонючая, мерзкая кучка – он сбивает подушку, укладывает ее у стены и растягивается на койке, кладет руки под голову и закрывает глаза

Редактору и Издателю:

Джентльмены:

Хотелось бы обратить ваше внимание и внимание ваших читателей на вопиющую ситуацию, происходящую в нашем штате. Считаю своим долгом и обязанностью привлечь внимание народа к данному беззаконию.

Существует – нет, не так.

Мы живем в неофашистском полицейском государстве. Куда бы вы ни пошли, что бы вы ни делали, вы постоянно пребываете под микроскопом слуг государства в полицейской униформе. Да, так-то лучше. Это их точно заденет.

Конечно же, обычному человеку не разобраться во множестве существующих законов. На самом деле есть множество законов – некоторые написаны сто лет назад, – в которых даже работникам юриспруденции, включая судей, непросто разобраться. К примеру, о том, что плевать на тротуар противозаконно, знают немногие. И это не единственный случай абсурдных законов – их буквально сотни и не менее маразматичных. Так почему же подобным законам позволено существовать? Для того, чтобы у марионеток этого полицейского государства (полиции) были средства для притеснения граждан в любой момент и по любому поводу. Они знают, что любой гражданин, каким бы законопослушным он ни был, не сможет и пяти минут пройти по улице, чтобы не нарушить какой-либо из существующих законов.

Конечно же, найдутся те, кто скажет, что подобные архаичные законы никогда не соблюдаются. Позвольте мне здесь и сейчас вас в этом разубедить. Среднестатистический коп мстителен и без колебаний использует свою власть и положение, чтобы выместить на вас свою злобу по любому – даже выдуманному – поводу. Припаркуйте свою машину в нескольких дюймах от бордюра или бросьте окурок на тротуар, и вы поймете на собственном опыте, что такое злобный коп.

именно так, черт побери, они…

Предположим, вы попытаетесь доказать в суде незаконность ареста. Посмотрим, что из этого выйдет. Вы увидите, как они будут топать за вами по пятам, следя за каждым вашим шагом, и ждать, когда вы снова оступитесь и нарушите закон. Гондоны. И они наверняка откопают какой-нибудь закон, который был написан еще в те времена, когда на кораблях были паруса. Они будут продолжать преследовать вас подобно ищейкам, пока не упекут в каталажку (понимаю, конечно, что вас все равно освободят) или пока не доведут до припадка. И вот еще что: сколько раз вы будете объяснять своему начальнику, что не сможете быть на работе, потому что попали в тюрьму? Думаете, вы долго на работе продержитесь? Даже если задержание было незаконным, многие ли могут позволить себе постоянно пользоваться услугами адвокатов?

Полиция об этом прекрасно осведомлена. Они знают, что отдельно взятому гражданину не выстоять перед их организованным натиском. За ними стоит Власть Государства.

Пришло время народу этого государства осознать реальную и потенциальную опасность, угрожающую ему. Если мы промедлим еще хоть немного и не предпримем меры по сдерживанию этой фашистской раковой опухоли, то очень скоро проснемся от ударов топоров, которыми штурмовики ломают наши двери, чтобы вытащить нас из наших постелей.

Я не преувеличиваю, потому как сам являюсь одной из жертв этого заговора.

отличная идея, кстати.

Это письмо может подвергнуть опасности меня и того, кто тайно вынес его из тюрьмы. По этой причине я не могу написать свое имя или назвать место моего заключения.

Он перечитал свое письмо, удовлетворенно кивая и подчеркивая некоторые слова и предложения.

Это должно сработать. Должно поднять волну. Возможно, они постараются как-то заставить меня замолчать, но хрен у них что получится. Что бы они ни делали, мне плевать. Они могут избивать меня, сколько им хочется, держать меня в карцере сколько угодно, но я не сломаюсь. У них никогда не получится меня сломать. Им придется меня убить, если они хотят заставить меня молчать.

А вот когда письмо будет опубликовано, то они не осмелятся меня убить. С поддержкой той газеты им будет страшно даже прикоснуться ко мне, а не то, что убить. Издатель, возможно, будет настаивать на моем освобождении. Газета сможет оплатить мое освобождение под залог, даже если те поднимут сумму. С их влиянием и деньгами с этим проблем не будет. Они даже до губернатора могут дойти. Они по-любому к губернатору обратятся. Законодательные органы проведут расследование, и тогда вся страна – нет, весь мир! – узнает. И вот тогда-то они пожалеют, что меня закрыли. Они пожалеют, что со мной связались. Надеюсь, они не сдохнут от страха. Я хочу, чтобы они жили долго и сожалели о сделанном весь чертов остаток жизни.

Дверь с лязгом открывается и охранник говорит ему, что пришли посетители. Мрачно улыбаясь, он следует за охранником, на ходу разглаживая и поправляя одежду. Его ведут к стулу за барьером, отделяющим заключенных от посетителей. В комнате, кроме охранника, двух хорошо одетых мужчин и капитана, никого больше нет. Охранник выходит, и капитан обращается к нему: – Это мистер Дональд Престон, издатель газеты, и мистер Стейси Лори, адвокат. Мужчины кивают. Как вам известно, сейчас не время для посещений, однако мы сделали исключение. Капитан с улыбкой кивает и выходит из комнаты.

С презрительной ухмылкой он смотрит вслед уходящему капитану. Исключение. Он прекрасно знает, что адвокат может приходить в любое время. Прежде чем заговорить с мужчинами, он ждет, когда за капитаном закроется дверь.

Вижу, вы получили мое письмо. Да, прошлой ночью его доставил ваш друг и мой редактор немедленно мне позвонил. Я тут же позвонил Стейси – мистеру Лори – и договорился встретиться и приехать сюда утром.

Что ж, я рад, что вы смогли приехать сюда так быстро. Я не знал, удастся ли моему другу вынести отсюда письмо. Я опасался, что ему придется его уничтожить. Или хуже того – его могли поймать с ним. Для меня огромным облегчением было узнать, что у него получилось, – на его лице мелькает короткая улыбка, и оно тут же снова становиться серьезным.

Мог ли кто-то каким-либо образом заподозрить, что вы тайком отправили отсюда письмо?

Он смотрит на Стейси Лори, давая взглядом понять, что ему известна его репутация одного из лучших в стране адвокатов по уголовным делам, если не самого лучшего. Нет, сэр. Я уверен, что никто ничего не заподозрил. Мы были очень осторожны. В противном случае вряд ли капитан был бы таким спокойным.

Может, и так, но нельзя быть ни в чем полностью уверенным.

Надеюсь, у вас не возникло проблем с моим почерком. Ну, редактору пришлось попотеть, разбирая некоторые слова в местах сгибов бумаги, но, в общем, ничего серьезного. Кстати, чья была идея использовать туалетную бумагу?

Моя. У меня не было другой бумаги или денег, чтобы ее купить, – они отняли у меня все деньги, – и я знал, что они начнут что-то подозревать, если я попрошу у них пару листов, поэтому мне пришлось писать на туалетной. Этого они не предусмотрели. Мой друг тайком смог передать мне карандаш, и ночью я написал это письмо. Сложно было наточить этот карандаш. Точил зубами. Думаю, вы заметили по почерку, что карандаш был не слишком острый, улыбнулся он.

Это было очень изобретательно. Очевидно, вы из тех редких людей, которых никакие трудности не остановят.

Он посмотрел на Дональда Престона, как бы с улыбкой, но позволив себе лишь слегка расслабить лицо, не желая, чтобы они подумали, будто он польщен. В течение всего разговора ему хотелось быть образцом спокойного мужества.

Так вы говорите, они забрали все ваши деньги и отказываются их возвращать? Да, сэр. Именно так. Даже на сигареты не дают. У меня нет даже зубной щетки.

Видя, какими полными негодования взглядами обменялись Стейси Лори с Престоном, он почувствовал, как его омывает теплая волна радости. Но это просто абсурд какой-то.

Как видите, я не преувеличивал, говоря, что они меня притесняют. Что ж, мы немедленно положим этому конец. Мы уже связались с залоговым поручителем, и вы будете на свободе уже через час.

Рад это слышать. Одиночное заключение, без книг или сигарет, может свести с ума через какое-то время. Мы останемся здесь, с вами, пока они не закончат с бумагами и не выпустят вас отсюда. Нам бы не хотелось рисковать.

Рисковать? Он непонимающе смотрит на них. Капитану было очень любопытно узнать, по какой причине мистер Лори и я хотели вас видеть.

А, понятно.

* * *

Он передвинул кресло, чтобы скрыть от посторонних глаз диктофон. Дональд Престон сидел за большим столом из орехового дерева. Стейси Лори устроился с краю стола, лицом к нему. Он снова чуть-чуть подвинул кресло таким образом, чтобы видеть обоих мужчин одновременно. Он наслаждался простором и богатым интерьером комнаты. Он вытянул ноги и, отпив из своего стакана, заговорил неторопливо,

отчетливо выговаривая слова, хорошо артикулируя свою речь. В свой рассказ он добавил немало подробностей, не вошедших в его письмо. Когда он закончил, они сделали небольшой перерыв, прежде чем перейти к части с вопросами и ответами.

Было очевидно, что взаимопонимание, так быстро установившееся между ними, возникло не только из-за общей цели, но и потому, что они воспринимали его как равного. Он знал – они сразу же поняли, что он не параноик или очередной чудик, но действительно является человеком, пострадавшим от произвола властей. Очевидным было также их понимание того, что он не просто отстаивал свои права, но боролся за права таких же как он – пострадавших и страдающих, а также тех, кто может пострадать от произвола властей в случае, если не предпринять никаких действий и не остановить эту разросшуюся злокачественную опухоль. Они понимали, что он за человек, и это было хорошо.

Он кивком поблагодарил Дональда Престона, когда тот подлил ему в стакан напиток. Чем дольше мы беседуем, тем большей загадкой для меня становиться то, что такой человек как вы оказался в такой – как бы это сказать – необычной ситуации. Как-то не укладывается в голове то, что столь культурный – не побоюсь этого слова – джентльмен, мог оказаться за решеткой.

Слегка наклонившись в своем кресле, он посмотрел на издателя и Стейси Лори. Мне самому непонятен этот кошмар, честно говоря. Непонятна их мотивация. Вот я свободный человек, и в следующий момент я уже заключенный. Поначалу я даже подумал, что меня с кем-то спутали, но потом, когда я прошел через весь ужас допросов и оформления, я стал превращаться в параноика. Кажется, они просто, без всяких причин, кроме той, что я там оказался, взяли и обвинили меня. Снесли, как лавина альпиниста. Он улыбнулся, увидев, что они оценили уместность аналогии. Потом я поговорил с другими заключенными и понял, что это всего лишь продолжение и проявление более высокой воли, невиданной и неслыханной власти. Хотя в более низком эшелоне о существовании этой власти хорошо известно.

Это проявление, как вы столь уместно заметили, – то, с чем мы боремся уже годы или, по крайней мере, пытаемся бороться. К сожалению, большинство людей думают, что жестокость полиции автономна, что это просто ошибка, связанная с чрезмерным рвением либо коррупцией некоторых офицеров. Они не знают о реальной подоплеке этой жестокости. Мы с Дональдом пытаемся донести до общественности истинное положение дел. Но, безусловно, вам об этом нет необходимости рассказывать. Вы сами коротко и ясно изложили генеалогию данной структуры.

Адвокат с мировым именем улыбнулся ему, и он позволил себе улыбнуться в ответ на комплимент, чтобы слегка смягчить серьезное выражение своего лица.

Так и есть. Стейси годами читает лекции на эту тему, и я пытаюсь время от времени привлечь внимание общественности к опасным последствиям данного явления своими статьями, но в большинстве случаев наши усилия не приносят ощутимых плодов.

Что ж – на лице снова серьезная мина – возможно, это нежелание слышать или самоуверенность. Мол, со мной такого не случится. Тактика страуса. Голову в песок.

Точно. Именно по этой причине ваше письмо столь важно для нас. Теперь у нас есть кое-что существенное, с чем можно работать.

Он вопросительно смотрит на Стейси. Не уверен, что понимаю, о чем вы говорите. Дело в том, что мы никогда раньше не сталкивались с человеком вроде вас, кто мог бы связно и грамотно презентовать данный случай публике и который лично столкнулся с внутрисистемной коррупцией. Я знаком с сотнями людей, пострадавших от того же зла, но всегда было нечто, что могло дискредитировать их в глазах общественности. Разумеется, у большинства из них криминальное прошлое, поскольку именно на таких вот бедолаг и охотится полиция, и общество обесценивает их свидетельства как раз по этой самой причине или просто считает, что они это заслужили. А чего, мол, они ожидали? Люди явно не понимают, что такое легко может произойти и с ними.

Как же мне это знакомо, широко улыбается он.

Это точно – улыбаются они в ответ. Также большинство из них не смогли бы ясно и четко объяснить ситуацию, поскольку сами не понимают всех ее нюансов. Но даже если бы и могли, не стали бы, потому что пребывают под сильным прессингом властей и боятся довести расследование до логического завершения, опасаясь, что их найдут мертвыми в каком-нибудь переулке. И, по правде говоря, у меня нет сомнений в том, что подобное может случиться. И случается.

Я прекрасно знаю, что может произойти. И происходит. До меня доходили истории, способные напугать любого, – сурово нахмурив брови, он подчеркнул серьезность сказанного. Конечно же, были и другие, кто, подобно мне, стал жертвой системы, если можно так выразиться.

Да, конечно, немало человек попадали в ситуацию, подобную вашей, но даже если они и были готовы протестовать, единственное, что их интересовало, это их собственные интересы, или, в некоторых случаях, они готовы были судиться со штатом и получить с этого все возможные выгоды. В любом случае, каковы бы ни были их мотивы, они обычно очень эгоистичны – иначе говоря, они не понимают ситуацию в целом. Кажется, они не в состоянии понять, что эта коррупция самовоспроизводится и с каждым днем становится все больше и больше, являясь постоянно растущей угрозой не только для них, но и для их детей и детей их детей. Возможно, они просто недальновидны.

И даже если нам удастся разъяснить им ситуацию и они поймут, то все равно слишком напуганы, по многим причинам, чтобы попытаться уничтожить эту раковую опухоль. Они боятся встречных исков и ответных мер и хотят, чтобы их просто оставили в покое. В большинстве случаев они просто переезжают в другую часть страны и начинают жизнь заново, а не пытаются как-то решить эту проблему.

Я уверен, вы понимаете, что публикация вашего письма сама по себе не имеет никакой ценности. Публикация должна быть решительно поддержана последующими действиями. Иначе это станет лишь очередным случаем того, как несколько человек на время – я бы даже сказал, на момент – (он согласно кивнул этой поправке) возмутятся, а затем все это забудется и будет вытеснено из их сознания беспокойствами и ответственностями, которыми полна повседневная жизнь. И что же вы придумали?

Уверен, вы понимаете, что я буду делать все, что в моих силах. Я готов на что угодно, если это поможет решению проблемы.

Мы со Стейси обсудили это и удостоверились, прочитав ваше письмо, что вы именно тот, кого мы искали. Тот, кто может нам помочь.

Видите ли, мы хотим начать всеобщую кампанию и использовать ваш опыт в качестве детонатора. Я… Мы уверены, что с вами во главе можно добиться действенных и эффективных результатов.

Мы намереваемся координировать наши усилия. Стейси будет выступать перед профессионалами и гражданскими – или перед любой другой группой граждан, готовой нас услышать, – а я продолжу ежедневные публикации в газете. Мы раскопаем все старые материалы: заявления, письма, показания под присягой, фотографии, сплетни – все, что привлечет внимание публики и заставит надлежащие органы начать расследование. Мы готовы использовать любые – даже самые изощренные – способы для привлечения внимания публики к этому злу, все, что сможет помочь разобраться с этой проблемой. Мы не остановимся до тех пор, пока народное возмущение не заставит власти действовать.

Вы уверены, что такое возможно? Ведь именно они – те самые политиканы, от сидящих на вершине горы до микроскопических, – поспособствовали тому, что такая ситуация существует. И они весьма дорожат своей властью. Они не захотят уступить ни крохи своего влияния. Уверен, они не слишком переживают по поводу творящегося беззакония в отношении ничего не подозревающей публики.

Это, конечно, так и есть, но – и это очень важное но – они чрезвычайно чувствительны к реакциям и пожеланиям их избирателей. Они хотят остаться в кабинетах и сделают все возможное для этого.

При наличии достаточного внимания общественности в столице быстро отреагируют и потребуют расследования. Для начала оппозиция – без разницы, из какой партии, – использует все возможности, чтобы атаковать правящую партию. И не будем забывать о том, что это год выборов, а значит, тот, кто начнет расследование, сделает себе прекрасную рекламу вне зависимости от того, в какой партии состоит. Добавьте к этому еще и то, как обожают политики звучание своих имен, повторяемых широкой публикой, особенно если их упоминают как борцов за справедливость и защитников благополучия народа. Они только и мечтают о том, чтобы жить в губернаторском особняке, или о переезде в Вашингтон. Стоит также упомянуть о том, что в нашем правительстве сплошь председатели комитетов, а уж эти начнут расследование хоть по поводу украденной жвачки ценой в пенни. Особенно если есть возможность затяжного следствия с освещением на ТВ и в газетах.

И этого уже предостаточно. Кампания будет всеобъемлющей. Не просто речи Стейси и мои публикации – мы намерены использовать телевидение, популярные журналы, интервью на радио и личные выступления всех нас и каждого по отдельности. А если потребуется – напечатаем и будем распространять листовки.

Он покачал головой и улыбнулся им. Надо признать, я слегка ошеломлен всем этим. Я, конечно же, надеялся на то, что нечто подобное случится, но я и мечтать не мог о том, что это столь быстро станет воплощаться в реальность. Я безгранично благодарен вам, джентльмены, за это.

Напротив, это мы благодарны и обязаны вам за то, что дали нам возможность привести в действие кампанию, о которой мы мечтали годами. Именно вы делаете все это возможным.

Не открывая глаз, с выражением удовлетворенности на лице, он воссоздавал в памяти сцены и диалоги и не находил ничего, что требовало бы хоть малейшей корректировки. С такой поддержкой он им устроит веселуху. Вытрясет из них все дерьмо.

А этот чертов Смит – госзащитник, мать его. Ему-то какое дело? Скорее всего, пытается получить работу в офисе окружного прокурора, не иначе. Им лишь нужно, чтобы ты признал свою вину. Они говорят: если ты не виновен, то так и скажи. При этом они все делают для того, чтобы ты признал свою вину. Государственный защитник. Ха. Защитник, тоже мне. Никакого от них толку. Боятся разозлить судью, потому что могут снова с ним столкнуться, когда будут заниматься частной практикой. Стараются подружиться к каждым мудаком в суде, кроме собственного клиента. Клиент? Да ну нахрен. Просто очередной бомжара. Не желают даже сидеть с тобой рядом. Ты для него лишь ступенька к позиции младшего партнера. Глухонемой бы защищал круче. Если бы меня защищал кто-то вроде Стейси Лори, я бы уже давно на свободе был. Всего лишь вопрос денег. И влияния. Есть деньги – есть влияние. И если они есть – ты свободен. Черт. Да тебе даже в суд идти не нужно, если у тебя есть деньги. Они бы и до суда такую мелочевку, как мое дело, не довели, если бы знали, что у меня отличный адвокат. Но как только они понимают, что тебе приходится привлекать государственного защитника, то у них тут же возникает желание впаять тебе пожизненное. Ради плана. Чтобы не портить статистику. Гляньте-ка, скольких он за решетку отправил. Должно быть, он хорош. Выдвинем его на следующих выборах на должность окружного прокурора, а там, глядишь, и на губернатора. А потом – кто знает, кто знает… Ты, сволочь, и в собаколовы не сгодишься. Им плевать на то, чью жизнь они ломают. Буквально за считаные дни. Какая разница, кого сажать, если это поможет карьере? Просто кучка чертовых наемных убийц. При этом у них хватает наглости называть других людей пиявками, паразитирующими на обществе, или сорняками, которые нужно выполоть и уничтожить. И хватает наглости отправлять людей в газовую камеру. Они ничем не лучше наемных убийц. Те тоже убивают за деньги. Единственная разница в том, что профессиональный убийца убивает время от времени, а эти черти ежедневно уничтожают столько жизней, сколько могут. Только делают это легально. Киллер рискует. А у этих ублюдков неприкосновенность. Попрятались в своих судах за книжками с законами, в этих своих дорогих костюмах. И что бы ты им ни сказал, они просто пожмут плечами и ответят, что делали все правильно. Что все по закону. Они уничтожают сотни – тысячи – человек ежегодно, и их только поощряют. Отличная работа. Так держать. Отличные показатели. Какой-то тупой придурок убивает кого-то, и все хотят его смерти. Он животное. А другой – блестящий прокурор. И что происходит, если удается доказать чью-то невиновность? Думаете, они счастливы оттого, что невиновный не пойдет в тюрягу? Да ладно! Есть ли для них разница, виновен кто-то или же невиновен? Забудьте. Имеет значение лишь одно: они проиграли дело. И скорее всего, пойдут домой, чтобы ввалить жене и детям по первое число. А потом будут думать о том, что им такого стоило сделать, чтобы человека закрыли в камере. Кого волнует, что он невиновен? Разве можно запятнать безупречный послужной список каким-то там невиновным, которого не посадили? Так до губернаторского особняка вовек не подняться. И что делают эти чертовы адвокаты? Нихрена. Задницы судьям подлизывают. Просто притворяются, будто ничего странного не происходит ооооооооооооо, черт! Да пошли они все нахрен скопом. Всех бы их с лица земли стереть. Всю эту гнилую систему. Когда я с ними закончу, все будут в курсе того, насколько прогнила вся система. Я их по их же правилам и обыграю. Вот уж они вспотеют.

Он вытирает ладони о штанины, растягиваясь на койке. Кладет руки за голову, глядит на дверь и, не сознавая того, напрягает мышцу ноги в такт своему сердцебиению. Несколько секунд он напряженно вглядывается в запертую дверь,

потом глубоко вздыхает и укладывается поудобней, переведя взгляд на потолок. Некоторое время прислушивается к своему сердцебиению, потом закрывает глаза.

* * *

Он стоял, когда зачитывали обвинение, узнавая слова, но не понимая их смысла, – будто это какой-то другой язык: а именно таковой, соответствующий; бла-блабла… Он стоял слыша, но не слушая. Просто посторонние шумы. Он понимал, что это не сон и он действительно стоял там, но это и все, что он знал на тот момент. Потом судья дал ему слово, и он просто сказал что невиновен. Он едва осознавал присутствие госзащитника рядом, пока тот не сказал ему, что он может сесть. Адвокат сунул ему карандаш и лист бумаги, предложив написать вопросы, которые не стоило обсуждать вслух, пока свидетель давал показания, потому что он не мог слушать его и прокурора одновременно. Он молча взял их, понимая, что это тот самый человек, которому поручено его защищать, при этом он даже не знал его имени. Кто-то, кого он впервые в жизни видит и кто сунул ему какую-то бумажку и карандаш, сказал пару слов, а потом полностью его игнорировал, уставившись в свои бумаги. В общем, он просто сидел молча, пока его защитник таращился в бумаги и время от времени что-то говорил прокурору. Он знал, что тот, кто сидит с ним рядом, уже списал его со счетов, а потому взял в руки карандаш и подался вперед, когда вызвали первого свидетеля.

Он был готов внимательно слушать и впитывать каждое слово и каждый жест свидетеля. Он сидел с карандашом наготове. Чтобы записывать все возможные нестыковки в своем деле, на случай, если его адвокат облажается и пропустит что-то важное, а у него появится оружие, с помощью которого он сам сможет поколебать позицию обвинения.

Первыми свидетелями были арестовавшие его офицеры, и он время от времени начинал было писать, но не мог найти подходящих слов, чтобы точно выразить происходившее в его голове. Чем дольше продолжались свидетельские показания, тем больше росло чувство досады и тем сильней он вжимался в кресло, и вскоре карандаш просто неподвижно лежал на листе бумаги. Он слушал, как судья озвучивает условия для предварительных слушаний, которые утверждались сторонами и вносились в протокол. Затем пошли отказы. В этом было отказано и внесено в протокол; в том было отказано и внесено в протокол… Когда они закончили с условиями и отказами, его адвокат запросил прекращения дела по множеству оснований, цитируя различные дела и решения, а обвинитель возражал и цитировал другие дела и решения. Потом был небольшой перерыв, когда судья удалился для принятия решения по возражениям сторон.

Вернувшись, судья пообщался с обвинителем и защитником касательно отсылок к другим делам, которые они цитировали, потом привел несколько примеров из других дел, а затем отклонил запрос защитника о прекращении дела. После были вопросы и ответы и много другой тупой херни, а его ублюдок защитник просто сидел на жопе ровно, вообще нихрена ни во что не вмешиваясь. Мудила даже не попытался сделать хоть что-то. Полная ерунда. Весь этот сраный процесс был полнейшим фуфлом.

Он не имел представления о том, сколько ему пришлось просидеть в этой уебищной комнате заседаний, но продолжительность и количество вылившегося на него фуфла просто не имели пределов. Наконец этот фарс прекратился и его вывели из зала суда и вернули в камеру.

Он сел на край койки, ничего не чувствуя. Лязгнул засов закрывшейся за его спиной двери. Его глаза налились кровью. Они болели так, будто на веки давил невероятный груз. Свет словно бы царапал их. При этом в теле была энергия. Тело хотело движения. Телу очень хотелось действия. Ему нужно было направление в сторону чего-то……… кого-то. Телу хотелось отскочить прочь от чувства пустоты, которое, казалось, проистекало из боли и рези в глазах и тяжести век. Его голова опустилась на подушку, ноги вытянулись на койке. Рука прикрыла уставшие глаза.

Он попытался было вспомнить происходившее этим днем, но все смешалось. Он знал, что ему следовало напасть на охранника, когда тот открывал дверь этим утром, и разбить его голову о стену, открыть все камеры, чтобы безумные заключенные бросились наутек, убивая каждого мудака в униформе, которого они видели, но боль в глазах помешала этому. Он попытался схватить охранника за шею, чтобы сломать ему позвоночник, но его руки по какой-то причине едва шевелились, и годы и годы спустя они все еще были за мили от его шеи. Он как бы наблюдал за собой со стороны, видя эти едва плывущие по воздуху руки, и орал на них, чтобы они двигались быстрей, быстрей и достали этого охранника, и его тело изгибалось и выкручивалось, чтобы помочь рукам двигаться хоть чуть-чуть проворнее, но они все равно едва-едва шевелились, будто подвешенные в невесомости. Потом, по прошествии бесконечности, он ощутил покалывание в руке, она упала с его лица, и темнота слегка рассеялась. Он с трудом разлепил глаза, поняв, что у него затекла рука, а он пытался заставить ее шевелиться. Он быстро заморгал, поскольку глаза его наполнились светом из плафона на потолке. Его ноги свесились с края койки, а тело приняло вертикальное положение. Несколько мгновений он сидел и тер лицо рукой, потом поднялся и, подойдя к умывальнику, сполоснул лицо холодной водой. Вытерев лицо, он посмотрел в зеркало, изучая прыщ на щеке. Казалось, тот стал еще больше, чувствительней и чуть краснее. Он внимательно его изучил, осторожно потрогал, затем сжал сильнее, пока не ощутил боль как от укола иглой. Убрав палец, он продолжил разглядывать воспалившийся нарыв какое-то время, потом вернулся обратно на койку.

Сидя на краю тюремной кровати, он пытался сообразить, действительно ли он спал, а поняв, что да, попытался понять, сколько именно. Впрочем, какая разница? Время было тем же самым. Еда трижды в день и иногда душ. Дневное время было бессмысленным. Ночью то же самое. Свет постоянно включен. Почти никакой разницы. Разве что днем чуть шумнее. А так то же самое.

Прислонившись спиной к стене, он уперся ногами в край койки. Казалось, совсем недавно его разбудили, чтобы доставить в суд, и он каким-то образом знал, что было где-то 5.30 утра и что его вернули обратно в камеру после 7.30 вечера. 14 часов. Четырнадцать долгих часов, и при этом в памяти почти ничего из них не отложилось. Он ждал стоя, он ждал сидя, ходил из угла в угол, и время тянулось бесконечно, при этом казалось, будто еще совсем недавно охранник разбудил его, сказал, что пора в суд, и бросил ему синюю спецодежду.

Он прогонял в памяти тот день, вспоминая какие-то особенности, детали, каждое сказанное слово, каждый жест, но все воспоминания все равно укладывались в минуты, и эти минуты сводились к 14 часам. Какое-то время он сидел на скамье, потом его спустили вниз на лифте к клеткам. В клетке ждал, пока ему выдадут его одежду для суда, потом ждал, когда прикуют наручниками к цепи в другой клетке, потом они поехали в суд на автобусе, где его поместили в новую клетку и освободили от оков и повели оттуда в зал суда, потом обратно в клетку и на цепь, в автобус и назад, в тюрьму, где его снова ждала череда клеток, пока, в конце концов, он не добрался до своей камеры. И это прибавилось к 14 часам. В тот момент это казалось бесконечным, а сейчас уложилось в минуты.

Он знал, что пробыл в суде очень долго, потому что парни, сидевшие в других клетках в подвале здания суда, спросили, почему его так долго не было, и тем не менее по ощущениям это были минуты. Все эти разговоры. Условия и возражения. Тупые вопросы и ответы. Всего лишь минуты. Часы тупого фуфла, превратившиеся в минуты. Вроде церковного ритуала или еще какой подобной херни. Всем было наплевать, что это за ритуал, – им было нужно лишь, чтобы он продолжался. И это все. Главное, чтобы он не останавливался. Как вечный движок. Ты просто запускаешь его, и он крутится и крутится,

пока ты его не тормознешь. Вот и все, что требуется. Просто остановить это. Именно это мне следовало сделать. Протянуть руку и заткнуть этот фонтан дерьма. Чтобы они увидели. Запихнуть все их слова и весь их ритуал в их блядские глотки. Показать им, какие они мрази. Мне нужно было убрать с дороги этого дебила-защитника и постоять за себя самому. Тупой ублюдок. Бесполезный сукин сын. Взять и перевернуть всю их игру, чтобы они на жопы сели.

Похеру. Это неважно. Это всего лишь предварительные слушания. В следующий раз я их раскатаю. В следующий раз они не смогут сбить меня с толку своими правилами. По-другому все будет. Когда все будет всерьез. Со мной их игры не прокатят.

БАМ – БАМ. Я ТЕБЯ УБИЛ. Нет, не убил. Промазал. Врешь. Я тебе прямо меж глаз пулю всадил,

улыбаясь, похохатывая, растягиваясь на койке, пробегая через парк, хлопая ладонью по ноге, клацая языком о нёбо – всадник и конь одновременно. Потом тебя подстреливают на вершине холма, и ты скатываешься вниз, ползешь за дерево или куст и сам подстреливаешь грязного краснокожего, или шерифа, или кто еще там тебя преследует. Укрывшись за деревом или кустом, стреляешь из карабина, который вытащил из седельного чехла, по преследователю, промахиваешься, и пуля рикошетит от скалы, и еще один всадник спрыгивает с коня и стреляет в ответ, и вскоре все ползают, бегают, прячутся, стреляют. И каждый день перед началом игры каждый выкрикивал, мол, я буду злодеем, а я буду героем, и вот уже буквально через несколько секунд все уже разделились на два лагеря и бежали, скакали и стреляли. С визгом проносились пули, ладони хлопали по ляжкам, рты издавали звуки, имитирующие конский галоп, а они неслись по траве, по кустам, огибая деревья, перепрыгивая сусличьи норы или бревна, резко дергая поводья, чтобы избежать укуса гремучки, а потом валялись, растянувшись на траве у ручья или водопоя, глядя в чистое небо, пока кони утоляли жажду, и сладко пахло травой, когда конь и всадник, передохнув, возобновляли погоню или бегство.

А те битвы на 72-й улице! Сотни детишек собирались на улице с ружьями, понаделав их из картонных ящиков, обрезав их по углу и связав резинкой, и пуляли из кусков картона друг по другу и бежали с воплями в атаку, толкая сделанный из старого скейта и коробки из-под апельсинов катер. А старая миссис МакДермонт думала, что все это по-настоящему, и вызывала копов, а когда те приезжали, все с дикими воплями разбегались кто куда.

Вот это были битвы. Целые дни тратились на изготовление ружей, они кромсали любой кусок картона, который только могли найти, а потом улица снова была переполнена ребятней. И битва происходила снова и снова, а когда у тебя заканчивались боеприпасы, ты просто подбирал все, что тебе нужно, на улице. Картон валялся повсюду. От тротуара до тротуара, хахахахахаха. Вряд ли это нравилось дворникам – этим старым итальянским мужикам с их тележками, метлами и лопатами. Хотя, может быть, им все же проще было убирать картон с улиц, чем собачье дерьмо и лошадиный навоз. Старый Мистер Леон им помогал. Он выходил со своей лопатой и собирал в кучу лучшие куски навоза. При этом всегда ждал, пока птицы не склюют то, на что нацелились. Иногда он там часами стоял и ждал, пока птицы не наедались, потом осматривал, выбирая куски получше и аккуратно сгребал их в кучу. Дворик у него был цветистый, это да, но и смердел изрядно – особенно летом. Все говорили, что у него на заднем дворе роскошный огород. Помидоров много. Но кто знает? Никто его на самом деле не видел. Как бы то ни было, розы у фасада его дома были красивые. Благоухали так, что запах навоза почти не чувствовался по весне. По весне всегда хорошо. А вот июнь тянулся долго. Не могли дождаться каникул. Нету книжек, нету школы, нет учителя-козла. Никак не могли дождаться того времени, когда можно будет пропеть эту песенку. Потом домой, к матери, показать ей дневник. И она всегда была счастлива, когда видела хорошие отметки, но потом начинала спрашивать, почему 3 по прилежанию и 3 по поведению. И не получала ответа. Ты ведь такой хороший мальчик. Почему же ты не можешь получить 5 за поведение и прилежание? И на ее лице досада. А ты пытаешься как-то отбубниться от этого вопроса, пожимаешь плечами, но это не срабатывает. В животе завязывается узел, и подкатывает тошнота, и вот тебе все жарче и жарче и нечего сказать. Вообще. Ничего такого, что кто-то смог бы понять. Ты балаболил на построении или засмеялся в классе, училка пишет замечание, потом ты снова перешептываешься или хихикаешь, и эта сука тупая пишет еще одно и еще, а потом тебе надо объяснять, почему у тебя тройки по поведению и прилежанию. Будто ты в этом виноват.

Нахер. Насрать. Старые морщинистые клизмы. С какого хрена они работают в школе, если так ненавидят детей? Прекрати хихикать. Ты класс отвлекаешь. Черт. Они просто не выносят человеческого смеха. У них есть их правила и недовольные рожи, и это все. Они ничего не желают знать. Если ты не будешь делать того, что они хотят, они испоганят тебе жизнь. Жаль, что их не бывало в тех уличных битвах. Можно было бы подстрелить их из самострелов. Или рогаток.

Да…… рогатки были что надо. Весь секрет – в резине. Старик делал их из камер для колес. Мощные получались рогатки. Боеприпасы к ним делали из старой клеенки, и было чертовски больно, когда в тебя ими попадали. Джон однажды убил кота из рогатки. Зарядил ее стальным шариком и разнес коту голову. Но те бои были крутыми. Крики, визги, беготня, переполненные улицы и пробки.

Игра в полицейских и грабителей – это было нечто. Даже когда дождь шел и тебя не выпускали на улицу. Та квартира на Четвертой авеню. Это был четвертый этаж, и он идеально подходил для того,

чтобы, стоя на коленях у открытого окна, стрелять по копам. Бах. Бах. Он был Диллинджером. А может, Красавчиком Флойдом. Ба-бах. Улица была переполнена копами. Они прятались за машинами, зданиями, фонарными столбами, у подъездов. А дождь заливал улицы и, разбиваясь о подоконник, брызгал на лицо. Они орали ему, чтобы он сдавался. Живым не возьмете, козлы. Бах. Он знал, что окружен сотнями копов, которым не терпелось нашпиговать его пулями, но сдаваться не собирался. Он будет драться до последнего. И прихватит с собой на тот свет несколько врагов – за компанию. Он пригибался, уклоняясь от разнокалиберных пуль, выпущенных в него из револьверов, винтовок и автоматов. Кривил губы и, выплевывая сигаретный бычок из окна, клял мерзких копов на чем свет стоит. Согнувшись, он смотрел на изрешеченные пулями стены и рычал как зверь. Когда обстрел прекратился, он медленно поднял голову и в очередной раз выпустил весь магазин в полицейских.

И тут это случилось. Пуля попала ему в плечо, и он упал на спину, все еще сжимая в руках оружие.

Его мать подскочила на кровати в соседней комнате. Что случилось, сын? Она встает с кровати, поправляет полы халата. Он дергается от ее голоса, слегка напуганный ее внезапным появлением, смотрит на мать, в то время как она пытается справиться с распахивающимся халатом, торопясь к своему сыну. Страх в голосе матери и ее панические движения пугают его, и он не может ответить. Он заворожен размерами ее грудей. Он никогда не задумывался над тем, насколько они огромные. Когда ее тело поворачивалось, ее груди требовались минуты, чтобы догнать его. Он никогда не знал, что у нее большие, темные соски. Даже прикрытые халатом, они были видны сквозь ткань, и он мог видеть их движение, когда мать обнимала его, склонившись. Что случилось, сын? Ничего. Ничего не случилось. Я просто играл. Она обняла его, и он почувствовал ее необычную нежность. Он не помнил, чтобы она была такой мягкой по отношению к нему. Мать взяла его лицо в свои ладони, улыбнулась и, поцеловав в лоб, встала и ушла в спальню одеваться. Он было продолжил игру, но тут же передумал и вместо этого, опершись на подоконник, наблюдал за разбивающимися о тротуар и крыши машин каплями.

Чертов дождь. Всегда начинается внезапно. Ты планируешь какое-нибудь дело или хочешь куда-то пойти, и тут начинается дождь. Постоянно такая херня. Как в тот раз, Четвертого июля, мне разрешили купить фейерверков, и сраный дождь зарядил на весь день. Блядство просто. Один, сука, день в году, и такая вот поебень. Кажется, весь год дождь себя сдерживал, чтобы как следует оторваться именно в День независимости. Во всяком случае, я так помню. Везет мне как утопленнику. Пришлось прятать эти фейерверки от дождя, иначе они бы намокли и я не смог бы их запустить. И ладно бы дождь обрушился ливнем, а потом прекратился – нет, он как последняя сволочь, мерзко капал весь день. Естественно, на следующий день стояла ясная погода. Чертово солнце нагло сияло весь день.

Он сидит на краю койки, мускулы напряжены, зубы сжаты, взгляд сверлит стену, голова трясется – полный пиздец. Нахуй, нахуй весь этот гнилой бардак – он подергивается от всепоглощающего желания разнести что-то или кого-то в клочья. Он встал перед зеркалом и некоторое время смотрел на свое отражение, чуть приподняв руки, потом наклонился ниже и осмотрел красное пятнышко на щеке. Попробовал его выдавить. Почувствовал боль. Ничего не вышло. Прыщ не стал больше или меньше. Он просто болел.

Он обернулся и оглядел камеру, будто ждал, что она что-то ему скажет. Что угодно. Давай, падла, скажи что-нибудь, и я твое ебало разнесу. Башку твою расшибу. Он смотрел стене прямо в глаза с вызовом, ожидая реакции. Любого движения. Скажи хоть слово, и я тебя в порошок сотру. Ох, как же хочется, чтобы там была физиономия, в которую можно заорать. Которая могла бы сказать хоть что-нибудь, а он мог бы взять эти слова и запихнуть этой физиономии обратно в глотку. Или пробить в душу, или пнуть чертову дверь

вот дерьмо, смотрит он на стену

дерьмо!

Он сел на койку, позволил своему телу слегка расслабиться и покачал головой с отвращением. Это пиздец. Это просто пиздец. Он знал, где находился. Это уж без сомнений. Без фуфла и пуха. Он был там, где был. Так же, как та стена. И эта. Так же, как и дверь, и потолок, и пол, и решетка на окне, и толчок в углу, и умывальник на стене, и этот чертов прыщ на щеке. И эта паршивая койка, на которой он сидит. Это все реально. По-настоящему. Да, он понимал, где находится. Яснее ясного. Вот только так хотелось проснуться – и чтобы этого не было. Закрыть глаза и продремать все это. Чтоб даже не ложиться. Просто закрываешь глаза, и вся эта мерзость исчезает. Открываешь глаза и выходишь. Не важно, с открытыми глазами или закрытыми – просто выходишь прямо через эту блядскую дверь. Все. Бай-бай, детка.

Ох, бля, растягивается он на койке, прикрыв глаза рукой. Выключили бы они свет хоть ненадолго. Хоть на пять минут. И все. Пять минут, чтобы отдохнуть.

Отдохнуть? Не смешите. Да они скорей умрут, чем позволят тебе отдохнуть. Немного темноты, вот и все. Просто немного темноты. Разве я многого прошу? Они бы даже денег сэкономили, если бы свет выключили. Полная темнота, в которой вообще ничего не видно. Ни углов. Ни стен. Ни окна. Ничего. Большое черное ничто. А они ведут себя так, будто ты мир в подарок хочешь. А мне всего лишь нужно большое черное ничто. Даже не пикну. Но они любят свет. Господь всемогущий, они его обожают! Они дадут тебе любой оттенок серого, существующий в мире, но о черном даже не заикайся. Никаких теней. Обязательное освещение по углам. Без этого никак. Достаточно, чтобы ты не мог отдохнуть. В этом вся суть. Главное, чтобы ты не отдыхал. Они не хотят, чтобы твое время прошло быстрее. Не дай бог ты уснешь – дверь камеры тут же откроется – мрази конченые.

Он встал и побрел в столовую. Свет был ярким. Подносы сияли.

Он встал в очередь с другими, медленно – дюйм за дюймом – двигаясь вдоль стены. Все было блеклым, мутным. Разговоры. Еда. Люди. Мутное. Все. Закончив с едой, он вернулся в свою камеру, ополоснул лицо водой, вытер его, сел на койку и стал ждать, когда дверь закроется. Он понятия не имел, о чем думает, если вообще думал о чем-то, но он чувствовал внутри себя некое движение. В руках и ногах он ощущал легкое покалывание. Ему чертовски хотелось, чтобы они побыстрей заперли дверь его камеры. Они тут как тут, каждый раз, когда ты пошел не туда или не туда посмотрел, а теперь они, видите ли, решили не торопиться его запирать. Где их черти носят? Эта хрень давно уже должна быть заперта. Охренели вообще. Сколько можно сидеть и ждать, пока какой-то тормозной сукин сын закроет эту проклятую дверь? Уже часы прошли после посещения столовой. Когда чертова дверь закрыта, а тебе хочется, чтобы ее открыли, – хрен дождешься. И тут – ни с того, ни с сего – они ее не закрывают. Все делают для того, чтобы у тебя яйца в узел заворачивались, мрази гнилые, – его кулаки и челюсти сжимаются все сильнее и сильнее. О чем бы ты их ни попросил, будь уверен, они сделают наоборот. Вообще неважно, о чем ты их попросишь, они этого не сделают, если… дверь с лязгом закрывается.

Какое-то время он сверлит ее взглядом,

потом с размаху бьет правой рукой по подушке. Он с рыком хватает подушку левой рукой и бьет ее правой снова, и снова, и снова, и снова, потом хватает ее обеими руками, будто за чей-то кадык, сжимает, крутит и рычит, чувствуя ком в животе. Потом он швырнул подушку в стену, бросился за ней следом, кинул ее обратно на койку, и, придавив левой рукой, будто за горло, он бил и бил ее, будто разбивал в кашу чье-то лицо, затем, подняв над головой, из всех сил ударил ею по стене и бил, бил, бил, но его кулаки утопали в подушке, не встречая сопротивления, поэтому он прижал ее к матрасу и бил, бил, бил, слыша глухие звуки ударов своего кулака, и снова, и снова, и снова бил, бил, бил свою подушку.

Затем он остановился и, посмотрев с отвращением на подушку, тыльной стороной руки отшвырнул ее в другой конец койки. Он тяжело дышал, но ком, который был в груди и животе, исчез. Ублюдки. Мерзкие, блядские ублюдки. Его дыхание успокоилось, он дотянулся до подушки, схватил ее, смял в ком и сунул под голову, растянувшись на койке. Его глазам захотелось закрыться, и он позволим им это, прикрыв их рукой от света. Он вжимал голову поглубже в смятую подушку, а темнеющая серость успокаивала его глаза. Он уснул.

Он сидел в зале суда со Стейси Лори. Он был хорошо одет и уверен в себе. Когда объявили слушание его дела, он проследовал за адвокатом на свое место. Когда зачитывали обвинения, он спокойно стоял, выпрямив спину, не признавая за собой вины, затем сел и внимал процедуре предварительных слушаний. Открывающие дело формальности прошли быстро и четко. Когда сторона обвинения закончила допрос первого свидетеля – арестовавшего его офицера полиции, – Стейси Лори встал и вышел в середину зала, остановившись недалеко от свидетельской трибуны. Несколько минут он спокойным и ровным голосом опрашивал свидетеля. Закончив с вопросами, он обратился к суду, запросив снятие обвинений, процитировав дело Штат против Рубенса (1958; 173,20.5). На этом основании суд снял все обвинения, и дело было закрыто.

Он вышел за адвокатом из зала суда в коридор, где к ним присоединился Дональд Престон, пожавший им руки. Престон, положив ему на плечо руку, поинтересовался, как он себя чувствовал в качестве свободного человека. По правде говоря, немного ошарашивает. Все произошло так быстро. Трудно поверить в то, что все это позади.

Они сели за стол в отдельном кабинете тихого и очень приличного ресторана. Это была маленькая комната, расположенная вдали от основного зала, со стенами, обшитыми дубом. Скатерть была белой, а солнечный свет фильтровался окнами с затемненными стеклами. Он был возбужден и в то же время без проблем сохранял самообладание. Когда им принесли заказанные коктейли, они выпили за успех их будущей кампании. Он с улыбкой сказал, что за это точно выпьет, и все рассмеялись. Затем Престон отметил его мужество, и он скромно улыбнулся в ответ.

Он чувствовал себя как дома в роскошном офисе Престона, где они с энтузиазмом обсуждали грядущую кампанию. Он очень хотел услышать их планы и поделиться собственными идеями. Теперь, когда все формальности с законом были улажены, его мозг формулировал новые идеи с потрясающей четкостью.

Как я уже сказал, один из моих репортеров – один из лучших – присутствовал на слушаниях и уже работает над статьей. Когда он закончит, мы возьмем у вас интервью. Много времени это не займет. Ему нужно лишь донести до читателей ваши мысли и реакции. Сам репортаж появится в завтрашней газете, а интервью выйдет в воскресном выпуске. Интервью длинным не будет – это я уже говорил – буквально две – три страницы. Вы же понимаете, что не стоит вываливать публике все сразу. Если мы так поступим, то людям это быстро наскучит (он согласно кивнул) и их энтузиазм пропадет. Между этими двумя материалами я опубликую заявление или, если вам угодно, манифест, объясняющий цели кампании. Естественно, два-три раза в неделю будут выходить новые материалы на эту тему, поднимающие острые вопросы. Таким образом, интерес публики будет постоянно подогреваться.

А в промежутках между подачей материалов я буду писать статьи в юридический журнал с обращениями к различным гражданским и профессиональным организациям.

Звучит отлично. Просто замечательно. Есть, правда, один момент, который я особо хотел бы упомянуть. Он помолчал секунду, потом чуть подался вперед в своем кресле. Я думаю, нам стоило бы посвятить эту кампанию борьбе со всеми проявлениями авторитарного деспотизма. Моя мысль в том, что есть множество проявлений произвола властей – со стороны полиции, политиков, профсоюзов, банкиров, в школах, тюрьмах и бог знает где еще. Также, мне кажется, если кампания окажется длительной, люди потеряют к ней интерес, однако с правильно выдержанными интервалами – особенно когда возникнет нехватка свежих новостей – вы всегда сможете перейти к другому аспекту этого движения и разоблачить еще какое-нибудь из авторитарных преступлений, совершающихся где-нибудь в большом мире.

По тому, как горячо они согласились с его предложением, было очевидно, что оно не просто им понравилось – они так же поняли, что он не руководствовался никакими мотивами личной мести.

Репортер садится напротив, расположив между ними микрофон портативного магнитофона.

Вопрос: Во-первых, хотелось бы спросить, каково это – быть снова свободным?

Ответ: Прекрасно (он улыбается), просто замечательно. У меня не хватит слов, чтобы выразить свою благодарность господам Престону и Лори за их помощь.

В: Как вам удалось с ними связаться?

О: Ну (он слегка откидывается назад в своем кресле с задумчивым выражением лица, таким, чтобы не выглядеть чересчур загадочным, при этом желая донести до репортера серьезность этого вопроса. Вопроса, на который без должного обдумывания не отвечают. Когда по лицу репортера он увидел, что тот осознал и понимает, что он вовсе не играет роль, и что вопрос действительно серьезный и деликатный, он снова подался вперед), боюсь, я не могу раскрыть всех подробностей того, как мне удалось выйти на связь с этими джентльменами. Могу лишь сказать, что у меня получилось связаться с газетой и таким образом вовлечь в это дело уважаемых мистера Престона и мистера Лори.

В: Что именно заставило вас почувствовать необходимость связаться с газетой?

О: То, что я был несправедливо арестован и заключен под стражу. И вообще, как доказал мистер Лори в суде сегодня, я был арестован не только несправедливо, но и незаконно.

В: Почему же вы не связались с адвокатом или другом?

О: Видите ли, в этом городе я никого не знаю. Я решил провести лето в путешествии по стране, и, едва приехал сюда, как тут же был арестован. Я ехал всю ночь и, когда утром добрался до города, поселился в первом же попавшемся мне отеле. Сейчас-то я понимаю, что это не лучший отель в городе, но я был слишком уставшим, чтобы искать что-то еще, а потому остановился в первом же, который увидел. Я помылся, поел, выспался. Проснувшись, я оделся и решил прогуляться, а потом наткнулся на хороший ресторан. Там я спокойно поел, а после этого пошел в кино на поздний сеанс. Выйдя из кинотеатра, я решил полюбоваться ночным городом. Я гулял по улицам и выглядел, ну, наверное, как обычно выглядит турист, и, поскольку я выспался днем, то не чувствовал себя уставшим и не обращал внимания на время. Постепенно до меня стало доходить, что кроме меня на улицах почти никого не было. Я немного удивился тому, что мне почти не попадались прохожие, но, как уже было сказано, я потерял счет времени и продолжил свою неторопливую прогулку. Затем я понял, что немного заблудился, и стал обращать внимание на уличные знаки, чтобы как-то сориентироваться.

В: Другими словами, вы перешли из знакомой части города в незнакомую?

О: Именно. Понятия не имел, где находится мой отель относительно того места, где в тот момент находился я. Я стоял на углу улицы, глядя по сторонам, и пытался понять, в какую сторону мне нужно идти, и тут вдруг передо мной остановилась патрульная машина и меня арестовали.

В: На каком основании?

О: По подозрению. Не знаю, в чем именно меня подозревали, но они сказали, что я выглядел подозрительно. Я попытался объясниться и даже показал им свое водительское удостоверение и другие документы, подтверждающие личность, но они меня все равно арестовали.

Ему было 12 или 13. Он с двумя своими дружками валял дурака под фонарем в парке. Вечер был прохладный, и они были заняты игрой и грели руки. На земле лежало 2 цента, и он бросал кости. Когда он потянулся к кубику, кто-то крикнул «коп», и они разбежались. Он попытался схватить с земли двухцентовик и убежать, но в этот момент из кустов позади него выскочил коп и ударил его по руке дубинкой. Он рванул оттуда, даже не запомнив, как выглядел тот коп. И боль почувствовал лишь час спустя. Коп не побежал за ними, и он догнал своих друзей буквально через квартал. Несколько кварталов до дома они шли вместе. Друзья спросили его насчет руки. Он ответил, что все в порядке, но руку уже начало жечь. Через некоторое время, дома, в тепле, боль усилилась. Ему было страшно рассказывать о случившемся родителям, потому что они захотели бы узнать, за что его ударили и чем он занимался. Посреди ночи боль стала совсем уж невыносимой. Он стонал во сне так громко, что мать пришла к нему в комнату и, разбудив его, спросила, что случилось. Он сказал ей, что упал во время игры и повредил руку. Рано утром они отправились в госпиталь, где ему сделали рентген. Три кости были сломаны, будто их лезвием разрубили. Удар был такой силы, что даже осколков не было. Перелом даже вправлять не пришлось. И гипс не понадобился. Вот такой вот чистый был перелом. Руку просто забинтовали. Вот так вот просто все оказалось.

Наверное, понять произошедшее в ретроспективе непросто. Возможно, я был наивен, но поначалу я не воспринял их всерьез. Конечно же, я был раздражен, но и на секунду не мог себе представить, что они действительно повезут меня в полицейский участок в наручниках.

В: И что потом произошло?

О: По правде говоря, я мало что помню до того, как меня заперли в той комнате. Помню, что сидел в одной комнате много часов, потом в другой, потом еще в какой-то, и меня фотографировали, снимали отпечатки пальцев и задавали множество вопросов. Это был какой-то сумбур. Все казалось каким-то нереальным.

В: Было ли в отношении вас применено какое-либо физическое насилие?

О: Мне сложно на это ответить однозначно. Я хочу сказать, что они меня не били или, там, угрожали побоями – в смысле вербально, – но некоторые смотрели на меня так, будто я животное какое-то и лучшее, что можно со мной сделать, – это запереть в одиночке… вообще, в таких обстоятельствах всегда чувствуешь себя уязвимым. Хотя никаких угроз физического насилия в отношении меня не было.

Боль в руке начала утихать после перевязки, но он боялся сказать матери, что ему стало легче. Вскоре после того, как они вернулись домой из больницы, она спросила, что с ним произошло. Я не знаю. Мы просто играли, и я ударился, и она сломалась. Но как ты мог так сильно удариться, сын? Говорю же, не знаю. Мы просто играли, и я ею обо что-то ударился. Никто не виноват. Так получилось. Я и не говорила, что кто-то тебя ударил, я только – да, да, я знаю. Ты так подумала. Ты подумала, что меня кто-то ударил за то, что я что-то натворил. Но я – господи, мам, просто оставь меня в покое. Рука и без того сильно болит, и ты еще меня пилишь.

В: На вас давили еще каким-либо образом?

О: Да. Определенно. Вдобавок к их злобным взглядам – возможно, лучше будет сказать, садистским – у них множество способов унизить человека. Или, лучше сказать, подвергнуть бесчеловечным наказаниям?

В: Что конкретно вы имеете в виду?

О: Ну… скажем так, после того, как меня наконец оформили и отправили наверх, на медосмотр – или как это правильно называется, – где мне сделали рентген, и далее отправили в – как это они называют… а, вспомнил, – в тубкорпус.

В: Почему туда?

О: Точно не знаю. Сказали, что у меня пятно в легком. Я объяснил им, что у меня был плеврит за несколько лет до этого и что это просто рубец. Но они сказали, что нужно проверить. Я и представить-то не мог, что меня посадят в одиночку.

В: Вас посадили в одиночную камеру?

О: Ну, не совсем так. Эта одиночка – не то, что другие называют карцером или ямой. Но меня заперли в камере 2 на 1,5 метра в секции для больных туберкулезом.

В: Звучит не очень.

О: Это еще мягко говоря (улыбается). То еще удовольствие, когда вас запрут куда-либо, а тут маленькая тюремная камера. Но я смог выжить (оглядывает всех присутствующих). И вот я здесь.

Он медленно открыл глаза, посмотрев на потолок, все еще видя полное, абсолютное одобрение на лицах Дональда Престона и Стейси Лори. Он подбросил тело вверх и сел на койке, удовлетворенно кивая головой.

Он встал и подошел к умывальнику. Посмотрел на себя в зеркало и пощупал кожу вокруг прыща. Мягко надавил, дотронулся кончиком пальца. Ему показалось, что в этот раз прыщ был более чувствительным к прикосновению, чем когда он трогал его в последний раз. Но выдавливать его было рано. Он вернулся к койке. Уставившись в стену, какое-то время создавал образы из трещин на штукатурке. Потом лег на спину и прикрыл рукой глаза от света.

* * *

Он был вне себя от возмущения, когда копы запихнули его в машину, и потребовал адвоката сразу же после того, как они прибыли в полицейский участок. Он позвонил Стейси и рассказал ему о случившемся, после чего отказывался разговаривать с копами до его приезда. Потом, после краткого общения с ним, Стейси направился к Капитану с требованием, чтобы его клиента – и друга – немедленно отпустили. Капитан ответил, что этого он сделать не может, потому что такое возможно только по решению суда, и в любом случае, он понятия не имеет, за что этот человек был арестован. Стейси объяснил, что ему наплевать на то, знает ли Капитан об обстоятельствах ареста или нет, и что он много лет дружит с арестованным и знает его как честного человека, и что это сущий идиотизм – арестовывать человека из-за того, что он выглядит подозрительно, просто стоя на углу улицы. После того, как Капитан повторил сказанное ранее, Стейси позвонил Комиссару Полиции и объяснил ситуацию. Комиссар пообщался с Капитаном, и через несколько минут они уже находились в машине Стейси.

Прости за беспокойство, Стейс, но я не знал, что мне делать.

Все нормально. Именно для этого и нужны друзья. Если бы ты мне не позвонил, меня бы это обидело.

В любом случае, спасибо – он слегка хлопает его по спине.

Вообще-то я удивился, услышав твой голос. Думал, что ты появишься в городе не раньше завтрашнего дня. Да я и сам не ожидал. Выехал пораньше и быстро доехал. Прибыл несколько часов назад. Тогда заходи завтра вечером ко мне, поужинаем. Буду рад. Давненько не был у тебя.

Дети, небось, подросли.

Подросли? Да ты их не узнаешь.

Улыбаясь, они ехали в сторону его отеля.

Он ворочается, устраиваясь поудобнее, довольно улыбаясь.

После того, как Комиссар приказал его освободить, он и Стейси пообщались на тему наложения взысканий на двух арестовавших его офицеров. Понимаешь, Стейси, это не для того, чтобы отомстить, – мне просто хотелось бы, чтобы они в будущем вели себя осмотрительнее. Было бы неправильным позволять им делать подобное. Если они поступили так со мной, то они и с любым другим так могут поступить – и, скорее всего, поступали. Ты же понимаешь?

Очень хорошо понимаю. Ты же знаешь, я всегда боролся с несправедливостью любого рода – как и ты – и в особенности злоупотреблениями властью.

Они зашли в кабинет Капитана и попросили его вызвать на разговор тех двух офицеров. Увидев беспокойство на их лицах, он почувствовал, как внутри него шевельнулось легкое ощущение радости. Он сказал им, что не намерен выдвигать обвинения или подавать на них официальную жалобу, однако им стоит в будущем быть осторожнее. Случаются моменты, когда излишнее рвение может быть так же опасно, как и пренебрежение долгом.

Когда они со Стейси уходили, эти два офицера так и стояли у стола Капитана с чрезвычайно обеспокоенными лицами. Капитан же был просто вне себя от злости. Он заговорил только через минуту после того, как за ним со Стейси закрылась дверь. Вы что, козлы, последние мозги просрали? Хотите, чтобы меня со службы вышибли или перевели куда-нибудь в глушь? Да вы просто дебилы конченые, раз решили вот так вот взять и арестовать дружка Стейси Лори. Но мы же не знали… Ну, так учитесь – он бьет кулаком по столу, его красное лицо нависает над ними – и как можно быстрее! Если Комиссар из-за вас на меня еще раз наедет, я ваши задницы в камере сгною. А теперь пошли отсюда нахер оба.

Он сильнее прижал руку к глазам, чтобы получше разглядеть их лица. Сначала они покраснели от стыда, потом побледнели от страха. Радость, охватившая его, была настолько интенсивной, что он даже поперхнулся и, подскочив на койке, закашлялся. Усевшись на краю нар, он попытался зафиксировать образ искаженных ужасом физиономий копов, злясь оттого, что кашель все испортил. Наконец приступ кашля закончился, и он снова лег, чтобы вернуть обратно эти лица, и, хотя, они были смазанными, он видел достаточно, чтобы радость снова наполнила его тело, но тут он снова закашлялся и прекрасному зрелищу пришел конец. Он сел, оперевшись спиной о стену. Его тело по-прежнему звенело от радости. Он сиял, разглядывая становившееся все более испуганным лицо Капитана, внимавшего Комиссару, и то его выражение крайней ярости, когда он орал на двух провинившихся подчиненных.

Даже после того, как он открыл глаза, снова наткнувшись взглядом на трещины, покрывавшие серую стену, приятное чувство не оставляло его еще долгое время. Потом стены с их трещинами снова стали приближаться, увеличиваясь в размерах.

Он вскочил и заходил по камере. Он смотрел на ноги и на пол, аккуратно проходя от стены к двери (наступил на трещину – получи затрещину) и от двери обратно к стене. Какое-то время в его чувствах был полный провал, затем, постепенно, тело напряглось от злости. Он мельком взглянул в зеркало и продолжил свою осторожную прогулку из угла в угол. Глупая была игра. Вообще непонятно, зачем мы в нее играли. Скакали козлами по всей чертовой улице. Было весело? Хрен там.

Сев на койку, он закрыл руками глаза.

Та парочка копов выглядела донельзя обеспокоенными и напуганными, когда он ставил их на место, и видно было, как их трясло, когда они выходили из офиса Капитана, чью физиономию разрывала ярость, которую он на них выплеснул, а он провел прекрасный вечер в обществе Стейси и его семьи, прежде чем все это размыл свет, заставивший его встать и снова заходить по камере.

1, 2, 3, 4, 5, 6… дверь. 1, 2, 3, 4, 5, 6… стена. 1 и 2 и 3 и 4 и 5 и 6 и дверь – взгляд в маленькое окошко – никого, ничего, только стены и полы. 1 и 2 и 3 и 4 и 5 – шажок коротковат, продлевает финальный заход – и 6. Туда-сюда. Вперед-назад. Туда и обратно. Считаем чертовы шаги от злоебучей стены до блядской двери. Снова и снова. Смотрим, чтобы каждый шаг попадал в нужное место в каждом направлении. Будто след в след. Не отклоняемся. Одно и то же. Как и все остальное в этом месте. Капает на мозги. 1 шаг и 2 шага – тик и так. Туда и сюда, тик и так. Наступишь на трещину – получишь затрещину. Попляшут они у меня, когда я отсюда выберусь. Я им всем устрою танцы. Даже тому гондону, что мне руку сломал. Я и его когда-нибудь достану. Я ему, пидору, его дубинку вокруг башки намотаю. Не на того он, сука, прыгнул. И эти два долбоеба… Устрою так, что их попрут со службы. По-любому. Не с тем связались, мрази.

Резко остановившись, он уселся на краю койки, помедлив мгновение перед тем, как растянуться на ней и прикрыть рукой глаза. Ему пришлось подождать, пока его сердцебиение немного успокоится, чтобы не мешать формироваться образам.

Он с несколькими друзьями играл в мяч в переулке за высотками. К нему подошел Анджело с двумя старшими братьями и сказал, что должен с ним подраться. Ты чё? Я не хочу с тобой биться. Ты чё – с моим братухой зассал подраться? Не-а, не зассал. Просто не хочу. Аааа, ну ты и ссыкло. Боится драться с пацаном, который меньше его. Он меня старше. Ему 9. И чё? Все равно он меньше тебя. Эй, слышь. Ты просто зассал. Мамочкин сынок. Нифига подобного! Ха-ха-ха, он мамочкин сынок. Ха-ха-ха, он мамочкин сынок. НЕТ! Я НЕ МАМОЧКИН СЫНОК!

Скандируя, они сформировали кольцо, в центре которого стоял Анджело, а он пятился, повторяя, что не боится. Другие вталкивали его обратно в круг, а он снова пытался из него выбраться с красным лицом и наворачивающимися на глаза слезами. Анджело ему врезал, и он завопил и набросился на него, размахивая руками, с кулаками, сжатыми так сильно, что костяшки побелели. Анджело не смог противостоять такому внезапному напору. Анджело упал, а он обрушился на него с яростным криком. Его тут же оттащили в сторону, но он еще несколько секунд сопротивлялся. Потом он перестал сопротивляться сдерживающим его рукам и почувствовал себя слабым и почти счастливым оттого, что его скрутили. Так он и стоял какое-то время, пока два старших брата осматривали красные шишки на лице Анджело.

Вот, посмотри, что ты наделал. Ты ж ему фонарь поставил! Мы просто хотели, чтобы вы немного побоксировали. Тебе не нужно было бить его так сильно. Нельзя так бить того, кто меньше тебя. Он слышал голоса и насмешки,

но не понимал слов. Он вырвался и со слезами на глазах побежал домой. Он проскочил мимо открывшей дверь матери, забежал в свою комнату и упал на кровать. Его мать последовала за ним, села на кровать и, обняв, стала укачивать, слушая его всхлипывания. Все хорошо, сын. Не плачь. Мама здесь. Мама всегда будет с тобой.

Он убрал руку и позволил свету просочиться сквозь сомкнутые веки. Открыв глаза, он сел. Несколько минут смотрел перед собой, затем слегка улыбнулся. Вот не надо было им на меня наезжать. Они свое получили. Со мной лучше не связываться.

Улыбка становилась шире – пропорционально вздымавшемуся в нем воодушевлению. Затем он услышал лязг открывшейся двери и крик – время жрачки.

Он почти не замечал происходившего вокруг, бряцания металлических подносов, бормотания. Он понимал, что ест, но не чувствовал вкуса еды. Он оставался в столовой до последнего, наслаждаясь не едой, но ощущением внутри. Медленно добрел до своей камеры и сел на койку. Он слышал скрип закрывающейся двери и металлический лязг засова, но эти звуки его не беспокоили. Теперь у него было кое-что, чему можно порадоваться. Что-то вроде десерта. Он будет сидеть и наслаждаться предвкушением как можно дольше. Это радовало. Он ощутил эту радость на вкус. Он ждал и ждал. Острота радости и волнения была почти болезненной. И тем не менее он продолжал оттягивать удовольствие, ставшее почти критическим.

Он с наслаждением опустил голову на подушку и прикрыл глаза рукой.

Он стоял на углу, разглядывая проспект и улицу. Куда бы ему податься? Пожалуй, прогуляюсь по проспекту. Ваши документы, пожалуйста. Каски сияют от света уличных фонарей. (нет. нет.) Ты что тут забыл, приятель? Копы недобро ухмыляются. Ничего. Просто гуляю. Боюсь, я заблудился. Заблудился? Не вкручивай мне эту хрень. Вообще-то, так и есть. Я только что приехал в город и пошел прогуляться, а теперь не знаю, как добраться до моего отеля. Ты бы чего поинтереснее придумал, что ли. Документы давай – и к стене встань. Его грубо толкнули к стене. Знаете что, офицер. Я ничего противозаконного не сделал, и у вас нет прав так со мной обращаться. Серьезно? А мы тебе сейчас покажем, какие у нас права. Он прикрывает голову рукой. Ты спятил? Вы не имеет права. Я свои права знаю. Слышь, умник, ты делай, что сказано, или мы тебе башку проломим. Лучше вам меня больше не бить. Бить тебя? Да мы тебя сейчас убьем. Один из полицейских полез за оружием, и он, неожиданно для них, ударил их по вискам открытыми ладонями. Их каски громко звякнули от удара. Глаза их закатились, и пистолет выпал из руки копа. Он снова с силой столкнул их головами, потом снял с них каски и треснул их головами еще разок. Отступив назад, он спокойно наблюдал за тем, как их тела валятся на землю. Потом он положил копов в их патрульную машину и неспешно пошел дальше.

Да хахахахаха так вот с ними и надо. Интересно, что они подумают, когда очнутся. Спорю, что при следующей встрече связываться со мной они уже не рискнут. Огребли по полной. Поездка на метро в час пик. Утро. Настроение хреновое. Хреновые выходные. Люди напирают со всех сторон. Запахи газет, одежды, дыхания и тел. У двери стоит тетка с двумя баулами. Неухоженые волосы и потрепанная одежда. На одежде пятна, а на лице бородавки с растущими из них волосами. Кажется, она воняет. Старая бомжиха. Даже не подвинется, когда люди входят или выходят. Будто чертова подземка принадлежит ей одной. Придется мимо нее протискиваться. Она не маленькая. Толстая. Мерзкая. Надо было ей на ногу наступить. Пнуть по голени. Ему выходить, а она все еще там. Он пихает ее с силой. Она вылетает на платформу. Ударяется о колонну. Баулы выпадают из ее огрубевших рук, и их содержимое рассыпается по полу. Он улыбается,

когда видит, что она валится на пол, отлетев от колонны. Прикидывается, будто он об нее споткнулся. Наступает с силой на лодыжку. Падает коленом ей на живот и локтем на горло. Вставая, жестко отталкивается от ее груди и живота. Качает головой, будто извиняясь. Простите. А внутри весь светится от радости.

Когда коп выхватил из кобуры пистолет, он врезал ему ребром ладони по запястью и, продолжая движение, пнул второго в пах. Еще до того, как пистолет упал на землю, он добил первого копа ударом по шее, и тот рухнул, а за ним улегся и второй, в позе эмбриона, держась рукой за яйца. Пара приемов карате, и все кончилось. Не спеша он загрузил их в их же машину, полюбовался пару секунд, потом забрал их жетоны и оружие. Дойдя до угла, он выбросил их в канализацию. Довольно улыбаясь, он спокойно пошел прочь. Он лежал на своей койке с радостной ухмылкой. Интересно, как они все это будут объяснять Капитану? Да уж. Учитывая тот факт, что они не отвечали на вызовы по рации.

Причем это был всеобщая тревога. Перестрелка с подозреваемыми в ограблении, всего лишь в нескольких минутах оттуда, где сейчас валялись без сознания оба офицера полиции. Их экипаж вызывали снова и снова. Один офицер убит. Трое раненых. Нуждаемся в подкреплении! Повторяем. 1 убит. 3 раненых. Немедленно выезжайте на подмогу. Повторяем. Немедленно выезжайте. Прием. Ответьте срочно. Но они не слышали, потому что валялись в отключке в машине. Без жетонов и оружия, без сознания. Указания по рации разносились по всей улице. Когда их потом допрашивали, они зассали рассказать правду. В конце концов из них выжали признание, и, заикаясь и краснея, они раскололись, но им не поверили. Их унижали и презирали их братья-полицейские. Похороны героя-полицейского, погибшего той ночью, транслировали по ТВ и радио, и множество раз в течении того дня и несколько дней после этого, в новостях упоминались два офицера, находившихся всего в паре кварталов от места убийства в это же самое время и не отозвавшиеся на призывы о помощи. Их отстранили от дел и позволили подать в отставку. Их узнавали повсюду, где бы они ни появились. Молчание и отвращение встречали их дома по ночам и каждый раз, когда они пытались устроиться на работу. Их женам было стыдно появляться в магазинах. Их детям пришлось уйти из школ. Вскоре их семьи распались, не выдержав груза позора. Потом экс-копы исчезли, и о них все позабыли, пока разложившееся тело одного из них не было найдено на свалке.

Да, да. Крысы и черви пировали на нем по полной. Прекрасно. Прекрасно. Легкая улыбка осветила его лицо. Он был счастлив и доволен. Счастье можно было попробовать на вкус и покатать на языку. Можно было вдыхать и чувствовать его ласки. Он внимательно всмотрелся в гниющую плоть и изъеденные кости, погружаясь в экстаз. А с экстазом пришла короткая полудрема. Не сон, но приятная щекотка релаксации, в которую он с удовольствием погрузился. Однако, если задержаться в этом расслабленном состоянии надолго, можно лишить себя этой замечательной эйфории, а если он ее лишится, то, возможно, никогда не испытает снова. Он был слишком взволнован, чтобы лежать на койке. Он открыл глаза и направил себя к умывальнику, где несколько раз как следует сполоснул лицо холодной водой и протер глаза, чтобы они полностью открылись. Он с силой вытер лицо полотенцем, почувствовав зуд кожи. Оценил состояние прыща и вернулся на койку. Рука снова прикрывает глаза.

Когда коп достал оружие – и это после того, как он предупредил их, что является мастером по карате, – он ударил его по запястью, выбив пистолет из руки, и нанес удар кончиками пальцев в кадык второму полицейскому. После этого он достал кончиками пальцев первого и врезал второму по шее ребром ладони, а потом таким же ударом достал первого. После этого он пошел к телефону-автомату на углу, позвонил в газету, рассказал о произошедшем и попросил прислать репортера к месту событий. Лишившись сознания, они повалились на землю, и он забрал у них оружие. Довольно-таки быстро на место происшествия прибыли репортер и фотограф с камерой, после чего они позвонили в полицию. За несколько минут, прежде чем туда примчалось три патрульных машины, он вкратце рассказал о случившемся репортеру, пока фотограф делал свое дело. Когда прибыли другие офицеры полиции, включая сержанта и лейтенанта, ему пришлось отвечать на множество вопросов, заданных злобным тоном и со злобными лицами. Они были вне себя от ярости, скажет он позднее. С ним не слишком мягко обращались на пути в полицейский участок. Он сделал ремарку о том, что полицейские были вне себя от ярости во время интервью в офисе издателя, где он рассказывал журналисту и всем остальным, кто там был (издатель, главный редактор, ведущий адвокат по уголовным делам, представитель Американского союза защиты гражданских свобод и лидеры многих гражданских организаций), что его бы жестоко избили, если бы не появились репортеры и фотографы. Меня бы не удивило, если бы они не придумали какой-нибудь способ упечь меня в тюрьму надолго. Уж точно бы обвинили в попытке убийства и бог знает в чем еще.

В: Что заставило вас позвонить в газету, вместо того чтобы просто уйти оттуда?

О: Вообще-то я сделал этот звонок по нескольким причинам. Я боялся, что, если просто уйду оттуда, меня арестуют в какой-то другой момент и у меня не будет никаких способов защитить себя. Видите ли, там вообще не было свидетелей. Вот я и решил, что самым разумным будет позвонить в уважаемую газету, рассказать свою историю и попросить репортера быть в доступе, чтобы была возможность предотвратить то, что, скорее всего, и произошло бы, если бы репортера не оказалось на месте. Безусловно, присутствие фотографа добавило еще больше уверенности. Также мне не хотелось, чтобы эти так называемые офицеры полиции ушли от наказания. Они самым наглым образом превысили свои служебные полномочия, а это не просто неправильно, но опасно. Именно поэтому я и позвонил в вашу газету. Мне известно, что мистер Престон всегда заботился о соблюдении прав других граждан и что он также является честным и храбрым человеком.

В: Что именно заставило вас поступить так с этими полицейскими?

О: Думаю, мне просто осточертело их агрессивное поведение. Я разговаривал с ними очень вежливо, а они продолжали всячески унижать и оскорблять меня. На их вопросы я отвечал честно и прямо. Я их даже предупредил о том, что являюсь мастером боевых искусств и что они вынуждают меня защищаться. Затем, когда один из них достал оружие из кобуры, я решил, что не стану рисковать своей жизнью.

В: Каковы ваши планы?

О: Я выдвину против них обвинения. Я считаю неправильным агрессивное поведение в отношении кого бы то ни было. Я против того, чтобы уголовники свободно разгуливали по улицам, делая все, что им заблагорассудится. И я признателен силам правопорядка за то, что они защищают честных граждан. Но – и это огромное «Но» – я не считаю, что полицейским позволено вести себя как уголовникам. Нет ничего более опасного, чем безответственность властей (да, это неплохой пассаж).

В: Вы будете требовать у города компенсации за причиненный вам ущерб?

О: Нет. Определенно нет. И это то, что я бы хотел подчеркнуть. Я это не ради денег делаю. Конечно же, я, как и любой другой, не стал бы отказываться от денег (улыбается и кивает), но это все не ради денег. Я поступаю так потому, что считаю это своим долгом.

В: Какие еще у вас планы на ближайшее будущее?

О: Я планирую поработать с Доном и Стейси над тем, что, возможно, поможет предотвратить повторение подобных случаев в будущем. Я не думаю, что подобное можно искоренить полностью, но, возможно, мы сможем по крайней мере снизить количество таких случаев, и, поступая таким образом, мы сможем спасти чьи-то жизни. Жизни невинных людей. Впрочем, любая жизнь ценна.

Спасибо вам большое.

Было приятно с вами пообщаться.

А сколько еще удовольствия последует от судебного процесса, елозил он на кровати, испытывая нечто вроде эйфории. Нет, не просто удовольствия или даже экстаза. Чего-то грандиозного. Да, будет просто высшей точкой наслаждения уничтожить их на публичных слушаниях с присутствующими там журналистами, публикой, телеоператорами с ТВ и фоторепортерами из газет. И все они будут наблюдать за этим разгромом. Наблюдать и слушать.

Для начала в качестве свидетелей вызвали работников газеты. Первым вызвали оператора колл-центра, которая ответила на звонок и услышала про двух вырубленных копов. Она сказала, что переадресовала звонок редактору.

Редактор подтвердил, что он ответил на звонок и что ему вкратце поведали о случившемся и попросили прислать репортера.

Репортер свидетельствовал о том, что ему было рассказано, и о том, что он видел своими глазами.

Фотограф дал показания в том же ключе, после чего заверил подлинность сделанных им фотографий, и они были приобщены к делу в качестве улик.

Потом для дачи свидетельских показаний вызвали его, и он в точности воспроизвел цепь событий, которая привела их всех в зал суда. А после этого он самым потрясающим образом выставил адвоката защиты откровенным идиотом. Периодически представитель обвинения пытался запугать его, загнать в угол, шантажировать, унизить, а он просто и спокойно парировал его атаки. Стейси Лори, конечно же, множество раз заявлял протест, и его возражения поддерживались судом, но на самом деле в этом даже не было необходимости. Как ни пытался представитель обвинения дискредитировать его и его показания, он был непоколебим и ни разу не отступил от своих изначальных показаний. В конечном счете озлобленный и расстроенный обвинитель сдался. А он был великолепен в собственной защите.

Когда для дачи показаний были вызваны полицейские, он стал писать короткие записки и передавать их Стейси, указывая ему на нестыковки в их историях. Перекрестный допрос был жестким (все новостные медиа отметили его выдержку на суде, и в особенности – во время перекрестного допроса). Стейси за пять минут продемонстрировал всем то, что офицеры противоречат себе и друг другу в своих показаниях. Несколько раз публика хохотала так, что судье пришлось стучать молотком, призывая к спокойствию. Присяжным потребовалось всего полчаса, чтобы вынести вердикт. Было большим удовольствием наблюдать за выражением лиц офицеров, когда их признали виновными.

Это было грандиозно!

А на следующий день на первых полосах газет появились репортажи о том, как блестяще он выиграл суд, выставив дураком обвинителя, и о том, какое незабываемое впечатление он произвел на присяжных. Вышла даже передовица, прославляющая его мужественное противостояние властям во имя справедливости, а он смотрел за тем, как судьи входят в зал и рассаживаются. Вердикт передают клерку, а он передает его судье. Он наблюдает за вставшими подсудимыми. Он смотрел, и тепло разливалось по его телу, когда судья зачитывал приговор, а они серели, белели или зеленели, но это не имело значения – ему было хорошо; и он вежливо смотрел в лицо адвокату, защищавшему полицейских, абсолютно спокойный и расслабленный, и вскоре заметил, что адвокат видит в нем достойного соперника, а потом посыпались вопросы, но его уверенность в себе оставалась непоколебимой, а сам он пребывал в расслабленном состоянии, а судья лично поблагодарил его за то, что он довел это дело до суда, и выразил надежду, что граждане будут и впредь проявлять подобное мужество и следовать его примеру; и он услышал приглушенный всплеск брошенных в воду значков и пистолетов, и лицо Капитана было красным, когда он орал на этих двух офицеров, и он со Стейси и его женой сидели в гостиной, попивая бренди и разговаривая, и он почувствовал, как ребро его ладони врезается в шею копа, и услышал клацающий звук столкнувшихся шлемов, и он засовывает их в их же машину, и

звук барабана стиральной машины начал вмешиваться в радостные переживания, и он вскочил с койки и стал расхаживать по камере, но не так, как делал это прежде. Ушло напряжение, которое он чувствовал раньше. Его место заняла яркая радость, почти эйфория. Может, и не столь грандиозные ощущения, которые он испытал ранее, но тем не менее это были ощущения, близкие к эйфорическим.

Он не просто шагал, но расслабленно и с удовольствием передвигался от двери к стене, не считая шаги и не беспокоясь о том, как бы не наступить на трещину.

Он взглянул в зеркало на свой прыщ и легонько его коснулся. Прыщ вроде как увеличился слегка, и прикасаться к нему стало еще больнее, но это ничего не значило. Он пожал плечами и продолжил с удовольствием прогуливаться от двери к стене, не пытаясь при этом воссоздать образы, чтобы заново их прожить. Он просто вспоминал и наслаждался.

Впервые он побывал в полицейской машине, когда ему было восемь. Раздался звонок, его мать пошла открывать дверь, потом зашла в его комнату и сказала, что два копа хотят с ним поговорить. Внезапно он взмок. Он знал, зачем они пришли. Они пришли арестовать его за то, что он избил Анджело. Но у него всего лишь красная отметина была на щеке. Разве не так? Не вспомнить. Вроде бы. Не было времени рассмотреть. Быстро свалил оттуда. Они кричали что-то, а он бежал. Что-то случилось. Может, он ему голову повредил? Может, у него кровь пошла, когда он сбежал? Из носа или изо рта. А вдруг из глаз? Боже, пожалуйста, только не из глаз. Он не хотел его бить. Они его заставили. А вдруг копы будут его бить? Непременно изобьют. Потом увезут в тюрьму. Ему никогда больше не увидеть мамулю. Никогда.

Сын… сын (два громадных гиганта в синем стояли позади нее. Он дверей даже не видел. Они до потолка головами доставали. С того места, где он находился, даже лица их трудно было рассмотреть. Одна синева в дверях. А перед ними мамуля стоит. Почему она позволяет им забрать меня? Они же никогда больше не увидятся. никогда.). Сын. Офицеры хотят поговорить с тобой насчет той собаки, которая тебя вчера укусила…

Собака? Вчера? Вчера (он катался на роликах с друзьями по ухабистому тротуару. Они смеялись и кричали, раскатывая по кварталу, грохоча железными колесиками. Внезапно из какого-то двора выскочила маленькая черная собачонка и хватанула его за лодыжку (правую? левую??? ну да, за левую). Он завопил и расплакался, в то время как остальные ребята стали орать на пса, и из дома выскочила женщина, подзывая собаку и крича на ребят, чтобы они унялись, потому что пугают его, а он продолжал плакать, не чувствуя при этом боли и пребывая в том же истерическом состоянии, он долетел до дома, под крики женщины, которая хотела, чтобы он вернулся и она могла, осмотреть его ногу, но он рванул что есть дури и, когда долетел до дома, даже не остановился, чтобы снять с ног ролики, и прогромыхал ими по лестнице, цепляясь за перила, волоча и толкая свое тело три этажа вверх, пока не добрался до двери своей квартиры, и, вкатившись в нее, забарабанил по ней ладонями, крича мама, мама, а когда она открыла ему дверь, он упал на нее и она – с напряженным лицом – его подхватила, а он бился истерике, всхлипывал и плакал, не в состоянии объяснить ей, что случилось, сколько бы она его ни успокаивала, до тех пор, пока она не втащила его с трудом в его комнату, и, уложив в кровать, она стала гладить по голове и целовать его, а он вжимался лицом в ее бедро, обнимал ее, отчаянно прильнув к мамочке, и всхлипывания стали затихать, а она продолжала гладить его по голове, пока он не успокоился и не начал рассказывать о произошедшем, а потом она еще долго сидела и ждала, пока он достаточно не успокоится, чтобы можно было снять с него ролики и отвести в ванну, умыть его лицо холодной водой, расчесать его волосы, а потом отвести к доктору.

Он оставался спокоен до тех пор, пока доктор не сказал ему, что может быть немножко больно. Он молча смотрел на свою мать. Она держала его за руки и успокаивала, пока доктор обрабатывал рану. Все не так уж плохо, проблем у него не будет, но мне придется оповестить полицию, чтобы они проверили собаку на бешенство.

Когда они добрались до дома, она уложила его в постель, устроив поудобней, но паническое выражение не сходило с его лица. Когда его губы наконец перестали трястись, он спросил про бешенство. У меня бешенство как у того мальчика в кино, где ему потом в живот иголки втыкали? Нет. Нет. Не переживай, сынок. С тобою все будет хорошо, и она чувствовала его дрожь, когда укачивала его, как младенца, а в его голове закручивались подобно водовороту образы пенящихся ртов и длинных острых игл, вонзающихся в мягкую плоть живота.)

Они хотят знать, где живет та собака. Войдя в комнату, она села на край кровати, взяв его за руку. Пространства в комнате сразу стало больше, и теперь он мог разглядеть их лица. (Они пришли не за ним, а всего лишь по поводу собаки.) Копы и его мама поговорили с ним несколько минут, заверив его, что ничего плохого не сделают тете, которой принадлежала собака, и что они лишь хотят проверить собаку на бешенство.

Когда они выходили из парадной, он увидел небольшую кучку людей, стоявших у патрульной машины. Многие из его друзей были там. Они стояли и смотрели, как он идет к машине в сопровождении двух копов. Он чувствовал себя таким же огромным, как эти двое полицейских. Он знал, что никто из его друзей никогда не сидел в полицейской машине, и старался выглядеть максимально серьезно, шагая к ней, преодолевая желание помахать рукой своим друзьям, стараясь не нарушить ауру загадочности. Ему хотелось, чтобы эта прогулка до машины была не меньше, чем в милю, но патрульная машина стояла всего в нескольких метрах от дома.

Один из копов открыл ему дверь, и он залез на заднее сиденье. Он смотрел прямо перед собой, когда оба копа сели вперед, но слегка наклонил голову так, чтобы краем глаза можно было видеть стоявших с раскрытыми ртами зевак. Один из копов спросил адрес дома, где жила собака, и он объяснил. Машина тронулась, а он чувствовал взгляды и, как ему казалось, даже слышал голоса соседей.

И тут приступ паники едва не заставил его выпрыгнуть на ходу из машины. А вдруг они решат его обыскать? Вдруг найдут? Они могут его в тюрьму отправить. Могут его матери рассказать. Как ему от нее избавиться? Они могут заметить, если он попытается украдкой вытащить ее из кармана. Ну а если все-таки вытащит, то что будет с ней делать? Они продолжали с ним разговаривать. Говорили ему, что ему не стоит волноваться. Наверное, из-за выражения на его лице. Нельзя, чтобы они поняли. А может, они уже знают? Может, они заметили ее, когда они спускались с лестницы. Может, они вообще не за собакой едут. Туда полквартала всего ехать. Уже должны были добраться. Машина остановилась, и один из копов спросил его, в каком из домов жила собака. Ему хотелось закричать, что он сожалеет. Что он так больше не будет. Он просто смотрел непонимающим взглядом. Коп снова спросил, и он молча указал на дом пальцем. Один из копов вышел и направился к дому. Другой молча сидел на переднем сиденье, и он подумал, что все обойдется. Может, они ее вообще не заметили. Но копа так долго нет. Что, если ему придется идти в дом и они увидят ее в заднем кармане? Боже, пожалуйста, пусть они ее не заметят! Я буду хорошим. Я никогда больше так не буду. Ему показалось, что он намочил штаны.

И тут вышел коп с женщиной. Она держала на руках маленького песика. Он видел, как двигаются их губы и слышал голоса, но не разбирал, о чем они говорили. Он просто сидел, прямой как палка, на заднем сиденье, надеясь, что Бог его защитит. Коп сел в машину, и он разобрал, что она что-то говорит о собаке, которую напугал шум, – прости, мальчик – хорошая собака – хотела поймать мальчика…

Он едва дышал, пока они ехали полквартала до его дома. Копы остановили машину у его дома, и он вышел. К нему со всех сторон неслись его друзья. Орали. Спрашивали. Он хранил молчание до тех пор, пока копы не скрылись из виду. Потом забежал за угол. Друзья засыпали его вопросами. В этом нескончаемом ливне вопросов он едва успевал вставить слово там, слово здесь. И так рассказал всю историю. И история была понята. И всю дорогу у меня в заднем кармане была моя рогатка. Но они ее не заметили. Я был у них в руках, но смог уйти. Тупые копы. Круто!

И он встал на колени и выглянул из открытого окна. Бах. Бах. Получи. Грязные копы загнали его в ловушку на четвертом этаже, и в окно светили прожекторы. Чей-то голос из мегафона предлагал ему сдаться. Ты не уйдешь, левша. Пошел к черту, мусор. Бах. Бах. Вот тебе. Бах. И тут выстрел снайпера поражает его в плечо, и он падает на пол, зажимая рукой кровоточащую рану, и его мать вскакивает с кровати и бежит к нему. Что случилось, сынок? Что с тобой? И она склоняется над ним, но ему нужно прикончить еще кучу копов.

Черт. Жаль, что все это было не по-настоящему. Было бы неплохо пристрелить парочку на самом деле. (1, 2, 3, 4, 5, 6, дверь. 1, 2, 3, 4, 5, 6, стена.) Нахер шло бы все это. Полицейские и грабители. (найди точку, на которую ты наступал ранее, не пропусти ее. каждая нога ступает туда же, куда и до этого. иди по своим стопам. 1 и 2 и 3 и 4 и 5 и 6. кру-гом. 1 и 2 и 3 и 4 и 5 и 6. иногда 1 это 6, а 6 это 1. а 3 всегда 3. таким образом 5 то же самое, что 2 – нет. постой… посмотрим. 1 это 6. 2 это 5. 3 это 4. 4 это 3. 5 это 2. 6 это 1. и наоборот, но это и так наоборот. 1 к 3–6 к 4. и 4 к 6–3 к 1. идет вверх, идет вниз. середины нет. ну, может, за исключением 31/2 тут всегда одно и то же. да, точно. только 1/2, из 31/2 тождественно, все остальное идет вверх и катится вниз, вверх-вниз, хахахаха. будто трахаешься. вверх и вниз, вверх и вниз. блядство. В доме было три больших лестничных пролета. 6 малых. 8 ступеней в каждом из малых лестничных пролетов. Проходишь 8 ступеней в одном направлении. Небольшая площадка. Поворачиваешься и поднимаешься по еще 8 ступенькам в противоположном направлении на этаж. 5 дверей. 5 квартир. Потом обратно тем же путем к следующей площадке.

Противоположный шаг к следующей двери… Вот, бля. Злоебучие копы. Надо было им в рожи плюнуть. Он лежит на спине, прикрыв рукой глаза.

Мгла не рассеивалась. Или это свет просачивается сквозь его руку и закрытые веки? Нет, это не свет. Это только муть. Надо было начать охоту. Охоту на странного копа. Сыграть в новую игру: убить сраного копа. Два портрета с траурными лентами. Виновны. Жены рыдают. Матери их детей. Матери. Все матери. Все от них отвернулись. Отчаяние. Боль. Боль. Голодный младенец сосет высохшую грудь. Распухшие животы. Отчаяние. Безысходность. Только смерть. Пистолет. Таблетки. Нет. Веревка. Опрокинутый стул. Медленно. Агонизируя. Очень медленно. Боль. Да, боль. Медленно синея. Очень медленно. Язык распухает, как животы голодных младенцев. Глаза вылезают из глазниц. Булькающий звук. Очень медленно. Кровь. Очень, очень медленно. Немного сна,

потом чуток бодрствования.

Потом провал в умиротворяющее пространство между ними.

Мэри подрабатывала нянькой по субботам. После того, как хозяева уходили, он к ней присоединялся. Они сидели на софе. Боялись измять кровать. Не очень-то понимали, что надо делать. Поцеловавшись с ней какое-то время, он засовывал палец в ее киску. А она расстегивала ему ширинку и играла с его членом. И так они могли часами сидеть – с его пальцем у нее в трусишках и ее рукой на его дружке. Иногда он нагибал ее голову вниз, и она брала его в рот. А в другие разы он ставил ее на колени перед собой, и засовывал свой член ей в рот. И так проходила очередная суббота – ее рука на его члене, его палец у нее в киске и периодически его член у нее во рту.

Потом он мыл руки и уходил до того, как хозяева возвращались, и каждый раз, приходя домой, боялся, что его мать может унюхать запах, исходящий от его руки.

* * *

О: Когда они сказали мне, чтобы я встал лицом к стене, я отказался подчиниться и сказал, что они не имеют права обыскивать меня без ордера. Именно тогда они швырнули меня так, что меня буквально отбросило от стены.

Надо было с этими гондонами сыграть в вонючий палец. Отобрать их чертовы стволы и засунуть им в задницы. Мудачье тупое.

Никто не слышал выстрела из-за шума проезжающих грузовиков, машин и громыхающих тележек. Женщина свалилась замертво под козырьком у входа в кинотеатр. Люди увидели это и поспешили на помощь. Приехала скорая, потом полиция. Женщину застрелили из винтовки 22 калибра. Вскоре весь квартал кишмя кишел копами в форме и штатском. Он был в своей комнате, когда к ним зашли двое. Они сказали, что обыскивают район, ищут оружие, потому что женщина была застрелена. Они зашли в его комнату и увидели игрушечное ружье. Он взвел его, нажал на курок. Раздался щелчок. Он смотрел на них, пока они внимательно, целую минуту, изучали ружье. Потом они так же тщательно осмотрели его пневматический пистолет.

Когда они ушли, мать рассказала о том, что случилось. Он тут же схватил свой пневматический пистолет и рванул вниз по лестнице. Он встретился со своими друзьями в переулке за многоквартирными домами. Они осторожно, оглядываясь по сторонам, продвигались вперед. Они видели копов на крышах и старались держаться в тени. Это была лучшая игра в полицейских и грабителей, какую только можно было себе представить. Обычная кучка Шерлоков Холмсов. (тупой коппер – полупокер). Вроде того еблана, что мне руку сломал. Забрать бы у него эту чертову дубинку и запихнуть ему в жопу. Так, чтобы она изо рта у него вылезла. Не удивительно, что судьи одеваются в черное. Скорбят, видимо. Мудачье. Интересно, что с тем пацаном случилось, который эту бабу застрелил. Говорят, он в козырек над входом целил. Хотел шмальнуть по фонарям, но промазал. Он не мог поверить, что пацан стрелял из своего дома в трех кварталах отсюда. Не знал, что пуля могла так далеко долететь – о, черт! Да и кому не похеру? Наверняка она была той еще стервой.

Нет. Об этом лучше не думать. Хреновая мысль. Какая вонь. Как бы от нее избавиться? Может, встать и пройтись? Нет настроения. Хорошо вот так вот просто тупить. Но вонь чувствуется. Может, время пожрать или что там еще? Может, сейчас дверь с лязгом распахнется. С, ССВ, СВ, ВСВ, В. Приходи-ка, Мэри, с гусем, поебёмся и закусим. Беседочный узел, колышка, мертвый узел. Вышибли из бойскаутов за то, что ел печеньку. Едет Мэри в Катманду, везет туда свою манду. Нахуй. У Мэри была отличная узкая пизденка. Интересно, какая она сейчас? Так-то лучше. Славная тугая пизденка. Стояк. Такой, что больно. Надо что-то сделать. У Мэри была хорошая узкая щелка. Интересно, узнал бы я ее, если бы мы встретились сейчас? Помню, она была ничего. Слишком молодая для ебли. Не хотелось в тюрьму. Мэри и ее узенькая писька. Как там звали ту шаболду? Хорошо, что она целкой была. Да. Целка запах фильтрует. Удерживает. Провиденс. Звучит хорошо. Провиденс. Ему было 15, и он снова убежал из дома. В этот раз он нашел работу на нефтеналивной барже. Дело было во время войны, поэтому много вопросов ему не задавали. Все, что они хотели знать, это можешь ли ты работать. Они пришвартовались в Провиденсе, и он с другим палубным матросом получили увольнительную и рванули в город. Погуляли немного, потом пошли в кино. Большой был кинотеатр. Без понятия, что за кино было. Вышли оттуда и снова пошли гулять. В парке познакомились с девчонкой. Они гуляли, болтали, а Том предложил зайти за маленький домик. Том пошел с ней первым, а он остался ждать. Потом он вышел и сказал, что его очередь. Он поцеловал ее и пощупал ее грудь, желая намного большего, но понятия не имея, что и как делать. Он был слегка напуган болезненным стояком. Потом они уже вдвоем щупали и тискали ее, пока им это не надоело, но зайти дальше они боялись. В итоге они пошли в сторону автобусной остановки, чтобы вернуться на баржу. Они не знали, в какую сторону идти, и девчонка пошла с ними, чтобы показать дорогу. Они шли по темной узкой улице. Внезапно рядом с ними резко затормозила машина, из которой выскочили двое мужчин и, схватив их, стали запихивать на заднее сиденье. Один из мужчин крепко держал его, а он трясся. Он попытался спросить, что происходит, но не смог выговорить ни слова от страха. Мужчины показали им жетоны, сказав, что они из полиции. Они сказали ему, чтобы он зря не дергался и что они лишь хотят проверить девчонку. Мы думаем, что она сбежала из дома. В участок они ехали в тишине. Девчонку увели в одну комнату (так он и не узнал ее имени), а их в другую. Их заставили вывернуть карманы, и их содержимое поместили в конверты. Потом их раздельно допросили. Откуда они приехали, что он делал в городе и тому подобное. Его спросили, что он делал с девушкой.

Ничего. Она показывала нам дорогу до автобусной остановки.

Вас задержали в два часа ночи. Чем вы занимались?

Мы просто гуляли. Сходили в кино и пошли прогуляться.

С девчонкой?

Какое-то время гуляли и с ней.

Ты мне тут херню не вкручивай, щенок. Я знаю, что ты сделал. Твой приятель нам все рассказал. Вы с ней по очереди развлекались. Так ведь?

Он чуть не расплакался от страха. Попытался что-то сказать, но начал заикаться. Он знал, что не прав, и от стыда не мог найти в себе сил что-либо сказать. Он просто кивнул. Меня тошнит от таких вот мразей.

Я лично прослежу за тем, чтобы вы за это не меньше чем на двадцатку присели.

Глаза его наполнились слезами, но он не мог позволить им этого увидеть. Он думал о матери. Что она скажет? Двадцать лет. Что будет с его матерью? Он даже не замечал, что с него снимают ремень и вытаскивают шнурки из его ботинок. Его оцепенение начало проходить только тогда, когда он услышал лязг закрывшейся в его камеру двери.

Он сел на железную скамью, которая являлась также и кроватью. Он посмотрел в зарешеченное окно на стене напротив его камеры и смог разглядеть слабый отблеск уличного фонаря. Он смотрел на решетку долгие, долгие минуты. Что скажет его мать? Двадцать лет. Слезы наконец покатились по его щекам. Он не стал их вытирать. Он их не чувствовал. Он смотрел на решетку, роняя слезы, пытаясь представить, каково это – провести двадцать лет в заключении. Казалось, он живет уже так долго, и при этом ему всего 15. Он отчаянно пытался вообразить эти двадцать лет, но у него не получалось. Это была целая вечность. Вскоре он бросил эти попытки, поскольку его силы окончательно иссякли. Он сидел, понурив голову, глядя в темнеющий от капающих слез пол. Он понимал, что плачет, но не видел смысла останавливать себя. Он был один. Совсем. И так же, как текли слезы из его глаз, из его тела вытекала энергия. Он медленно, не осознавая того, лег на бок на шконку и уснул.

Он с трудом разлепил глаза, пробужденный светом из окна напротив его камеры. Когда глаза привыкли к свету, он ощутил пронизывающий все тело холод. Стальная шконка была такой же холодной, как глыба льда. Он сел, надеясь, что это всего лишь сон, но правду отрицать было невозможно. Он сидел на железной койке, а на двери была решетка. И это было так же реально, как и бивший в окно свет. Он сел.

Потом пришел надзиратель, выдавший ему небольшой бутерброд с сыром и жестяную кружку с черным кофе. Он взял их и, поставив на кровать, долго на них смотрел. Хлеб был черствым, так же как и сыр. Он взял кружку в руки, пытаясь их согреть, раздумывая, пить ли ему кофе. Прежде ему не доводилось пить кофе, за исключением нескольких капель, добавленных в его молоко в качестве угощения. Он согрел руки и растер ими свое тело. Потом снова погрел их о кружку. Не понимая зачем, он заставил себя съесть черствый сэндвич. Не из-за того, что был голоден, а скорее по привычке. Приложился к кофе. Кофе на вкус был как микстура. Он сделал несколько глотков и остановился, продолжая греть руки о кружку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.