Александр Гофштейн
Опыты литературной инженерии. Книга 1

© Александр Гофштейн, 2021

© Общенациональная ассоциация молодых музыкантов, поэтов и прозаиков, 2021

162 Веры Савенко

Провинциальная газета не живет, а выживает. Если случайно и встречается что-то, достойное печати, то крайне редко. Криминальная хроника однообразна, как зубная боль: Иванов украл у Петровой курицу, которую затем пропил; водитель Сидоров обругал постового милиционера «КРС» – «крупным рогатым скотом», за что был привлечен к административной ответственности; на турбазе «Горные вершины» туристы отравились некачественным пловом, идет расследование.

Производственная тема убога по определению. Сельское хозяйство, особенно животноводство, не вызывает у читателя приятных эмоций. Театральные будни хмуры. Международные события, содранные с телетайпа, уже читаны со страниц центральных газет. Что же остается? Остаются публикации недреманных внештатных корреспондентов, которые точно знают расценки за строку, в зависимости от того, на какой полосе печатают их материал.

Один такой рукописец по имени Веня прочно прикипел к разделу «туризм и живая природа». В прошлом году с его легкой руки читатели узнали о случайной находке на свежей пашне позеленевшего черепа динозавра. Через неделю, правда, выяснилось, что динозавр при жизни был простой лошадью. Но это не охладило Веню, а, наоборот, вдохновило на новые открытия и творческий взлет. Он засылал в редакцию вымышленные письма «от групп туристов», которые своими глазами (8 пар глаз!) видели на плато Бермамыт снежного человека. Снежный человек, как и ожидалось, на поверку оказался местным чабаном. Потом совсем другие «туристы» сообщили, что на снегу, под скалами, в верховье реки Теберды, обнаружились следы давно выбитого на Кавказе снежного барса. Проверять этот удивительный факт никто не стал, так как неделю подряд не прекращались жуткие снегопады. Леопард так и остался на совести «туристов».

Когда изумленные читатели узнали из газеты, что на высокогорных пастбищах регулярно похищает овец огромный хищный змей, телефоны редакции раскалились добела. Народ-то, по наивности своей, до сего часа был убежден, что змей действует с наглым размахом вовсе не один и имеет как биологическая особь минимум две ноги. Редакции пришлось вносить коррективы в последующие материалы о прожорливом монстре.

Однако газета худо-бедно раскупалась. И привычно шла по подписке, имея вкладку с телевизионной программой на предстоящую неделю и раздел бесплатных объявлений.

Веня также привычно получал гонорары в кассе редакции, слыл газетным благодетелем и любимцем главного редактора. Ответственный секретарь, по распоряжению «сверху», в каждом номере оставлял местечко на четвертой полосе для опусов Вени, которые тот шлепал, как блины. Природа, как известно, на выдумки неистощима. И хорошо, что Веня специализировался именно на природе. В самой далекой перспективе за подвал четвертой полосы провинциальной газеты можно было не беспокоиться. Пока Веня жив.

Одно раздражало Веню: гонорары с четвертой полосы были самыми скромными. Приходилось брать если не уменьем, так числом, то есть количеством строк.

Очередной шедевр Веня сотворил, описав чудеса открытой им и его знакомыми пацанами пещеры, в районе станицы Исправной. Читатели тряслись от ужаса над сообщением о кошмарных лабиринтах и бездонных колодцах; изумлялись сладкоречивости Вени, когда он повествовал о гигантских залах, подземных красотах и чудесах, и недоумевали: как такие крупные объекты умудрялись скрываться от человеческих глаз на протяжении целых тысячелетий и при этом располагались во вполне обитаемой зоне.

Войдя в раж, Веня не поскупился и на статистику: пещера «по Вене» имела протяженность более девятисот метров. Залы в ней достигали сорока метров в поперечнике, а подземную реку невозможно было преодолеть из-за смертоносного течения. Пещера описывалась Веней столь красочно, что молва о ней докатилась до самой столицы. Удержаться от посещения такого природного феномена было совершенно невозможно. И одно из авторитетнейших центральных издательств занялось снаряжением экспедиции.

Вынужден напомнить, что динозавра (Dinosaurus) обратил в лошадь (Equuscaballuscaballus) раздраженный эксперт ставропольского краеведческого музея. Опознал чабана (Homopastoralis) в снежном человеке (Yeti) усталый от текучки участковый оперуполномоченный. Про леопарда вы уже все знаете. А история со змеем сошла Вене с рук потому, что задерганный ответственный секретарь редакции вовремя не распознал крайнего скудоумия в материале, подписанном им в печать. Ответсекретарю, конечно же, досталось на орехи!

По следам Вениной «поэмы» о новой пещере собралась выступить экспедиция из четырех человек. В предвкушении встречи с неведомыми чудесами природы во всеоружии был знаменитый фотокорреспондент того самого центрального издательства. Гида предоставила городская станция детского и юношеского туризма – энергичную девушку, Веру Савенко, ростом 165 см. Прошу рост Веры запомнить, так как в недалеком будущем это окажется очень важным. Вера была прямым подельником Вени по странствиям в природной среде и коллегой по внештатному журналистскому цеху.

Редактор искренне желал Вене прославиться, для чего, по его мнению, появился просто замечательный повод. Он предложил Вене возглавить экспедицию. Но Веня участвовать в кампании отказался по уважительной причине, продемонстрировав сердобольному редактору флюс величиной с кулак.

Пещера нашлась легко, спасибо Вене. Фотокорреспондент проверил вооружение. Вера зажгла лампу, укрепленную на каске. Сопровождающие – два спелеолога-спасателя— набрали воздух в грудь перед решительным броском в преисподнюю.

От самого входа в пещеру все пошло наперекосяк. Веня обещал гладкое ложе высохшего ручья. На деле оказалось, что некое подобие ложа есть, но обильно присыпанное овечьим горошком, что не было отмечено Веней в его корреспонденции. Это вызвало недовольство столичного представителя. По следам овечьих посещений ему пришлось ползти, прикрывая драгоценную аппаратуру собственным телом. К такому испытанию гость оказался, скажем прямо, не совсем готов. Гид полз впереди, равномерно чихая и поднимая клубы пыли. Видавший виды фотокор размышлял о необъяснимом поведении овец, которые с очевидной конспиративной целью проникали зачем-то вглубь недр планеты на пятьдесят и более метров.

После соприкосновения с не очень чистым полом пещеры руки участников беспримерного похода нуждались в срочном омовении. Все нетерпеливо ожидали «стремительную реку с кристальной водой», чтобы смыть навоз и увлажнить пропыленное горло. Жалкий ручеек, который сочился скользким червячком в илистом окаймлении, сначала проигнорировали. Потом запоздало спохватились.

Далее, уже вопреки опусу Вени, вместо колодца, на дне которого раскинулось прекрасное озеро, обнаружилась грязная лужица в неком углублении, его можно было признать колодцем лишь при наличии богатейшего воображения. Кое-как ополоснули руки в луже, пить из нее никому не захотелось.

Фотокорреспондент, протерев в очередной раз импортную оптику замшевой салфеткой, досадливо крякнул и попросил гида позировать ему в профиль на фоне незначительной кальцитовой завитушки, выданной неуемным Веней за «роскошную гирлянду сталактитов». Если не забыть, что «озеро» встретилось на пути гораздо раньше предсказанного времени, то можно было бы еще надеяться, что это ошибка экспедиции. Однако через десять минут передвижения на четвереньках от «озера» вглубь «гигантской» пещеры фотокорреспондент уперся стволом телеобъектива в тупик. Пещера бесславно закончилась. Второго хода, который мог бы оправдать Веню, просто не было. Вся пещера представляла собой непрезентабельную каменную кишку, где добычи для столичного мастера оказалось даже меньше, чем на заброшенной овечьей ферме.

Никто не мог предположить такого печального исхода. Спелеологов, сопровождающих знаменитого фотокора, более всего возмутила цифра «девятьсот», или что-то вроде этого, упомянутая затейником Веней в его статье. Рулетку, естественно, никто захватить в поход не догадался. Беспощадный взгляд мэтра наткнулся на гида – Веру Савенко, которая до сей минуты ни словом не обмолвилась о беспардонном вранье обожаемого редактором Вени.

– Какой у тебя рост? – мрачно спросило светило Веру.

– Метр шестьдесят пять, – ответила наивная Вера, пока не догадываясь, к чему клонит коварный варяг.

– Сейчас мы будем тобой мерить пещеру, – развеял москвич ее смутную надежду на безнаказанность. – Ты будешь ложиться и вставать, а я черточками на полу буду отмечать число твоих распластываний. Не думаю, что ты утомишься. По-моему, в этой жалкой пещере нет и половины того, что написано в вашей распрекрасной газете! Ну, начали!

От тупика до выхода Вере пришлось приложиться животом к полу пещеры ровно 162 раза. Перед самым выходом на поверхность фотокор сам неудачно наклонился, вывалял кое в чём свой драгоценный фотоаппарат и остальные части столичного тела, остававшиеся до этого эпизода относительно чистыми.

– «Никон»! – возопил он так, что пещера эхом троекратно повторила за ним этот вопль. – Я пущу по миру этого мерзавца-лжеинформатора! Он мне заплатит и за загубленную технику, и за моральный ущерб! Я заставлю его есть овечьи какашки целый месяц взамен христианского поста! Он будет пить из той самой лужи, которую он обозвал «чарующим подземным озером»! Я точно знаю, куда я пошлю вашего редактора при ближайшей встрече!

На поверхности удрученный корреспондент вытер перепачканные руки о траву, достал записную книжку и авторучку и, старательно умножив в столбик одни цифры на другие, сообщил экспедиции:

– Двести шестьдесят семь метров и тридцать сантиметров. Или сто шестьдесят две Веры. Это значит, – продолжил безжалостный москвич, – что ваша газета врет более чем в три раза от действительности. Я этого так не оставлю…

И удачно скаламбурил:

– Не видать вам больше веры!

Рабочий день почти закончился. Секретарь редактора уже укладывала в сумочку губную помаду и пудреницу, когда на ковровую дорожку приемной ступил измызганный ботинок столичного фотокора. Москвич величественным жестом усадил подпрыгнувшую в кресле секретаршу и резко распахнул дверь кабинета редактора. Дверь так и осталась гостеприимно раскрытой, чего редактор никогда не допускал. На крики московской особы в коридор, поближе к приемной, стали подбираться засидевшиеся сотрудники. Секретарша поспешила к двери шефа, из проема которой было хорошо слышно, как гость методично вдалбливает хозяину азбучные истины:

– Информация – это сообщение читателю …

Секретарь тактично прикрыла дверь, и любопытствующие с сожалением ретировались из коридора.

В кабинете редактора баталия только начиналась. До этого была обычная артподготовка. Опытный в публичных скандалах пришелец уже оседлал ситуацию. Еще в начале атаки он оторвал пуговицу от редакторского пиджака и забросил ее под стол. Такой неожиданный дебют дезориентировал хозяина кабинета и сразу поставил его в невыгодное положение обороняющегося. Оторванная пуговица постоянно сбивала редактора с мысли – он непроизвольно косился под стол, что отвлекало от сути проблемы и мешало сосредоточиться. К тому же от гостя совершенно неприлично веяло овечьим пометом, что, в свою очередь, вносило диссонанс в солидную атмосферу редакторского кабинета, придавало ей плебейство и неприличный склочный нюанс. К миттельшпилю высокий гость уже успел пригрозить редактору кучей неприятностей и потерей рабочего места.

– Вы фальсификатор, – бушевал расходившийся москвич, притопывая грязным ботинком, – вы публицистический отступник!

Редактор согласно кивал, так как ничего другого ему не оставалось. За москалем определенно скрывалась некая мохнатая лапа, иначе он бы не смог позволить себе такого хамского напора! На золотистом паласе – гордости редактора – все отчетливее проступали свежие коричневые пятна, о природе которых можно было не догадываться.

– Ваш корреспондент – дерьмо! – орал фотокор, пытаясь дотянуться до пиджака редактора за очередной добычей. – Гоните его в шею, если не хотите, чтобы в шею погнали вас! Виданное ли дело – меньше тридцати процентов правды! Бесстыдное вранье! Я скажу, кому следует! И вы еще смеете платить ему гонорары! Вы вышвыриваете государственные деньги на ветер! Вы – растратчик! Пещера, ха-ха: сто шестьдесят две Веры Савенко! Аппендикс, червеобразный отросток паршивой овцы эта ваша пещера! Рудимент! Я еще вчера должен был быть в Сингапуре! А из-за вашей вшивой «пещеры»… Вы еще ответите! И перед законом тоже!

Редактор трясущимися руками налил из пластиковой бутылки газированной воды «Архыз». Сначала выпил сам, потом, запоздало спохватившись, предложил гостю. Тот брезгливо отмахнулся и чуть спокойнее заметил:

– Благодарите бога, что мой «Никон» остался цел! Если бы (а это казенная машина) с ним что-нибудь случилось, подлетел бы этот ваш борзописец на тридцать тысяч долларов!

Когда выдохшийся столичный гость покинул кабинет, редактор трясущимся пальцем ткнул в кнопку вызова секретаря. Секретарь вошла в кабинет на подгибающихся ногах, на выходе чужеземец именно ей, а не редактору, зачем-то пригрозил кулаком.

– Немедленно найдите Веню, – одними губами, почти беззвучно пролепетал редактор.

– Хорошо, он еще у фотографов, – так же беззвучно ответила секретарь и приведением выделилась в коридор.

Веня предстал перед редакторским столом и не увидел шефа. Редактор ползал в мрачном подполье, разыскивая драгоценную пуговицу. Найдя злосчастный объект, он взгромоздился на кресло с высокой спинкой, откинулся, перевел дух и задал Вене неожиданный вопрос:

– А где флюс?

– Съел, – недрогнувшим голосом ответил любимец Веня.

– Что значит – «съел»? – изумился редактор.

– Это слива была, то есть, абрикос, – начал оправдываться Веня. – Ну, как я мог с ними поехать, когда я там кое-что преувеличил!

– Преувеличил? – взвился над столом редактор. – Преувеличил? Наврал тридцать три короба и это ты теперь называешь «преувеличил»? Если я останусь на этой должности, то это будет чудо, а не твоя заслуга! Ты ославил меня, ты меня предал с потрохами! А твой поганый змей-овцеед? Как ты смог додуматься до такой чуши? Я ответ-секретарю выговор впаял из-за тебя! Невинному человеку! Что ты там наплел про снежного человека? Отвечай! Молчишь, ренегат? Я прикажу бухгалтеру подсчитать все выплаты, все нечестиво заработанные тобой деньги. Я прикажу ей сделать начет. Ты вернешь редакции все до копейки! Меня под суд отдадут по твоей милости! Иди, Веня, прочь с моих глаз. Иди с богом! Твое счастье, что у меня сейчас нет сил, а то я перегрыз бы тебе горло собственными зубами! Освободи газету от своего присутствия, займись чем-нибудь общественно безвредным, например, разведением кроликов. Ступай, Венечка, не то меня от твоей персоны сейчас Кондрашка хватит!

Запоздалые сотрудники, робко сгрудившись в конце коридора, провожали уходящего Веню сочувствующими взглядами. Если бы в этом провинциальном городе был свой живописец-бытописатель, он назвал бы эту душераздирающую сцену «Конец четвертой полосы». Циник-фотограф с немецкой фамилией Фицнер, высунув из своей темной каморки лицо с вечно прищуренными глазами, кратко подвел итог:

– Аллес капут!

Но вслух он произнес это по-русски и одним емким словом.

2012, май

То ли это был клен, то ли ясень – особого значения не имело. Он поудобнее устроился на ветке, которую вполне обоснованно считал своей, и прислушался. Время было еще далеко не позднее – в самый раз для начала. Но он вполне обоснованно числил себя бывалым и без особой надобности не суетился. Те, кто помоложе, вот-вот начнут. Пусть поорут, пусть осипнут. Процесс, бесспорно, тоже важен. Но предпочтительнее все-таки результат.

Неподалеку проходила асфальтированная дорога, в объезд жилого микрорайона. То, что по ней проезжало, не доставляло особого беспокойства: так себе – легковушки. Правда, напомнил он себе, что-то в последнее время их стало чересчур много. Это заключение тоже было вполне обоснованно.

Ага, в дальней части лесочка начал первый. Определенно слабак! Из молодых и ранних. Не то курица-несушка на сносях, не то подвыпивший голубь. Сущий примитив. Три хриплых крика совы, два крикливых хрипа коростеля и невыразительный клекот захлебнувшейся в луже вороны. На этот примитивный коктейль вряд ли положительно среагирует даже воробьиха. Вот робко начал второй. Безусловно с комплексом неполноценности. Неуверенный, пришибленный, напуганный ролью, которую пытается на себя примерить. Пищи, пищи, дорогой! Пугай комаров и лягушек!

А вот вам – я! Посвистел исключительно для разминки. Совсем слегка, с полтора десятка разочков. Но свист мощный, упругий, дальнобойный. Что, затихли, прижухли, соколы? Ладно, помолчим еще немножко. Наш час еще не пробил. Мамзели только-только начали прихорашиваться к вечернему выходу. Зачем зря расходовать ценный порох?

Кто это там посвистывает на востоке? Вроде старый знакомый. Еще по прошлому лету. Ну, этот тоже не полновесный конкурент. Правда, если честно, как на рыцарском турнире, малый он не совсем чтобы промах. Вполне, скажу вам, обоснованно. Умен, учен. Это вот его: «тьох-тьох-фьюить-фьюить-тра-та-та-та-фьюить…» Неплохо, отнюдь. В нашей среде, опять же, если честно, таких молодцов днем с огнем, как говорится… Но не конкурент. Дыхание не поставлено, настоящей школы не чувствуется. Разумеется, имеются, так сказать, задатки. Талант не отнять, усидчивость. Но, кроме хорошей ветки, нужен хороший тембр, а при личном знакомстве еще и поза. Ладно, пусть его! Далеко и не опасно. Мы тут в своем кишлаке как-нибудь и без него разберемся!

Не скажу, что с машинами прямо-таки беда, но отчасти все же нервируют. В смысле не эпизодического проезда, а в смысле неотрегулированности охранной сигнализации. Мне отсюда хорошо видна вон та синяя, у девятиэтажки. Владелец у нее, по всем признакам, личность глубоко ущербная и неадекватная. Сколько там у них стоит загрубить чувствительность электроники, не знаю. Да потрать ты, сукин сын, энное число дензнаков, и сам будешь спать спокойно, и соседи от тебя отдохнут! Тут промчится кое-что потяжелее, сразу же синяя на всех четырех колесах подпрыгивает. И визжит поросенком, воет мартовским котом! А во дворе, обратите внимание, конец мая! Заявление вполне обоснованное.

Таких автовладельцев я считаю абсолютно аморальными типами. Если у тебя стоит импортная сигнализация, это не повод для того, чтобы демонстрировать ее вокальные данные на весь микрорайон. Я был удивлен и совершенно сбит с толку, когда обнаружил, что некоторые из наших, разумеется, женского пола, слетались поближе, чтобы, так сказать, «усладить слух», помлеть около вот такого синего чудовища! Извращенки! Настоящая естественная лирика несовместима с «тяжелым роком», тем более механическим, «фанерным». Так нет же, слушают и даже хвалят! Тьфу!

Ну-ка, пора, пора прочистить горлышко. Вот вам, ребята. Четыре минуты, как по хронометру, и не одного повтора! Затихли ближние оба. Дальний сделал вид, что страдает врожденной глухотой. Знаем мы эти штучки! А вот сейчас только свист без малейшего намека на плебейское прищелкивание. Работаем исключительно на продолжительность импульса и на амплитуду! Охо-хо: синяя пробудилась. Знать, и ее взяло за печенки! Теперь надо переждать, когда у нее закончится программа экстренного реагирования на угон. А это минуты три, не меньше.

Тем временем оглядимся. Что там мельтешит справа? Две подружки-худышки. Комарик в этом году пока не пошел в полную силу. Не отъелись девушки, не набрали форму. Ну, это дело наживное, на яйценоскость прямого влияния не оказывает. Я не против закрутить роман и на троих … А что, даже пикантно!

Что я вижу? Слушают сигнализацию! Делятся впечатлением, обсуждают!.. Что тут обсуждать, драгоценные вы мои? Где предмет обсуждения? И это при живом-то барде? Стыдобища!

Хорошо же, вот-вот эта монстера сдохнет, иначе ее аккумулятору капут. Тогда я вам покажу класс. Приобщу, так сказать, к бессмертному искусству! Вы что, думаете, на зимовке в Африке мы мух ловили? Нет, совершенствовали вокал, оттачивали мастерство, занимались до седьмого пота, чтобы вот здесь, на окраине микрорайона… Ну, это, естественно, касается мастеров и трудоголиков. Народ попроще вон там, в сырых кустах, покрякивает сырыми голосами. Все, замолкла железная шарманка! Внимание, начали!

Удобнее начинать со свиста. Это классика. Пробивает листву, хвою и даже мох на лесной подстилке. Теперь звонкий щебет. Не путайте с воробьиным кряхтеньем и чириканьем! Оба мы, как говорят, учились петь. Только один на стационаре, другой на заочном отделении консерватории. Сами судите, кто где. Именно звонкий щебет, со скрытыми на втором плане колокольчиками. Искорки серебра добавить в конце, не забыть. Оно особенно впечатляет. Ну, красавицы, каково? Настоящий мужик – он и в Африке настоящий мужик! Опоет, охмурит, заворожит! Давайте, перескакивайте поближе! К нашему, так сказать, шалашу. Что моя песня? Смесь искренности и коварства. Как, впрочем, и все любовные песни, что вполне обоснованно.

За что нас чтут, за что уважают и превозносят? А вот за это: слушайте! И вот за это! Нет, это далеко не конец, это, в нашей терминологии, только распев. Что мне темный лес, что мне синяя колымага с ее децибелами, что мне паршивый грузовик (черт его сюда занес!) со строительной арматурой? Вот оно – огромное закатное солнце, вот они – фиолетовые фонтаны вечерних облаков, вот оно – небо без конца и без края! А вы говорите: соловьи! Это надо все оптом собрать, соединить, гармонизировать и подать так, чтобы вы, слушая меня, плакали, как будто вам открылась истина в последней инстанции, и вы готовы всех любить отчаянной соловьиной любовью! Ближе ко мне, девочки, еще ближе! Я вам не какой-нибудь захудалый Ванька-гармонист с околицы!

Вся ночь впереди. Будет ворочаться в постели жадный владелец синей таратайки. Будут стоять у окон и вздыхать растроганные моей песней жители микрорайона. У многих из них в душах поднимутся те же чувства, что и у меня. Еще ближе, девочки! Для вас ведь стараюсь, подруги мои ненаглядные! Во имя любви, во имя страсти!

Опять завелась, синяя стерва! Девушки, вы куда? Что за черт? Им, видите ли, стиль «техно» по душе. Не стоило так напрягаться. Сам же и вызвал к жизни этот рев обезумевшей ослицы! Подруги, от этого бесполого воя не появятся яички, такие синенькие, в крапинку! Общего гнезда оно не совьет! Опомнитесь, девчонки! Назад! Я ей сейчас задам перцу! Пересвищу с большим преимуществом. Вот хозяин вывалился из подъезда, бежит, мерзавец, с затычкой! Есть Бог на свете, определенно есть!

Все, заглушил. Уж теперь-то я вам, легкомысленные вы мои, продемонстрирую, что такое Настоящий Соловей! Как личность в истории. Вначале как иволга: призывно и значительно. Теперь, прислушайтесь, цитата из жаворонка. Это мы умеем. А вот сейчас настоящее соло для Соловья! Что, проняло? Я уже чувствую пушистость ваших перышек! Закрываете глазки? Молодцы!

Хозяин синей «Мазды» притаился внутри, носа не кажет. Дошло наконец! Эх, ты, бедняга! В кои веки удалось тебе послушать Настоящего Соловья! Перегрызи зубами провод, вырви поганенькую душонку из своей сигнализации, не смущай моих девочек, видишь, они уже на все готовы! Заметь, естественным образом, без имитаторов и симуляторов! Еще чуть-чуть, и мы вам тут наплодим уйму таких соловейчиков, что будущим летом заслушаетесь!

Акт военной приемки

Что ни говори, военная приемка – дело ответственное. Не дай бог, где чего, какой-нибудь брачок или заусенец! Представляете себе: в разгар атаки у вас отказывает пряжка на брюках? Может случиться что и похуже: отваливается хвост у стратегического бомбардировщика. Для нас не так уж важны последствия, важна правильная постановка вопроса. Еще в процессе рождения изделия, предназначенного для военных нужд, требуется строжайшее соблюдение всех пунктов и пунктиков технической документации. Чтобы все от и до, до последней запятой!

Само собой, эту документацию не составляют – ваяют, как произведение искусства. С таким тщанием трудились, наверное, только мастера эпохи Возрождения. Микеланджело, например. Когда его спросили, как он создает великие скульптуры, он ответил просто, как и положено гению: «Беру глыбу мрамора и отсекаю от нее все лишнее».

Наш завод уже сорок с лишним лет специализируется на изготовлении водолазного снаряжения. Конечно, делаем мы далеко не всю номенклатуру. Так, кое-что. Особенно гордимся водолазными ботами на свинцовой подошве. Они у нас получаются лучше всего. Также поставляем для военно-морского флота акваланги, маски, груза – свинцовые утяжелители на пояс и прочее.

Приходит очередной заказ: срочно освоить изготовление резиновых ласт для «морских котиков» – водоплавающего спецназа. То ли у «котиков» прорезался повышенный патриотизм, то ли их генералы решили, что подразделения особого назначения не должны зависеть от иностранного производителя. Страшно подумать: а вдруг по прихоти какого-нибудь капиталиста поставки ласт в нашу страну внезапно прекратятся? «Котики» однозначно потонут! Ну, может быть, не совсем вот так уж сразу и потонут, но наверняка не доплывут!

Спроектировали оснастку, освоили технологию. Техническую документацию, соответственно, отполировали до блеска. Изготовили опытно-промышленную партию. Гребут наши ласты не хуже тех, которые генералы покупали до сих пор за большие заграничные деньги.

Под освоение «изделия» выколотили командировки в Агой, под Туапсе, на базу «морских котиков». Там провели натурные испытания. «Котики» остались довольны, мы тоже – загорели и продегустировали все, что продают в бутылочной таре и на розлив. Самое время вызывать военпреда для передачи «изделия» Министерству обороны. Перед тем как позвонить в соответствующую организацию, решили еще раз проверить бумаги. Мало ли что можно упустить по запарке?

Проверку документов поручили Сергею Геннадьевичу, человеку въедливому до неприличия. Сергей Геннадьевич, бывший военный, ныне замдиректора по безопасности, во всем следовал Уставу. Даже если Устав чего-то не предусматривал, Сергей Геннадьевич трактовал ситуацию в духе и в соответствии с буквой Устава. Над каждой розеткой по всему предприятию Сергей Геннадьевич лично наклеил этикетки «220 вольт». Если дверь куда-то вела, то на ней красовалась табличка: «вход», а если она вела откуда-то, то оснащалась надписью: «выход». Ни для кого не было исключений. Даже для директора. Тот повздыхал, покряхтел, но спорить с Сергеем Геннадьевичем счел себе дороже. На недоуменные взгляды гостей, особенно иностранных, директор только возводил глаза к потолку. Поручая проверку Сергею Геннадьевичу, можно было быть абсолютно спокойным: не то что военпред, комар носа не подточит! Это как дать Микеланджело расписывать Сикстинскую капеллу.

К исходу следующего дня Сергей Геннадьевич явился в кабинет главного инженера с ворохом бумаг. Главный инженер, до крайности занятый, вопросительно посмотрел на пришельца, не прерывая беседы с главным конструктором.

– Разрешите доложить? – бестактно, но в полном соответствии с буквой Устава и важностью поставленной задачи, рявкнул Сергей Геннадьевич.

– Докладывайте, – дал отмашку главный инженер, подмигнув главному конструктору: что тут поделаешь?

– Докладываю голосом: в комплекте документации отсутствует раздел «Испытание изделия».

– Как это отсутствует? – встревожился главный инженер.

Главный конструктор даже привстал с кресла.

– Прошу ознакомиться, – стальным голосом произнес Сергей Геннадьевич. – Отсутствует напрочь!

Оба технических руководителя тщательно перелистали документы. Раздел «Испытание изделия» действительно отсутствовал. Главный инженер свирепо проскрипел зубами:

– Начальника проектно-конструкторского отдела расстреляю лично перед строем! Сегодня же. Не хватало перед военпредом опозориться всем аулом!

– Занят он выше макушки, – попытался смягчить гнев руководителя главный конструктор. – Они всем аулом, как вы выразились, днем и ночью монтируют стенд под новую модель изолирующего аппарата для подводников.

Главный инженер потряс в воздухе пачкой бумаг:

– Военпред завтра-послезавтра приедет, чем встречать его будем? Вот этим?

– Давайте поручим составление документа Сергею Геннадьевичу, – попытался спасти положение главный конструктор. – Это даже не составление, а дополнение. Всего одного раздела.

– Согласен, – со звуком упавшего куска каррарского мрамора главный инженер хлопнул по столу пачкой документов.

– А где я возьму образец этих «Испытаний изделия»? – задал резонный вопрос Сергей Геннадьевич.

– Э, уважаемый, – слегка раздражаясь, произнес главный инженер, – мы маски выпускаем? Выпускаем. Мы их испытываем? Испытываем. Возьмите технические условия на маски, замените «маски» на «ласты», и дело с концом!

– Есть! – ответил Сергей Геннадьевич.

Четко повернулся через левое плечо и вышел из кабинета.

Через день прикатил военпред. Объяснил хлебосольному директору, что признает сначала дело, а только потом потеху. Именно в такой хронологической последовательности. Осмотрел ласты. Увиденным остался доволен. Как человек ответственный не поленился, снял ботинок с правой ноги, по аналогии с обувным магазином, и лично примерил ласт на «живую ногу». Потом военпред осмотрел производственные помещения, склад готовой продукции и пожал руку ветерану завода, который еще помнил тридцать седьмой год и массовые репрессии.

Дама аристократичной внешности, заведующая VIP-столовой, подкравшись в толпе, сопутствующей военной приемке, доложила на ухо директору, что стол накрыт. Директор в ответ кивнул головой и показал две растопыренные ладони. Условный жест обозначал «через десять минут». Ровно столько времени требовалось на проведение заключительного этапа церемонии – беглое ознакомление с технической документацией и подписание акта военной приемки.

Военпред поудобнее умостился в предложенном ему директорском кресле, разложил перед собой аккуратно сшитые образцы документов и загодя заготовленные бланки акта. Поправив очки на переносице, он привычно побежал глазами по строчкам. Для заполнения временной паузы гостю и всем присутствующим за приставным столом директор предложил минеральную воду. Зашипели открываемые бутылки, вода заиграла пузырьками в пластиковых стаканчиках. Военпред практически дошел до конца текста, поводя острием карандаша над последним коротеньким разделом: «Испытания ласт». Неожиданно равномерное колебание кончика карандаша замедлилось, потом вовсе остановилось. Военпред вернулся к началу раздела, еще раз вдумчиво прочел все до последней точки и поставил карандашом на полях жирный знак вопроса.

Вода в стаканчике директора внезапно стала кислой. Военпред протянул ему через стол документ. В русском языке актом может называться как сам процесс, так и его заключительная часть, овеществленная в бумаге. Опытная заведующая столовой, наблюдавшая за процессом сквозь неприкрытую дверь кабинета, направилась на кухню отдавать распоряжения ставить закуски в холодильник. Молодой директор легко читал без очков.

– Второй пункт раздела, пожалуйста, – сухо произнес военпред.

Буквоед попал на буквоеда. На лице директора легко читалась программа поощрения коллектива и лично Сергея Геннадьевича за доблестный труд на благо предприятия, по полной аналогии с тридцать седьмым годом.

Пункт второй назывался «Проверка ласт на герметичность» и был изложен в следующей редакции: «Для проверки герметичности надеть ласты на голову и сделать несколько вдохов через нос. Если это сделать невозможно – ласты герметичны».

Акула и звезды
(сказка для взрослых)

Злой рок распорядился так, что в Великом океане родилась самая злая акула, которую только можно было себе представить. Она росла и росла, ела всё и всех подряд, и от этого становилась еще больше и еще злее.

Когда в Великом океане не осталось почти ничего живого, кроме раков-отшельников и неаппетитных мальков, акула затосковала: ей захотелось съесть не только что-нибудь съедобное и большое, но и просто, по ее мнению, замечательное.

Однажды ночью она всплыла на поверхность, улеглась на волнах кверху брюхом и уставилась в небо. На небе сверкали и переливались алмазным блеском звезды. И тут акуле пришло в голову, что совсем неплохо было бы съесть все звезды. Она ударила хвостом, взмыла в небо и отхватила зубами самую ближнюю звездочку. Проглотив звезду, акула просто засветилась от злой радости.

С той поры из темных глубин океана каждую ночь всплывала акула, которая теперь стала звать себя Большой Акулой, и съедала очередную звезду. Ночами в небе становилось все пустыннее и темнее. Первыми встревожились моряки, так они не могли больше определять курс корабля по звездам. Вместо Америки они стали попадать неизвестно куда, кляня Большую Акулу, о которой слух разнесся по всем портам океана.

Однажды в одном портовом кабачке собрались моряки, чтобы обсудить эту беду. Старый пират, который уже давно не плавал, посоветовал кому-нибудь из присутствующих отправиться к хозяйке пекарни. Она много знала и, по слухам, занималась колдовством. Выбор пал на Соленого Питера, чье мужество и веселый характер были известны и капитанам и бичам.

Соленый Питер тотчас отправился в город. Он нашел пекарню и ее хозяйку. Хозяйка – Мудрая Агата, занималась в это время гаданием на картах. Карты ей перекладывал очень свирепый с виду орел.

– Долгонько же вы собирались, – сказала Мудрая Агата. – Уже целый год проклятая акула ест звезды, и скоро на небе не останется ни одной звезды. Уже луна боится появляться по вечерам потому, что Большая Акула начала поглядывать и в ее сторону. Если ты хочешь спасти всех нас, а заодно и моряков, и путешественников, сделай лесенку в семь ступеней и отправляйся на самую высокую гору. Поставишь на вершине лесенку, достанешь до неба и принесешь на берег Великого океана самую яркую звезду – Сириус. Звезда будет тебе наживкой для Большой Акулы. И еще один совет дам я тебе. Путь у тебя долог и труден; запасись медом с орехами, и ты сохранишь силы и достигнешь цели.

Соленый Питер запасся медом с орехами, соорудил легкую лесенку в семь ступеней, взвалил ее на плечи и отправился в путь. Он долго разыскивал самую высокую гору, долго карабкался по ее крутым склонам, черным скалам и голубым ледникам.

Наконец он достиг вершины. До неба оставалось совсем немного. Соленый Питер приставил к небу лесенку, взобрался на нее и снял с неба алмазную звезду – Сириус. Звезда испускала прекрасный свет, но была так холодна, что Соленому Питеру пришлось завернуть ее в фуфайку, чтобы не обморозить руки.

Он принес звезду на берег Великого океана, где его дожидался корабль. Укрепил звезду на верхушке мачты, а с кормы на толстом стальном канате опустил в воду огромный крюк.

Поздно ночью корабль вышел в море. Очарованная светом Сириуса, Большая Акула всплыла из мрачных глубин. Звезда была так близко, что Большая Акула потеряла всякую осторожность и бросилась на корабль, где ее поджидал острый крюк.

Крюк глубоко вошел в жабры, и как ни металась Большая Акула, как ни пыталась опрокинуть корабль, ей это не удалось. И в конце концов она издохла.

Мудрая Агата посоветовала Соленому Питеру сделать столько светильников, сколько звезд проглотила Большая Акула. Точное число съеденных звезд знал ее орел, который весь год внимательно считал звезды на небе. Соленый Питер растопил на огне печень Большой Акулы и залил в светильники жир. Когда очередной светильник догорал, его фитиль на мгновение вспыхивал, и к небу взлетала яркая звездочка.

Так на небо возвратились все звезды за исключением одной – той, которая сверкала на мачте корабля Соленого Питера. Но, к сожалению, Соленый Питер не запомнил место, откуда он снял звезду, а это грозило большими неприятностями, ведь курс корабля отмечают по звездам очень точно.

– Придется тряхнуть стариной, – сказал тогда орел Мудрой Агаты.

Он взял в клюв звезду, обернутую фуфайкой Соленого Питера, и полетел к небу. Орел хорошо помнил, где должен был быть Сириус, и аккуратно поместил его на место.

Ликовали моряки, радовались путешественники. Все люди благодарили Мудрую Агату, Соленого Питера и старого орла. И все потому, что звезды не только нужны и полезны, но еще и очень красивы. Любоваться звездами нужно всем. Это делает сердца людей мягче и добрее.

И еще, не забывайте совет Мудрой Агаты: в дальнюю и трудную дорогу берите мед с орехами. Он сохранит вам силы и поможет достигнуть цели.

«Альфия»

Не пугайтесь, пожалуйста, к мафии это страшное слово никакого отношения не имеет!

У моего товарища есть тётя. А у тёти есть квартира. Живет тётя в квартире одна и скрашивает свой быт разведением комнатных цветов. Если ей нужно на день-два отлучиться, тётя звонит сестре, а та наказывает своему сыну, племяннику тёти, раз в день заходить на квартиру и поливать цветы.

Из города тётя отлучается крайне редко, так что племянник не особенно озабочен тимуровской работой.

Нежданно совпали во времени два разноименных события: племянник тёти Родион познакомился с красивой девушкой по имени Оля, а тётя решила проведать родственников в соседнем городе Азове.

Мама Родиона вручила сыну ключ от тётиной квартиры и объяснила, где тётя хранит отстоянную водопроводную воду.

Тётин племянник немедленно закупил на все имеющиеся деньги молдавского красного вина, копченой колбаски, помидорчиков, зелени, того-сего и пригласил девушку Олю в гости. На квартиру временно отсутствующей тёти.

Надо знать, что тётя была женщиной с характером, аккуратисткой и педанткой. В ее квартире все было вымыто и вычищено до блеска, все находилось строго на своих местах. Менять что-либо в ближайшем окружении она считала верхом распущенности. Даже горшки с комнатными растениями тётя поворачивала к свету другим боком крайне редко.

Племянник тёти по случаю свидания не пошел на работу. По телефону наговорил начальнику какие-то ужасы про прорванную канализацию. Оля училась в институте, но тоже решила прогулять денек ради свидания с таким видным парнем.

Подробности свидания широкой публике остались неизвестны, но, зная веселый нрав Родиона, можно предположить, что Оле не было скучно. Используя тётину терминологию, легко догадаться, что это были только цветочки. А вот пошли и ягодки.

Почти перед самым обеденным перерывом влетает в наш отдел взъерошенный Родион. Хватает меня за локоть, выводит на лестничную площадку и спрашивает как друга и как специалиста:

– Чем можно срочно отстирать пятно от красного вина? С белой скатерти.

Как специалист я уточняю:

– Пятно большое? Свежее, старое? Скатерть из какой ткани? Накрахмалена ли?

Родион на все вопросы согласно кивает, но отвечать не может – икает от испуга.

Идем к автомату с водой (он стоит рядом, в коридоре). Родик залпом выпивает два стакана и быстрым шепотом рассказывает то, о чем вы прочли выше. Уточняет, что тётя приедет сегодня часа в четыре. Максимум в пять. У нас в запасе всего три часа, после чего – полная хана!

Я иду к своему начальнику, вру ему что-то насчет прорванной канализации. Потом завожу мотоцикл, сажаю Родиона сзади, и мы мчимся на место происшествия. Через десять минут мы в квартире у тёти. Девушки Оли там нет. Но в квартире – кавардак! Пре беглом взгляде легко предположить, что здесь скакало стадо подвыпивших бегемотов. Родион молча стоит за спиной и тоскливо дышит в мое левое ухо молдавским красным вином.

Прежде всего, я осмотрел скатерть. Когда-то белую, накрахмаленную тётину скатерть. То, что рассказал Родион, оказалось наглым враньем: пятен было много и не только от красного вина! Но отказать в помощи другу было не в моих правилах.

– У тёти есть какой-нибудь стиральный порошок? – спросил я Родиона.

– Нет порошка у тёти, я все осмотрел!

– Ну, быть может, мыло хозяйственное?

– И мыла у тёти нет!

– Что, и туалетного мыла нет?

– Нет ни кусочка! Может, закончилось? Откуда я знаю? Я всю квартиру перекопал: нигде ничего нет и в помине!

– Поехали, купим порошок, и делу конец!

– А у тебя деньги есть?

– Нет. А у тебя?

– Тоже нет. Пока мы будем искать деньги, пока покупать порошок, пока стирать, как раз тётя и приедет. Тогда – полная хана!

– Давай еще поищем. Быть не может, чтобы в доме у твоей тёти не было даже куска мыла!

– Я же искал…

– Еще раз поищем.

– Раз ты говоришь …

Через две минуты Родион нашел под ванной прозрачный пластмассовый флакон с желтоватым содержимым. На этикетке было написано: «Стиральная жидкость „Альфия“».

– Ура! – закричали мы одновременно. – Ханы не будет!

– Знаешь, что, Родик, – говорю я товарищу, – стиральной жидкости во флаконе мало, надо экономить. Но, тем не менее, надо создать достаточную ее концентрацию именно на пятнах. Незачем замачивать всю скатерть. Предварительно нальем в ванну теплой воды для полоскания. Теперь ты должен держать скатерть так, чтобы пятно находилось между ладоней. Я буду лить на него «Альфию». Потом на следующее пятно. И так далее. Когда все пятна обольем, скатерть хорошенько выполощем. Должно помочь.

– Я точно знаю, – авторитетно заявляет Родион, – «Альфия» – мощная штука, должна пятна взять! Спасибо тебе, я уже не знал, что мне делать!

Наливаем мы в ванну на треть теплой воды. Родион принимает согбенную позу, упираясь локтями в край ванны и держа пятно над водой между ладонями. Подбородком он прижимает к груди скатерть, чтобы та не упала в воду.

Я отвинчиваю колпачок, сажусь на край ванны и начинаю тоненькой струйкой лить стиральную жидкость на пятно. По ванной комнате начинает распространяться какой-то непонятный запах. Родион поворачивает ко мне испуганное лицо и тихо говорит снизу, от воды:

– Паша, это, кажется, не «Альфия»!

Я срочно подношу флакончик к носу: как же это я сразу не догадался? Это чистейшее масло для швейных машин! Ну и вонь!

– Стоп! – кричу я Родиону. – Не шевелись! А то всю скатерть испоганим!

Поздно я закричал, слишком поздно! Когда Родион поднял ко мне голову, скатерть из-под подбородка скользнула в ванну, куда уже машинного масла налилось предостаточно.

Родион отчаянно взвыл и уронил всю скатерть в воду. В воду с машинным маслом.

– Паша, что делать будем?

– Может быть, спрячем скатерть? Потом, когда отстираешь, принесешь.

– Какой там, «спрячем»! Она же на столе была! Тётя через три часа приедет. Всё, хана мне, полная хана!

– Перестань убиваться. Давай думать. Если мы сейчас скатерть из воды начнем доставать, она вся маслом покроется. Так не годится. Я предлагаю скатерть под водой максимально выжать для уменьшения активной поверхности, а потом разом поднять из воды. Это то, что нужно сделать немедленно.

Начали мы с Родиком бороться за скатерть, как моряки за живучесть судна. В четыре руки выкрутили скатерть под водой, уменьшив ее объем и, следовательно, активную поверхность. Потом резко выдернули из воды, обрызгав нечаянно машинным маслом кафель на стенах.

– Тащи пакет, на кухне лежит, я видел, – распорядился я. – Скатерть запакуем и отвезем в прачечную. Попросим девочек срочно отстирать в машине и погладить на барабанной сушилке. Через час, максимум через полтора скатерть будет как новая!

– Чего ж ты мне сразу это не предложил? – чуть не заплакал Родион.

– А я знал, что тут вместо «Альфии» под ванной хранят машинное масло?

– Хана мне, – снова запричитал Родион, – полная хана!

– Перестань выть! Времени нет. Что с ванной делать будем – она вся в масле?

Очумевший от пережитого Родион схватил какую-то кружку, которая стояла на раковине, и начал снимать верхний слой воды с масляной пленкой. Как только кружка наполнялась, он выливал содержимое в раковину. Я был занят запихиванием мокрой простыни в пакет и пропустил начало процесса.

– Что же ты, дурень, делаешь? – закричал я на Родиона. – Теперь, смотри – и кружка и вся раковина в масле!

– Господи, – взвыл Родион, – помоги мне! В эту кружку тётя воду наливает, когда рот полощет! Полная, хана, Паша! А если мать узнает – убьет!

Дернулся Родион неловко и опрокинул ногой флакончик из-под «Альфии», который я на пол поставил, чтобы руки освободить. Потекла дрянь из флакончика на пол, на тётину итальянскую кафельную плитку.

– Где половая тряпка? – кричу я Родиону.

– На балконе висит! – уже на лету отвечает Родион.

– Тащи ее сюда!

– А я что делаю?

Промокнули как смогли масляное пятно на полу.

– Тряпку придется выбросить, – вздыхает Родион.

– Черт с ней, с твоей тряпкой!

– Это не моя, это тётина тряпка!

Перепачкали мы руки по локти в вонючем машинном масле. Опасно стало к чему-либо прикасаться. Поэтому открыть дверь и выйти из квартиры оказалось проблематично. Под сиденьем мотоцикла у меня была припасена фланелевая тряпочка. Не очень, правда, чистая, но ничуть не хуже скатерти тёти Родиона. Кое-как мы протерли руки и помчались в прачечную. Умолили мастериц без очереди заняться нашей скатертью, а сами устремились на поиски денег. Приехали к Родиону домой, где, как он меня уверил, спрятана заначка. Входим в квартиру, а мама Родиона, сестра тёти, говорит мне:

– На твоем мотоцикле приехали, да, Паша? Я своему оболтусу сколько раз говорила – и мечтать о мотоцикле не смей! Вон как от вас обоих мазутом несет! Немедленно идите руки мыть, я вас сейчас кормить буду.

Заходим вдвоем с Родионом в ванную. Родик берет мыло из мыльницы и начинает намыливать руки. А я его в бок толкаю и глазами показываю: на трубе, что ведет на кухню к газовой колонке, скромно примостился знакомый пластмассовый флакон, на котором написано: «Стиральная жидкость „Альфия“»!

Родион чуть мыло не уронил. А я снял флакон с трубы, отвинтил колпачок и налил себе на ладонь желтоватой жидкости. Родион на меня смотрит круглыми от ужаса глазами, будто я серную кислоту на руку лью! Я жидкость понюхал и подмигнул Родиону:

– О'кей, друг, еще повоюем!

Оттерли мы тётину квартиру. Всего за час с четвертью. Отскребли. Распылили дезодорант «Лотос» Невинномысского завода бытовой химии. Скатерть забрали из прачечной, расстелили на столе – загляденье. Родик еще гвоздичек купил и в вазочку поставил.

Через неделю Родион на работе мне рассказывает:

– Ничего тётя не заметила. Спросила только, зачем я туалетное мыло купил? У нее, оказывается, мыло в платяном шкафу лежит, чтобы белье хорошо пахло! Вовек мне до этого не додуматься! А маму спросила: «Наверное, у вас сильный ветер был – половую тряпку с балкона унесло. Прищепки-то на месте, а тряпки нет».

Балалайка

Муж моей двоюродной сестры весьма серьезный мужчина. Знает толк во всех сортах и подсортах водки и иных спиртосодержащих напитках. Его на мякине не проведешь. Если уж что пьет, не кривясь, значит, всем остальным пить можно без опасения.

Сам он родом с Украины, где традиции самогоноварения исключительно стойки и почитаемы. Благодаря географическому положению территории, ласковому лету и обилию исходного сырья, Украина значительно опередила такие самогоноварящие области Земного шара, как Шотландия со своим виски, Ямайка с ромом и даже Япония с сакэ. Муж моей двоюродной сестры, кстати, тезка, путем многолетней дегустации в лучших украинских традициях воспитал в себе неколебимую устойчивость к крепости напитков и тонкую чувствительность к бесконечному разнообразию нюансов букета. Даже такой внешне грубый продукт, как ординарная сливянка, не лишает его возможности выявить в ней оттенки чернослива, ренклода, синей птицы, яхонтовой, корнеевской венгерки и, на крайний случай, яично-синей или памяти Тимирязева. Клянусь, о таких сортах слив вы и слыхом не слыхали!

Как-то собрались мы семьями и поехали во Львов, почтить память покоящихся там родителей. Остановились в гостинице с одноименным названием. И вечером того же дня двинулись в ресторан на вечернюю трапезу.

Из всех присутствующих только я свободно говорю по-украински, да еще с замечательным галицийским акцентом, так как вырос во Львове и навечно впитал его неповторимый колорит. Тезка все понимает, но не говорит, так как детство и половину взрослой жизни провел на Байконуре, где, боюсь, про Украину знают не много. Сестричка – та вообще русифицировалась в младенчестве, а драгоценная супруга, хотя и потомственная казачка, понимает украинский язык фрагментарно, потому что вместо рафинированной литературной речи казаки в обиходе использовали русско-украинский винегрет – суржик.

Подходит к нашему столику официант – молодой паренек во фраке согласно статусу гостиницы. Предлагает всем присутствующим меню в тяжелых переплетах. Но тезка поднимает на него тоскующие глаза пилигрима и не глядя в меню пытается заказать что-то специфическое, местное, колоритное и экзотическое. То есть нечто, типичное для этого уголка Западной Украины, чем здешняя земля славится и от чего огонь разливается по опустевшим сосудам. К моим услугам как переводчика тезка принципиально не обращается, уповая на свое духовное родство с «ненькой» и широчайший алкогольный кругозор.

Но мальчик-официант попался или просто бестолковый, или малограмотный, которому бриллиантовые оттенки блеска спиртного неизвестны, традиции неведомы, и вообще, образование тусклое. Несмотря на усиленную жестикуляцию, понятную даже папуасам с берегов Амазонки, многозначительные вздохи и закатывание глаз, до бедного парня никак не могла дойти суть требований гостя, который по мере обоюдного непонимания начинал раздражаться в своем лингвистическом бессилии и неубедительной пантомиме. Наконец выведенный из себя безразлично постным выражением физиономии официанта тезка перешел на метафоры и аналогии, позорно спутав исконно русский фольклор с украинским:

– Ну, скажи, ради бога, есть у вас в ресторане что-то такое местное, львовское? Знаменитое? Своя ридна водка? Самогон? Знаешь, что такое самогон? На крайняк (он так и сказал) какая-нибудь балалайка?

При этих словах тезка убедительно и доходчиво побренчал струнами воображаемой балалайки, чем привел мальчика-официанта в полнейшее недоумение. Я думаю, что кодекс заведения не позволил ему вслух усомниться во вменяемости гостя по принципу: клиент всегда прав. Он скорчил понимающую мину и скоренько удалился сплошным вопросительным знаком.

– Саня, – обратился я к родственнику, – балалайка есть неведомое орудие в здешних широтах. Она ничего не символизирует – ни патриотизм, ни народность. Скорее, здесь в обиходе бандура, о чем ты по причине неуемной жажды забыл. Что он тебе сейчас принесет, я даже предположить боюсь, но, помяни мое слово, этот ужин ты запомнишь надолго.

Тезка к моим словам не прислушался, бережно принял из рук возвратившегося официанта графинчик с прозрачным содержимым и тут же поспешно налил себе в хрустальную рюмашку. Закуска на столе пока отсутствовала, но что являет этот факт для настоящего эстета и флибустьера? Тезка опрокинул дозу, по-казацки крякнул и занюхал выпитое скрученной салфеткой. Как давеча у официанта, его лицо приобрело крайне недоуменное выражение, в котором сомнения относительно света, на котором оно пребывает, дополнилось отказом от понимания собственного образа. Слава богу, подоспело что-то съестное, что позволило родственнику оправиться от шока и наконец осознать себя в человеческом обличье.

Все остальные пили в этот вечер дрянное красное вино с закарпатской наклейкой, аппетитно ели и охотно разговаривали. Тезка не принимал участия в беседе, был весьма сосредоточен и стоически придерживался своего графинчика. Каждый раз перед тем как налить рюмку, рука его повисала в воздухе в некоторых сомнениях. И каждый раз после того как рюмка была выпита, он на секунду впадал в кратковременный ступор, словно унесенный ветром, дующим неведомо откуда и куда.

К концу вечера стеклянный графинчик опустел, а доселе вполне себе теплый родственник остекленел. До лифта мы добрались в виде сложной конструкции, со всех сторон подпирая и поддерживая моего тезку в его неуемном стремлении к покою. Среди ночи громкий стук в дверь нашего с супругой номера возвестил начало действия «балалайки». На пороге стояла бледная, как известка, двоюродная сестричка, умоляюще сложившая руки перед собой. Единственное слово, которое она смогла членораздельно выговорить, было «помогите»!

Наскоро набросив на себя кое-что из одежды, мы с женой помчались в соседний номер, где на гостиничном ложе, с подтянутым под самый нос одеялом, возлежал недвижимый и торжественный родственник. Все в его позе свидетельствовало о готовности к скорой кончине, поскольку, по сбивчивому рассказу сестры, всевозможные способы борьбы за жизнь были перепробованы и оказались тщетными. Не иначе молодой националист-бендеровец-провокатор-официант добавил в графинчик то ли крысиного яду, то ли еще какой более убийственной дряни. Посиневший нос двоюродного брата свидетельствовал о скором переходе в мир иной, без жалоб, стенаний и сожаления. Мэтр алкогольной продукции всем своим видом покорно признавал собственную недальновидность, утрату вкусовыми пупырышками прежней чувствительности, недоучет специфики пребывания на недружественной территории и языковое ничтожество.

Скорую вызывать не решились. Здесь она называется «Швыдка допомога». Состояние пострадавшего давало надежду, помноженную на собственное умение, справиться с коварным недугом, не роняя честь российского флага. Швыдка допомога в ночном отеле – это я и моя верная супруга на подхвате. С помощью проверенных манипуляций с марганцовкой, аспирином и пр. бесславную гибель родственника на чужбине удалось предотвратить или хотя бы отсрочить. До той поры, пока Господь не призовет его ненасильственным путем в свои чертоги.

Утром изрядно ослабевший тезка слегка порадовал нас вновь обретенным жизнелюбием дистрофика, бледно-зеленым цветом кожных покровов и естественным желанием опохмелиться, но чем-нибудь не из ресторанного меню. Умнейшая моя супруга, не раз бывавшая во Львове и наизусть знавшая район, метнулась вовне и вскоре осчастливила брата моей двоюродной сестры, приходящегося ей зятем, бутылкой перцовой горилки и литровой баночкой маринованных огурцов. На наших глазах произошло чудо исцеления. Тезка поочередно прикладывался к обоим образцам стеклянной тары, розовел и наливался оптимизмом. Попыток найти и зарезать официанта не предпринимал и даже согласился съездить с нами на кладбище, на родительские могилы, упоминание которых в нашем обществе еще пару часов назад было категорически исключено.

Банька в Крулевщизне

Ах, какая прелесть – банька зимой! Надо вот так предварительно намерзнуться не по своей воле, ползая по снегу на учениях и зарываясь в сугробы при условной атаке «безымянной высоты», чтобы потом сидеть в пропахшей соляркой коробке боевой машины пехоты, завывающей на подступах к деревне Крулевщизна, где тебя со всем своим пылом и жаром ждет деревенская банька! У тебя между колен зажат чемоданчик со сменным бельем, сухими теплыми портянками и чекушечкой, заботливо завернутой в эти же портянки. После согрева тела, распаривания и мытья самое время раздавить эту чекушечку с боевыми товарищами, закусив маринованным огурчиком, который уже не пугает первозданным холодом Вселенной, а вселяет бодрость и веру в наличие настоящей благодати!

Боевая машина пехоты ползет, подминая траками хрустящий наст, резко притормаживает фрикционами при поворотах: такое общее неудобство гусеничных машин. Полусонных боевых товарищей даже в переполненном десантном отсеке бросает друг на друга. Они сталкиваются плечами, иногда роняют чемоданчики на ржавое железное дно, испуганно их подхватывают, тревожась за нежное содержимое, заботливо же упакованное в портянки.

Бронированная машина подруливает к красному кирпичному зданию баньки, задние десантные створки распахиваются, офицеры, зябко поеживаясь, выпрыгивают на снег и гуськом перебегают к двери в рай, слабо освещенной единственным на всю деревню фонарем.

Капитан Ягудин, известный в части охальник и хулиган, не спешит выбираться наружу и делает знак механику-водителю оставаться на месте. Потом Ягудин, согнувшись, передвигается к выходу, по-хозяйски захлопывает створки и возвращается на место. Выхолодившийся в процессе десантирования вездеход вновь потихоньку начинает согреваться. Мотор работает на холостых оборотах, а в триплексе смотровой щели банька постоянно расплывается из-за продолжающего сыпать снега. Если присмотреться внимательнее, то можно обнаружить, что на северный скат крыши баньки намело сумасшедший сугроб, по которому прямо с земли можно легко подняться до самой дымовой трубы. Всю неделю после оттепели мороз так бесновался, что сугроб-надув затвердел до прочности бетона, и восхождение, буде оно состоится, не представит технических трудностей. От зорких очей хулигана не укрылся и полузасыпанный снегом штабель красного кирпича, слабо защищенный от снегопада какими-то досками. Возможно, кирпичи были приготовлены для ремонта, но сейчас для Ягудина они очень даже кстати!

Выждав минут пять, капитан Ягудин с кряхтеньем спрыгивает на снег и направляется к дверям бани, не имея при себе заветного чемоданчика, но с определенной целью. Механику-водителю видно, как Ягудин исчезает за дверью и как через полминуты вновь появляется в поле зрения. Он рысцой бежит к вездеходу и выдергивает на снег уже посвященного военнослужащего, который, если бы даже не хотел, вынужден выполнять приказы старшего по званию.

Вдвоем они начинают быстро разбирать штабель с кирпичами и переносить кирпичи внутрь предбанника, по пять штук за рейс. На банную процедуру прибыло, не считая капитана Ягудина, десять человек, так что Ягудин и механик-водитель обошлись одной ходкой.

В предбаннике капитан Ягудин с ловкостью тати начал вскрывать один за другим чемоданчики боевых товарищей и передавать содержимое в распахнутые объятия механика. Взамен бесценного наполнителя Ягудин стал закладывать в каждый чемоданчик по красному мерзлому кирпичу, а потом ставить чемоданчик на место. Дважды механик, он же водитель, бегал туда-сюда, перенося вещи в вездеход, пока все чемоданчики не были укомплектованы кирпичами и капитан не скомандовал отход.

На улице неутомимый Ягудин заставил бойца катать вместе с ним снежный ком, как бы предназначенный для сооружения снежной бабы. Когда, по мнению капитана, диаметр кома достиг кондиции, они вдвоем вкатили его по надуву на крышу баньки и водрузили на трубу, перекрыв доступ выходящему дыму. После завершения диверсии, оба – капитан и боец – сбежали с крыши вниз и укрылись в бронемашине, предварительно закрыв все отверстия изнутри, кроме триплексов механика-водителя и «глаз» прибора наблюдения командира. По команде Ягудина вездеход поурчал, разворачиваясь так, чтобы капитану-затейнику было удобнее наблюдать за входной дверью.

Дизель мирно покряхтывал, механик подремывал, а неугомонный Ягудин припал к смотровым окулярам, как охотник на дикого вепря. Сочтя, что выход зверя из логова трагически неизбежен, Ягудин дал указание водителю включить фары на дальний свет.

В баньке безмятежно парились, но, когда из печи в помещение повалил едкий дым, бравые офицеры несколько растерялись. Залить печь никто не осмелился, это был единственный источник тепла и благополучия, а выяснить истинную причину аварии можно было только снаружи. Смелые энтузиасты ринулись в предбанник, и те из них, которых потом называют безвестными героями, выскочили на мороз. Снаружи, в слепящем свете фар, ни черта нельзя было понять, и голые трясущиеся мужики поскакали обратно в тепло. Тем временем дым выкурил в предбанник всех до единого, в нем стало тесно и холодно, так как постоянно кто-нибудь из продрогших нетерпеливых энтузиастов распахивал дверь и пытался выяснить, в чем, собственно, дело. Руки потянулись к чемоданчикам, хотя бы за полотенцами, и наткнулись лишь на бесчувственные кирпичи, раскрывающие подлый замысел и вызывающие праведный гнев. Вычислить источник неприятностей не составляло труда, и вот уже первый голый появился в клубах пара в дверном проеме и изо всех сил запустил кирпичом по вездеходу. Бронированная машина, рассчитанная на безрезультатный обстрел из крупнокалиберного пулемета, и глазом не моргнула. Звук от разлетевшегося кирпича отозвался для уха механика-водителя слабым шуршанием, а для головореза-капитана – райской музыкой.

Артналет продолжался недолго: боеприпасы закончились, а брать штурмом железную крепость на гусеницах голая рать не отважилась. Насчитав десять прямых попаданий, капитан Ягудин с чистой совестью откинулся на спинку командирского сиденья. В дверной проем бани высунулась чья-то рука, размахивающая белыми кальсонами: гарнизон объявлял капитуляцию и приглашал парламентера. Капитан с укоризной посмотрел на механика-водителя: уронил-таки при транспортировке военных трофеев одни кальсоны!

Подхватив свой чемоданчик и уже не опасаясь рукопашной, капитан Ягудин направился к безвредной двери, сопровождаемый механиком-водителем с охапкой белья. К этому времени снежный ком растаял, растекся по дымоходу, тяга появилась, и дым начал срочно покидать баню, подавая надежду недомытым и недопареным. Бить Ягудина не стали, потому, что в предбаннике было страшно холодно, а в самой бане уже не до Ягудина. Когда выяснилось, что все до единой чекушки находятся в добром здравии, гнев сменился на милость, и даже те, кто призывал немедленно утопить капитана в шайке с мыльной водой, согрелись и вполне утешились.

Башмак

Лезу я по скале, которая сплошной конгломерат. Ни зацепиться, как следует, ни крюк забить. Маршрут похож на открытую книгу. Так на альпинистской фене называется внутренний угол. Лезть нужно всего метров шесть. Половина позади. А впереди то, что обозвать хорошими словами язык не повернется – сплошная труха. Страховка, конечно, снизу. Но толку от нее грош. Мой напарник завел страховочную веревку за корявое деревце и держит двумя ручонками. Хотя и он и я понимаем, что, сорвись я с шести метров, и деревцу не выдержать, и веревку не удержать хоть клещами. В зрителях еще двое. Что случись, свидетелей моей неловкости хватит.

При такой перспективе нужно быть особенно внимательным к мелким деталям: на чем вот эта кварцевая галечка держится? И во-он та ямочка не вздумает ли раскрошится, когда я в нее всуну конец пальца? Смотрите-ка, все, пролез! Стою на гребешочке. На своих двоих стою. Вот только отдышусь маленько и поползу дальше. Ерунда осталась.

Между прочим, так высоко я залез первый раз из пяти предыдущих попыток. Скала эта находится в Аксаутском ущелье на Кавказе. Издали она похожа на туфель, нацеленный носком в небо. Особенно красиво смотрится из села Хасаут Греческое. Увидели бы ее красноярцы со своих несчастных столбов – слезами бы умылись. Особенно хорошо торчит этот «башмак» при вечернем освещении. Носок как игла: метров на двести прямо над дорогой.

Пять раз я пытался одолеть Башмак. Специально пишу с большой буквы – он того стоит. То путался в непролазных зарослях азалии, то упирался в непроходимые фиолетово-розовые конгломератовые стенки. Что особенно обидно: подбирался к вершине почти вплотную, оставалось каких-то двадцать метров по вертикали. Но каждый раз Башмак неучтиво давал мне пинка, утверждая свою высокомерную сущность.

Уж сегодня-то мы сведем счеты с Башмаком! От вершины меня отделяет всего ничего. Если перевести на язык сапожника, то я выбрался в район шнуровки. Осталось взобраться по крутому наклонному камню, предвершинной части башмака, до давно желанного носка – вершины.

Осторожно перемещаюсь с гребешка на узкую полку. По-прежнему крюк забить негде. Нет, кажется, нашел подходящую трещину. Вставляю в нее скальный крюк, потюкиваю по нему легонько молотком, так как для хорошей кузнечной работы неудобно стоять на полке на одних только рантах ботинок. Крюк на удивление охотно лезет в щель. Я бы сказал, чересчур охотно, с противным дребезжанием. Тонкого поющего звука надежно заклинившегося в трещине крюка пока не слышно. Крюк совершенно подлым образом заполз в щель, оставив на проушине самое чуть-чуть для карабина. Вставил карабин в отверстие, посмотрел с укоризной на крюк: не удержит ведь, собака, если сорвусь. Прощелкнул страховочную веревку в карабин и двинулся по полке дальше. Сантиметр за сантиметром продвигаюсь вперед, оглядываясь на ненадежный крюк. Все стараюсь рассчитать направление нагрузки на карабин в случае срыва. Теоретически получается неплохо. Все таки должен выдержать!

Пришел конец моей полочке. Ветер в лицо, а кроме него, ничего больше нет. Пытаюсь закинуть руку наверх, но стоять совсем плохо – скала отбрасывает. Над головой, как на грех, небольшой такой, гнусный козырек. Елозил я елозил рукой по камню и вроде бы нащупал спасительную трещинку. Но тут обнаруживаю, что третья рука у меня отсутствует, и нечем снять крюк с карабина на поясе. Все, что прошел, пришлось забыть. Зашуршал я приставными шажками назад по полочке. Добрался до такого места, где можно было освободить одну руку, и уже тут отцепил крюк с накопителя. Третья рука пока не появилась, поэтому взял крюк в зубы и по знакомой дорожке шириной с пол-ладони повторил эквилибр во всех подробностях. Из-за этой суеты я даже перестал бояться. Просто некогда стало.

Оказалось, добыть изо рта крюк немножко легче. Вставил его на ощупь в трещинку. Постучал сначала по обушку ладошкой, Потом кулаком. Когда стало больно, начал за вставленный вживую крюк держаться двумя пальцами. Потом постучал по крюку молотком. Потом вставил в отверстие крюка карабин и треснул молотком уже изо всей силы. Звук у этого крюка мне понравился сразу. Нужно было только стараться не ударить себя молотком по пальцам. Но Бог миловал.

Прощелкиваю свою страховку в этот карабин, кричу напарнику, чтобы выдал веревку, и одним движением седлаю Башмак, как скаковую лошадь. До носка-вершины, можно двигаться только на четвереньках. Во-первых, круто, во-вторых, узко, в-третьих, страшно. Через две минуты я на вершине! Жуткое дело, вершина меньше велосипедного сиденья. Если быть точным, то я не на самой вершине, а при вершине, обнимаю ее двумя руками, лежа почти на вертикальном гребне.

Не очень повозившись, вколачиваю в макушку Башмаку большой фрезерованный скальный крюк. В свое время я его приобрел с черного хода у кладовщика геологической партии. Крюк могучий, вороненный, на нем можно подвесить туркестанского верблюда – выдержит. Последний раз прощелкиваю страховочную веревку в карабин на крюке. Перекрикивая ветер, прошу напарника выдать полтора метра веревки. И для самоутверждения становлюсь обеими ногами на вершину.

Далеко внизу по дороге ползет грузовик. Остановился. Наверное, на фоне неба мой силуэт хорошо виден. Из кузова соскакивают люди, которые сверху кажутся меньше спичек. Рассматривают новое чудо. То есть меня на Башмаке. Но ветерок хочет меня сдуть, поэтому я срочно становлюсь на четвереньки. Так надежнее.

Теперь нужно готовить удовольствие для остальных. Пришли мы в этот раз к Башмаку вчетвером. Трое взрослых мужиков и одна девушка, очарованная Башмаком. Все с одного предприятия. Закрепляю перила по-человечески: добиваю крючья, натягиваю веревку. Пристраиваюсь около вершины, пристегнувшись к страховке. Наладил вторую веревку. Да, еще один крюк забил по дороге. Неплохо он пошел, с самодовольным писком.

Покричал вниз, чтобы поднимались. Да чтобы не забыли груз. Грузом был дюралевый шест. Составной, из двух половинок по два метра. К шесту полагался запас оцинкованной проволоки, плоскогубцы и, главное, флаг. Флаг был белым, размером два на полтора метра. Ткань для флага была похищена на нашем заводе резиновых технических изделий. Материал назывался «доместик» и обладал, по словам ворюг, невиданной прочностью.

Первым поднялся ко мне Валентин Викторович Мокрушин, начальник центральной заводской лаборатории. Он же меня страховал на последних десятках метров подъема. Мы с ним давно ходим в горы. Даже одну гору, не очень, правда, выдающуюся, назвали в честь него: Мокруш-Баши. Очень хороший человек Валентин Викторович. Спокойный, остроумный и знающий. С трудом выполз он из-под навеса, с трудом преодолел гребень. Он старше нас всех, и ему, понятно, нелегко. Тем более, что тащит древко для флага. За ним девочка лезет, Ира, дочка хорошего знакомого. Два года в альпинизме. Юркая, как полевая мышка. Выпорхнула на гребень, я даже моргнуть не успел. Показывает на свой карман: тут они, плоскогубцы. Последним поднимается Анатолий Черменович Баскаев – главный технолог завода. Он еще флаг не видел. Узнает, что с его завода доместик украли – удивится! На счету у Анатоля Черменовича покоренных вершин нет. Башмак – первая. Причем непростая даже для опытного скалолаза. Тут надо помогать вовсю. Решение мы нашли в тактике. Прием называется «сосиски». Это тот случай, когда один лидирует на всем маршруте, а остальных, нанизанных на веревку, просто поднимает. Анатолий Черменович очень хотел покорить Башмак. Он его и покорил. А зачем смотреть на технические мелочи? Здорово ведь получилось! Баскаев – человек умнейший и хладнокровнейший. Ни разу не слышал, чтобы он на кого-либо повысил голос. А тут повис над пропастью, зацепившись животом за тот самый козырек, и говорит шепотом, почти лишенным интонации:

– Ноги почему-то дрожат …

Как ни боязно было всем наверху, не выдержали, расхохотались. Я начал воздвигать флаг, пока ветер нас не сдул с гребня. Растяжки из проволоки, которую передал мне Баскаев по цепочке, понятно, крепить некуда. Пришлось лечь на вершину и молотить крючья в тело скалы, разыскивая трещины внизу, под руками. Под животом у меня, помните, крюк торчит с карабином. Да еще пару камешков каких-то острых. Я их выковырял и выбросил. Тут уж Мокрушин голос подает:

– Прошу вас это немедленно прекратить! Я не могу, когда камни исчезают без звука!

Я сначала не понял, чего это он заволновался. Потом сообразил: камни, которые я выбросил, улетели в долину, как в пустоту. Настолько высоко мы сидели, что не смогли услышать звук от упавших камней!

С большим трудом установил шест с флагом – мешал ветер. И помочь некому. Все, кажется, рядом, а условия помочь не позволяют. Ира было ко мне потянулась, так я на нее цыкнул – у самого дрожь по спине пробирает. Кто скажет вам, что высоты не боится, не верьте. Пусть на Башмак сходит, проверит. Там за перегибом мой крюк остался. Я его специально не выколотил, чтобы развязать ключевое место.

Бег

Леонид Сергеевич Прусов организовал на турбазе в Архызе празднование своего шестидесятилетия. Архыз был выбран Прусовым не случайно. В этом районе Леонид Сергеевич ходил более двадцати лет, знал и обожал здесь каждый камень.

Архыз лежит в глубокой котловине, чуть ниже слияния рек Большой Зеленчук и Кизгыч. Тут особый микроклимат. Сейчас, когда на дворе конец февраля, в Архызе снега намело почти два метра, но тепло и солнечно. Впрочем, как всегда.

Архызскую котловину прикрывает с востока от суровых ветров массив горы Красной. Или Рыжей, как ее называют туристы. Летом восхождение на Красную не представляет особого труда – было бы здоровье и время. Но зимой Красная становится опасной и непредсказуемой. Ветер надувает на гребнях коварные снежные козырьки и карнизы. Сами гребни покрываются твердым настом, леденеют и возносятся вверх не летними веселыми травяными взлетами, а крутыми и весьма рискованными маршрутами. Совсем не для новичков. Эта особенность Рыжей привлекает зимой альпинистов для тренировок перед серьезными снежно-ледовыми восхождениями. Удобно и комфортно: поселок рядом, до перевала «Рыжее седло» всего три-четыре часа ходу. За один день можно и подняться на вершину, и провести занятия на склоне.

Среди приглашенных Прусовым были знакомые из Домбая и Приэльбрусья. Приехали из Ростова-на-Дону супруги-экстрасенсы Качановы – Сергей и Лариса. Из Тулы прибыла девушка-альпинистка, которая чем-то была обязана Леониду Сергеевичу в своей спортивной карьере. На своей раритетной «победе» примчался легендарный Геннадий Михайлович Сеначев – один из столпов отечественного альпинизма. В одном автобусе со мной приехал в Архыз Лев Богумилович Долечек – знаменитый краевед и замечательный человек. Совсем забыл, в числе делегатов от Домбая был бард Халид Акаев с неразлучной гитарой.

Я с таким удовольствием перечисляю гостей, чтобы было понятно прекрасное настроение, которое царило на турбазе у всех, начиная от ее директора – Бориса Атабиева, заканчивая стажером инструктора (без фамилии). Еще бы: столько известных и интересных людей!

Торжество решили проводить не в ресторане, а в холле турбазы, где установили и накрыли один большой стол. Вокруг расставили скульптуры из корней сосны, собранные за много лет Сережей Качановым: над креслом именинника склонил благородную голову олень, за добрейшим Долечеком скалился лютый медведь, а Халид постоянно цеплял грифом гитары за морду двухметрового крокодила.

За столом я оказался рядом с девушкой из Тулы, которую, как выяснилось, зовут Виктория, или просто Вика. В паузах между тостами и песнями Вика сказала мне, что мечтает взойти на Красную зимой и что Леонид Сергеевич рекомендовал ей в гиды меня, если, конечно, я соглашусь. Без особых раздумий я дал согласие. В Архызе мы собирались пробыть три дня, особого снаряжения для восхождения не нужно. В крайнем случае два ледоруба наверняка найдутся у Сеначева в багажнике машины.

Так как публика была сплошь горная, и именинник – истинно горный человек, то разговоры, естественно, вертелись вокруг гор. Геннадий Михайлович рассказал о почти забытом выдающемся восхождении советско-китайской экспедиции на Музтаг-Ата в 1956 году. Музтаг-Ата – почти восьмитысячник. Восхождение проводилось по программе тренировок для совместного покорения Эвереста. С примитивным снаряжением, без кислорода – сейчас это можно приравнять к подвигу! Если до рассказа Сеначева у меня были какие-то сомнения – идти или не идти на гору, то после повествования о Музтаг-Ата я вдохновился настолько, что даже поинтересовался, есть ли у Сеначева с собой парочка ледорубов. Ледорубы имели место быть, и я сообщил свое окончательное решение Виктории:

– Выходим завтра, в шесть утра. Затемно, чтобы успеть засветло вернуться. В горах зимой темнеет рано.

– Возьми мое ружье, – посоветовал Боря Атабиев. – В заповедник волки пришли. Егеря жалуются.

– Какое ружье, Боб? Я на гору еще только ружье не таскал! Нужны мы этим волкам… Хотя Викторию они, может быть, и захотят схарчить. Видишь, какая она аппетитная?

Празднование затянулось за полночь. Когда гнусным голоском запищал электронный будильник, мне захотелось послать Викторию куда подальше и наврать что-нибудь, когда окончательно высплюсь. Темень за окном. Долечек уютно сопит носом на своей кровати, потрескивает электрокамин. Ну куда, к какому холодному черту, идти из этой благодати?

В дверь тихонько постучали. Так и есть – Виктория. Не спится ей, видите ли, на гору хочется! Я встал, открыл дверь и в расчете озадачить свою возможную клиентку спросил:

– А ты подумала, что мы есть будем? Сейчас и днем, когда заползем на склон?

Мой расчет оказался неверным. Викторию, теперь уже ясно стало, голыми руками не возьмешь! Четко, как солдатик, она отрапортовала:

– Завтрак готов и ожидает в холле! Припасы в дорогу припасены: хватило богатых остатков с именинного стола!

Что мне оставалось делать? Вытряхнул из рюкзака ненужные вещи, уложил пуховку, аптечку, фонарик, кошки, фотоаппарат, взял у Вики увесистый пакет с едой. Вроде бы и все. Посмотрел, как снаряжена Виктория. Все на ней было в норме – теплое и аккуратное. Даже «фонарики» – бахилы для ходьбы по глубокому снегу не забыла.

Мы сошли с деревянного крыльца в темную Архызскую ночь. Свет на турбазе экономили, поэтому путь до дырки в заборе, через которую нужно было пролезть, прошли освещая снег фонариком. За дыркой, метров пятьдесят, через густой подрост-соснячок тянулась узенькая тропочка до перпендикулярно расположенной дороги. Точнее санной колеи, по которой работники заповедника возили сено с летних копен. Снег на колее был по-ночному плотным. Мы шли, со свистом приминая наст, сначала вниз, потом полого вверх, потом опять вниз, к ручью. Ручей не замерзал зимой и имел исток в большом кулуаре, по борту которого нам предстояло подниматься. Минут через десять дошли до ручья и обнаружили, что небо на востоке слегка посветлело.

Сама гора Красная находится на территории заповедника, значит, наше пребывание здесь можно было считать нелегальным. Особыми последствиями встреча с егерями нам не грозила, но с идеей восхождения пришлось бы распрощаться. Успокаивало, что в такой ранний час нормальные егеря, в отличие от нас, смотрят сладкие утренние сны. Обход будет позже. По этим правилам на Красную ходил не один десяток альпинистов – мероприятие проверенное.

Пересекли большой конус выноса. Летом тут заросли малины, а сейчас ничего, кроме плотных снежных бугров. Слава богу, снег держит! До леса дошли на одном дыхании. В лесу снега оказалось совсем мало. Кое-где даже была видна голая земля. Тропа резко начала набирать высоту.

«Проверим, каков у вас спортивный задор, мадемуазель?» – подумал я про себя, слегка прибавляя темп.

Виктория не отставала. Звезд на небе было практически не видно – мешала легкая дымка. Убывающая луна смотрелась размытым пятном. Это меня слегка беспокоило.

Через два часа, пройдя лесную зону, мы вышли на когда-то альпийские луга, а сейчас пологие снежные холмы. Если в лесу тропа слегка просматривалась, то тут она полностью исчезла под снегом. Пришлось выбирать маршрут по памяти, стараясь не угодить в глубокие сугробы. На перевал мы не пошли, там надуло снега выше всяких похвал! Не пошли мы и традиционным путем, подрезая-траверсируя склон большого холма, который лежал прямо по курсу. Холм сплошь порос березовым криволесьем, но сейчас только редкие фрагменты верхушек деревьев торчали из снега.

Чтобы не терять высоту, я повел Вику по длинной дуге, планируя выйти к началу маршрута восхождения, некрутому гребню. По этому пути предполагалось без особых опасений добраться до вершины. Главное, нечаянно не нагрузить снежный козырек и не обрушить его. Если это произойдет в сторону кулуара, по которому мы поднялись от ручья, то двоих гостей именинник не досчитается!

На подходе к холму начались трудности. Снег размяк, хотя солнца не было. Вчерашний южный ветер принес оттепель. Небо постепенно затягивало, и вершина, к которой мы стремились, проглядывала эпизодически сквозь мутную пелену. Под холмом, я надеялся, пройти еще удастся. А дальше – одолеть бы выход на гребень, метров сто-сто двадцать, потом должно стать легче. От того места, где мы находились, гребень успокоительно блестел настом или льдом. Детальнее разглядеть было невозможно. Кошки у нас были, поэтому вся надежда была на то, что мы не увязнем под холмом. Я посмотрел на часы: было десять минут одиннадцатого. Мысленно отмерил нам с Викторией час до гребня. Если не пробьемся, надо поворачивать – взойти на вершину до темноты мы не успеем! Вернее, на вершину-то мы, может быть, и взойдем, а вот спуститься не успеем точно.

Самый кайф начался при выходе на гребень. Вроде бы до него рукой подать, но снег совершенно перестал держать, и мы проваливались по грудь, а иногда и с головой. Это была уже не ходьба, а разгребание снега руками, раскачивание в снежных ямах, утрамбовывание снега коленями и беспомощное ползание. Если добавить, что склон чем дальше, тем круче уходил вверх, то средняя скорость нашего передвижения упала до десяти-пятнадцати метров в час.

– Саша, я, кажется, ледоруб потеряла, – подала снизу задыхающийся голос Виктория.

– Что значит – «потеряла»? Он же у тебя к рюкзаку был присобачен!

– Может быть, мне вернуться, поискать?

– Где ж его найдешь в этом месиве? Будем возвращаться, поищем. А вообще, нам бы тут снегоступы и хорошие лыжные палки не помешали бы! От твоего ледоруба все равно никакого толку!

– Так ведь это не мой ледоруб, а Сеначева.

– Сейчас и Сеначеву от этого ледоруба тоже никакого толку! Приедем домой, я ему компенсирую утрату из своих запасов.

Идти на вершину по крутому обледенелому гребню без ледоруба было бы непростительной безответственностью. Все решилось само собой. Но не упрекать же за это Викторию! Вон, смотрят на меня из снежной траншеи круглые, виноватые черные глазки. И огорченно шмыгает покрасневший носик.

Уже только из принципа мне хотелось добраться до гребня и пощупать его: наст или лед? В двенадцать часов, совершенно обессилев, я повалился в снег. Даже свитер промок от пота, а от головы поднимался пар, как от кипящего чайника. До гребня оставалось еще столько же. За нами тянулась безобразная траншея с отпечатками наших рук, ног и тел в тех местах, где мы, выбившись из сил или поскользнувшись, падали, как подкошенные.

– Всё, Виктория, – обернулся я к напарнице, – отвоевались! Не повезло в этот раз, тульский ты мой самоварчик. Повезет в другой, обязательно. Давай посмотрим, чего ты, заботливая, натаскала в наш бродячий табор. Подкрепимся – и назад. На спуске еще помаяться придется. Видишь, снег раскис, значит, до леса будем идти вдвое медленнее. Хоть и вниз.

Мы достали из рюкзаков пуховки, накинули их на себя, чтобы не простыть, вытоптали в снегу сиденья и что-то вроде столика, распаковали припасы. Молодец, Виктория! Прусов и компания наверняка горевали утром, когда обнаружили, что остатки шашлыка исчезли вместе с восходителями, с ними же и маринованные огурчики, и печеная картошечка, и армянский лаваш, и даже непочатая бутылочка рябины на коньяке!

– Хотела отметить победу на вершине, – попыталась оправдаться Вика.

Торопиться больше было некуда. Вершина Рыжей безнадежно исчезла в серых клочковатых облаках. Снизу стал задувать ледяной ветерок, протолкавшийся в конце концов в Архыз с севера. Мы хорошо поели, по парочке раз приложились к бутылке с горьковатым рябиновым напитком, пытаясь слегка сгладить горечь поражения.

Идти вниз оказалось почти так же тяжело, как и вверх. От холодного ветра образовался пока еще непрочный наст. Он легко ломался под ногами, и мы постоянно проваливались по грудь в вязкий снег. Пробовали идти по своим следам, потом по целине – все было плохо. До начала косого спуска к лесу от того места, где мы свернули, отказавшись подниматься на перевал, мы с Викторией добирались больше полутора часов! Отдыхали все чаще и чаще, хотя и высота была пустяковой. А поселок – вот он, почти под ногами!

До первых сосен в лесу доползли, когда часы показывали четверть четвертого. Глубокие сугробы, которые основательно измотали нас, закончились. Впереди ожидался почти чистый от снега участок маршрута, что не могло нас не радовать.

Обычно спуск по несложным склонам занимает вдвое меньше времени, чем подъем. Но мы с Викторией очень устали, и успеть спуститься до наступления темноты становилось первоочередной задачей.

Перед спуском мы решили еще разок отдохнуть. Присели на поваленную сосну, смахнув с нее снег рукавицами и подложив под себя пенопластовые «подхвостники». Снизу, из долины, веяло полярной стылостью. Дул слабый, но пронизывающий ветер. Скорее всего, приближался холодный фронт, и вот-вот должен был начаться снегопад. Далеко от нас, с противоположного борта кулуара, вдруг донесся протяжный волчий вой. Один волк закончил выть, другой подхватил в той же тоскливой тональности. При пасмурном небе в кулуаре стояли предвечерние сумерки. Самих волков мы не увидели.

– Вставай, Виктория, – обратился я к спутнице, – пора шагать. Нам надо успеть до темноты хотя бы выйти из леса. А то ненароком достанемся мы волкам на ужин.

Вика взглянула на меня снизу вверх и кривовато улыбнулась. Не то от усталости, не то недооценив мою шутку.

Оказалось, что по слабо присыпанной снегом или вовсе голой земле спускаться почти невозможно. Склон заледенел. Обнаженные корни сосен и пихт блестели ото льда, чего совсем не было при подъеме.

– Давай наденем кошки, – предложила Виктория. – Вдруг так будет лучше?

Минут десять ушло на то, чтобы рационализировать обувь. Там, где тропа имела относительно небольшую крутизну, спускаться, конечно же, стало заметно удобнее. Но как только склон становился круче или, того хуже, обогащался корнями деревьев, кошки не помогали, а скорее мешали. Мы постоянно цеплялись за корни, спотыкались, падали. Если падали на спину, то есть на рюкзак, то это было терпимо. Но падение вперед, через голову, или на колени радости не приносило ни мне, ни Вике. Виктория несколько раз упала особенно неудачно. Это я понял по тому, с каким трудом она поднималась с земли. Но пока не жаловалась.

Снова завыл волк. Потом еще один. И еще. Мы двигались почти по опушке и сквозь деревья смогли наконец увидеть всю стаю. Волки были от нас километрах в двух. Разглядеть отдельных зверей было невозможно. Стая казалась темной чертой на фоне снега, которая иногда превращалась в пунктир, когда волки размыкали строй. Стая спускалась вниз по кулуару, параллельно нам. Неожиданно мне пришло в голову, что при таком синхронном продвижении мы непременно встретимся с волками в районе ручья. Я сказал об этом Вике, стараясь по мере возможности скрыть тревогу. Однако мне показалось, что она отнеслась к моим словам серьезно. Во всяком случае, не сговариваясь мы убыстрили спуск.

И все-таки наша скорость была далека от идеальной. Если кулуар еще кое-как просматривался, то в лесу стало почти темно. Я включил фонарик, который вроде бы помогал, но спуск основательно замедлил: тяжело было ориентироваться на остатках тропы, когда поле зрения сильно сократилось. Волки приблизились. Мы уже могли различать фигуры отдельных зверей. И выли они почти без перерыва. Перспектива встречи с волчьей стаей посреди леса стала вполне реальной. Тогда мы побежали.

Если честно, то бегом это назвать было никак нельзя. Представьте себе двух измотанных людей, крутой, обледенелый и корявый склон в темном лесу и постоянно подстегивающий вой волков. И станет ясно, что это не бег. Бежать можно куда-то, бежать можно от кого-то или от чего-то. Одно другому рознь. В зависимости от степени угрозы или внешних условий ускоренное передвижение может выглядеть легкой независимой трусцой или бегством. Не мы, а нас выбрал второй вариант. Мы не впали в панику: во всяком случае, я отдавал себе отчет о происходящем. Голова варила, несмотря на то, что сил контролировать ситуацию оставалось все меньше. Все чаще мы падали на ходу, беспорядочно катились по склону, с хрустом ломали ветки кустов, задерживаясь у стволов деревьев. Каждое падение приносило свои пока не анализируемые травмы. Виктория почти не переставая стонала от боли, но потери координации я у нее пока не заметил. О фотоаппарате в рюкзаке я старался не вспоминать.

Мне самому все тяжелее удавалось просчитывать верное положение ноги на склоне. Кошками я давно порвал брюки и поранил правую голень. Виктория где-то сильно разорвала рукав пуховки, и в луче фонаря пух вертелся за ней снежинками. Хорошо, что в нижней трети кулуар на стороне волков круто падал к ручью. Глубокий снег и крутизна мешали волкам двигаться нам наперерез. Стая начала забирать влево, закладывая большой крюк, невольно позволяя нам выиграть время и вселяя дополнительную надежду.

– Их вроде бы девять, – перемежая слова тяжелым дыханием, выговорила Вика. – Или десять. Далеко. Плохо видно. И темно уже.

Мы продолжали бежать почти вслепую, на одном инстинкте. Наверное, у древних людей подобное времяпрепровождение было привычным, так как инстинкты, прочно заложенные нашими первобытными предками, срабатывали и сейчас. Я старался светить фонарем вперед так, чтобы Виктория видела хотя бы направление спуска. И из-за этого абсолютно не видел ничего у себя под ногами. Неловко оступившись, я упал на бок, больно подвернув ногу, и проскользил несколько метров по земле. Встал с большим трудом. По острой боли понял, что растянул голеностоп. Понял также, что становлюсь дополнительным тормозом в нашей компании, и еще понял, что проблема с ногой достаточно весомая. Снимать ботинок времени не было. Как не было уверенности, что я смогу его потом надеть. Оставалось уповать, что, опухая, сустав «заклинит» высоким берцем, и это облегчит страдания. Перемещаться правой ногой я теперь мог только на задних зубьях кошки, частично переместив нагрузку на ледоруб. Ледоруб Сеначева был штурмовым, коротким, более предназначенным для восхождений по ледовым стенам. Для того чтобы опереться на него, мне приходилось неестественно наклоняться вправо. Когда ледоруб неожиданно натыкался на не промерзшее место и погружался в снег, я непроизвольно вскрикивал от боли. При этом старался не отставать. Вика услышала мои завывания и сбавила и без того уже никудышный темп. Внезапно синяя пуховка Виктории исчезла из пространства, освещаемого фонарем. Из темноты я услышал вскрик и почти одновременно звук тяжелого падения. Осветил склон влево и вправо и обнаружил соратницу, лежащую на земле с раскинутыми руками-ногами. В плохом освещении Виктория не заметила маленькой скальной ступеньки и со всего маху упала на спину. Я помог ей подняться. Она уже не могла сдерживаться и рыдала в голос.

– Что болит, Вика? – тревожно спросил я, испугавшись, не повредила ли она позвоночник.

– Все болит, – сквозь рыдания с трудом произнесла Вика.

Судя по тому, что она все-таки держалась на трясущихся ногах, позвоночник был цел, но ушиб она получила основательный.

– Давай, миленькая, соберись, еще совсем чуть-чуть. Сейчас станет положе и лес закончится. А там и до турбазы рукой подать!

– Я сейчас, сейчас. Подожди секундочку. Дышать не могу!

– Попробуй присесть на корточки, я помогу. Ну как, легче?

– Да.

– Ты от удара сбила дыхание. Как на ринге в боксе. Не волнуйся, все мигом пройдет. Давай, поскакали, Виктория, волки совсем близко!

На конусе выноса нас догнала настоящая ночь. Волки перестали выть, и где они, можно было только догадываться. Подсвечивая следы, которые мы натоптали с Викторией утром, и пытаясь высветить пространство впереди, я случайно обнаружил, что она потеряла рюкзак. Когда это произошло, ни она, ни я не заметили. Мы продолжали имитировать бег, но это было даже не волкам – курам на смех!

По санной колее сегодня никто не проезжал. Хорошо, что снег пока так и не начал падать – колею было отлично видно. Она основательно промерзла, и перемещаться по ней было совсем не трудно. Если бы мы не устали, как цуцики, и не побились при спуске, до турбазы долетели бы минут за десять. Но теперь мы едва плелись по колее: Виктория, неестественно выпрямленная, и я, припадающий на правую ногу. Время остановилось. Я внутренне готовился к встрече с волками, намереваясь дать последний бой. Обидно было, хоть плачь: вот она, турбаза! В ней люди, ружья… Небось, все сидят у камина, Халид Акаев поет песни под бархатную гитару, а нас с Викой прямо у них под боком загрызают волки!

Вот он, мостик через ручей. Мы упали на снег, погрузили лица в воду и начали, захлебываясь, пить, совершенно отрешившись и от волков, и от усталости, и от боли. Прибрежный ледок лопался у нас под руками, рукава пуховок мокли в воде, но какой же это был восторг – наконец-то вволю напиться хрустальной горной воды!

Совсем в другом настроении добрели до соснячка. Свернули в чащу, и тут что-то со страшным шумом рванулось в сторону почти у нас из-под ног! Вика истошно закричала, а я бросился вперед со своим несчастным ледорубом наперевес, предполагая худшее: волки! Слава богу, оказалось, что это не волк, а, кажется, собака. Что она делала ночью за забором – один Аллах знает! С великим трудом, цепляясь кошками за проволоку, мы протиснулись сквозь дырку в заборе. Вика совсем обессилела, и я вел ее по территории турбазы, придерживая под руки, как тяжело раненного бойца. При этом сам кренился вправо, наподобие крейсера с пробоиной ниже ватерлинии.

Не снимая кошек, мы взошли на крыльцо и ввалились в коридор. Удерживать Вику на ногах у меня больше не было сил, и она опустилась на пол, прислонившись к стене. Так и есть: из-за двери комнаты Прусова раздавались гитарные аккорды. Подволакивая раненую ногу, я доплелся до двери, раскрыл ее и, указывая большим пальцем руки себе за спину, пробормотал:

– Там Вика, помогите!

И тоже сел на пол – ноги совершенно перестали слушаться.

Первая помощь заключалась, по мнению многоопытного Леонида Сергеевича, в своевременной анестезии. Нас чуть ли не силой заставили выпить по стакану коньяка, а уж затем приступили к осмотру и «реанимационным мероприятиям». Лариса Качанова занялась Викторией, а Прусов лично – мною. Потихоньку-полегоньку я оклемался до такой степени, что смог связно рассказать все, что с нами приключилось. От начала до бесславного конца.

– Ты время правильно рассчитал? – допытывался въедливый Сеначев.

– Ну, сами смотрите, Геннадий Михайлович: три часа на спуск, это же с полуторным запасом! Кто ж его знал, что склон обледенеет? С утра была оттепель, и днем особо не холодало. Задуло позже. И то еле-еле. Мы, уж простите, ледоруб ваш посеяли. Я в городе верну, у меня есть в запасе.

– Не смей заикаться о какой-то железке! – рассердился Сеначев. – Скажи спасибо, что живы остались! С тебя только пузырек йода – вон извели сколько мадикамента!

У дальней стенки я заметил снаряженные рюкзаки. По всему видать, готовился ночной выход нам на помощь.

– Я не шутил, когда говорил тебе про ружье, – добавил Боря Атабиев. – Утром схожу, поищу рюкзак, посмотрю следы.

Вошла слегка расстроенная Лариса.

– У Виктории не спина, а сплошной синяк, – с укоризной, поглядывая на меня, сообщила она. – А так, катастрофических повреждений нет. Пуховка – в клочья. Штанишки тоже приказали долго жить, перевела их Вика кошками в разряд ветоши! Заснула девушка и спать будет долго. Я ей элениум дала, а то ее всю колотило. Все пыталась про злых волков рассказать и про тебя, Александр, какой ты изверг!

Сообщение о штанах Виктории внесло долгожданную оптимистическую ноту в общий климат холла турбазы. Сережа Качанов захлопотал у стола, расставляя то, на что я был уже в состоянии реагировать. То есть еду. Ныла нога, перевязанная эластичным бинтом, болели руки от упражнений с ледорубом, но душа ликовала, что все так хорошо закончилось. Я сижу за столом с друзьями. У них встревоженные лица, они так же, как и я, рады счастливому окончанию восхождения.

Халид пристроился с гитарой на краешке дивана и тихонько запел одну из песен Юры Кукина, которую он исполнял не хуже самого автора:

Ты скучаешь – вата валит с неба,
По неделям вьюги и метели,
У дороги домики под снегом,
Будто белые медведи.

Заплутали мишки, заплутали,
Заблудившись в паутинках улиц,
И к Большой Медведице, как к маме,
В брюхо звездное уткнулись.

Молоком течет по снегу ветер,
Обдувая сгорбленные крыши,
Будто белых маленьких медведей
Мама языком шершавым лижет.

Заплутали мишки, заплутали,
Заблудившись в паутинках улиц,
И к Большой Медведице, как к маме,
В брюхо звездное уткнулись.

Не грусти – сбываются надежды,
Хоть деревья в зимних одеяньях,
Будто мишки в шубах белоснежных
Кружатся под Северным сияньем.

Заплутали мишки, заплутали,
Заблудившись в паутинках улиц,
И к Большой Медведице, как к маме,
В брюхо звездное уткнулись.

Ты скучаешь – вата валит с неба,
Всю неделю вьюги и метели,
У дороги домики под снегом,
Будто белые медведи.

Заплутали мишки, заплутали,
Заблудившись в паутинках улиц,
И к Большой Медведице, как к маме,
В брюхо звездное уткнулись.

Пушистые, медленные снежинки плыли у меня перед глазами в ритме спокойного вальса. Я не заметил, как задремал на диване. Смутно ощутил, что кто-то, не знаю кто, подложил мне под голову подушку. Иногда я разлеплял веки и тихо радовался оранжевым отблескам от камина на противоположной стене.

Утром в холл вошла Лариса и сообщила собравшимся, что Вика чувствует себя вполне прилично и собирается к завтраку. Все зааплодировали.

Позже пришел заснеженный Боб Атабиев с ружьем на плече. Принес клочья того, что было когда-то рюкзаком Виктории.

– До дна долины стая не дошла метров пятьсот, – рассказал Боря. – Спала в кустарнике. А утром отправилась проведать вас с Викой. На тот случай, если бы мы не подоспели, и вы тоже решили заночевать при выходе из леса. Ночью снег пошел. Хорошо, что пихты снег удержали, а то не нашли бы мы ваших косточек… Наверное, еду несли в этом рюкзаке. Видите, что от него осталось?

– Отчего же ночью они не решились нас скушать? – спросил я у Бориса.

– Скорее всего, ветер вам помог. Он дул по кулуару вверх, отсекал вас от волков. Видеть они вас не могли, поэтому и не спешили. А под утро ветер сменился, а от рюкзака, наверное, очень вкусно пахло.

– Там еще была початая бутылка рябины на коньяке, – проинформировал я коллектив, который внимательно слушал Атабиева. – Выпили ее звери, что ли?

– Бутылки я не заметил, – начал оправдываться Борис. Потом засмеялся, достал «рябину» из кармана пуховки. – Не удалось-таки от вас утаить! Что ж, приглашайте девушку-спортсменку, комсомолку и красавицу! Разольем на всех поровну, чтоб нам серые волки никогда не приснились!

Бешеные деньги

Посмотрела хозяйка в оконце и ахнула:

– Опять принесло пьяного кума на мою голову! Деньги будет клянчить, не иначе. Этому охломону неведомо, откуда деньги берутся! Вкалывать надо, вкалывать, а не в сторожах спать по двадцать часов в сутки!

– Здравствуйте, уважаемая Татьяна Николавна!

– Здравствуй, кум-непоседа! По делу зашел, или как?

– Или как, кума. У Семена Дербенева сегодня девку выдают. Народ гулять будет. Пойдете?

– Так ведь не звали!

– Вот я и зову. Семен велел.

– А чё раньше не позвали? Небось, уже и расписались? И столы уже накрыли?

– Ты чего это, кума, шерстишься? У них дело негромкое. Ребеночку уже, поди, три месяца. Соображаешь? А с твоим языком на людях сраму не оберешься!

– Чем же тебе мой язык не нравится, Коленька?

– Да всем он нравится. И мне тоже. Ты его у себя в буфете, как опасную бритву, навострила!

– С вами, мужиками, не навостришь, так каждые девять месяцев рожать будешь! Ты рожать-то пробовал, Коля?

– А чего тут пробовать? Не хитрое дело. Вон сколько народу на всей земле расплодилось, и всё одинаковым способом!

– Ух, ты, роженищик мой ненаглядный! Тебя ведь во всем районе знают как бессовестного шалапута! Что, забыл, как и ко мне подкатывался?

– Татьяна Николавна, да я и не отказываюсь! Народную мудрость помнишь: «Что за кума, что под кумом не была»?

– Пошел подалее, Коленька! А то я невзначай ведерко холодной воды тебе за шиворот опрокину!

– Ладно тебе, кума! Я не ссориться пришел. Семен попросил пригласить. Вот я и пригласил. А придешь или не придешь – твое дело. Семен все-таки тебе тоже кумом приходится!

Кум Коля потолкал перед собой велосипед, разогнал его до нужной скорости, оседлал и криво покатил по деревенской улице, поскрипывая несмазанной кареткой.

Хозяйка, проводив непутевого кума сомневающимся взглядом, засуетилась: начала выкладывать на кровать необходимую амуницию, предполагая предстать на свадьбе при полном параде.

Закончив сборы, Татьяна Николаевна осторожно оглянулась, хотя и была дома одна. Подошла к шифоньеру с натянутой поперек дверцы шкафа тесемочкой, на которой красовались пояски и газовые косыночки, и сняла хитро запрятанный мешочек. Покопавшись в мешочке, достала оттуда одну тысячную бумажку, вздохнула, достала еще одну зелененькую – на подарок молодым, и аккуратно повесила мешочек на место, расправив за ним пояски и косыночки, чтоб от мешочка и следа не осталось.

Громкое-негромкое дело, но на приусадебном участке Дербеневых столы были накрыты дорожкой и ломились от угощения. К приходу Татьяны Николаевны большинство гостей уже собрались. Не дожидаясь официального открытия торжества, гости потихоньку разливали по уголкам. Закусывали со стола, держа ладошку ковшиком под вилкой, чтоб не рассыпать наколотое.

Из дома вышли молодые, за ними появился Дербенев с какой-то бумагой. Гости столпились перед крыльцом. Кум Дербенев, к удивлению Татьяны Николаевны, был почти трезвым и, несмотря на это, веселым. Он торжественно прочел текст по бумажке, из которой следовало, что Кирилл и Анна отныне и навеки считаются мужем и женой, Анна берет фамилию Кирилла, а трехмесячная дочка Оленька, по батюшке – Кирилловна, тоже принимает фамилию папы. И теперь она, Оленька, не безотцовщина, не полусирота, а гражданка России со всеми вытекающими отсюда правами. Ура, то-ва-ри-щи!

Гости прокричали троекратно, как с незапамятных времен принято на Руси, и бросились по местам, якобы обессилев от крика и потеряв способность стоять на своих двоих.

Ох, что тут началось! Крик, смех, толкотня. Тосты сыпались один за другим. Не забывали прокричать и «горько»! Анечка выскочила из-за стола, увернувшись от очередных объятий Кирилла, и птицей полетела кормить Оленьку грудью. Кирилл, которого после трех месяцев отчаянного сопротивления наконец-то сломили, видимо, смирился с судьбой. Воспользовавшись отсутствием благоверной, он начал сильно коситься на соседку справа и строго следить, чтобы ее рюмка не пустовала.

Кум Николай еще до того налакался какой-то ерунды, потому что уже после пятого тоста свалился со стула. Потом он восстал из-под стола, принял позу Александра Сергеевича Пушкина на выпускном балу в Царском Селе и, обращаясь ко всем сразу, прокричал, что только любовь движет миром!

Кто-то с кем-то уже выплясывал перед крыльцом помесь ламбады с украинским гопаком, пока магнитофон нечаянно не столкнули с подоконника внутрь помещения.

Соседка Дербенева, патлатая Наташка, хохотала, как будто ей щекотали пятки. Она, вроде бы невзначай, уронила себе за корсаж маслинку и вся извертелась, пока сосед уже по столу – Ушаков, из милиции – языком добывал ее оттуда.

Два брата-близнеца с хлебозавода – Иван и Петр, налегали на винегрет и в перерывах играли на гитарах. Причем Петр с переборами.

Ближняя часть стола организовала пение неприличных частушек, а дальняя, пригорюнившись, что-то вопила о горькой рябине.

Баба Кира пила только свой персональный самогон. Она отрицала пользу спиртного фабричной выделки. К ней тянулись со всех сторон с рюмками и стаканами, хотя Дербенев расщедрился и купил водку московского завода «Кристалл». Баба Кира принесла целую хозяйственную сумку с бутылками в качестве своего вклада в мероприятие, избежав участи остальных – одаривать молодых.

Одаривали молодых по старинной традиции. На столе отдельно стоял эмалированный тазик, куда бросали купюры разного достоинства. Те, кто сидел поодаль, передавали деньги, как за билет в трамвае. С самого дальнего угла стола, из-под яблони, приковылял культурист Филя. Филя повредил какую-то важную мышцу на бедре и временно выпал из бодибилдинга. Кроме него этим делом занималась еще парочка парней, которые подошли к тазику вместе с Филей и добросовестно вытряхнули наличность из карманов неохватных малиновых пиджаков. Все качки принадлежали к коллективу, в котором трудился новобрачный. То есть к охране автостоянки.

Автостоянка появилась в поселке совсем недавно, на заброшенном пустыре. Из-за близости города в поселке появилось много дачников. А к дачникам потянулись приглашенные горожане. И все на своих машинах. После того, как прямо с улиц угнали две-три легковушки, качки обнесли пустырь ржавой колючей проволокой, которую смотали с изгороди бездействующего радиозавода, бурьян скосили и соорудили дощатую будку. Интеллигент Игнатий нарисовал вывеску: «Платная автостоянка. ОАО „Вернисаж“». Именно так, с двумя кавычками на конце. Машины приезжих стали заезжать на охраняемую территорию, и угоны прекратились.

Худой, как велосипед, Игнатий, который продавал в городе свою авангардную живопись, находился в состоянии творческого подъема, поэтому пил совсем не по-интеллигентски, обещая со своего края стола Ане, которая к тому времени еще не ушла, и Кириллу, который еще не начал спаивать соседку справа, написать батальное полотно «Битва цивилизаций» и безвозмездно подарить его им для украшения жилища.

Караул пожарной команды прибыл почти в полном составе, когда какой-то несмышленыш подошел сзади и спросил:

– А что, дядя, если вдруг пожар?

Начальник караула, то есть начкар, не поворотив головы, ответил, что в машине спит трезвый Лопатников, он и потушит.

А кум Коля уже снова ползал под столом. Он хватал гостей женского пола за лодыжки и наслаждался их брыканием и визгом.

Татьяна Николаевна внутрь принимала в меру. Нахала Колю треснула каблуком, чтоб не резвился за чужой счет. Зорко смотрела по сторонам, отмечая, кто сколько кладет в тазик.

С опозданием пришел парень той девушки, что сидела справа от Кирилла.

Ему расчистили участок на столе, наложили закусь в тарелку и налили полный штрафной стакан лично от бабы Киры. Парень оказался не промах, выпил не крякнув. Заказал второй, отпустив комплимент в адрес бабы Киры и ее зелья. Баба Кира последний комплимент слышала лет пятьдесят тому назад, когда у нее случился летучий роман с демобилизованным летчиком. Вот это был жених! Не чета нынешним! С бабой Кирой они перепробовали все: на перине, на сеновале, в сарае, в саду на скамейке, под яблоней, на косогоре и даже в колхозной телеге. Если бы летчик пил чуть поменьше, то, наверное, добавили бы еще чего-нибудь жгучего и ядреного! Баба Кира зарделась и передала пареньку персональный подарок – поллитровочку темного стекла, замаскированную под пиво «Сибирская корона».

У Кирилла же появился кураж и просто так, без боя отдать даму пришельцу ему показалось несправедливым. Он поцеловал девушке голое плечико чуть ниже черной бретельки и подвинул ей глубокую тарелку с жареным карпом. Тот, что был еще правее, взвился, как сноп искр от соломы, и, ловко перехватив тарелку с карпом, надел ее новобрачному на голову. Золотой жир потек Кириллу на свадебную рубашку, на галстук, потом на пиджак и далее на брюки. Кирилл левой рукой отлепил карпа от головы, а правой сгреб обидчика за грудки. Соседка, та, что справа, вскочила на ноги, опрокинув стул, и обратилась в бегство вокруг стола. Кирилл и тот парень уже повалились на стол и начали тузить друг друга, сопровождая бой разлетом осколков. В осколках числились и вареная картошка, и салаты, и фрагменты жареной курицы, и полупустые бутылки московского завода «Кристалл».

Видя такое дело, качки и даже хромой Филя бросились лупить противника Кирилла. Но к тому тоже спешила подмога – целый засадный полк, который до той поры тихо попивал в дальнем углу стола и добросовестно заедал выпитое. Парней было пятеро, все с соседнего элеватора, взятого в аренду у колхоза скаредным частником. Зарплату своим рабочим частник платил нерегулярно, чем взрастил у них неимоверную свирепость и склонность к бунту. И их час пробил! С улюлюканьем полк ринулся в пекло боя, помахивая выдернутыми из-под гостей табуретками. Сзади на локтях у засадных полковников флагами трепыхались их любимые девушки, питающие робкую надежду не допустить родимое войско до прямого огневого контакта.

Качкам пришлось туго. Зажиревшие в своей будке и не дающие мышцам большего хода, чем на величину перемещения гантелей, они не смогли устоять перед бурей и натиском озверевших от нерегулярных выплат работников элеватора. Сражающиеся огромным клубком прокатились по свадебному столу, вольно или невольно вовлекая в рукоприкладство всех, кто был захвачен дикой центробежной силой. Стол, к сожалению, был не монолитным, а состоял из целого ряда столов разного размера и разной степени устойчивости. У одного не выдерживали ножки, у другого трещала столешница. Через минуту поле битвы заметно понизилось, снизошло с бывших столов на сыру землю и завертелось против часовой стрелки, против вращения Земли, против вращения Солнечной системы!

Игнатий, заблаговременно отбежавший за яблоню, стоял, тяжело дыша, хотя и не принимал участия в побоище. Его сотрясал творческий подъем, и мутило разум вдохновение: вот оно – долгожданное! Вот натура для полноразмерного полотна «Битва цивилизаций», которая обессмертит его имя! Он немедленно отменил собственное решение одарить будущим шедевром молодоженов, здраво рассудив, что тому место только в Лувре. На худой конец, в Эрмитаже!

Кум Дербенев орудовал черенком от лопаты. Плановую драку он предвидел, только не смог предсказать ее истинного размаха. Какие-то полузнакомые ему тётки таскали друг дружку за волосы, завывая, как койотихи из прерии. Когда под черенок Дербенева невзначай попал зять Кирилл, Дербенев даже обрадовался и постарался вбить в зятя все свои невысказанные доводы в пользу немедленной женитьбы. Кума Николая, не завершившего маневр к туалету, на четверть втоптали в скатерть, которую, в свою очередь, вместе с кастрюлей, когда-то наполненной окрошкой, втоптали в садовую унавоженную почву. Ушаков из милиции намотал на руку служебный кожаный ремень и крушил всех кого ни попадя двузубой никелированной пряжкой. Многоопытная баба Кира отступила за угол дома, поближе к собачьей будке, прижимая к груди заметно облегченную хозяйственную сумку. За углом обнаружился погреб, срочно переоборудованный бабой Кирой в бункер. Подперев дверь поленом, она успокоено уселась на ступеньку из красного кирпича, превознося молитву небесам во славу русского оружия. Сторожевой пес молча вибрировал вместе с будкой от непонятного стихийного бедствия. Братья-близнецы с хлебозавода сражались плечом к плечу. Гитарой отбили фланговое наступление и в рукопашной разгромили тех, кто попытался обойти их с тыла.

Татьяну Николаевну первым же наскоком сбили со стула. Она тяжело повалилась на грунт с элементами куриного помета и тут же была придавлена сверху обломками самого большого стола. У стола подломились две ножки, он ходил ходуном от бури, сотрясавшей его с поверхности. Но в спасительной полости под уцелевшими ножками и столешницей некоторое время еще можно было продержаться. Татьяна Николаевна ужом вползла в треугольное пространство, обхватила уцелевшие ножки стола руками и решила отстаивать свою позицию до победного конца.

Ее убежище толчками перемещалось по приусадебной территории, осаждаемое поочередно с разных сторон. Перед глазами ошеломленной Татьяны Николаевны мелькали чьи-то ноги, руки, плечи, сжатые кулаки, вытаращенные глаза и раскрытые рты. Рев и грохот, перемежаемые матерными словами, прокатывались над ней океанским прибоем, часто лишая надежды.

Вдруг на глаза ей попался полураздавленный тазик, почти до краев наполненный дензнаками большого достоинства. Часть денег уже рассыпалась вокруг, а некоторые купюры даже оказались втоптанными в окрошечную грязь. Татьяна Николаевна не смогла допустить такого бессовестного отношения к честно заработанным трудовым деньгам и машинально стала собирать бумажки и водружать их туда, куда следовало – в тазик. Для этого ей пришлось освободить одну руку, чем коварно воспользовались те, кто наверху, и двинули остатки стола, как бульдозерную лопату, в нужную им сторону. Татьяна Николаевна отчаянно вцепилась в стол, намертво заякорившись над тазиком. Те, которые наверху, не поняли ее намерений, но упорствовать не стали, а просто перекатились через обломки стола и погнали противника прочь со двора, во чисто поле.

Тут на Татьяну Николаевну нахлынули другие мысли. Она стала торопливо выбирать деньги уже из тазика и упаковывать их за пазуху, имея в виду, что авось нарядный поясок платья не лопнет. Совершив задуманное, она воровато выползла из-под обломков стола и удалилась на четвереньках по рокадной тропе, в предвечерний сумрак дербеневского огорода.

Полный состав пожарного караула участия в битве не принимал. Огнеборцы, как им и предписано, бездарно проспали все сражение в лопухах под забором.

Запершись в своем доме, Татьяна Николаевна пересчитала добычу. На фоне неожиданной прибыли ей не жалко было порванного на лоскутья праздничного платья, и не раздражала почва из придомового участка Дербенева, засохшая в волосах и под ногтями. Аккуратно расправив купюры, Татьяна Николаевна призадумалась, подыскивая место для тайника. То, что денег рано или поздно хватятся, она не сомневалась. Поэтому следовало деньги припрятать и основательно подумать над алиби.

Не успела Татьяна Николаевна додуматься до чего-либо путного, как в дверь постучали. Погасить свет она впопыхах забыла, поэтому таиться было себе дороже. Она задвинула ногой кучу денег под кровать и поспешила к дверям. На крылечке, слабо поохивая, стояла баба Кира со своей ныне почти пустой и плоской хозяйственной сумкой. Оказывается, от ее зоркого ока не укрылось перемещение Татьяны Николаевны по театру военных действий. А уж смысл неожиданной замены прямохождения на четвереньки многоопытной бабой Кирой был мгновенно разгадан.

Тихо, без скандала ушла баба Кира от Татьяны Николаевны с округлившейся хозяйственной сумкой, повязанная общей тайной и давшая обет вечного молчания.

Примерно через час явился с официальным дружественным визитом кум Николай. Вертикально стоять он не мог, а чудом держался под некоторым углом к горизонту, как пизанская башня. Однако в сообразительности и ему отказать было трудно. Как ни отнекивалась Татьяна Николаевна, как ни пыталась забить баки пьяненькому куму, тот стойко выдержал ее психологическую атаку и ушел, унося в клюве, как орел-падальщик, свою долю добычи.

С некоторым опозданием Татьяна Николаевна поняла, что совершила роковую ошибку. Наличие значительной суммы у недотепы-кума, который в мирской жизни не брезговал сбором пустых пивных банок, не только настораживало – напрямую выдавало! А так как Татьяна Николаевна лично наблюдала и отметила уменье кума Дербенева в обращении с лопатным черенком, то не сомневалась, что кума Колю он выведет на чистую воду в первом же раунде. Она в отчаянье металась по кухне, разрываемая на части жадностью и страхом. Ее спасение было только в одном – взять и немедленно отнести оставшиеся деньги Дербеневу, выдав свой поступок за подвиг. Другого выхода не было. Хотя…

Кто считал деньги в тазике, кроме нее? Вот если малую толику из того, что украдено, отдать, а остальное припрятать, все равно получаются бешеные деньги! А что Колька взял – так это его проблемы, она тут ни при чем! Баба Кира будет молчать, как сушеная вобла! Решено! Часть отдаю, часть прячу!

Уже в кромешной темноте Татьяна Николаевна подошла к дому Дербеневых. Пес, переживший пожизненный стресс, не только не лаял, даже нос не высунул из будки. Дверь открыл лохматый Дербенев, молча принял деньги, молча сгреб Татьяну Николаевну в охапку и долго, с пьяной благодарностью, мял ее в сенях на старой овчине, исколол щетиной грудь и уронил ей на голову связку репчатого лука.

Завершив мероприятия по реабилитации, через неопределенное время Татьяна Николаевна вернулась домой, в некотором смысле даже успокоенная, кое-как вымыла голову на кухне, поливая себе из чайника, и легла спать со счастливой улыбкой. В конце концов, известную поговорку никто не отменял.

По совершенно пустой улице, из ниоткуда в никуда проструился бестелесный интеллигент Игнатий, шепча бессмертные слова Блока: «И вечный бой! Покой нам только снится…»

Бизнес на резиновом ходу

Откуда я знаю этого парня? Не помню. Но знаю его точно! Здоровенный, и зубы торчат, как у буденовского коня. И вечно лохматый. Говорит со страшным акцентом: то ли черкес, то ли абазинец.

Вот он мне и говорит:

– Слушай, друг, у тебя деньги есть? Не в смысле занять, а в смысле провернуть стоящее дело?

Со мной только что рассчитались за реставрацию церкви, и деньги были.

Теперь я ему говорю:

– А что за дело?

– Знаешь остроносые азиатские галоши?

– Знаю. В них по скалам хорошо лазить.

– Э, какие скалы? Все аулы в этих галошах ходят. Поголовно.

– А я тут при чем?

– Совсем при том, что этих галош уже года два никуда не завозят. Соображаешь? Ни к нам, ни в Ставропольский край, ни в Краснодарский. И в Адыгею тоже не завозят!

– Понял.

– Что ты понял? Галоши покупать надо! Потом продавать! Деньги делать надо!

– А где же мы с тобой купим галоши?

– У меня свояк на базе в Невинномысске. Вчера поздно позвонил. Говорит, завезли галоши. Совсем немного, но завезли. Всем надо галоши. Ищи, говорит, деньги. Приезжай. Тебе как родственнику оптом, со скидкой продам. Отвезешь в аулы, в станицы отвезешь. Навар сделаешь.

– Хорошо. Я готов. Как навар делить будем?

– По-честному, конечно. Я машину достану. Я с тобой к свояку поеду. Пополам пойдет?

– За машину кто платить будет?

– Слушай, совсем бесплатно машину возьмем. Рассчитаемся потом, когда галоши продадим. Ну, там тысячу-две…

– Когда машину достанешь?

– Как когда? Завтра достану. С утра. Давай в восемь утра выходи к остановке автобуса на Парковую. Красный такой камаз стоять будет. С тентом.

Думаете, я не читал Джека Лондона? Про замерзшие тухлые яйца? Думаете, О'Генри не читал? Про ботинки для босых аборигенов? Чем меня этот конь загипнотизировал? Непознанным доселе коммерческим успехом? Сладостью легкой добычи? А, вспомнил, зовут его Ахмат. Ловкий парень. Делец! Не то что я: каждый заработанный руб ль доставался горбом. Видимо, головы не хватало.

Помчался я в банк, снимать кровные со счета малого предприятия «Агат». А в общую сумму вклада, между прочим, заложена невыплаченная зарплата ребятам, что работали вместе со мной. Оформляю бумаги и сам себя уговариваю:

– Вот продам галоши, пацанам сооружу неожиданную премию! И для себя вроде бы приличные премиальные остаются!

В банке возмущаются:

– Не можем мы вам единовременно выдать из кассы наличными такую сумму! Сделайте заявку, приходите завтра – дадим половину. Вторую половину – послезавтра. У банка кроме вас еще есть клиенты.

Валяюсь в ногах у управляющего, раздаю шоколадки бухгалтерам и кассирам, но к концу дня гордо прохожу мимо вооруженного выше зубов дежурного милиционера с настоящим мешком, полным денег.

Сажусь в машину своего друга Сереги, поджидавшую меня все эти долгие часы, и мчусь домой, сжимая коленями драгоценный мешок, совершенно невзрачный с виду.

Утром нахожу красный камаз с Ахматом и веселым шофером, которого зовут Алексей. Заезжаем за деньгами и берем курс на город Невинномысск, на базу, к свояку с дефицитными галошами.

На базе свояк, увидев мешок с деньгами, тут же предложил плюнуть на галоши и купить у него стоящую тут же на складе почти новую «Ниву», когда-то вишневого цвета, а ныне, из-за излишка голубиного помета, серо-фиолетовую. Мне как другу родственника со скидкой.

Ахмат предложение высокомерно отверг, и мы начали грузить картонные коробки с галошами в камаз. Шофер Леша принимает ящики и расставляет в кузове, а мы, значит, с Ахматом таскаем. Часа полтора таскали. Совершенно измучились и Лешу замучили насмерть.

Пообедали в кафе втроем. На мои, естественно, деньги. И поехали восвояси, условившись начать выездную торговлю завтра с утра. Камаз с галошами договорились на ночь поставить у Леши во дворе и сдать под охрану собаке.

Утром начался дождь. Ахмат не пришел. Телефон его не отвечал. Пришлось плюнуть на Ахмата и стартовать вдвоем с Лешей.

Отдохнувший Леша спохватился, что на галоши у нас нет никаких документов, что означает кучу неприятностей при возможной встрече с милицией и неизбежные взятки. Решили ехать по проселкам, вдоль лесополос, тщательно озирая окрестности.

По проселкам в свое время решили двигаться не только мы. Все было разъезженно вдоль и поперек, на каждом метре было по три колдобины и по две бездонные ямы. Леша шипел, как морской змей, вращая баранку и поминая меня и мои галоши неласковыми словами.

– Из-за твоей дурной резины мою резину порвем к едакой Марусе! Все восемь скатов! – рычал Леша, виляя между рытвинами. – Чтоб я ничего страшнее резинового презерватива в своей жизни не видел!

Мокрые ветки хлестали по стеклам кабины, мотор рычал, как Леша, а ящики с галошами метались по кузову, как в белой горячке.

Мой стратегический план предусматривал заезд по цепочке самых грязных и неухоженных аулов, в которых, как я предполагал, дефицит галош доложен был довести жителей до крайнего озлобления. В этих аулах, как я тоже предполагал, будут раскупать галоши влет, за любые деньги и в немыслимом количестве.

В первом ауле, на перекошенном амбаре, который у них значился магазином, нас приветствовал большой ржавый замок. Открывать тут же, у замка оголтелую уличную торговлю я не решился. Поэтому мы без паузы взяли курс на второй аул. По пути я с удовольствием отмечал, что камаз постоянно буксует в непролазной грязи, по которой передвижение на двух ногах без галош практически невозможно. Редкие встречные аульчане перемещались по горизонтали сплошь обутые в резиновые сапоги, что способствовало нашему общему с Лешей оптимизму.

Магазин во втором ауле был маленьким и грязным. Да как же ему быть чистым, когда каждый входящий затаскивал с собой пару-другую килограммов родной землицы пополам с коровьим навозом?

Я с тревогой посматривал вокруг, старясь разглядеть подсобное помещение, куда мы сейчас будем сгружать большое количество ящиков с галошами. И совершенно случайно наткнулся взглядом на несколько пар блестящих остроносых галош, которые стояли на крайней нижней полке. Из-за занавески вышел продавец (или хозяин магазина) и сходу отверг предложение принять наш товар, ссылаясь на то, что еще два дня назад ему завезли этой дряни на два года вперед убыточной торговли.

Я ничего не мог понять. Согласно информации мохнатого Ахмата, остроносых азиатских галош именно два года здесь никто не должен был в глаза видеть!

В третьем и четвертом аулах картина повторилась. Обеспеченность местного населения азиатскими галошами приближалась к ста десяти процентам. Мы с Лешей поняли, что ловить здесь нечего и надо срочно думать об изменении маршрута. Время пока позволяло, поэтому мы развернулись и направились в Ставропольский край, имея в виду осчастливить ничего не подозревающих станичников внедорожной обувкой.

Через сто верст, на берегу Большого Ставропольского канала, пришлось распроститься и с этой мечтой: лишь в одном захудалом хуторе вялая тётка, представившись завмагом, согласилась взять пару ящиков «на реализацию». То есть денег не дала, посоветовав приехать эдак через месячишко. Хорошо, что хоть взяла ящик под расписку. Лучше бы я купил фиолетовую «Ниву»!

В город я вернулся в мрачной тоске. Леша не потерял надежду получить с меня оплату за извоз, но наотрез отказался хранить галоши в кузове, упирая на то, что завтра ему нужно будет перевозить доски на дачу какому-то богатому хмырю.

Я поскакал по друзьям, у которых были сараи, баньки или что-то в этом роде, желая пристроить неликвидный товар на неопределенное время. Хотя бы для того, чтобы сесть и подумать, что мне с ним делать дальше? Я уже сообразил, что здорово выручил невинномысского свояка Ахмата, сплавившего мне нереализуемое барахло. Понял также, что в ближайшее время Ахмата мне не найти, чтобы свершить суд скорый и правый. Дамокловыми мечами повисли надо мной невыплаченная ребятам зарплата и перспектива голода в собственной семье.

Ящики, слава Всевышнему, удалось определить на постой у одного хорошего парня. Но таскать их из машины пришлось уже самому. Леша ушел ужинать, а кого-то позвать на помощь мне было стыдно.

За два месяца сплошного отчаяния галоши удалось растолкать по магазинам. Причем каждый ящик я возил персонально на мотоцикле, охватив своей заботой огромный регион, буквально от Карского моря до пустыни Кара-Кум. С учетом потерянного времени, сожженного бензина и демпинговой цены на мои галоши, убыток составил около сорока процентов. Скажу еще, что сравнительно легко отделался. «Не садись не в свои сани» – гласит русская пословица!

Одно радует – Ахмата я все-таки поймал и, не надеясь на справедливость Фемиды, долго с упоением лупил с учетом же материальных потерь и, как положено, морального ущерба.

Битва за газ

Пан Кмить спрыгнул с подножки на свежий снежок и захлопнул дверцу кабины аварийной машины. Грузовик с ярко-желтой будкой, красной полосой и надписью: «Аварийная газ – 04» икнул пузырем в системе охлаждения и затих, приткнувшись к бровке тротуара. Пан Кмить сверился по бумажке с адресом, перехватил поудобнее старый ученический портфель со слесарными инструментами и шагнул к подъезду дома номер пятьдесят четыре.

Сегодня утром его знакомый, слесарь-профилактик с этого участка, попросил заехать в пятьдесят четвертый по улице Шербаковской, квартира шесть, и отключить там газ. При вчерашнем осмотре слесарь вытянул из-под рамки счетчика целый рулон фотопленки, которой экономные хозяева заклинили механизм, неотвратимо отнимающий у них руб ли и копейки. Способ остановки счетчика был не нов, и некоторые граждане пользовались им весьма виртуозно. Под рамку прибора вставляли тонкую стальную пластину, вытянутую из тульи военной фуражки. Прокалывали рамку швейной иглой, вводили внутрь механизма проволочку из упругого кабеля полевой связи и много чего в том же роде. Опытным слесарям не составляло труда обнаружить факт вмешательства во внутренний мир счетчика, особенно если наблюдения сопоставлялись с необъяснимо низкими цифрами в квитанции по уплате за газ.

Обычно в таких случаях газ временно отключали, а хозяевам предлагали уплатить штраф. Штраф платить редко кому хотелось, поэтому бдительные хозяева-жулики сначала осведомлялись через закрытую дверь, кто пришел? Услышав новость, что в гости прибыл слесарь из Горгаза, бежали к счетчику, изымали улики, а только потом открывали замки и цепочки.

Пан Кмить никогда до сего дня не был в доме пятьдесят четыре по Щербаковской. У дверей квартиры номер шесть он остановился, обстоятельно отер подошвы о коврик и только после этого позвонил. Звонок вякнул слабосильным котенком, из чего пан Кмить заключил, что хозяева стары и немощны. И газ, видимо, воровали не по злобе, а из бедности. Но служба есть служба, придется им краник закрыть и опломбировать. А что решит Горгаз по поводу штрафа, так это не его, аварийщика, дело.

За дверью кто-то долго, деловито и бесполезно шуршал. На состоянии двери это не отражалось. Пан Кмить на всякий случай позвонил еще раз и прокричал в замочную скважину:

– Откройте, то Горгаз!

Шуршание немедленно прекратилось, и пан Кмить в тишине лестничной площадки уловил слабый сквозняк из разбитого оконного стекла одним маршем выше. Аварийная машина не могла бессмысленно долго стоять без хозяина. По радио, вполне вероятно, уже поступил сигнал срочного вызова. Тогда пан Кмить вместо доброй услуги знакомому слесарю автоматически попадет под раздачу арапистому начальнику. И, получается, вполне заслуженно.

Раздосадованный аварийщик пнул дверь ногой, отчего она, как по чудесному заклинанию, открылась. На порог выскочила нечесаная ведьма в замызганном цветастом халате и заорала терзаемым поросенком:

– Ты по своим дверям постучи, гад такой! Свою жену заставляй двери мыть после твоих сапог вонючих! За свои гро́ши нанимай плотника, чтоб ту дверь починял! Что, звонка не видишь, так глаза протри, пьянчуга дворовый! Вот он – звонок! Специально для людей повешен!

– Да ты что орешь, тётка? – взъярился пан Кмить. – Тебе не ясно – из Горгаза я! Пылюку с ушей стряхни, чтоб той поганый звонок слышала! А как глухая, так поставь себе пожарную сирену!

– Что тут Горгазу надо? – не унималась цветастая тётка. – Вчера только такой же, как ты, бандюк приходил, все разнюхивал. Что еще надо? У нас все в порядке!

– Нет, не все в порядке! – Теперь уже не унимался пан Кмить. – Не все! Я сейчас вам газ перекрою, чтоб пленку в счетчик не совали! Пустите до счетчика, а то я тут на лестнице большой кран перекрою, тогда вы год газа нюхать не будете!

Хозяйка отступила внутрь квартиры, оставив дверь открытой. Из чего пан Кмить сделал вывод, что путь к счетчику свободен.

Собственно, работы здесь было на пять минут: закрыть кран перед счетчиком, продеть проволочку в специальное отверстие на головке крана и поставить свинцовую пломбу. К своему неудовольствию пан Кмить обнаружил, что счетчик на кухне установлен нетипично высоко, до крана с пола не дотянуться. Он попросил у хозяйки табуретку и старую газету, чтоб не натоптать еще чего-нибудь на свою голову.

В процессе общения пан Кмить невольно разглядел хозяйку подробнее, из чего вынес не самые радужные впечатления.

Опасливо положив портфель с инструментами на пол, пан Кмить достал оттуда газовый ключ, второй номер, проволочку, пломбу и блестящие пломбировочные щипцы. Тётка, плотно запахнув халат, враждебно наблюдала за его манипуляциями, опершись боком о кухонный шкаф. Она что-то усиленно соображала, и, кажется, только сейчас до нее стал доходить истинный смысл пришествия гостя из Горгаза.

Пан Кмить с кряхтеньем взгромоздился на табуретку и потянулся ключом к головке газового крана. Не успел он сделать единственное необходимое движение, как на него налетел смерч в цветастом халате. От толчка в спину пан Кмить потерял равновесие, но изловчился спрыгнуть на пол и не упасть. В его богатой практике это было первое нападение при исполнении служебных обязанностей. Он неожиданности пан Кмить выронил газовый ключ, который грохнулся в эмалированную раковину, как любому понятно, не без последствий.

Хозяйка пантерой взвилась в воздух и спикировала на аварийщика откуда-то с потолка, норовя исполосовать ему фасад длинными грязными ногтями.

Пан Кмить вторично избежал внешних повреждений благодаря ловкому маневру в сторону. Тётка ударилась ногой о табуретку, завизжала и развернулась для очередной атаки. Просматривая спасительный путь к выходу, Пан Кмить проглядел третьего участника боестолкновения, который на кухне считал себя совсем не лишним. Это был высокий мужчина в мятой рубашке с национальной украинской вышивкой, красным лицом и полуседой шевелюрой. Он целенаправленно перемещался, имея конечной целью раковину, в которой на крошках отбитой эмали покоился газовый ключ пана Кмитя. Пан Кмить развернулся лицом к новой опасности, но тут ему на загривок снова обрушилась хозяйка, вес которой показался пану Кмитю чрезмерным. Мрачный хозяин быстро выудил газовый ключ из раковины и начал тщательно выцеливать добычу, прищурив глаз, как при стрельбе из снайперской винтовки.

От верной гибели пана Кмитя спасла, как ни странно, та цветастая ведьма. Она вцепилась аварийщику в волосы и рванула его голову назад, откровенно намереваясь снять скальп. Очевидно, для украшения интерьера кухни. Удар ключом пришелся вскользь, задел правое надбровье, но не лишил пана Кмитя самообладания. Пан Кмить восемь лет прослужил на флоте и дослужился до боцмана. Боцман, всем известно, главное пугало на корабле, не дающее бесславно умереть хиреющему искусству кулачной расправы. Хотя морская молодость слегка отодвинулась в дымку прожитых лет, но боцманской свирепости пан Кмить не растерял. Отнюдь.

– Моим ключом да меня же по башке? – взревел он не столько от боли, сколько от несправедливости.

Хозяин, замахнувшийся вторично, не устоял на ногах от удара каблуком в живот, в который пан Кмить вложил всю обиду и все недоумение. Энергично пятясь, пан Кмить треснул хозяйку кормой об угол кухонного шкафа потому, что она бессовестно продолжала висеть у него на плечах, как мешок с отрубями. На пол со звоном посыпалась всякая посуда – от звонкой кастрюли до мелодичной рюмки. Остервеневший пан Кмить дополнительно въехал локтем цепкой пантере в область солнечного сплетения, чем окончательно исключил ее из боевых порядков. Прикидываться галантным гардемарином он не счел своевременным.

Вторично дотянувшись ногой до пыхтящего в углу хозяина, пан Кмить распластал его по полу, как корабельную швабру. Потом трахнул оземь табуретку, устанавливая ее перед счетчиком. И уже без всякой газеты, подняв свой газовый ключ с пола, решил завершить начатое. Сначала он перекрыл кран. Правый глаз стал затекать кровью, и поле зрения пана Кмитя сократилось настолько, что он не смог сходу отыскать проволочку и пломбировочные щипцы. Тогда в ярости он стал откручивать накидные гайки на счетчике – капы. Закисшие в кухонных испарениях капы никак не поддавались. Пан Кмить отдирал их бесцеремонно, расшатывая трубы и роняя на пол куски штукатурки. На войне как на войне – отбитую штукатурку не считают!

Подхватив портфель в одну руку, а трофейный счетчик в другую, пан Кмить вышел из квартиры номер шесть и громко припечатал за собой дверь при помощи той же хорошо проявившей себя в бою правой ноги.

Он распахнул дверь кабины, зашвырнул внутрь счетчик и аккуратно положил портфель. Потом обратил внимание на то, что на свежем снегу обозначились ярко красные капли. Из чего пан Кмить сделал вывод, что нуждается в медицинской помощи. Прижав к разбитой брови носовой платок, пан Кмить зашел в аптеку, которая, на счастье, оказалась рядом. Там ему из сочувствия выдали большой клок ваты, которым пан Кмить заменил менее стерильный платок. В двух кварталах далее находилась поликлиника, куда провизоры, сочувствующие герою газовой баталии, рекомендовали обратиться за более действенной помощью.

У кабинета хирурга пан Кмить распугал пациентов внешним видом и беспрепятственно прошествовал к шаткому процедурному стульчику. Пожилая врачиха тоненькими безжалостными пальчиками поставила пану Кмитю на бровь две металлические скобочки, а полусонная сестра заклеила повреждение марлевой салфеткой.

Похожий на броненосец с пластырем от артиллерийской пробоины в борту пан Кмить взобрался на водительское сиденье и некоторое время сидел, осмысливая все случившиеся. Радиостанция зачирикала, и диспетчер Горгаза, Зинаида Петровна, умоляюще запричитала:

– Пятый, пятый, ответь, пятый! Мне сказали, ты на Щербаковской. Пятый, Виктор Васильевич, зайди, миленький, в аптеку, она там рядом, купи мне пачку горчичников. Внучка простудилась, а мне выскочить некогда!

– Пятый принял, – хмуро ответил пан Кмить в трубку.

В аптеке раненому обрадовались, как родному. Выдали горчичники, таблетку анальгина и стаканчик с водой, чтоб запил. Пан Кмить сказал «спасибо». Остывший грузовик с ярко-желтой будкой никак не хотел заводиться, уныло подвывал стартером, жалуясь на тяготы службы. Потом прочихался и поехал в Горгаз. По дороге Пан Кмить обратил внимание, что чувства мести к квартирным разбойникам он не испытывает. Из чего никакого вывода не следовало.

Знакомый слесарь-профилактик, принимая из рук пана Кмитя отвоеванный счетчик, весело затараторил:

– Ну и отделали они тебя! Меня бы точно убили! Та стерва уже звонила сюда, перепугались они, что ты в суд подашь. Предлагала хорошие деньги и литр водки в придачу. Я за тебя уже согласился. А ты что, правда, в суд подавать будешь?

Пан Кмить остановился посреди коридора, с портфелем подмышкой и пачкой горчичников в свободной руке. Выразительно глядя в глаза бывшему знакомому-профилактику, он раздельно произнес на родном украинском:

– Якбы не ци законы, рубав бы усих сокырою! (Если бы не эти законы, рубил бы всех топором!).

И не спеша двинулся в сторону диспетчерской валкой морской походкой.

Боевая учеба

Чтобы ты служил в танковом полку и не умел водить танк? Такого не бывает. Вот наш комполка, как только его назначили на эту должность (а он пришел к нам из штаба тыла округа), сразу же так и заявил на первом разводе:

– При мне даже повара, даже санитары, даже каптёрщики будут водить танк! Чтоб в боевом полку да кто-то не умел водить танк? Да такого не бывает! Всякие приданные и прикомандированные – всех за рычаги! Солярки мне не жалко! Мне жалко тех, кто не умеет водить танк! Тот, кто у нас отвечает за политработу, умеет водить танк? Ах, умеет, а стрелять? Стрелять из танковой пушки, наводить и стрелять?

Я вас всех заставлю проявлять уважение к боевой учебе! Наш полк стоит на передовых рубежах, в нем не должно быть уклонистов! Начбой[1] с понедельника доведет до всех, значит, до единого, расписание занятий по вождению танка. Зампотех[2]: чтоб к завтрашнему дню были дополнительно подготовлены три машины. Зам по МТО[3]: чтоб учебные танки были заправлены по горловину. Инструкторами по вождению боевой техники назначаю ротных командиров!

На том историческом разводе стоял в строю полковой доктор. Как и все – при погонах и сапогах. Майор Ефимов Пал Сергеич, начальник МСЧ – медико-санитарной части.

На полу у окна в скромном кабинетике майора Ефимова стояли две двадцатилитровые химические бутыли, почти доверху набитые однообразными белыми таблетками. На одной бутыли была наклеена маленькая этикетка: «от головы». На второй – «от живота». Ей-богу, это не анекдот! Приходит, например, к майору Ефимову солдат и жалуется на боль в горле. Майор дает ему в ладошку три таблетки из первой бутыли. Другой приходит, жалуется на ушиб локтя. Где локоть находится? На уровне живота. Получай, родной, три штучки из бутыли № 2!

Но если уж произойдет что-то вовсе непредвиденное, как то растяжение голеностопного сустава, то счастливчик получит и того и другого поровну. Шесть таблеток кого угодно поставят на ноги!

При всем этом майор Ефимов на уровне окружного госпиталя считался неплохим специалистом и душой любой компании.

Раз командир приказал, надо приказ выполнять. Тем более, что о почине нашего комполка замполит немедленно доложил в штаб округа, где почин поддержали и поощрили. Еще до выполнения собственного приказа комполка получил благодарность лично от командующего округом. А у командующего целых три генеральских звезды и адъютант в чине полковника.

По расписанию, составленному начбоем, пришла очередь на вождение доктора Ефимова. Доктор Ефимов о танках точно знал, что они железные и зеленые. Еще доктор Ефимов знал песню «Три танкиста, три веселых друга – экипаж машины боевой». Но в армии приказ – закон. Не успел доктор ни заболеть, ни в отпуск сходить. Захлопнулась мышеловка как раз за четырнадцать дней до отпуска, а по плану боевой подготовки научиться водить танк нужно было за десять дней.

«Господи, избави мя от мук сих!» – пришептывал побелевшими губами майор, приближаясь к зеленому чудовищу. Для начала ему нужно было понять, как добраться до места механика-водителя – через верх или прямо с фасада?

За тучные и безбедные годы службы при прежнем командире майор отъел знатное пузцо, не предполагающее погружения внутрь танка через люк, сконструированный под поджарого бойца.

Танкистами в те времена были преимущественно маленькие и юркие туркмены. Как их ни отмывай после чистки пушки, они оставались такими же чумазыми, как и до того. Как ни цеплялся доктор за холодную пушку, один из чумазых (а для доктора бойцы были все на одно лицо) помог двум другим собратьям по разуму утрамбовать майора на водительское сиденье, что-то подкрутил, завел дизель и оставил бедного обучающегося один на один с бесчувственной бандурой.

В нечеловеческих муках пролетели девять дней беспросветной учебы. На завтра был назначен зачет, на который пригрозился лично прибыть комполка. Он и прибыл: красномордый от ветра, в белых ворсистых валенках, в вонючем овчинном тулупе.

Январь заканчивался необычайными для тех мест холодами. Те места были около города Мукачево, в Закарпатье. Розы померзли в палисадниках, а Закарпатье всегда славилось своими вьющимися розами. К танку притронуться было страшно, того и гляди намертво примерзнешь. А в ночь перед зачетом в жизни майора Ефимова произошло чрезвычайное происшествие.

Жил-поживал майор Ефимов в съемном домике с палисадником. Жил уже почти год один, поскольку жена его бессовестно бросила. Сочла пагубным пристрастие доктора к медицинскому спирту. Медицинский спирт, который положено было использовать на всякие притирки-примочки, сотворил с майором сущее чудо: нос совсем не старого товарища майора приобрел цвет спелой клубники, а по скулам разбежались веточки сосудиков, придавая облику полкового военврача неистребимый шарм Деда Мороза.

При отсутствии теплой жены в жестких тисках полигонного обучения майор затосковал, пригласил в гости какую-то подозрительную компанию, в которой числились девицы с низкой социальной ответственностью, причем целых три штуки. Отдыхали дружным коллективом в дворовой баньке, где принимали внутрь тот самый неразбавленный медицинский спирт. Там и уснули.

Кому теперь какое дело, кто и что недосмотрел по пьяни, но в два часа пополуночи банька загорелась. Те, кто в баньке, продолжали спать мертвецким сном, пока от треска горящего дерева не проснулся кто-то из соседей и не вызвал пожарных. Пожарные приехали, пробрались сквозь дым в горящую снаружи и уже горячую внутри баньку, вытащили на мороз сонного тучного майора в исподнем и три штуки снулых подозрительных девиц вовсе без исподнего. Девиц снабдили тлеющими одеялами, добытыми в той же баньке, и втиснули в стылую кабину пожарной машины, так как прикрыть их срам и защитить от уличного холода огнеборцам более было нечем. Относительно сухими и пригодными к дальнейшей носке оказались только сапоги товарища военврача, который в суматохе куда-то исчез.

Скрывая недоумение, отчего это банька загорелась таким необычным способом – снаружи, пожарные тушили ее добросовестно, пролили все закоулки и щели, а чтобы пакля между бревнами не тлела, щедро облили сруб снаружи. К утру банька стала похожа на сказочную ледяную избушку Деда Мороза, вся так и искрилась и красовалась кружевом из голубых сосулек.

Материализовавшегося из ниоткуда, но вполне одетого и основательно подкопченного майора и заодно подозрительных девиц сердобольные пожарные развели и развезли по местам постоянной дислокации, а наутро, как вы помните, у майора зачет по вождению танка.

По полигону безраздельно гулял январский ветер. Танк неодобрительно урчал на холостых оборотах, ожидая от майора осознанных действий. Инструктор, командир второй роты, капитан Коля Котельников, трусливо оглядывался на торчащего у смотровой вышки комполка, у которого ветром приподнимало овчинный воротник и трепало полы тулупа.

– Давай, Пал Сергеич, давай, родной! – простонал Коля, хорошо представляющий возможности майора по части вождения. – Смотри на меня, я тебе помахивать буду «лево-право», чтоб ты КШ[4] не подавил.

– Эх! – выдохнул в ответ майор, безнадежно заклиненный в щели между открытым люком и водительским сиденьем.

Места для рук и ног майору совсем не осталось, не то что двигать рычаги и нажимать на педали! Кое-как, нащупав нужное, что за предыдущих девять дней научили нащупывать, майор дал газ, и танк, дергаясь, как припадочный и обдавая Колю соляровым чадом, пошел прямо на КШ.

– Сбрось газ, – закричал, зарыдал Коля Котельников, – тормози, мать твою-перемать! Стой, эскулап, стой, шалава, командир сюда бежит, сейчас башку тебе и мне оторвет к едреней бабушке!

Лучше бы Коля не произносил последних слов! Майор уже совсем было вспомнил, где нужно нащупать, что не нажимать и чего не тянуть, чтобы остановиться, но упоминание о комполка произвело обратный эффект. В медицине это называется «полная амнезия». А по-нашему – полная потеря памяти.

Танк, ускоряясь, правой гусеницей передавил все до единого КШ, ограничивающие коридор учебного задания. Не сбавляя хода, рванул на целину и, взрывая вихри снега, понесся к неглубокому оврагу на самый край полигона.

Комполка, запыхавшись, остановился в колее от гусениц, не в силах догнать свихнувшегося майора. Он круто повернулся к ротному, который подбегал с заранее открытым ртом и с рукавичкой, застывшей у виска.

– Товарищ капитан, – отчеканил полковник, краем глаза убедившись, что танк упал в овраг, но не перевернулся, – под трибунал я вас не отдам, но сгною на полигоне, укатаю, как мороженого леща, если этот ходячий клистир за пять дней не будет водить боевую машину как по ниточке!

За неполных десять минут майора выкорчевали из танка и привели пред ясны очи комполка. Тот сидел в жарко натопленном цокольном помещении наблюдательной вышки, разбросав полы тулупа и широко раздвинув колени. В этике такая поза означает крайнюю степень сексуальной агрессии. Но ничего ужасного, чего так опасался майор, не последовало. Комполка встал, приблизил к майору свою красную продутую рожу, прищурил глаза и спросил:

– Что, танк горел?

– Н-никак нет, не горел, т-товари-ищ полковник, – пролепетал обескровленный Пал Сергеич.

– А отчего это от тебя горелым угольем несет? – уточнил вопрос полковник, подозрительно оглядывая майора с ног до головы.

Сбоку к полковнику приблизился замполит и стал что-то нашептывать ему на ухо.

Комполка, по мере получения конфиденциальной информации, сначала с недоумением, а потом и с нескрываемым интересом стал присматриваться к полковому доктору.

– Так, значит, трое их было? – уточнил он, обращаясь непосредственно к майору.

Тот с перепугу сначала ничего не понял, а когда сообразил, что в настоящий момент отрывания башки к едреней бабушке не предвидится, ответил, шмыгнув красным носом и скромно потупившись:

– Так точно, товарищ полковник, трое. Три штуки, товарищ полковник.

Удовлетворенный ответом, комполка повернулся к ротному Котельникову, который сизым голубем топтался у выхода:

– Гони сцепку из двух танков к оврагу. Машину вытянуть и мне доложить. А этого, – он кивнул в сторону потупившегося майора, – назначаю тебе лично в ученики. За пять дней выучишь его так, как никого в жизни не учил. Он, оказывается, у нас молодец, орел! Вишь, ты: три штуки! Молодец!

Комполка покрутил головой и совсем миролюбиво хмыкнул. Запахнув тулуп, он в сопровождении верного замполита, оттеснив плечом Колю Котельникова, который впал в столбняк, вышел на мороз.

Будни и праздники Коллективного Разума

Одна голова – хорошо! Две – еще лучше. Три – просто замечательно! А если больше трех голов, то получается Коллективный Разум, великая сила свершения.

Вряд ли кто задумывался над судьбой отдельно взятого Члена Коллективного Разума, потому как он – элементарный винтик, шестеренка, звено, на худой конец просто шайба Гровера в механизме рождения и реализации Идеи.

Есть смысл пристальнее взглянуть на мир и признать, что каждый Член Коллективного Разума тоже человек и имеет право на индивидуальность и даже личную жизнь.

Иногда Члены Коллективного Разума силами обстоятельств оказываются несовместимыми по резьбе, модулю, габаритам. Тогда Идея принимает причудливые формы, а процесс свершения изначально обречен на результат, не предусмотренный сценарием.

Непреодолимыми обстоятельствами в этот раз стал Чемпионат спасателей России. Спрыгнуть с такой телеги на ходу еще никому не удавалось. И Коллективный Разум вынужден был генерировать Идею в строго заданные сроки и в жестких рамках министерской сметы.

Как водится, в планах все выглядело замечательно. Но, как говаривал генералиссимус Суворов: «Гладко было на бумаге…».

Один из Членов Коллективного Разума (для краткости будем их нумеровать в порядке штабной иерархии), «седьмой», рассчитал величину заряда для фейерверка на церемонии открытия Чемпионата. Но «восьмой» то ли плохо понял, то ли проявил излишнюю инициативу, и приветственный пунктир из огненных фонтанов на крыше главного объекта никак не хотел полыхать. Он то уныло гас на третьем или четвертом огне, то начинал гореть с хвоста, а то и вовсе мерзко дымил без пламени. «Восьмой» боролся с этим негативным явлением в меру своего разумения, отбросив теоретические изыски «седьмого» и решая проблему простым увеличением мощности зарядов. Когда эта величина достигла значения двух Хиросим, «восьмой» эксперименты приостановил, сочтя, что теперь в самый раз.

Вот уж на церемонии открытия духовой оркестр грянул торжественный марш. Вот уж «седьмой» махнул рукой, в смысле: «Давай, поджигай!» Но под большим фанерным плакатом, водруженным на крыше главного объекта, ничего не произошло. «Седьмой» с трибуны махал руками со скоростью ветряной мельницы, а «восьмой», зажав во вспотевших ладошках батарейку, раз за разом тыкал веничком скомканных проводов мимо контакта. Наконец он попал куда надо. «Седьмой» это понял по ликующей улыбке «восьмого», замеченной им с расстояния тридцати метров.

Возможно, «восьмой» разуверился в жизни или на репетициях осталось неизрасходованным неназванное количество динамита, но в этот раз все заряды сработали разом. В грохоте взрыва заглохли трубы оркестра. Сорванный со штатного места в голубую высь вознесся фанерный плакат на увесистом деревянном подрамнике. Те, у кого были бинокли, могли с некоторым усилием прочесть уменьшающуюся на глазах надпись: «Слава российским спасателям!». Оркестр пропустил такт. Далее марш стал походить на печальный негритянский блюз, потому что оркестранты уже не глядели на ноты, а опасливо косились в небеса, откуда по непредсказуемой траектории огромным вороном падал пятиметровый плакат. Лишь тот, кто отбивал такт, остался верен себе. Он прикрылся инструментом, и ему в буквальном смысле все было «по барабану».

Плакат удачно для оркестра шлепнулся прямо на стол с прохладительными напитками выездного буфета, развернутого местными властями. Лицо буфетчицы, которое видало всякие виды, приобрело все цвета побежалости стального клинка, вынутого из пламени горна. «Девятый» Член Коллективного Разума, исполняющий обязанности коменданта, на глазах уменьшился, выкарабкался из толпы, и Мальчиком с пальчиком прытко скрылся за ближайшим углом. За этим углом в позиции «на-попа» дремала железная двухсотлитровая бочка с вырезанным дном, в которой «девятый» нашел безопасное временное пристанище.

Глядя с трибуны на это безобразие, «первый», занимавший доселе почетную позицию рядом с Министром, дипломатично отступил вглубь. «Второй» опустил очи в план-конспект соревнований. А «третий» всем своим видом давал понять окружающим, что происходящее – экстремальное шоу, тщательно спланированное Коллективным Разумом!

Чемпионат стартовал. Вокруг царил хаос настоящей чрезвычайной ситуации. По дистанции сквозь клубы дыма от по-настоящему пылавших колес настоящего комбайна шел Министр. За Министром, шарахаясь от языков пламени и спотыкаясь в оборванных электрических проводах, семенила свита из местного начальства. Министр подошел к наклонной металлической галерее, в которой для наглядности отгороженные от зрителей стальной решеткой ворочали тяжелые гидроинструменты закопченные спасатели. На галерее красовался плакатик: «Совать руки за решетку и кормить спасателей запрещается!». Министру юмор Коллективного Разума пришелся по душе. Он благосклонно посмотрел на вовремя попавшегося на глаза «первого». А за его спиной кто-то из свиты уже провокационно совал за решетку булочку с марципаном, заначенную в VIP-кафе. Необласканный «четвертый» – это был его членский взнос в Идею, горестно плелся далеко позади.

На другом этапе, по той же Идее, был организован сплав по реке на надувных лодках. Издали ярко-оранжевые резиновые пятна на зеленой воде смотрелись просто замечательно. Но ближе, на берегу, «пятый» грыз кулаки от досады: глубина реки оказалась такой, что сидящие в лодках участники чемпионата бороздили илистое дно собственными килями. Как ни размахивали они веслами, разбрасывая клочья водорослей по окрестностям, гребля на паркете была бы более эффективной. Фишка была в том (а именно это стучало пеплом Клааса в сердце «пятого»), что выходить из лодок под страхом штрафных санкций, сформулированных «вторым», было запрещено!

«Девятый» оказался замешан еще в одном мероприятии. На месте предполагаемого финиша одного из этапов его стараниями был сооружен флигель-туалет. Персонально для Министра. Чтобы предотвратить возможное кощунство со стороны несознательного плебса, «девятый» украсил туалет кокетливым никелированным замочком. Где-то там, в дебрях Идеи, предполагалось, что Министр, отрешившись о суеты Чемпионата, посетит сей храм на глазах у всего честного народа. И замочек ему откроет лично «девятый» в расчете на будущую популярность по поводу близкого знакомства. Министр объект проигнорировал, но «девятый» этого не знал, так как по-прежнему маялся в своей бочке в скрюченном состоянии на самом солнцепеке.

Ночью прошел не запланированный Коллективным Разумом дождь. Почва вокруг объекта превратилась в жуткое месиво, глубина которого абсолютно не беспокоила неприхотливых спасателей. Но утром Чемпионат намеревались посетить гости из местной элиты. И к этому времени «девятый» предусмотрительно подогнал четыре камаза со щебнем для организации временной пешеходной тропы по периметру здания. Он так бы и просидел в железной бочке остаток своих дней, но бочка оказалась «в сценарии». Набежали спасатели, бесцеремонно вытряхнули «девятого» и унесли бочку в одном только им известном направлении. Оставшись без бочки, «девятый» огородами, далеко обходя буфет, начал пробираться к камазам, в кабинах которых дремали водители, не получившие четких указаний по разгрузке щебня. «Девятый» опоздал. Элита, вся поголовно в белых портках и пижонских штиблетах, опасно приблизилась к объекту. Коллективный Разум, даже в силу своей исключительной прозорливости, не мог предусмотреть такого поворота событий. Ведь Идея была доведена до исполнителей в своей непреклонности еще до начала соревнований.

История не сохранила имени воина-срочника, который сидел на насесте из арматуры на самом верху поставленной вертикально железнодорожной цистерны. Цистерна должна была сыграть роль резонатора, чтобы с помощью подорванного в ней взрывпакета взять «на испуг» участников Чемпионата. В предписанное по Идее время воин метнул взрывпакет в цистерну. Раздался такой оглушительный грохот, что местная элита стайкой стрижей метнулась в грязь, увязнув едва не по колено, с опозданием сообразив, что здесь не Рио-де-Жанейро. Чего нельзя сказать о спасателях, но гостей «на испуг» взять удалось на славу! «Девятый» в ожидании неизбежного четвертования впал в организационный ступор. Камазы, не дождавшись руководящего перста, уехали продавать щебень «налево».

Команда сменяла команду. Напряжение Чемпионата возрастало. Идея предполагала наличие на техногенном этапе еще массы взрывучих и полыхающих сюрпризов. А так как далеко не все из них срабатывали в нужный момент, то после прохождения очередной команды надо было удалять излишки огнедышащих изделий во избежание несчастных случаев.

Одна из команд, занимая первое с конца место, провозилась на этапе так долго, что «пятый», ответственный за этот участок, послал ликвидационную бригаду, будучи уверенным, что на дистанции уже давно никого нет. Ликвидаторы развлекали себя тем, что дожигали фальшфейеры и довзрывали взрывпакеты, так компенсируя свое неучастие на этом празднике жизни. Очередной горящий фальшфейер был брошен кем-то в подвал, и надо ж было – оттуда с громкими претензиями появился участник команды-неудачницы.

В час ночи «пятого» выволокли из постели и потащили к начальнику Департамента, которому лично нажаловался начальник Регионального Центра. «Пятого» обвинили в умышленном членовредительстве и шантажировали докладом Министру о его, «пятого», Идеологической немощи. У крыльца каменного дома, в котором разместился начальник Департамента, навстречу упирающемуся «пятому» тенью метнулась фигура в штатском с подозрительно военной выправкой. Узнав обвиняемого, фигура сделала разрешающий жест часовым, и «пятый» предстал перед глазами мирового судьи Чемпионата. Начальник Департамента оставил штаны с генеральскими лампасами в Москве и внешне выглядел достаточно демократичным и благодушным. Пожурив «пятого» за бардак на этапе и посетовав на сутяжный характер начальника Регионального Центра, он отпустил «пятого» досыпать «за отсутствием состава преступления».

«Первый», бдивший по должности, заявил раздосадованному из-за неудачи шантажа начальнику Регионального Центра, что раз нет официальной бумаги, то он и знать ничего не знает. «Второй», копался в плане-конспекте, размещенном в недрах персонального компьютера, и никак не мог свести дебет с кредитом, подсчитывая очки и баллы. «Третий» не спал по причине природного оптимизма и всем своим видом демонстрировал бодрствующим в этот поздний час окружающим, что все происходящее – спланированное Коллективным Разумом экстремальное шоу!

Прощальный вечер спасателей проходил по традиционному сценарию. Слава богу, к созданию этого сценария Члены Коллективного Разума не приложили рук! Вот подлинные выдержки из шедевра развлекательного жанра, в котором ярко проявился талант иного (местного) Коллективного Разума:

Ведущая объявляет перерыв и приглашает желающих принять участие в развлекательно-игровой части вечера.

Примерный перечень игр:

1. Музыкальная игра «Кто останется на стуле?»

2. Коллективная игра «Какая команда быстрее выпьет бутылку водки или другого напитка?»

3. Игра «Кто быстрее наполнит стакан?»

4. Собирание прищепок.

5. Командная игра «Прокати яблоко».

6. Конкурс частушек.

7. Игра «Прокати яичко».

8. Конкурс на лучшего плясуна.

Игры проводятся в перерывах между застольями.

Для тех, чье общественное развитие проходило вне стен Домов культуры и корпоративных попоек, необходимо пояснение. Например, игра «Прокати яичко» предполагает участие разнополой пары. В задачу особи женского пола входит следующий комплекс пикантных операций:

– взять в руки крутое яичко;

– засунуть его снизу в брючину особи мужского пола;

– затем вверх, по ноге, прокатить это яичко до … (сами понимаете, до чего);

– потом перекатить его вдоль или поперек … (сами знаете, чего);

– и, не уронив, перекатывая яичко по другой ноге, вынуть его снизу второй штанины.

«Второй» самолично вызвался судить конкурсы, включив ноутбук на износ и вычисляя победителей по сложной логарифмической формуле. Так как конкурсов было много и от желающих принять в них участие не было отбою, «второй» призвал на помощь «третьего», от которого, в смысле математики, было мало проку. Но всем своим видом «третий» демонстрировал празднующим, что это не фантазии конкурирующего Коллективного разума, а спланированное экстремальное шоу!

Вечер находился в апогее. Уже Министр запел своего любимого «Черного ворона», уже кто-то из спасателей по-братски увещевал его махнуться брючными ремнями. Уже кто-то стащил в качестве сувенира кепку, неосмотрительно оставленную Министром на вешалке…

«Первый» сопел за столом с сознанием собственной значимости. «Второй» молча страдал в отрыве от любимого компьютера. «Четвертый», «пятый», «шестой» и «седьмой» веселились вовсю, сбросив бремя ответственности в тарелки с недоеденным салатом. «Восьмой», отмахиваясь от настырных комаров, при свете уличного фонаря растолковывал местным девушкам разницу между бикфордовым шнуром и фугасной бомбой. «Девятый» окончательно потерял бразды правления и плыл по течению в обнимку с простившей его буфетчицей. Примирение состоялось после того, как «девятый» заплатил за разбитые бутылки из своего кармана. Для верности бывалая буфетчица накинула десяток-другой единиц порушенной стеклотары, но в эйфории окончания собственных мучений «девятый» этого не заметил. «Третий» всем своим видом являл оптимизм и призывал общество квалифицировать все происходящее вокруг как экстремальное шоу, спланированное Коллективным Разумом!

Быль о козе

На Западном Кавказе, в районе Бзыбского хребта, пропал человек. Его искали уже шесть дней, и, несмотря на то, что стояло лето, а по словам очевидцев, происшествие случилось на стыке лесной и луговой зон, надежды найти пропавшего туриста живым таяли с каждым часом.

Шесть дней непрерывного прочесывания крутых и густо заросших склонов в знойных владениях лютых пауков без регулярного пополнения тающих сил все же подорвали профессиональный оптимизм спасателей. Чаще и чаще мы стали ловить себя на мыслях о еде, и на этом фоне судьба пропавшего иногда затягивалась легкой дымкой. Мы съели почти все, чем располагали к началу спасработ, и на седьмой день бескормицы уже не ходили – ползали по склонам, надолго замирая у кустов ежевики.

Лето выдалось не только жаркое, но и сухое. Бзыбский хребет – зона сплошных карстовых полей, где вода, как сквозь решето, уходит под землю, в неисчислимые пещеры. Там прохладно и сыро. Там журчит и булькает кристальной чистоты вода, которой наверху нам катастрофически не хватает. Местные пастухи при встрече неделю назад клялись близкими родственниками, что в этих краях видимо-невидимо грибов. Оказалось – вранье! Ни черта съедобного тут не растет. Мой постоянный напарник по восхождениям – Гриша Лопаткин, смуглый от природы, а ныне напоминающий обличьем головешку из костра, нашел-таки нечто скользкое и изъеденное червяками. Если бы не я, Гришка съел бы это. Я видел, какими глазами он смотрел на бывший гриб, какие спазмы сводили его горло, какие голодные слезы закипали в покрасневших глазах! Я молча взял его за плечи и увел, слегка упирающегося, за колючий куст. Там, сидя на сухой траве, достал из рюкзака теплую флягу с остатками воды и протянул ее Грише. Григорий знал, что за этой водой я рано утром полтора часа бежал вниз, в долину реки, а потом больше двух часов поднимался обратно на плато. Нес на себе восемь алюминиевых фляг увеличенного до полутора литров объема. Фляги холодили спину сквозь рюкзак и радовали своей тяжестью. Сейчас было уже около четырех часов. Флягу Гриши мы выпили еще в первой половине дня. Так и хотелось сказать «до обеда». Но поскольку обеда как такового не было, то решили раздражающее слово изъять из употребления до лучших времен.

Гриша побулькал флягой, но не стал ее открывать, а обратился ко мне с вопросом:

– А нельзя было сделать так, чтобы флягу раздуло до двух литров?

Вопрос был серьезным и злободневным. Тем более, что я еще не объяснил, каким образом литровая фляга увеличила свою жизненную емкость в полтора раза. Еще задолго до этого выхода в горы, фляги в спасотряде пережили модернизацию, продиктованную суровой действительностью. Так как фляга предусматривала некий аварийный запас воды в безводье, то вопрос ее количества напрашивался сам собой.

Мой армейский опыт в который раз пришел на помощь: фляги поочередно укрепляли в развилке пня и стреляли в горлышко из карабина холостым патроном 7,62 мм. Потом флягу долго полоскали с песком, чтобы вытравить запах пороховых газов. В результате такой модернизации фляга становилась приятно округлой по форме и значительно увеличивалась в объеме. Правда, в брезентовый чехол она уже не помещалась.

И вот Гриша задал вопрос. Следовало над ним подумать. А что, если стрельнуть не один, а два раза? Карабина у нас с собой не было. Была «мелкашка» – ТОЗ-3, которую из-за общей потери сил я уже не раз намеревался пристроить навеки за каким-нибудь камнем. Патронов было всего семь. Надежда подстрелить хоть плохонькую дичь была более чем сомнительной по причине полного отсутствия последней.

Карстовые «поля» вокруг нас с Гришей полями назвал кто-то исключительно для издевательства. Крутые склоны, изрытые воронками, известняковые столбы, расселины, поросшие чахлыми деревцами… Иногда этот безрадостный пейзаж сменялся еще более жутким – непролазными чащобами из ежевики, магонии иглистой, лавровишни и еще чего-то сильно пахнущего и тоже с колючками. В этом кавардаке и потерялся парень, которого мы пытались разыскать, если честно, то уже скорее по запаху.

Каждый вечер, сидя у костра, мы подводили итоги прошедшего дня, заштриховывая на карте осмотренные участки и поглядывая в сторону радиостанции. Она о чем-то невнятно сипела, но спасработы не отменялись, хотя мы неоднократно докладывали о своем бедственном положении. Тушенка была съедена, консервные банки неосмотрительно расплющены и сожжены в костре. «Цыпленок в собственном соку» Невинномысского консервного завода забыт навеки – погремушка из птичьих костей в мутноватой жидкости, вызывавшая справедливое раздражение несоответствием веса банки заявленной калорийности. Рис собран до последнего зернышка в швах мешочков и тоже безжалостно съеден. Что осталось, так сказать, в сухом остатке? Остались сухари еще дня на три-четыре при условии строгой экономии. Осталось две-три горсти гречки. Остался чай. Осталась полная пачка соли. Да, остался сахар-рафинад. Из расчета шесть кусочков на душу. Мы точно знали, что Умар Гербеков бережет от алчного коллектива пять плиток шоколада. Но это – НЗ, святое! На случай вовсе уж непредвиденный.

Итак, угрюмо жуем гречку. Где-то в Ставрополе рыдают безутешные родственники пропавшего. По побережью Черного моря рыщет милиция, надеясь, по традиционной милицейской версии, на легкомыслие пропавшего. Мол, нежится на песочке с девочками, а мы тут сапоги до голенищ стесываем!

Сегодня что-то совсем тяжко. Нам с Григорием достался склон, постепенно все круче и круче падаюший в далекое ущелье. Я иду траверсом, заглядывая за камни, пытаясь обнаружить признаки присутствия человека. Прошло шесть дней. Примятая трава должна была распрямиться. Если были какие-нибудь клочки бумажек, конфетные обертки или тряпочки – все давно унес ветер. На что я надеюсь? Стараюсь вычислить логику передвижения человека, заблудившегося в горах. Конечно же вниз! Только вниз. Так легче. Есть надежда выйти к людям. Подальше от коварных осыпей и колючих кустов. Над этим же выше и ниже по склону ломают головы и мои коллеги. Вижу чуть ниже себя Григория. Ну, чего он полез в заросли? Что наш турист сумасшедший или покрыт чертовой кожей?

Нет, тут что-то другое. В прозрачных струях восходящего раскаленного воздуха, искажающих действительность, Гришка прямо у меня на глазах начинает меняться. Спина изгибается дугой, острые когти вонзаются в землю. И хвост… Полосатый хвост подрагивает в траве, как перед решающим прыжком. Миг – и Григорий исчезает в колючках. Я заворожено смотрю вниз, на то место, где в кустах обозначился лаз. Горячие струйки воздуха колышутся над травой. Гриши нет уже минуты три. Я начинаю спускаться. Мне жаль терять набранную высоту, и я злюсь на напарника: на кой ляд его понесло паукам на съеденье? Странная форма самоубийства! Совсем напекло голову мужику. А может, это с голоду?

До зеленой дыры в кустах оставалось совсем немного, когда оттуда неожиданно выполз взъерошенный Лопаткин с глазами, мерцающими зеленым светом. Он произнес только одно слово. Одно волшебное слово, с не свойственным ему абхазским акцентом и заиканием:

– К-каза!

И снова исчез.

С меня мигом слетают остатки здравого смысла вместе с усталостью. Что мне ежевика вместе с магонией иглистой! Дрожащими пальцами вставляю патрон в «тозовку» и ныряю в колючки. Сумрачной зеленой трубой лаз уходит вперед. Дальше светлеет, и я оказываюсь на краю скального «стакана». «Стакан» диаметром метров шесть-семь с вертикальными бортами. Прямо посередине со дна «стакана» поднимается густая алыча, усыпанная ярко-желтыми плодами. На кроне дерева сидит настоящая домашняя коза. Сидит давно, судя по тому, что алыча и листья на полтора метра вокруг съедены. По кромке «стакана» хищно крадется тигр-Лопаткин, нервно озираясь, видимо, опасаясь попасть под выстрел. Бедная коза никуда убежать не может, но тигр ведет себя, как и положено тигру во время охоты: передвигается, извиваясь всем телом и периодически застывая, как изваяние. Коза не сводит с тигра глаз и нервно мемекает. С борта «стакана» к козе не подобраться. Наверное, она и сорвалась нечаянно с крутого склона, да, к счастью, оказалась на дереве.

– Гриша! – кричу я, – сейчас закреплю веревку, спустимся под дерево и снимем козу!

– Помогите! – слышу в ответ чей-то слабый крик.

Гришка застывает на краю скалы большим вопросительным знаком. Крик исходит со дна «стакана».

И еще раз:

– Помогите!

Оказывается, до козы тот же подвиг совершил турист из Ставрополя. Упал на крону алычи, потом на землю. Вывихнул ногу. В карстовом «стакане» нашлась не иссякающая лужа с чистой водой. Сверху падала спелая алыча. А потом и коза пожаловала в гости – появился благожелательный собеседник.

Кто долго не ел или добросовестно постился, поймет меня и того парня. За неделю на алыче и на воде можно просветлеть душой и простить все обиды недругам. Когда пострадавшего, крепко пристегнутого ремнями к носилкам, грузили в вертолет, он слабо подергивался, пытаясь освободиться, и с неземной тоской смотрел в сторону костра, на котором жарилась коза – его товарищ по несчастью. Мы же смахивали слезы – то ли от едкого дыма, то ли от сочувствия, то ли от невозможности помочь: ведь обильная пища после долгого воздержания способна и убить!

В бане
(почти по Зощенко)

Трах-бах: приехал муж из командировки! На день раньше срока. Только ничего плохого не подумайте. Приехал он усталый и даже чуточку грязный. Как-никак, инженер на буровой. Приедь он хоть на три дня позже – ничего бы не изменилось. Ремонт в районной котельной не закончен, горячей воды в квартире нет. Ни помыться тебе, ни постирать. Анна Марковна – жена то есть – предлагает пойти в городскую баню. И говорит она своему ненаглядному буровику:

– Уважаемый Станислав Сергеевич, давайте-ка махнем в баньку. Вы с дороги, да и мне ополоснуться охота, жарко сегодня. А потом зайдем в кафушечку «Три поросенка» и выпьем по бокальчику холодного пивка. Если захотите, то и парочку бокальчиков можете принять на грудь. Парочку, я говорю! Только чур не до поросячьего визгу! Знаю я вас, бурильщиков глубокого бурения: меры не знаете, воли в вас никакой, а дури немеряно.

Станислав Сергеевич мало что буровой инженер – вообще парень не промах. Обмозговал предложение супруги, оценил существующее положение вещей и принял решение: быть тому!

Чтобы вы все знали, события происходят в городе Владивостоке, где порядки особые, пришельцу с дикого запада не понять. В портовом городе Владивостоке ни для кого воды не жалко. В центральной городской бане захочешь помыться – мойся на здоровье. Хоть в общем помывочном отделении, хоть в «номере» с ванной и душем для ополаскивания души. Только одно условие нужно строго блюсти – супружеские пары моются в общем «номере» только по предъявлению паспортов с отметкой о браке. Вопросы нравственности в безнравственном портовом Владивостоке у местных властей, сами понимаете, на первом месте.

У кого дома есть ванна или в крайнем случае душ, те если и посещают баню, то не чаще чем раз в год, когда котельные ставят на профилактику. И вопросы нравственности у супружеских пар, понятно же, сугубо интимные и вовсе не общественные.

Анна Марковна и Станислав Сергеевич двинулись в баньку и, конечно, ни о каких паспортах не вспомнили. Приходят они к парадному входу, а там висят два объявления: одно страшнее и непонятнее другого. Первое, короткое – про паспорта. А второе про то, что на время ремонта мужского отделения на первом этаже женское отделение бани, расположенное на первом этаже, закрывается и туда переносится мужское с этого же этажа. Женское и мужское отделения на втором этаже работают в обычном режиме.

Супруги не растерялись и не заспешили домой за паспортами. Сняли два «номера» на втором этаже и занялись помывочным делом.

У Анны Марковны не все в порядке с давлением, поэтому она ванной не злоупотребляет и, если честно, в казенной ванне, хоть и за свои деньги, купаться ей кажется несподручно. А вдруг подхватишь какую неприличную болячку? Она быстренько помылась под душем и выплыла в общий коридор, куда выходили двери «номеров», и расположилась в холле, на диванчике, досушивая волосы и поджидая домывающегося супруга.

Вдруг Анна Марковна слышит женский визг и топот босых ног и видит: с первого этажа вверх по мраморной банной лестнице бежит тётка в абсолютно натуральном виде, на бегу прикрывающая бюст мокрой мочалкой и еще зачем-то попку оцинкованным тазиком-шайкой. Навстречу тётке из тайного закоулка второго этажа выбегает блюстительница банной нравственности – банщица в сером мятом халате. Ловит тётку в охапку и на глазах растерянной Анны Марковны пытается учинить ей допрос.

Не все так просто в центральной бане Владивостока, если вы вдруг решили, что тут все так просто. В бане портового города Владивостока существует раз и навсегда заведенный порядок: пришел, купил билетик, нашел свободный шкафчик для одежды, разделся, закрыл шкафчик на ключ. Ключ отнес банщице, которая вешает его на специальный стенд. К каждому ключу положена бирка с номером. При получении ключа вы должны лично явиться пред очи банщицы, которая сравнит ваши антропометрические показатели с теми, которые она запомнила при сдаче ключа. Если показатели в большей степени совпадают, чем не совпадают, вам выдадут ключ от вашего шкафчика. В мужском варианте вы должны явиться пред очи банщика. Исключительно из соображений нравственности.

Тётка, впоследствии голая, свое дело тоже прекрасно знала. Пришла в баню по банной нужде, купила билетик, нашла свободный шкафчик на первом этаже, разделась, закрыла шкафчик на ключ, понесла его банщице в предбанник моечного отделения. Вам очень важно знать, что страшное объявление на дверях она не читала?

Банщицы на месте не оказалось. Вполне привычная ситуация. Отлучилась девушка по надобности, все может быть. Час был не поздний, посетителей меньше меньшего, так что процедуры опознания можно было не опасаться.

А на самом-то деле на месте не оказалось не банщицы, а банщика. Может, пошел человек пивка попить, что при его работе является делом привычным и рутинным.

Зашла тётка в самое туда, где на ее счастье мылил голову всего один мужик, да и то стоя к посетительнице спиной. Что делают в бане, в общем помывочном отделении, знаете? Из стопки оцинкованных тазиков-шаек выбирают ту, которая почище, без мыльного кольца по борту и несут ее к кранам с разными водами: горячей и холодной. Наливают разные воды в тазик, оглядываются в поисках свободной лавки и несут к ней шайку, стараясь не расплескать. И так далее, но это уже не очень интересно.

Не обращая внимания на намыливающуюся фигуру, наша тётя проделала все нужные манипуляции и, намереваясь качественно помыться, макнула персональную мочалку в воду. Но тут, на ее беду, намыленный мужик повернулся к ней бушпритом. Уж простите за морскую терминологию. В се-таки портовый город! Самое ужасное, что тёткин ключ с тумбочки банщицы исчез, и она лишилась доступа к собственным одеждам. Остальное доскажет Анна Марковна.

Не получив внятного объяснения факта нарушения нравственности, банщица ухватила скользкую тётку в охапку, ведь та, убегая, все-таки умудрилась опрокинуть на себя шайку, и закричала что есть силы:

– Василий!

Василием был исчезнувший вместе с возможностью получения ключа от шкафчика банщик. Да, чистая правда: он выбегал попить пивка. Буквально на минутку. Потом вернулся, убрал с тумбочки кем-то оставленный ключ и поднялся наверх, где «номера», чтобы ополоснуться под персональным душем в сегодняшнюю адскую жару. Банщица кричала так хорошо, что Василий, не отдавая отчета о собственном поведении, отвратительном с точки зрения нравственности, вылетел прямо из-под душа в общий коридор. Заметьте, даже без предохранительной шайки.

Напуганный визгом тётки и криком банщицы, мужик из нижнего моечного отделения, прикрывая казенным тазиком личное то, что нужно было прикрыть, тоже выпрыгнул на лестничную площадку первого этажа и начал подавать вопросительные возгласы. Блокированная с трех стратегических направлений голая тётка вырвалась из объятий банщицы и, все так же нелепо используя шайку и мочалку, помчалась по коридору, пытаясь вломиться в любую не запертую дверь.

Но Владивосток не был бы портовым городом, если бы городская баня не была оборудована принудительной радиотрансляцией по аналогии с кораблем. Для выправления ситуации банщику-смотрителю нужно было срочно возвратиться на боевой пост. Что он и сделал со всей решимостью. Банщица, прошедшая огонь, воду и медные трубы, метнулась в радиорубку, и здание огласилось металлическим скрежетом:

– Внимание, внимание! Всем банящимся: из «номеров» не выходить – сейчас по коридору будет пробегать голый мужчина!

Голым мужиком Анну Марковну было не удивить, но она чуть было не упала в обморок, когда беженка ухватилась за ручку двери того «номера», за которой еще находился супруг-буровик. Как ей доподлинно известно, парень не промах. Но бог миловал, и тётка исчезла со своими тазиком, визгом и мочалкой в каком-то другом свободном «номере».

Свежий и чистый Станислав Сергеевич вышел в коридор с лучезарной улыбкой на лице. Увидев жену, он предположил, что у нее гипертонический криз на почве банного перегрева. К его изумлению супруга легко поднялась с диванчика и буквально волоком вывела его из бани, неумолимо прокладывая курс к пивной «Три поросенка». Такой прыти за супругой инженер-буровик не замечал уже годиков пять, поэтому был приятно удивлен и даже отчасти счастлив. В се-таки, признайте, что забота о нравственности даже на уровне центральной городской бани города Владивостока может принести нежданное счастье в отдельно взятую городскую квартиру, в которой уже две недели как нет горячей воды.

В день рождения

Господин Радковский, как говорят, «сделал себя сам». На день рождения он мог позволить себе пригласить всех, кого хотел видеть рядом с собой в приятную минуту. Пригласил человек сорок, а пришло человек пятьдесят, так как некоторые, не получившие официального приглашения, сочли для себя необходимым прибыть в силу родственных или иных уважительных обстоятельств.

День рождения, который отмечали в дорогом ресторане, проходил непринужденно, несмотря на высокую социальную значимость именинника. Гости подходили к торцу огромного общего стола, его по праву занимал Радковский, говорили хорошие слова и вручали подарки. Подарки кто-то из родственников Радковского складывал на стоящий неподалеку столик, а цветы тут же устраивали в вазы, мгновенно подносимые служащими ресторана. Именинник был в ударе и в превосходном настроении. Сердечно всех благодарил, не забывал пошутить или даже пообещать помочь в решении какого-нибудь застарелого вопроса.

К середине именинного вечера подъехал старый товарищ Радковского, босяк из соседнего двора, а ныне – президент финансовой группы Молчанов.

К своим годам, будучи на год старше Радковского, Молчанов приобрел совершенно седую бороду, которая, несмотря на сочетание с короткими седыми же волосами на голове, сохранила вполне бандитский вид. Молчанов приехал без цветов, принципиально следуя собственному правилу дарить цветы только дамам. К этому времени столик для подарков был уже плотно заставлен, вазы с букетами начали ставить на пол, а именинник тайком распустил поясной ремешок на две дырочки.

Трогательно обнявшись со старым товарищем, похлопав его по спине и удивив многих непосвященных присутствующих фамильярностью в обращении, Молчанов силком усадил Радковского на место, оперся о его плечо и задумчиво начал официальную речь:

– Я вижу, что тебя, Коля, тут уважают. Сколько подарков надарили! Когда я еще только решил, что поеду сюда, я думал уже о том, что же мне тебе подарить? Я думал долго и не мог ничего придумать. У тебя же, Коля, все есть. Какую-нибудь дорогую безделушку – так ты ее забросишь на чердак, чтобы пыль не собирала, да и моих денег не хватит, чтобы тебе угодить. Коня тебе подарить или дорогую машину – не подарю по той же причине. Соответственно, не можешь ты, Коля, рассчитывать ни на яхту, ни на шубу с моего плеча.

Но дарить же все-таки что-то надо! Ты как считаешь? Молчи и слушай. Чтобы сообразить достойный тебя подарок, я решил срочно подзаработать. Вспомнил старое. Пришел к метро, снял кепку и прислонился к стенке.

Скажу тебе честно, Коля, подавали так себе: ни шатко ни валко. Бабушка-коллега, которая неподалеку работала, подошла и говорит: «Что ж ты, милок, место такое неудачное выбрал? Шел бы к другому входу, там супермаркет, люди с деньгами идут. Но там, смотри, менты нашего брата постоянно гоняют. Вот я вижу – борода у тебя седая, чисто профессорская. Может, и не тронут». Послушался я ее, перешел под землей к другому входу, стою, попрошайничаю. Знаешь, права оказалась бабуля – пошел фарт. Но не прошло и десяти минут, как подходят двое в погонах. Говорят тихонько, склонившись: «Давай, дед, мы твою кепчушку ополовиним без особого шума. Или ты отсюда в три секунды слиняешь». Я молча отворачиваю лацкан пиджака и глазами им показываю на знак: «Почетный строитель Московского метрополитена имени Л. М. Кагановича». Они откозыряли и быстренько отступили.

Таким образом деньжат я насобирал, а поскольку они вполне трудовые, то и дарить их в чистом виде не стыдно.

Молчанов полез в карман пиджака, медленно достал оттуда чистый увесистый узелочек. Также медленно развязал его и высыпал на скатерть перед остолбеневшим именинником звонкую кучку серебряных коллекционных монет.

– Чтобы ты, Коля, помнил, что в нашем отечестве никто от сумы не заговорен, передаю тебе также эстафету, которая может пригодиться в трудную минуту.

С этими словами Молчанов полез в другой карман и выудил из него массивный знак литого серебра: «Почетный строитель Московского метрополитена им. Л. М. Кагановича». Гости заахали и зааплодировали.

Молчанов поднял руку, требуя тишины:

– Я еще не закончил. Так как все, что я настрелял у входа, предназначалось в подарок, заплатить за проезд в метро мне было уже нечем. Однако я пошел вниз, подошел к дежурной и предъявил вот это, – Молчанов снова запустил руку в карман, достал оттуда мельхиоровый, с красной эмалью знак «Дежурный по КГБ» и протянул на ладони Радковскому.

– И меня, представь себе, пропустили. Это тебе, Коля, вообще, на самый крайний случай. Не от сумы, так сам знаешь, от чего…

Растроганный Радковский встал, обнял Молчанова и обратился ко всем гостям:

– С малых лет помню Серегу. Как нас только жизнь не колотила, в какой бараний рог не крутила! А остался Серега тем же пацаном с нашего двора, несмотря на бородищу и стильные часы «Ролекс». Чтоб такие подарки дарить, надо чувствовать душу человека. Душа моя для тебя, Серега, всегда открыта нараспашку. И не дай бог тебе во что вляпаться – про что ты говорил, – из себя вон наружу вывернусь, но тебе помогу! Давайте выпьем за моего друга Серегу, чтоб он в огне не горел, в воде не тонул! Чтоб всем друзьям дарил такие подарки, от которых тает сердце и хочется верить в людей!

Среди гостей раздались голоса:

– А что, правда, метрополитен был имени Кагановича? Вот чего не знал…

– Ну, и КГБ не сегодня переименовали …

– Именно Кагановича. Члена политбюро ЦК ВКП (б), Лазаря Моисеевича. Кем он только не был. Даже народным комиссаром путей сообщения.

– Да, до этого, кажется, был НКВД, потом МГБ. Правильно?

– Я всегда считал, что метрополитен имени Ленина.

– Так когда это было!..

Молчанов снисходительно слушал, потом счел вмешаться:

– Да, с переименованиями у нас дело было поставлено широко. Помнишь, Коля, старый одесский анекдот?

– Какой? – поднатужился Радковский.

– А вот какой. В одесском порту швартуется теплоход «Сергей Есенин». На пристани за ним наблюдают мама с сыном. Мальчик задает маме вопрос: «Мама, а кто это – Сергей Есенин?» Мама начинает пространно объяснять сыну, что Сергей Есенин – великий русский поэт. Проходящий по пристани старый еврей неожиданно вмешивается: «Мамаша, не морочьте ребенку голову: Сергей Есенин – это бывший Лазарь Каганович!»

В Карпатах сорок восьмого

«Полуторка» с надрывным воем разгребала густое рыжее месиво проселка. Впереди, метрах в пятидесяти, свирепо ревел «студебеккер», размахивая расхристанным брезентовым тентом заднего борта. На ветровые стекла полуторки летела грязь, которую не успевал смывать лениво моросящий дождь. Водитель «полуторки», дядя Коля, иногда раскрывал дверцу, привставал на подножку и рукавом ватника пытался проделать в грязи смотровую щель. Нашу с отцом сторону протирать было некому. Я сидел на коленях у отца, а он, несмотря на дикую тряску, спал, утомленный многочасовым выталкиванием слабосильной «полуторки» из дорожной хляби, перетаскиванием колючего буксирного троса и переругиванием со строптивым водителем «студебеккера» – Мишкой.

В кузове передней машины ехали солдаты. В шинелях, пахнущих махоркой, дождем и ружейной смазкой. По календарю еще числилось лето, но в горах по вечерам было холодно, и дожди не утихали почти неделю. Солдаты где-то раздобыли меховые гуцульские папахи и выглядели как бойцы времен гражданской войны. Там же, в более мощном «студебеккере», тряслись тяжелые деревянные вьючные ящики с образцами пород, которые экспедиция собирала последний месяц.

На ночлег мы остановились в маленьком закарпатском селе, плотно окруженном высоким еловым лесом. «Студебеккер» подогнали почти вплотную к оконцу хаты, а полуторка примостилась снаружи изгороди, так и не сумев одолеть последнюю колдобину перед двором.

Солдаты, трое геологов, водители машин – все разместились на земляном полу, на расстеленных армейских палатках, а для меня отец отвоевал сундук, укрытый «лижныком» – узорчатым грубым шерстяным покрывалом ручной работы. Половинкой лижныка отец укрыл меня, а под голову положил свой овчинный жилет. Уставший с дороги, я незаметно заснул, не чувствуя едкого махорочного дыма, громких разговоров и бульканья самогона.

Проснулся я почти под утро, потому что замерз. Укрываться было нечем, лижнык сполз с жесткого сундука на пол, в оконце слабо пробивался неприглядный рассвет.

Я обулся, поднял вверх звякнувшую железную щеколду и вышел на крыльцо. В тиши рассвета, в густом сумраке темные ели роняли тяжелые редкие капли недавно прошедшего дождя. Фыркнула лошадь в сарае, завозились куры в низеньком курятнике. Перед въездом во двор, за жердями, заменявшими ворота, нелепо застыла в глубокой мутной луже полуторка, забрызганная грязью до самой макушки. На перилах крыльца под навесом лежало черное кожаное седло с тускло блестевшими стременами. Я вскарабкался на седло, едва удержав равновесие. Кое-как дотянувшись, вставил ноги в стремена и «поехал» на воображаемом коне вперед, по мокрой лесной дроге.

Седло на перилах лежало не очень устойчиво, поэтому «ехать» пришлось осторожно, чтобы не шлепнуться наземь. Прокатившись в свое удовольствие, я слез с седла, обошел «студебеккер» сзади, намереваясь профессионально, как взрослый шофер, справить малую нужду на колесо.

Колесо машины наполовину закрывал свисающий с кузова мокрый брезент. Подняв голову, я увидел, что вместо тента в борту машины зияла сплошная дыра, из которой на меня смотрели два незнакомых человека в мокрых ватниках. От неожиданности я отшатнулся, не сообразив ни крикнуть, ни побежать. Чья-то огромная, заскорузлая, прокуренная ладонь зажала мне рот. Выше пальцев руки, которая закрывала мне лицо, я успел заметить быстрый блеск ножа. Инстинктивно я вжал голову в плечи, как черепаха, и нож, которым мне должны были перерезать горло, прошелся по костям нижней челюсти. Мой маленький рост сбил с толку бандита: острие ножа было повернуто слишком круто вверх. Это и спасло меня. Грубая сила швырнула меня на землю. Я ударился головой о покрышку колеса «студебеккера», одновременно успев почему-то отметить в сознании: и запах резины, и стук сапог спрыгнувших с кузова людей, и холод от брызг грязи на лице.

Очнулся я в избе. От винтовочных выстрелов, гремевших во дворе, резко дребезжали мутные вмазанные стекла. Я лежал на полу, на шершавой палаточной ткани, а надо мной на коленях стоял шофер Мишка и обматывал мне голову бинтом снизу вверх, как при зубной боли. Снаружи яростно застрочил автомат. Я легко определил: наш ППШ. Автомат на весь взвод был один – у лейтенанта Юрченко. ППШ дал длинную очередь. Потом умолк. И снова замолотил уже дальше к лесу. Ответных выстрелов из леса не было. Бандиты ушли.

В избу по одному и группами начали возвращаться солдаты. Ставили винтовки к холодной печке, закуривали и возбужденно переговаривались. Пришел с улицы отец с пистолетом в руке. Несмотря на то, что мне было совсем плохо, я потянулся к пистолету. Отец выщелкнул обойму, передернул затвор, вытряхнув на пол золотистый патрон, и протянул ТТ мне. Другого лекарства для раненого не нашлось.

Мишка отмыл дождевой водой из кадки и оттер пучком сена мое драповое пальтишко, выкроенное из старого пальто отца. Потом повел меня к «студебеккеру», чтобы показать забрызганное кровью заднее колесо и розовые разводы в луже. Хорошо, что он вывел меня на улицу – я вспомнил цель своего предыдущего выхода и под одобрительным взглядом Мишки довершил то, что не доделал.

Печку растопили, сварили два чугунка картошки, нарезали тоненькими ломтиками сало и поделили его между всеми. Бинт мешал жевать. Бойцы смеялись над моими гримасами и предлагали запить вареную картошку самогоном. Хозяйка в пестром платочке и крашенном луковой шелухой кожушке принесла мне молоко в глиняной кружке. Я пил теплое парное молоко и смотрел, как лейтенант Юрченко ловко набивает патронами круглый магазин своего ППШ.

От этого села геологами планировались радиальные маршруты. Каждый протяженностью до двадцати километров. Решено было взвод поделить на две части для сопровождения геологов на маршруте. До сегодняшнего инцидента каждый геолог обходился двумя-тремя солдатами.

Бендеровцы утащили в лес один из вьючных ящиков с образцами. После завтрака отец, Юрченко и еще пять бойцов отправились на поиски пропажи. Ящик нашли совсем неподалеку от села. Тащить такую неимоверную тяжесть бандитам оказалось не под силу. Что они рассчитывали найти в ящике, никто не так и не догадался. Похитители сбили висячий замок, высыпали камни на землю и, наверное, от досады, нагадили на них. Так как образцы имели безусловную экспедиционную ценность, неприятной работой по их возвращению в нормальный вид занялись чертыхающийся Мишка и один проштрафившийся по мелочи солдат.

До ближайшего городка, где можно было найти хотя бы фельдшера, по немыслимо грязной колее, в которую превратила дорогу недавняя война, пришлось бы ползти километров тридцать. Обильно политый йодом, я не подавал поводов для тревоги, поэтому отец решил поверить в мою счастливую звезду. Я остался на базе, при седле, на котором восседал чуть ли не круглосуточно. Хозяйская лошадь приходила в себя после болезни, никто не покушался ее заседлать, и изъять из-под меня седло хозяевам не приходило в голову.

С соседнего хутора приплелся дряхлый дед в солдатских кирзовых сапогах с обрезанными голенищами с намерением выменять у солдат махорку на винтовочные патроны. Солдаты, в большинстве своем опытные фронтовики, знающие цену боеприпасу, охотно поделились с дедом зельем, не задавая ненужных вопросов.

Довольный обменом дед подошел ко мне, сидящему в седле и щеголяющему свежим бинтом на физиономии.

– Що, зубки болять? – участливо осведомился он. – Так я тоби ввечери принесу травки. Полегшае!

– Та идить вы, диду, куды подали, – взъярилась хозяйка, которая пересекала двор с ведром помоев, – поранылы дытыну бендеровци, шляк бы йих трафыв!

Дед внимательно посмотрел на меня, подмигнул голубым глазом и пошел в сторону полуторки, опираясь на кривую палку.

От хаты, в которой мы остановились, через прогалину в елях была хорошо видна полонина – знаменитые карпатские безлесные вершины, скорее пологие холмы, по которым бродили утренние туманы. Полонина тогда оживала, холмы начинали двигаться вместе с туманом, то исчезая в бледном молоке, то снова выставляя свои макушки. Вечерами было не так интересно. Дрожащая синева торопливо заливала полонину и прятала все, что мешало ей разлиться сплошным морем. В этой синеве постепенно исчезали дальние ели, изгородь на ближнем косогоре, и становилось тревожно потому что никто не мог знать, кто и зачем крадется под покровом надвигающейся ночи к крохотному беззащитному селу.

С маршрута пришел отец. Положил на крыльцо длинный черный камень, похожий на обугленную головешку. Я взял камень в руки и поразился его тяжести. Отец ловко разбил камень геологическим молотком, держа его прямо на ладони. На изломе камень оказался нежно розовым и необычайно красивым.

– Родонит, – сказал отец, обращаясь ко мне и собравшимся солдатам. – Самоцветный камень. Его на Урале называют орлец. Идет на украшения. В Москве на станции метро «Маяковская» колонны отделаны родонитом. А так – богатая марганцевая руда. Немцам в конце войны не хватало марганца как добавки для броневой стали. А здесь, в Карпатах, на оккупированных территориях, они заставляли гуцулов добывать родонит кайлами, вручную. Потом руду везли вниз на лошадях. Дальше в вагонах – в Германию. Мы нашли эти рудники. Значит, свое дело сделали. Без потерь, не считая одного легкораненого.

Отец снял меня с седла, посадил на руки и понес к той прогалине, через которую я смотрел на полонину. Он остановился около жердей изгороди сенокоса, и мы молча стали смотреть на горы.

– Прекрасная земля – Карпаты, – после долгого молчания сказал отец. – И богатая и щедрая. Вот выкурим бендеровцев, и будем приезжать сюда на отдых без винтовок. Как твоя болячка, заживает?

Я кивнул головой. Мишка еще вчера снял с меня осточертевший бинт. Рана покрылась толстой коркой, которую хозяйка два раза в день смазывала подсолнечным маслом, чтобы не трескалась. Все было прекрасно. Приезжали солдаты НКВД в темно-синих галифе с малиновыми кантами и в фуражках с синими околышами. Все до одного с автоматами. Даже ручной пулемет Дегтерева с собой привезли. Уж я-то разбираюсь! Говорят, банду разбили. Один из наших погиб. Но на войне все привыкли, что кого-то убивают.

В чем суть лошадиной силы

Мой хороший знакомый таксист решил меня просветить насчет того, почему мощность автомобильных моторов измеряют в лошадиных силах.

– Возьмем лошадь, – рассуждал он. – Обыкновенную лошадь. Животное, чью красоту описали сотни тысяч перьев. Чей культ культивируется веками. Чье название отражено в перечне годов по восточному календарю. Чей облик запечатлен в бронзе, камне, керамике, на холсте, дереве, бумаге и еще черт знает на чем!

Значит, так, берем лошадь. Прочтем о ней все, что найдем: в энциклопедиях, словарях, справочниках, в прозе, в поэзии и драме. Что же мы вычитали? Обобщим и усредним. Лошадь, ох! Лошадь, ах! Грациозна, умна, предана, как собака! Неприхотлива, вынослива, крепка. Опора крестьянина и отрада конника! Страсть лошадника и деньги бизнесмена! Вдохновение художника! Символ красоты и совершенства! Романтика и свобода!

Но все это легко опровергнуть. За каких-нибудь пять минут.

Начнем с литературы. Например, с Дюма. Вот некто Д'Артаньян скачет на любимом коне прямо на восток. По очень важному делу. Вонзает шпоры в потные бока и лупит любимца плеткой. Что делает наш, то есть его, конь? Правильно, не огрызается, а скачет в заданном направлении. Около придорожной харчевни Д'Артаньян бросает заморенного коня и, пересев на свежего, купленного за два пистоля, скачет по своим делам дальше. Что сейчас делает брошенный конь? Правильно, отдыхает. Тут в конюшню заходит некто Миледи. Ей нужно совсем в другую сторону. У нее есть два с половиной пистоля. Она платит деньги хозяину харчевни. Заметьте, не коню. И скакуна снова седлают, не считаясь с его желанием поспать или пофлиртовать с соседкой-кобылой. Миледи скачет на нем в противоположную сторону. Час скачет, два… Из кустов на дорогу выскакивает некто Атос, у которого только что сдох его любимый конь. Он хватает коня Миледи, точнее, коня Д'Артаньяна, под уздцы и говорит Миледи: «Дорогая, вы скачете совсем не туда. Я вынужден предложить вам как своей бывшей жене пройтись для моциона сорок лье до ближайшего города. Конь нужен мне по личному делу, срочно».

Атос садится в опустевшее седло и скачет в третью сторону, вонзая шпоры в потные бока чужого коня. Конь беспрекословно повинуется, хотя у него давно ёкает селезенка, холка стерта плохо подогнанным седлом, а на правом переднем копыте разболталась подкова. Если вам даже не хочется, вы сделаете неутешительный вывод: конь Д'Артаньяна просто дурень!

Так если бы только один этот конь! Лошади поголовно дурни по природе. Беспросветные и неисправимые. Все прежние войны с использованием кавалерии подтверждают этот факт неопровержимой статистикой. Кто какого ухватил коня, тот и скачет на нем, куда заблагорассудится – и в огонь и в воду. Конь, получается, по масти то белый, то красный, а то и вовсе зеленый. Про людей – понятно, все на войне посходили с ума. Но что мы наблюдаем параллельно: массовый лошадиный психоз?

Так что же конь, черт подери? Где его достоинство, конская гордость, самолюбие, в конце концов? Нету!

Пашут на коне до упаду. Ему это надо? Он что, понимает важность процесса выращивания пшеницы, технологию изготовления хлеба? Его что, тревожит, сыто ли человечество, пьяно ли? Да начихать ему на все это! А его обрывком старой вожжи стреноживают, пускают попастись на вытоптанный лужок, словно оказывают величайшую милость.

Теперь о пароконной телеге, тройках, квадригах и упряжных шестерках. К то-нибудь когда-нибудь задумывался над психологической совместимостью коллективной выездки? Катит по дороге эдакий дилижанс, или кэб, или, на худой конец, наша пароконная телега. Куда, зачем? Задается ли малый лошадиный коллектив этими вопросами? Обсуждает ли их в своем узком кругу? Нет и еще раз нет! Нет у лошади ума, отсутствует! Разве теперь не понятно?

Не буду утомлять примерами того же отсутствия привязанности к хозяину, преданности, стремления к свободе и скромному лошадиному счастью. Потому, что даже самый естественный в природе процесс в лошадином обществе называют селекцией, а людей (не лошадей!), которые занимаются этой самой селекций, почтительно именуют коннозаводчиками.

Лошадь способна развить всего около шестидесяти километров в час при нажатой до упора педали газа. Лошадь заправляют сразу несколькими видами топлива: водой, сеном, овсом, свежей травой и т. п. Лошади нужно поспать хотя бы пару-тройку часов в сутки, иначе плакали ваши два пистоля! Техосмотр и обслуживание – ежедневно. Да еще и гриву не забыть бы расчесать и челку подстричь! А к кузнецу, насчет подковать? А ветеринар, чтобы был на подхвате?

Человечество призадумалось и просто вынуждено было изобрести автомобиль. Но поскольку примеров подобного устройства в истории не было, пришлось придумывать автомобиль в полном соответствии с существующим психологическим стереотипом. То есть с лошадью. Это означает, что за руль автомобиля может сесть кто угодно. И ехать может в любую сторону, не считаясь с мнением, настроением и состоянием здоровья машины. Вид топлива один – бензин. Вода и масло – по мере надобности, но не регулярно. Ветеринара долой! Если руки растут из нужного места, то можно обойтись и без кузнеца, то есть механика. Когда эта штука едет, то она едет. Когда не едет – спит. Специального времени для сна отводить не нужно. И, что важно, инстинкт размножения, как и инстинкт самосохранения, у автомобиля начисто отсутствует! Автомобиль не испугается выскочившей на дорогу собаки, не шарахнется в кювет от выстрела. Не лягнет, если вы неосторожно приблизитесь к нему сзади. Направьте его в глубокую речку – сиганет и не вздрогнет! К хозяину не испытывает никаких чувств. Одним словом, железяка!

Но скорость современного автомобиля зашкаливает далеко за сто километров в час. Скачет, то есть едет, автомобиль и в жару и в стужу. И дождь и ветер седоку нипочем! К его услугам кондиционер или климат-контроль, люк в крыше, CD-чейнджер, USB-порт и даже мини-бар в дорогих моделях. Одно осталось прежним, расчет мощности, который по-прежнему надежно ведется в лошадиных силах! Если кто-то пытается обратить живые лошадиные силы в бездушные киловатты, так это называется технократия. И не суть, что это какие-то непонятные семьдесят пять килограммов, поднятых на высоту один метр. Тем нам и дорог автомобиль, что свои лучшие качества, заодно с лошадиными силами, он перенял от древнего четвероного предка! Все благодаря многовековой привязанности человека к лошади и уважительной вере во все то, что в нашем сознании увязывается с ней в общем контексте. Например, те же «сила» и «выносливость».

Таксист замолчал. Блестящий анализ, проведенный на моих глазах, меня убедил.

Введение в минералогию

У меня друг – геолог. У него тоже есть друг, который вовсе не геолог, а прилично занятый предприниматель. У моего друга хорошая привычка: знакомить всех, кто попадется под руку, с основами интереснейшей науки – минералогии. Свои откровения мой друг приправляет демонстрацией собственной коллекции, которой, на мой взгляд, цены нет. На свою беду, в гости к моему другу пришел его новый друг. Послушал моего друга и посмотрел камни. Или впечатлительным оказался человек, или настойчивый в тяге к прекрасному. Так или иначе, но друг моего друга ударился в собирательство. И не чего-нибудь пустякового, а именно минералов и редких горных пород. За короткое время новое увлечение автоматически превратило его в путешественника и, соответственно, в рыболова, охотника и почти в профессионального бродягу.

За кристаллами граната и звездами астрофиллита он мчался на Кольский полуостров, не обращая внимания на сезон и погоду. Там, поедаемый летающими кровососущими, в нужде и в сырости копал траншеи и просеивал тонны породы на самодельном сите, сооруженном из панцирной сетки кровати. Благородный лазурит он добывал в заброшенных копях на западном берегу озера Байкал, где его (друга моего друга) тоже кто-то охотно ел и, возможно, даже пил. С далеких Командорских островов он привез и выставил в домашнем музее сказочной красоты сердоликовые гальки, которые вылавливал из ручьев голыми руками, стынущими до временного паралича от ледяной воды. А на неласковых пустошах плато Путорана на Полярном Урале нашел нефрит нежного зеленого цвета, напоминающего кожуру яблок сорта Семеренко. Уж там-то было вовсе отвратительно в смысле погоды и длины маршрутов. Под конец экспедиции в совершенно безлюдном районе у них кто-то стащил резиновую надувную лодку. До ближайшей воды было метров пятьдесят, и предположить, что лодку смыло случайной волной, участники экспедиции как-то не отважились. Потерю из-за безысходности списали на аборигена – босяка-медведя.

Обратите внимание: незаметно в подвале дома друга моего друга появился персональный минералогический музей высшей пробы!

Где холодно и мокро, где боязно и неуютно, обязательно должен присутствовать компонент, компенсирующий тяготы и неудобства. У него разные названия, в зависимости от ведомственной принадлежности, географии региона, профессии владельца и широты кругозора. Химическая формула у него остается единой даже для тех, кто относительно нас пребывает в положении «вверх ногами» – то есть американцев. И это первостепенный вопрос научной важности: как при такой ориентации компонент сам собой не выливается из бутылки?

Целенаправленные рысканья по белу свету однажды привели друга моего друга в аэропорт города Минеральные Воды, откуда он намеревался отбыть, отягченный образцами парчовой яшмы, добытой на медном руднике в поселке Уруп. Эта поездка была весьма удачной в смысле количества и качества трофеев, но оказалась до обидного комфортабельной. Ни тебе комаров, ни медведей. До Урупа друг моего друга добрался на автобусе, в шахту рудника не спускался, а яшму приобрел по сходной цене у местного коллекционера. Весь походный скарб, который по привычке друг моего друга тащил на себе в рюкзаке, остался невостребованным. Среди прочего в нем находился известный компонент, приобретенный уже на гостеприимной земле Кавказа. Его формула ничем не отличалась от аналогичной американской или камчатской, а также от Ялтинской или Иркутской, но выделялась в лучшую сторону ароматом винограда сорта Изабелла и благозвучным местным названием чача. До условного дня «Д» и часа «Ч», когда наступал именно его час, компонент пребывал в стеклянной таре емкостью 1 л, залитый для конспирации в бутылку из-под неаппетитного мартини. Знайте и запоминайте: во всем мире на вопрос: «Сколько будет десять раз по сто граммов?» отвечают: «Один килограмм». И только у нас: «Один литр».

В аэропорту города Минеральные Воды на друга моего друга напали угрюмые культовые служители безопасности воздушных перевозок. Сначала они цеплялись к образцам яшмы, не желая признавать их простыми камнями и пытаясь разглядеть или унюхать в них признаки взрывчатого вещества. Потом подошла очередь чачи. Образцы яшмы другу моего друга удалось отстоять, а вот чача была безапелляционно признана веществом, запрещенным для перевозки воздушным транспортом и, само собой, подлежала немедленной конфискации. На работников службы безопасности авиаперевозок, разъяренных неудачей с яшмой, не подействовали никакие уговоры.

К тому времени друг моего друга уже добрых пять лет мотался по самым занюханным аэропортам страны, всего навидался, наслушался и ко всему притерпелся. У него и в мыслях не промелькнуло отдавать без боя драгоценный продукт с ароматом винограда сорта Изабелла. Благо время позволяло, он добровольно приостановил регистрацию на свой рейс, вышел из здания аэровокзала и деловито осмотрелся. В его планы входило посещение этих мест в ближайшие год-два: в ущелье реки Даут, в заброшенных геологических штольнях, как рассказывали знатоки, появились наросты молодого малахита, которые по красоте оставили за собой не то что малахит Урала, но даже всемирно известный малахит из Республики Заир, что в экваториальной Африке. Для надежного обеспечения будущей экспедиции и для сбережения компонента друг моего друга решил создать «депо» или, по терминологии туристов, «заброску». На языке сыскарей, пограничников и служебных собак – «закладку» или «схрон».

Опытным глазом оценив возможности окружающего пейзажа, друг моего друга выбрал метрах в ста пятидесяти от аэропорта приметное дерево, стоящее среди кустов и не привлекающее нездорового внимания. Вокруг дерева не было оскорбительных следов пребывания авиапассажиров. Друг моего друга быстро выкопал перочинным ножом соответствующую замыслу ямку и надежно упрятал в ней драгоценную бутылку с лживой этикеткой «Мартини». Таким образом в непосредственной близости к аэропорту города Минеральные Воды был заложен самый настоящий клад. Хочу заметить, что упомянутый перочинный нож у него все же отобрали при повторной попытке регистрации.

Через два года основатель, закладчик и владелец клада вновь оказался в Минеральных Водах. На этот раз он приехал туда на автомобиле, но, помня о схроне, решил наведаться к заветному дереву и изъять клад для дальнейшего использования по прямому назначению.

Прибыв к месту заложения клада, друг моего друга слегка охренел: кому-то в местную больную голову пришла идея провести в окрестностях аэропорта мероприятия по благоустройству. В результате произведенных действий мало-мало чего посадили, но весьма много чего выкорчевали. На тридцатой секунде обозрения местности стало понятно, что надо срочно идти искать новый источник приобретения ароматной чачи. Двадцать девять предыдущих секунд были потрачены на высказывания вслух впечатлений от увиденного, которые в силу лексического совершенства не могут быть здесь приведены. Не дай бог кто-нибудь ими воспользуется в корыстных целях!

Если бы на этом история с другом моего друга, минералогией и кладом закончилась, не стоило бы и затевать рассказ. Но впереди был еще один достойный эпизод.

На металлургическом заводе в городе Электросталь, где нет даже занюханного аэропорта, в качестве шихты при плавке металла использовали минерал флюорит. Для металлургов это был вспомогательный компонент, внешне похожий на зеленое бутылочное стекло, и не более того. А для собирателей минералов флюорит еще и экспонат, тем более, что среди тусклой массы шихты редко, но встречаются образцы ювелирной ценности.

Давным-давно в той же Электростали, на территории металлургического завода проводил какие-то инженерно-геологические работы тот самый мой друг-геолог, у которого друг – новый русский коллекционер. И вот по прошествии сорока лет на званом обеде у своего друга мой друг вдруг неожиданно вспоминает про этот флюорит. Совсем некстати. Скажем так: ни к селу ни к городу Электростали. Обед тут же закончился и превратился в сборы. Для флюорита была подготовлена одноколесная тачка и упаковочные веревки, так как друг, на чужую беду, вспомнил что присмотрел в свое время глыбу флюорита весом килограммов под сорок, перекатил ее за железнодорожное полотно и спрятал в канаве. Вы представляете, что это такое – глыба флюорита весом сорок килограммов?

От места, где так хорошо начинался обед, до города с флюоритовым кладом около тридцати километров. До конца рабочего дня друзья прибыли к месту дислокации и занялись поиском завода, железнодорожного пути и прилежащей к нему канавы. По ходу поисков выяснилось, что место, на котором, по воспоминаниям друга, находились гаражи, теперь застроено чем-то другим и основательным. Железная дорога как ориентир тоже исчезла, так как огромный когда-то завод сократился до размеров двух еле теплящихся цехов и в железнодорожном транспорте не нуждался. Канава, если и была, то ее следовало бы поискать прямо на месте, но доступ к нему был надежно перекрыт заборами той же застройки.

Стоя у щели в заборе, мой друг и друг моего друга поочередно пытались найти признаки столь желанной канавы.

Из криво сколоченной будки при закрытых железных воротах вывалилась толстая баба с красным, видимо, от непогоды, лицом и стала активно пресекать попытки друзей разглядеть что-то для себя полезное через щель в заборе. Мой друг, имея интеллигентную наружность, подтвержденную седой профессорской бородкой, начал что-то невразумительно врать-лепетать про внучку, которая-де где-то учится, и ей позарез нужны образцы шихты, которой, как он помнит, полстолетия назад здесь лежали горы.

– Знать ничего не знаю, – вопила баба, порываясь достать из угла будки увесистую палку. – Убирайтесь с казенной территории, алкаши недопитые, а то сейчас же вызову полицию!

Уж кем-кем, но недопитыми алкашами друзья сроду не были, поэтому убойной формулировкой бдительной бабы были сражены наповал и вынуждены отступить, не теряя достоинства.

Легко можно догадаться, что страсть коллекционера, любителя минералов и приключений у друга моего друга осталась неудовлетворенной и требовала немедленных действий, именуемых военными как «глубокий обход». Друзья сели в «тойоту», в багажнике которой в ожидании добычи притаилась тачка, и отбыли сначала на юг, потом на восток, а уж потом на север, по кривой колее в лесопосадке, вдоль когда-то существовавшей железнодорожной ветки.

Вдоль берез и ракит, через лужи и колдобины им удалось продвинуться в верном направлении почти на километр. Мой друг непрерывно умственно напрягался, вызывая из памяти картины далекого буйного прошлого, когда, по его утверждению, флюорит можно было таскать с завода хоть тоннами. Сейчас от слабых признаков канавы друзей отделяли фрагменты изгороди из проржавевшей, черной колючей проволоки, неопрятными клочьями свисавших со скособоченных деревянных опор.

К общему счастью, в голове моего друга какие-то важные ориентиры сошлись. «Тойота» остановилась, и из нее была выгружена тачка, истомившаяся в ожидании. С позиции в облезлом ивняке наблюдалась та самая зловещая будка, где притаилась, возможно, нетрезвая баба. Сорок лет для настоящего геолога-поисковика вовсе не помеха. Память точная, как швейцарский хронометр, а глаз востер, как теодолит первого класса. Друг моего друга, шествуя за моим другом, решительно проталкивал тачку через кусты, осыпая с них последние осенние листочки.

Вот она – глыба флюорита! Сине-зеленая, укутанная в мох, которую за сорок лет и черт не взял! В восторге от увиденного коллекционер решил удивить самого себя кавалерийским наскоком: ухватил глыбу в одиночку, оттеснив моего друга в сторону пустой тачки. Но попытка оказалась выше его человеческих возможностей. Мой друг суетился сбоку, натыкаясь на острые углы тачки и наконец, выведенный из себя необъяснимым эгоизмом коллекционера, задал вопрос напрямую:

– Так тебе помочь или не мешать?

Еще через минут десять, на раз-два друзья погрузили холодную глыбу в тачку и в четыре руки покатили одноколесный экипаж к машине. Более значительные усилия потребовались, чтобы загрузить драгоценный минерал в багажник. В завершение операции флюорит накрыли старым пледом, а потом и тачкой.

Ополоснув руки в ближайшей холодной луже, друзья уселись в машину, и рука друга моего друга повернула ключ зажигания. Но тут нелегкая судьба кладоискателей привычно повернулась к ним тем местом … Как бы это помягче выразиться? По колее, где полчаса назад проехала «тойота», приближался полицейский уазик, испоганивая настроение включенными сиреной и мигалкой. Не было сомнений, что стражи порядка направляются именно к ним.

– Что воруем? – холодно и с любопытством осведомился полноватый белобрысый лейтенант после того, как официально представился.

– Ничего, – в унисон ответили друзья.

– Тогда проедем с нами в отделение для досмотра машины, как положено, с понятыми и составлением протокола. А, может, для начала вы все-таки признаетесь?

– В чем? – искренне и в унисон удивились оба друга.

– В воровстве, – участливо подсказал лейтенант. – В воровстве еще не знаю чего с охраняемой территории.

– Да вы что, уважаемый, – возмутился мой друг. – Какое воровство? Какая охраняемая территория? Да, когда-то охраняемая, а теперь, сами посмотрите … Тут я когда-то оставил флюорит, теперь вот заехал за ним.

– Что оставили? – полюбопытствовал лейтенант. – И когда? Когда территория была охраняемой? Значит, воруем? Поехали в отделение, там все объясните, напишите, а начальство примет решение, задерживать вас или не задерживать.

– Что значит – «задерживать»? – возмутился друг моего друга. – Вы же взрослый человек и должны разбираться в обстановке. С чего это вы решили, что мы что-то воруем?

– У нас прошел вызов. Вызвала охранница территории. Это заводская площадка, копровый цех.

– Вот гадюка! – не сдержался мой друг. – Хотите посмотреть, что мы положили в багажник? Пожалуйста, сами оцените «масштаб преступления».

Лейтенант охотно подошел к «тойоте» и заглянул в багажник.

– Это что у вас?

– Флюорит.

– А зачем под тряпкой и тачкой прячете?

– Ничего мы не прячем. Он же хрупкий, чтоб не побился, укутали вот. А тачкой прикрыли – куда же ее девать, тачку эту?

– А что делают из этого вашего… флю…?

– Да ничего. Его добавляли как флюс во время плавки стали. Для снижения температуры расплава. Теперь сталь не плавят, вот он никому и не нужен. Хотите, пройдем по той площадке, там его осколков тонны валяются!

– А вам он зачем?

– Я камни собираю, – вышел из-за спины моего друга его друг. – У меня коллекция. Сейчас дам адрес, приезжайте, полюбуйтесь.

– И все ворованное? – продолжил гнуть свое лейтенант.

– Господь с вами! – возмутился друг моего друга. – Что своими руками добытое, что приобретенное.

– Где приобретенное? С рук?

– Да что вы, – вмешался мой друг, – в Москве и в других городах сотни магазинов, где продают камни для любителей.

– Так вы, значит, любители?

– Конечно. А то с чего бы мы возили камни в багажнике?

Лейтенант слегка замялся и на глазах начал терять прежнюю уверенность и суровость.

– Похоже, охранница выпивши была, – в раздумье произнес он. – Ее тоже понять можно. На службе ведь.

– Пить на службе совсем не хорошо, – со значением сказал мой друг, поджав профессорскую бородку, – Вот после службы – милое дело! У нас тут на аварийный случай малость припасено огненной водицы. Называется «Посольская». Точно знаю, что никакого вреда, кроме пользы, организму не приносит. Испытанное противогриппозное средство. Лучше всякой прививки. Особенно с солью и перцем. Мы ведь сейчас устремимся домой, в тепло. А вам на службе такой боезапас может пригодиться. Возьмите, пожалуйста, для сезонной профилактики. Сейчас самое время. Вон, ваш напарник за рулем совсем скис. Что, печка в уазике не греет?

– Да еще с лета не работает. У нас это обычное дело. Говори не говори, а пока сами не починим за свои деньги, черта лысого кто из начальства пошевелится!

– Хорошего окончания дежурства, мужики! До свидания!

Уазик без мигающих огней и сирены попрыгал по колее в направлении асфальта. За ним, мягко переваливаясь на кочках и расплескивая мутные лужи, покатилась вольная «тойота» с флюоритом и тачкой в багажнике.

Великий охотник

– Я добрался сюда, не считая погоды! В такую погоду даже собаки не летают. То есть хозяйские собаки. Я вам хочу сказать, что это не погода, а дрянь! И ни один хозяин, собака его дери, носа на улицу не покажет! Даже если погода!

Он сидел на краю вьючного ящика, изображавшего стул, безуспешно пытаясь свалиться на пол. Какая-то невидимая сила удерживала его на грани падения, но не допускала катастрофы. Все сразу поняли – перед ними счастливчик!

Несколько несвязная речь после двух стаканов водки все же донесла до слушателей суть заявления, не расплескав его по дороге: новый геолог прибыл сюда не для работы, а исключительно с целью добыть медведя. Как позже стало известно, в школе и в институте у него была занятная кличка непонятного происхождения – Арчибальд Австрийский. В первозданном виде он был Виктор Авдотьин.

Этот самый Арчибальд, вернее, Виктор, привез с собой в экспедицию совершенно ужасное орудие убийства, упрятанное в жесткий кожаный кейс, наподобие скрипичного футляра. На красном бархате прикрытое тряпочкой того же материала и цвета красовалось вороненое чудовище смертоносного калибра. Камуфлированный пластмассовый приклад демонстрировал устойчивость против температурной деформации. Особый оптический прицел с переменным фокусным расстоянием позволял разглядеть и пристрелить блоху с полукилометровой дистанции. Но, по словам Арчибальда, главным достоинством чудо-мушкета была необычайная чувствительность спускового механизма.

– Это дело называется «шнеллерный спуск», – поучал геологов Арчибальд, любовно поглаживая приклад особой шершавости. – Стоит медведю хоть на секунду появиться на шпеньке прицела, я делаю микродвижение кончиком пальца, и медведю трындец! Короче говоря, каюк! Учитывая, что перед этим я замерил скорость ветра вот таким американским компьютерным анемометром, просчитал поправки на влажность и рельеф, задержал дыхание и выстрелил точно в паузе между двумя ударами сердца.

Прошло около недели. Медвежьи следы часто встречались в долинах рек, что не давало угаснуть охотничьему темпераменту псевдогеолога. Настоящие геологи ходили в дальние маршруты и усердно таскали тяжеленные рюкзаки, набитые образцами. А господин Авдотьин не носил ничего, кроме своего ремингтона, лазерного бинокля-дальномера, компьютерного анемометра и увесистого бутерброда, завернутого в полный разворот «Аргументов и фактов». Это начало раздражать сначала рядовых землепроходцев, а потом и начальника партии.

– Виктор, хм, Николаевич, – как-то вечером пробурчал начальник, не отрывая глаз от окуляров бинокулярного микроскопа, – у нас остаются не покрытыми два полигона… Как раз те, что поручены вам… Медведь-медведем, но через месяц конец полевого сезона, и мне придется отчитываться за работу партии…

Арчибальд и ухом не повел. Он только что тщательно оросил тяжелые вороненые железки специальным аэрозольным составом, на баллончике с которым стояла надпись: «Баллистол». И теперь был по уши занят пропихиванием шомпола в ствол винтовки.

Молодые геологи глухо зароптали:

– На черта нам медведь? Слава богу, тушенки пока хватает! А левый борт притока речки Шугор до сих пор не описан! Там рудные вкрапления… Нам одним, что ли, горбатиться и каменюки таскать? Дайте, Марлен Вильевич, Арчибальду коллектора, раз он со своей фузеей расстаться не может! У нас же планшет не стыкуется!

– Завтра, Виктор Николаевич, извольте на Шугор, – сменил тон начальник, – на левый берег притока! Уточните, пожалуйста, маршрут и, если можно, оставьте ружье хотя бы на день в лагере.

– Это, как вы выразились, «ружье», – холодно отозвался со своей скамейки потенциальный промысловик-добытчик Авдотьин, – сто́ит столько, что всей вашей зарплаты за год не хватит, чтобы расплатиться за него в случае пропажи.

– Хорошо, – нехотя, согласился начальник, – черт с вами, берите ружье с собой. Но образцы с обнажений левого борта притока Шугора должны быть представлены в полном объеме.

Молодой геолог, оценивший ситуацию, рассказал анекдот:

– По Кавказским горам идут четверо мужиков и тащат на палке убитого медведя. У аула их встречает местный цивилизованный житель:

«– Вах, какой большой медведь! Убили? Наверное, гризли?

– Нет, из ружья застрелили!»

Медведь, на его медвежье счастье, пока не попался на глаза Арчибальду Австрийскому. Пасся где-то в сторонке от маршрутов неутомимого киллера и не подозревал о нависшей смертельной угрозе. За всю кампанию Арчибальд не произвел ни одного выстрела, но ежедневно опрыскивал свой арсенал «Баллистолом» и протирал специальными тряпочками, не оставляющими ворс на металле. Сначала на ритуал протирки оружия сходились заинтересованные зрители. Потом эта процедура всем надоела и превратилась в рутину, от которой лишь один человек получал истинное удовольствие – сам охотник.

Комарьё в тот день сдуло бодрым ветром. Было не холодно и не жарко: самая благодать для длинного маршрута по увалам северного Урала. Четыре геолога возвращались на базу. Пологий спуск по скудным травам водораздела не утомлял и давал возможность полюбоваться красивой поймой реки, которая справа внизу сверкала на солнце игривой змейкой. Трава в пойме была изумрудно-зеленой и сочной. Изредка встречались группы низких кустов, которые дополняли и украшали общую мирную картину. Неожиданный изгиб долины открыл новый вид, который заставил геологов остановиться в изумлении.

Вниз по течению реки, в том же направлении к базе двигалась человеческая фигурка. По крадущейся походке и длинному ружью, изготовленному к бою, геологи тотчас же опознали Арчибальда Авдотьина, занятого поисками неуловимого медведя.

– Дай-ка бинокль, Шурик, – попросил один из геологов коллектора. – Так и есть, с пустым рюкзаком идет, зараза! – с досадой сплюнул он на землю. – Значит, завтра на Шугор идти нам. Без образцов оттуда начальник никого в покое не оставит!

– Смотрите, смотрите, медведь! – возбужденно зашептал коллектор Шурик, указывая рукой вперед, по пути следования Виктора Австрийского.

Действительно, навстречу своей верной гибели не спеша брел по своим медвежьим делам большой медведь, сверху казавшийся совершенно черным. Ни медведь, ни охотник пока не видели друг друга. Их разделяли кусты. Расстояние между участниками будущей драмы постепенно сокращалось. Геологи сбросили рюкзаки и уселись на них, как в ложе театра, в предвкушении сцены единоборства. Коллектор Шурик, кстати, вспомнил, что имя Виктор переводится как «победитель».

Медведь и охотник начали обходить последнюю маленькую куртину одновременно с одной стороны. Больше всего геологи опасались, что их пути на этом решающем этапе разойдутся. Слава богу, этого не произошло.

Последний поворот – и медведь, и безжалостный убийца сошлись буквально нос к носу. Зрители напряглись, ожидая увидеть облачко дыма и рухнувшего наземь бездыханного зверя. А уже потом услышать звук далекого выстрела.

Ничего подобного не произошло. Охотник вдруг выронил ружье и упал на четвереньки. Потрясенный медведь, наоборот, встал на дыбы и задрал обе лапы кверху. Наверное, решил сдаться в плен без боя. Бравый охотник начал быстро и энергично прыгать вперед и назад на четвереньках, заставляя медведя беспомощно пятиться. Через пару секунд медведь не выдержал натиска, оперся на все четыре лапы, и бросился наутек, смешно подбрасывая зад и опасаясь оглянуться.

Только теперь до геологов донеслись звуки отчаянного собачьего лая. Вначале они даже не сообразили, что это лает не собака, а сообразительный Арчибальд, изображающий охотничьего пса. Геологи дружно захохотали. Такого финала драмы не ожидал никто. Вытирая глаза от слез, они помаленьку начинали соображать, что внизу творится что-то не совсем благополучное. И пора принимать экстренные меры: собака-Виктор продолжал захлебываться лаем и уже стал подвывать, что совсем нетипично для охотничьей породы.

Забыв про рюкзаки, геологи бросились вниз по склону и в короткое время прибыли к месту несостоявшейся трагедии. Арчибальд настолько вжился в образ, что никак не унимался, а истерически лаял и продолжал скакать на четвереньках с налитыми кровью глазами и пеной у рта. Вырванная с корнем трава свидетельствовала о недюжинной силе его когтей. Горе было бы медведю, попади он в эти безжалостные лапы!

Кое-как охотника Австрийского успокоили, отпоили водой из фляжки. Подобрали и принесли засыпанное мокрой землей грозное оружие. Изредка Арчибальд еще дергался, потом затих и уснул на чьей-то расстеленной куртке. Геологи сходили наверх за рюкзаками и возвратились в долину. Некоторое время они сидели рядом со спящим, сочувственно вздыхали и качали головами. Потом Арчибальда Австрийского разбудили и помогли добраться своим ходом до базы.

На следующий день задул северный ветер и разразился дождь. Лагерные собаки, как и положено им в такую погоду, спрятались под пологи палаток. Один лишь великий охотник, вскинув на плечо футляр с бесполезным теперь ремингтоном, ушел из лагеря в неизвестность, из которой неделю назад и прибыл.

Вендетта

Этот кровавый обычай зародился, как говорят знатоки, на островах Сардиния и Корсика. Потом потихоньку перебрался и в континентальную Европу. Хотя кровожадность современных мстителей несколько поубавилась. И если в свое время на Сардинии, а также и на Корсике, резали кого ни попадя и всех подряд, то в наших краях с более прохладным климатом начали подходить к вопросу использования вендетты в личных целях более избирательно и гуманно.

Имеет смысл так поставить вопрос: у вас есть личные враги или, на худой конец, хотя бы один личный враг? Если есть – читайте дальше, не прогадаете.

Вот у меня, то есть у нас, в свое время был такой личный враг. Но настоящим врагом, если честно, считать его было неприлично. Так, жалкий пакостник, доносчик, врун и паскудник. Восстановил против себя весь класс, но поколотить его ни у кого рука не поднималась. У паскудника папаня был ответственный партийный работник, а с ними связываться, сами понимаете, себе дороже. Папаня в городе славился как Большой Пакостник, сутяга и сволочь, каких еще поискать надо. Он, в случае чего, и милицию мог бы натравить. Выходит, просто поколотить одноклассника было невозможно по политическим соображениям.

После одной, совершенно из ряда вон выходки общего врага, было решено ему отомстить. Придумать способ поручили мне, а осуществление – целому комитету, поскольку я сразу заявил, что в одиночку классную месть мне реализовать не по силам. Месть, по моему убеждению, должна была быть всеобъемлющей и комплексной, но не кровавой, в отличие от классической вендетты. Месть должна быть изощренной, безжалостной и многогранной. Простой и безболезненной смерти младший Пакостник, по общему мнению, был не достоин. Но по качеству оказываемых услуг месть по своим ужасающим последствиям должна была превосходить смерть, в том-то и заключалась ее стратегия.

Как и положено при подготовке к боевым действиям, мы провели глубокую разведку. Жалкий Пакостник жил в «партийном» доме с шикарным парадным, мраморными лестницами и дорогими, невиданной красы дверями квартир.

Извините, мне надоело писать «Жалкий Пакостник», далее ограничусь буквами ЖП – он большего не заслуживает.

Так вот, ЖП жил с папаней, маманей и старшей сестрой на третьем этаже. Подъезд на ночь запирался. В квартире был телефон, как и положено партийным работникам – предмет по тем временам неслыханной роскоши.

В доме был подвал. В подвале был канализационный люк, под которым текло то, что и должно было течь в городской канализации. Это был приток речки Полтвы, запрятанной под город в бетон и кирпич где-то еще в семнадцатом веке. Окна квартиры ЖП выходили на уютную улочку со сквериком, асфальтированную и тихую, как и положено для партийных работников.

Я не очень долго думал: замысел, вдохновленный коллективной ненавистью, созрел почти мгновенно и начал осуществляться с угрожающей для ЖП стремительностью.

Первым делом неутомимые мстители отправились на городскую свалку металлолома, в некое ОАО, которое неохотно посвящало посторонних в детали своей деятельности. Там они нашли то, что искали: чугунную плиту-монограмму с литой готической вязью:“Karl Krause Leipzig 1898”. Табличка была прикреплена заклепками к станине какой-то древней типографской машины чудовищной длины и невероятной заржавленности. Её с большим трудом сруб лили с помощью зубила и молотка. Налюбовавшись табличкой, мы продолжили поиски и из останков огромного трансформатора вывинтили четыре подходящих по размеру шурупа. Завернутые в газету составные части первой адской машины были доставлены в город. Хочу добавить, что там же на свалке был найден огромный пристенный крюк, предназначенный уже для второй составляющей комплексной мести. На вынос в плите набралось около двадцати пяти фунтов (по меркам давнего времени) чистого чугуна, за что мстителям пришлось сунуть в лапу недреманному сторожу соответствующий бумажный эквивалент. Напомню, что в одном фунте хоть и ржавого, но чугуна, набирается четыреста граммов!

Вполне естественно, что на сходке комитета первому этапу вендетты было предложено присвоить кодовое имя «Клеймо». После непродолжительных споров «Клеймо» поменяли на «Тавро». Еще через полчаса споров операцию закодировали до неузнаваемости: «Таврида».

В процессе развития идеологии вендетты с территории продовольственной базы, расположенной в конце той же «партийной» улочки, членами комитета мстителей было совершено похищение сорокалитровой деформированной алюминиевой фляги из-под подсолнечного масла. Нехороший запах, который исходил от фляги, только придавал ей прелести. Один из членов комитета пошел на риск и личные жертвы, отрезав и умыкнув из собственной квартиры шланг от резиновой клизмы. Он же похитил у семьи вторую портативную клизму, для благозвучности именуемую резиновой грушей. Так в деталях была воспроизведена вторая адская машина. Споров по кодовому названию второго этапа не было. Единогласно и без колебаний операция была названа «Злой Дух». Примечательно, что слово Дух в кодовом названии следовало писать с большой буквы.

Всем знатокам вендетты должно быть понятно, что перечисленные приготовления послужат только обрамлением для главного художественного полотна – мести в ее самом высоком и трагическом смысле. Но об этом позже.

Разведка выявила определенную частоту и продолжительность выхода из квартиры мамани ЖП и его сестры. Также по хронометру было установлено время убытия и прибытия партийного папани. Комитет знал, кто и когда отпирает и запирает двери подъезда. Со временем в подвале был организован конспиративный склад, а также были приготовлены приспособления для открывания канализационного люка.

Теперь самое время рассказать, за что же наш класс так ополчился на ЖП и из-за чего была затеяна вся кутерьма.

То, что ЖП был ябедой и подлецом, и до той поры ни у кого не вызывало сомнений. Но каплей, переполнившей чашу терпения класса, послужил поступок, который возмутил даже равнодушных.

Училась у нас в классе девочка Соня Апфельбаум. Красивая до невозможности, веселая и приветливая, с толстенной рыжей косой. Все, кто знал Соню, если уж не любили ее, то относились к ней с большой симпатией. Соня, кроме того, что была круглой отличницей с самого первого по наш, девятый, класс, была бессменной старостой. Это редко бывает, когда старосту уважают и учителя и ученики. А Соню уважали, это точно. Вот эта самая наша Соня уж не знаю, сколько лет дружила с парнем из другой, тридцать третьей школы, Толиком Журбиным. В восьмом, и особенно уже в девятом классе они совсем по-взрослому где-то встречались, а так как жили далеко друг от друга, то наладили регулярную переписку через общих друзей. Тех, кто учился в нашей школе. Это были подруги Лена Пономарева и Маша Омельченко из параллельного класса. Лена и Маша относили записки обоим адресатам практически каждый день. Иногда записки задерживались и залеживались в карманах пальто Лены и Маши по разным причинам. Но это было не так уж важно. Всем все было известно, и все, или почти все, сочувствовали Соне. Но родители никак не хотели ее переводить в тридцать третью, а родители Толика – его в нашу. ЖП кряхтел от зависти, так как иссыхал от своих ЖП-шных чувств к Соне, а она его вовсе не замечала.

И что же сделала это сволочь? Залезла в карманы Ленки и Марии, выкрала записки и расклеила их во время большой перемены на нашей классной доске! Пацаны мрачно советовались в коридоре, оторвать ли ЖП руки-ноги после уроков, Соня плакала у окна, а девчонки кто пилками для ногтей, кто самими ногтями пытались отодрать записки от доски. Лена и Маша все порывались выцарапать ЖП его поганые глазки; их силой удерживали подруги. Чертов ЖП еще и клей использовал совершенно смертельный.

Прозвенел звонок. Пришла учительница. У нас должна была быть алгебра. Анна Сергеевна сразу же оценила обстановку, вернулась в учительскую и принесла оттуда столовый нож. Минут десять урок не шел, скребли доску. Анна Сергеевна молча сидела за столом и не смотрела на нас. Ей, наверное, как и всем нам, кроме ЖП, было противно и стыдно.

Ну вот, теперь вам все понятно, и дальше вы будете только желать нам удачи в осуществлении вендетты.

Наступил день «Д» – день реализации первого этапа мести. Вы же прекрасно помните, что папа у ЖП был не просто шишкой, а, я даже сказал бы, перцем. Квартира у этого перца была отгорожена от мира великолепной дверью из красного дерева, с полированными монолитными филенками и ручной резьбой. Цены этой двери не сложено! А перец-папа ЖП не был бы перцем, если бы несказанно не гордился своей дверью и не упускал бы случая похвастаться эдакой диковинкой перед многочисленными партийными шишками и перцами-гостями.

В один из пригожих дней, когда в квартире ЖП не было даже домработницы – это комитетчики вычислили точно – наступил час «Ч», исполнения первого этапа комплексной мести. Проникнув в подъезд мимо домофона вместе с попутным жильцом, трое мстителей прокрались в подвал, переоделись, как и положено в хорошем детективе, в грязные комбинезоны, в которых щеголяли на уроках труда. На третьем этаже они остановились перед дверью квартиры ЖП и прислушались. Еще до начала операции наружное наблюдение доложило о полной безопасности. Но ведь в подъезде обретались и другие жильцы, поэтому действовать нужно было осторожно, бесшумно и быстро.

Из раскрытого на полу чемоданчика ремесленника они добыли знакомую чугунную плиту и ручную дрель с заранее вставленным сверлом. По месту засверлили четыре отверстия и присобачили ржавое украшение к дверям четырьмя нестандартными шурупами. После чего рассверлили головки шурупов этой же дрелью, но только сверлом большего диаметра, чтобы их невозможно было открутить не то что отверткой, а даже вырубить зубилом. Главная соль задумки заключалась в том, что плита была прикручена к двери не ровно. И не вызывающе криво. А именно с тем дьявольски просчитанным перекосом, который раздражает и вызывает желание этот перекос немедленно поправить! Но не тут-то было!

Покидая гостеприимную лестничную площадку, мстители, довольные проделанной работой, отошли на некоторое расстояние от двери, чтобы полюбоваться своим творением. Творение было безупречным. Операция «Таврида» могла считаться завершенной.

Как воспроизводилась месть на месте применения, перешедшая в семейную фазу, можно было только догадываться. Но воображение рисовало вполне предсказуемые картины. Вернулись домой временно отсутствующие маманя и сестра ЖП. Увидели табличку и, конечно, огорчились. Пришел из школы виновник торжества, объяснился с маманей, попытался собственноручно оторвать табличку, но только нанес некоторые видимые повреждения до того роскошной двери. Приехал на служебной машине партийный босс. Обнаружил, что он уже не тот, кого знали по фамилии городская и даже областная пресса, а достопочтенный Карл Краузе из Лейпцига, да еще и 1898 года рождения, да еще и с перекосом. Скорее всего, обнаружив неожиданное украшение на драгоценной двери, ни секунды не усомнился в определении адресата и впал в сущее бешенство. А так как он не был бы шишкой и перцем, если бы не был скор на расправу, то великовозрастному ЖП досталось по полной программе и попутно сочувствующей мамаше тоже! О результатах первого удара мстителей стало известно из доклада осведомителей, специально посланных на место происшествия. На финише процесса чугунную доску оторвали с помощью гвоздодера, изрядно изуродовав дверь. Дверь оказалась навсегда варварски изувечена. Сам же ЖП вежливо отказывался садиться на уроках, объясняя свой отказ травмой неизвестного происхождения. Так продолжалось четыре дня. Как только ЖП снова обрел способность сидеть, было объявлено о начале второго этапа операции – «Злой Дух».

Второй акт «мерлезонского балета» обещал быть не столь впечатляющим, но тоже достаточно дерзким. Для проведения мероприятия пришлось снова выследить гарантированное отсутствие живых душ в квартире ЖП и вновь прибыть туда со слесарным инструментом. Недаром с французского «мерлезонский балет» переводится как «охота на дроздов». На этот раз они ограничились тем, что вколотили в заранее просверленное отверстие над дверью дрозда-ЖП тот самый ржавый крюк со свалки, против которого бессилен любой гвоздодер. Возвращаясь, комитетчики, не обделенные инженерной смекалкой, развинтили привод доводчика двери и сделали вражеский подъезд на какое-то время беззащитным. При общем огорчении и нежелании пострадавших смотреть на собственную дверь акция прошла никем не замеченной.

За полчаса до запирания парадного оперативная группа мстителей уже сидела в подвале и деловито готовилась к рейду по тылам противника. Отодвинули тяжелую крышку люка и на веревке спустили в быстрые струи мятую-перемятую флягу. О том, как именно происходил процесс наполнения фляги, умолчим из гуманитарных соображений.

Кряхтя от натуги, подняли тяжелый груз на поверхность, икая и обливаясь слезами от невозможной вони продуктов жизнедеятельности Шевченковского района города Львова, заполнивших флягу до краев. Пришлось даже скрепя сердце малость отлить обратно в люк. Руководитель подпольной, в буквальном смысле, тройки посетовал, что при подготовке операции были допущены недочеты: никто не озаботился противогазами. Хотя резиновые перчатки были у всех.

Ровно в двадцать три часа местного времени все огни в квартире, находящейся под наблюдением, погасли. Условный стук снаружи в подвальное окно оповестил об этом мстителей. Еще через двадцать контрольных минут началось восхождение. Двое, сдержанно пыхтя, тащили флягу, третий нес аксессуары: шланг и резиновую грушу.

Глубокой ночью комитетчики прикатили в стан недруга, на третий этаж, уже упомянутую выше мятую алюминиевую флягу, накануне наполненную мерзким содержимым канализации. На третьем этаже, у грубо зашпаклеванной двери красного дерева, они перевели дух. Для того, чтобы подвесить флягу с нечистотами на железнодорожный костыль, потребовалась вся энергия, запасенная за всю предыдущую жизнь. При выполнении этой операции главное, что нужно было соблюсти – не расплескать содержимое фляги себе на голову!

Ювелирной работы потребовало погружение шланга во флягу, заполнение его с помощью резиновой груши и закладывание конца под клапан пижонской прорези в дверях с бронзовым окаймлением, на котором в отчаянном отрицании творимого действия категорически значилось:“Listyigazety”. Партийный дом был когда-то польским, но надпись была всем понятна без перевода. Все трое припали ухом к дверям. На той стороне прослушивалось слабое журчание неиссякаемой струи, так как на полу, наверное, лежал мягкий коврик.

Мстители спустились на первый этаж, легко открыли изнутри подъезд и вышли на волю, прямо в объятия наблюдателей. Первым делом выбросили вонючую резиновую грушу, а потом облегченно засмеялись. Сорок литров композиции из городской канализации не подарок даже для большой четырехкомнатной квартиры! Если отчерпать, промокнуть и подсушить что-то и удалось, то запах фирма «Вендетта» гарантировала как минимум на полгода вперед! Что уж тут говорить о реакции папаши-перца и о причинении им ущерба телесному и психическому здоровью собственному дитяти!

ЖП на это раз предпочитал оставаться на ногах всю неделю. Видимо, партийный папаня постарался на всю катушку! На глазах всего класса оптимизм ЖП падал на глазах. Он грубил учителям, нахватал двоек и по малейшему поводу впадал в истерику. А специфический запах, который неотвязно сопровождал его, заставлял сторониться даже учеников младших классов, по природе не отличающихся обостренным обонянием. Сосед по парте откочевал куда-то, сославшись на аллергию.

Заключительный этап вендетты был назван загадочным старорусским словом «Офеня», что означало «торгаш вразноску и вразвозку». В подъезде ЖП инженерной службе фирмы «Вендетта» пришлось снова потрудиться – отремонтированный домофон окончательно порушить и открыть доступ для всех желающих к благословенному источнику благ.

Подготовка к третьему и главному этапу операции несколько затянулась. У нашей одноклассницы Гали Чугай дома была пишущая машинка, а Галя состояла членом комитета мести. Заметьте, я пишу о тех временах, когда пишущая машинка в личном пользовании встречалась реже, чем антикварный сервиз китайского фарфора. Мама Гали зарабатывала на жизнь тем, что перепечатывала на пишущей машинке чужие диссертации.

Вспомните или расспросите знающих людей про лихие девяностые! Кто мог всё, а кто (а таких было подавляющее большинство) не мог ничего! Ни поесть, ни попить, ни продать, ни купить в традиционных пунктах обеспечения жизнедеятельности. Некоторые бытовые вещи мы видели только в кино, и самым привычным в те годы было ощущение дефицита всего и вся. Не было в природе продуктов, ниток, туалетного мыла, посуды, музыкальных инструментов, швейных машин, обуви и много-много чего другого. Скорее всего, не было ничего, а если что и появлялось, то распределялось по тайным каналам, покупалось в комиссионных магазинах, с рук, по объявлениям на столбах, в подворотнях и даже в общественных туалетах. Дефицит всего и вся, частные объявления, как“SOS” с тонущего корабля. Город обклеен листовками самых разнообразных форматов, почерков и шрифтов: куплю, продам, меняю, сдаю, могу, не могу, все могу, ни черта не могу! Золотая пора для профессионалов-мстителей!

Сначала мы хотели взять напрокат аппарат жизнеобеспечения семьи Чугай. Потом, усомнившись в своих буквопечатающих способностях, решили просто обратиться за технической безвозмездной помощью к маме. Дефицитную писчую бумагу купили вскладчину на рынке. Комитет разрабатывал тексты, и за два вечера Галя под диктовку активистов-мстителей напечатала по два десятка экземпляров объявлений разной тематики, актуальной на ту смутную пору. Потом члены комитета разрезали листы на полоски, готовые к употреблению. Это и были составные элементы третьей и главной части адской машины. Самым трудным делом было нарезание бахромы в нижней части объявлений и написание от руки номера домашнего телефона ЖП.

В объявлениях, в классике терминологии, значилось:

– Недорого продам детские и подростковые костюмчики из английской фланели. Расцветки разные. Обращаться: адрес и телефон ЖП, с 17 до 18 час. Ежедневно;

– Собрание сочинений О. Бальзака в 32 томах. Лионское издание Мишеля Бонье. Переплет с позолотой. Срочно, ввиду отъезда. Обращаться: адрес и телефон ЖП, с 16 часов;

– Детская скрипка, Италия, Верона. Смычок – палисандр. Цена умеренная. Обращаться: адрес и телефон ЖП, с 17.30 час.;

– Продаю: шкафы платяные и книжные. Бук, ольха. По ценам производителя. Оптовая скидка. Обращаться: адрес и телефон ЖП, с 17.30 до 18.30. Ежедневно, кроме понедельника;

– Всем рыболовам: телескопические спиннинги из пластика. Катушки из Польши. Леска «радуга». Только по субботам. Обращаться: адрес и телефон ЖП;

– Продаются запасные части к двигателям а/м «Москвич-412» – поршни, поршневые кольца, бензонасос, вкладыши 1-й ремонтный размер. Обращаться: адрес и телефон ЖП;

– Дешево продается столовая посуда: тарелки суповые, десертные, чашки, блюдца. Аппликация – цветы. Обращаться; адрес и телефон ЖП;

– Продам ружье охотничье, бельгийское, вертикалка, 12 калибр. Документы Льеж. Голубое воронение. Только охотникам. Торг уместен. Обращаться: адрес и телефон ЖП, с 18 до 19. Ежедневно, кроме выходных;

– Ковер персидский фабричной работы (Иран, 1991 г.), 2×3 м., Обращаться: адрес и телефон ЖП, с 18.30, кроме среды;

– Мотоцикл «Ява-350», 1988 г., пробег 21400 км, состояние отличное.

Могу посодействовать в доставке коляски. Цена договорная. Возможен бартер. Обращаться: адрес и телефон ЖП, с 19 до 21 час. Ежедневно;

– Меняю на хоз. мыло или продаю консервы «Свиная тушенка». Изготов. Запорожье. Этого года выпуска. Оптовикам уступлю в цене. Обращаться: адрес и телефон ЖП, в любое время;

– Партия красного виноградного вина, Молдавия. 6 т. Расфасовано по 0,75 л., Товар на складе в городе. Самовывоз. Меняю на говяжью тушенку, подсолнечное масло, рыбные консервы. Обращаться: адрес и телефон ЖП, в любое время.

И примерно еще десяток разных объявлений, одно заманчивее другого.

Третий акт трагедии неумолимо приближался. Совершенно не таясь, с баночками клейстера, позаимствованного на почте, и с кисточками, уже не только комитет, а практически весь класс высадился десантом в город и расклеивал объявления в тщательно продуманных местах: у комиссионных магазинов, у пустых продовольственных магазинов, у полупустых универмагов, у газетных ларьков, где эпизодически собирались кучки горожан, у оперного театра, на людных трамвайных остановках, около общественных туалетов и т. д. Было понятно, что пожинать плоды этого щедрого посева удастся немногим. Но предвкушение рассказов очевидцев частично компенсировало потери.

Специально уполномоченные от класса заранее раздобыли оптические приборы всякого рода, начиная от театральных биноклей и заканчивая настоящей подзорной трубой, одолженной у родителей той же Гали Чугай. Так как напротив партийного дома никаких строений не было, наблюдательный пункт оборудовали в стоящей наискось трехэтажке. На лестничной площадке комитетчики и просто любители острых ощущений расставили раскладные стулья, вежливо извиняясь перед проходившими по лестнице жильцами и объясняя свое присутствие в чужом доме наблюдением за проводимым в скверике физическим экспериментом.

С 16.00 текущего дня народная тропа на третий партийного дома этаж не заростала. Первыми, как и следовало из расклеенных прокламаций, появились вежливые и интеллигентные граждане, желающие приобрести букинистическую литературу и музыкальные инструменты. Сначала скромным соискателям детской скрипочки или фланелевой пижамки вежливо отвечали, что они ошиблись. Те растерянно выходили из подъезда, в недоумении пожимали плечами, недоверчиво перечитывая принесенные с собой объявления, и тихо удалялись.

Затем потянулась нескудеющая цепочка более нахрапистых и подозрительных перекупщиков и торговцев – любителей свиной тушенки, детских костюмчиков, велосипедов и сливочного масла. Крик в подъезде наискосок стоял такой, что отдельные непарламентские выражения были ясно слышны на пункте наблюдения.

Пока осаду сдерживали сам ЖП, его маманя и сестра. С любителями персидских ковров и охотниками переговоры перешли в характер активных скандалов. Мама ЖП сорвалась в истерический припадок. ЖП заперся в туалете, а домработница вооружилась скалкой. Но силы защитников быстро иссякли, поэтому из партийного гнезда телефонным звонком был срочно сорван с важного заседания главный орел – папаня. Большой Пакостник примчался на выручку семье на своем казенном мерседесе.

Потенциальные покупатели мебели церемонились еще меньше. Их не убеждали увещевания в том, что это ошибка, недоразумение, а вовсе не злой умысел. Они требовали показать товар, предлагали бо́льшую цену, пытались ворваться в жилище. Заслон в виде папани дрогнул и вызвал милицию. Приехал наряд, объединился с защитниками, но, на их общую беду, валом повалили рыбаки, охотники, антиквары, мотоциклисты, спекулянты, оптовики-харчевики жулики и откровенные бандиты. Само собой, они тоже не стеснялись в выражениях и доходчиво угрожали расправой. Семья ЖП намертво забаррикадировались в квартире и напрочь отказались от переговорного процесса. Все семейство и милицейский наряд дружно тряслись мелкой дрожью. Народ же все прибывал и прибывал. У подъезда их встречал авангард милиционеров, которые сованными до хрипа голосами уверяли, что все это – сплошное недоразумение. С улицы свистели и пытались бить камнями окна ненавистной квартиры. Кто-то громко и откровенно призывал к поджогу. Учитывая, что в объявлениях не был указан срок окончания акции, приклеены они были на совесть, а адресов и номеров телефонов на бахроме насчитывалось около полутора тысяч, веселая жизнь всем родственникам ЖП на ближайший месяц была обеспечена!

Чтобы предотвратить вторжение, милиция вызвала еще милицию. Та приехала и пыталась заблокировать подъезд снаружи. Но не тут-то было: озверевшая от всеобщего дефицита толпа, разгоряченная обещаниями всех возможных и невозможных благ, прорвала блокаду и захватила подъезд. Осознав, что их нагло обманули, охотники за разносортной добычей пытались поджечь жилище партбосса и его отпрыска – ЖП. Поверх голов на третий этаж пытались передать канистры с бензином. Штурмующих не смутило присутствие в квартире двух женщин, и в воздухе явственно запахло пролитым бензином, самосудом и скорой расправой. Версия наблюдателей, что они являются свидетелями физического эксперимента, приобрела вполне отчетливые очертания. Рослые вновь прибывшие милиционеры кого-то волокли в подъехавшие «воронки». Уже кого-то вместе с канистрами непочтительно выбрасывали из подъезда прямо на асфальт. В общей заварухе непонятно как, но снаружи оказался партийный папаня, которому почему-то досталось больше всех. Мерседесу досталось тоже. Но наблюдатели все же продолжали надеяться, что папаня сохранит остатки физической кондиции и рикошетом от него перепадет и ЖП.

С наступлением темноты бой стих. Милиционеры остались охранять снаружи основательно поврежденный подъезд, а из квартиры на третьем этаже продолжали раздаваться жуткие вопли. Окна квартиры, несмотря на довольно прохладную погоду, были раскрыты настежь. Не уверен, что до далекой весны в принципе возможно проветрить уходящую в средневековье вонь львовский канализации. Умный партбосс-папаня все правильно просчитал и на правах родителя безжалостно драл своего сыночка при распахнутых окнах без риска уголовной ответственности.

Наблюдатели сидели на раскладных стульчиках у окна лестничной площадки на третьем этаже дома наискосок с театральными и артиллерийскими биноклями времен Первой мировой войны, знаменитой подзорной трубой Чугай и от души наслаждались. В оптику было хорошо видно, как папаша-перец и мамаша рвали друг у друга пузырек с валерьянкой, а сам ЖП маячил на заднем плане, как оловянный солдатик, не решаясь испытать судьбу и использовать по назначению то место, на котором обычно люди сидят. Судя по всему, папаша ЖП, не найдя веских словесных аргументов для объяснения сыну его мизерной сущности, попытался вбить их ему не через голову.

Страшная триада вендетты: «Таврида» – «Злой Дух» – «Офеня» была достойно реализована, и можно было смело идти на площадь Рынок, где в уютном кафе при общем сборе класса планировалось празднование свершения мести.

Теперь судите сами о необходимости и неотвратимости вендетты.

Вечера на хуторе близ Миор
(мозаика из четырнадцати фрагментов)

Фрагмент 1

На закате шальные ватаги комаров высыпают из леса на разбойничий промысел. В тихом озерном краю ничто так не досаждает летом, как эти комары величиной с лошадь. От безделья при отсутствии добычи они толкутся на фоне вечернего оранжевого солнца, рассказывая друг другу небылицы про съеденного заживо жителя Миор, который имел неосторожность спьяну вздремнуть на опушке леса. Белорусский комар, в отличие от сибирского таежного, берет не числом, а персональным натиском. На теплых болотах он взрастил себе не хоботок, а стальное копье. Вместо хилого комариного всхлипывания, он путем познания сути эволюционной теории смонтировал внутри организма настоящий вакуумный насос. Этому бы летучему монстру дворовые туалеты чистить, а не охотиться на невинных людей!

К младшему лейтенанту Ге приехала погостить жена. По версии молодого мужа, к внуку того самого прославленного русского художника Николая Николаевича Ге.

Внук находился в командировке и квартировался на самом краю большой деревни Миоры, которая, в свою очередь, располагалась на севере Белоруссии, почти на границе с Литвой.

Товарищ младший лейтенант Ге волею судеб попал в диверсанты и выступал в этом качестве уже второй год после окончания спецшколы в Печах под Борисовым. Командировка предполагала пребывание лейтенанта-диверсанта в съемной избушке, в компании с такими же, как он, тремя диверсантами, в ожидании команды что-то там такое взорвать или сломать в ходе больших международных военных учений.

Четыре дня и три ночи внук великого художника валялся на голом матраце, брошенном на металлическую сетку казенной кровати. Он и его коллеги в светлое время суток от скуки играли в карты, халатно исполняя по очереди обязанности часового. Обязанности заключались в том, что часовой перемещался на крайнюю кровать, с которой открывался вид на часть дворика перед домом, и периодически бросал тусклый взгляд в направлении калитки: не крадется ли к ним злодей с «той» стороны. Учения уже шли вовсю, и рекомендованная бдительность была не лишней.

В отсутствие электричества занавесок на окнах не полагалось. Под конец четвертого дня место часового занял лейтенант Мозырец и не подкачал – заметил вошедшую в калитку девушку с дорожной сумкой, одетую совсем не по-миорски.

– В ружье! – скомандовал Мозырец зычным басом, и трое диверсантов, расхватав оружие, заняли оборонительные позиции в единственной комнатушке избы, которую они решили не сдавать без боя.

В дверь постучали.

– Войдите, – лживым бабьим голоском откликнулся Мозырец.

Дверь отворилась, и в темноватое помещение вошла миловидная девушка в элегантном сером жакетике.

– Милочка! – истошным голосом завопил младший лейтенант Ге, отбросил автомат и одним прыжком преодолел препятствие в виде кровати на пути к девушке. Приятели диверсанта знали, что Ге женился месяц тому назад, но молодой жены не видели, так как свадьба состоялась далеко от места службы – в Петербурге, где учился и долго творил Николай Николаевич. И сама невеста была оттуда.

Когда страсти встречи немного улеглись, Ге, усадив супругу на ближайший матрац и глядя на нее сияющими глазами, задал не высказанный до сих пор вопрос:

– Милочка, золотая моя, как ты меня нашла? Как добралась сюда?

Вопрос заинтересовал и лейтенанта Мозырца, старшего и по званию, и по должности: о пребывании группы диверсантов в Миорах знать было положено только начальнику штаба синей, «воюющей» стороны и начальнику разведки. Вот и все.

– Элементарно, Ватсон, – чуть жеманно ответила вновь обретенная супруга. – Мама позвонила дяде Виталику, а он позвонил дяде Славику. Ну, ты помнишь, генералу. А потом маме позвонил тот капитан, с кругленькой мордашкой… Ну, ты помнишь. И все рассказал. Я на автобусе до Полоцка. А от Полоцка на такси сюда. Там в центре мне сразу сказали, где вы живете. Я к вам на целых три дня. Даже вино привезла с собой.

Мозырец остолбенел от такой голой правды. Трое сослуживцев тоже впали в столбняк под недоумевающим взором жены внука художника.

– Вы, пожалуйста, посидите здесь минуточку, Людмила, – произнес, откашлявшись и обретя дар речи, Мозырец. – У нас тут небольшой военный совет на воздухе. Вы позволите?

– Позволю, – благосклонно склонила белокурую головку жена внука. – Только недолго. Я пока выложу все то, что для вас передала мама.

– Так точно, – выпалил Мозырец и подал глазами многозначительный знак для всей троицы в направлении двери.

– Ты чё? – вызверился на старшего по званию младший лейтенант Ге. – Жена ведь, понимаешь?

– Так точно, – автоматически отозвался Мозырец, перемалывая внутри себя какую-то важную мысль.

– Как размещаться будем? – подал совещательный голос коллега по фамилии Милорадович, подозревавшийся в родственной связи с генералом от инфантерии, учеником А. В. Суворова и сподвижником М. И. Кутузова.

– Занавеску из шинелей соорудить, что ли? – вопрошающе поддержал его третий член команды с фамилией, начинавшейся на «М» – Могильный. В родстве ни с кем не заподозренный. В Печах у неразлучной четверки было постоянное прозвище: «Три эМ-Ге». Похоже на марку немецкого пулемета времен второй мировой войны.

Старший по званию, весу и росту Мозырец наконец додумал свою думу:

– Ты, Коля, с женой остаешься в доме, а мы с ребятами сейчас отправляемся в лес, построим шалаш и продержимся там до твоего освобождения.

– Какой шалаш? – ошеломленно пролепетал мл. лейтенант Ге. – Какое освобождение? Вы чё, ребята?

– Со старшим по званию не спорят, – поучительно заметил г-н Милорадович.

– А шинели с собой заберем, – поддержал товарищей немногословный Могильный. – Надо же чем-то укрываться!

– Нет, так не пойдет, – уперся Ге. – Давайте уж мы с Милочкой в шалаш, а вы остаетесь в доме. Если вдруг приказ притащат, то все почти в сборе. А меня из леса только свистните – примчусь мигом!

– Комары вас там сожрут, – заколебался Мозырец.

– У нас же диметилфталат есть, – не унимался Ге, войдя во вкус новой идеи.

– А как супруга на это посмотрит? – засомневался Могильный.

– А так и посмотрит. Положительно посмотрит. Она у меня умница. На байдарках всю Карелию прошла. Ей шалаш – милое дело!

– Ладно, – уступил Мозырец. – Иди в дом, договаривайся с женой, а мы тут сообразим насчет тылового обеспечения.

Затея пожить с любимым будущие два дня в шалаше Милочке понравилась. С этой вестью внук художника вновь объявился на крыльце.

– Она вздремнуть прилегла, – доложил он полушепотом. – Я ей на твоем матраце, Борька, свою шинель постелил. Где у нас топор? Пошли шалаш строить!

Фрагмент 2

Метрах в трехстах от съемного дома начинался лес. Замечательный белорусский лес – стройные сосны и кудрявые березки. Подлеска почти не было, поэтому лес был прозрачным и приветливым. Неподалеку от опушки «Три эМ-Ге» нашли уютную полянку и через час с минутами, энергично орудуя топором и десантными ножами, профессионально соорудили великолепный шалаш, крытый еловыми лапами и оборудованный отворяющейся треугольной еловой мохнатой дверью. Чтобы комарам неповадно было, шалаш оросили снаружи диметилфталатом. Запах, точнее, вонь от реппелента, распугал всю комариную живность на полверсты окрест, обеспечив супружеской чете спокойствие при совершении ночного таинства.

– Лучше, чем у Ленина в Разливе! – удовлетворенно подвел итог работы будущий Робинзон – Ге.

Молчаливый Могильный натаскал из недалекого русла ручья мокрых каменьев и возвел в трех метрах от шалаша некое подобие очага для согревания тела и услады глаз. Запас дров обеспечил Милорадович, присвоивший себе топор на правах династического воина-рубаки.

Лейтенант Мозырец заботливо натянул между соснами веревочку для сушки белья, а будущий Робинзон, он же совладелец шалаша, ползая на карачках, очистил помещение от сосновых шишек и расстелил в темноватых покоях рая два матраца, прихваченных из казенного дома. Постельное белье Мозырец пообещал добыть из неведомого источника и доставить не позднее двадцати ноль-ноль, то есть задолго до отбоя.

Продукты питания, посуду и туалетные принадлежности развесили на ветках березы, подальше от завистливых зверюшек и пронырливых муравьев.

Расправившись с вещевыми мешками, протерев ножи и утерев пот со лба, бригада строителей расселась на полянке на краткий перекур. Никто из них не курил, но перекур по этой причине никто и не отменял. Нанюхавшиеся диметилфталата, комары с опасением смотрели на отдыхающую четверку.

Пользуясь свободной минутой, командир оговорил с кандидатом в отшельники условные сигналы, с использованием которых в случае крайней необходимости его будут выкорчевывать из убежища.

Закончив обустройство жилища, которому присвоили кодовое наименование «Хутор Рай», «Три эМ-Ге» направились в Миоры, на чем настаивал внук Ге, преисполненный благодарности товарищам за участие и помощь.

Из бедного миорского магазина коллеги вынесли все, что смогли, вернее, все, что там было в наличии. Намечался праздничный ужин на базе и проводы молодоженов на «хутор». Уже повернули в сторону базы, как вдруг Ге хлопнул себя по лбу, круто развернулся и помчался в сторону скромной хибарки аптеки.

В аптеке потомок великого портретиста долго мямлил что-то старушке-провизору, пытаясь энергичными жестами объяснить то, что никак не лезло с языка. Старушка не зря прожила на свете свои семь десятков с хвостиком, поэтому, ни слова не говоря, завернула что-то под прилавком и сунула пакетик в руки офицера, зардевшегося девичьим румянцем. Расплата была копеечной, и взбодренный Коля Ге выскочил на деревянное крылечко аптеки с чувством неимоверного облегчения.

Три «эМ» поджидали его неподалеку, под кирпичной стеной бездействующего костела. Милорадович совсем не по-дворянски отковыривал корочку от общественной круглой буханки. Командир группы Мозырец заносил в записную книжку итоги посещения магазина. Хладнокровный, как питон, Могильный внимательно считал ворон на березке, которая проросла на карнизе колокольни старого костела.

Фрагмент 3

Ужин в домике команды диверсантов был организован по высшему разряду без скидки на «фронтовую» обстановку. Молодая жена Ге, кстати, с уважением сменившая девичью фамилию, быстро освоилась с чадящей плитой и незатейливой посудой. Привезенное вино быстро выпили. Да что такое семьсот пятьдесят граммов на пять человек! И пирожки подчистили, и ветчинку, и купленные в миорском сельмаге развесные маринованные огурчики.

Милорадович порадовал высокой поэзией, продекламировав Бодлера и Павла Васильева. Суровый Могильный исполнил на двуручной пиле «Соловья» Алябьева. Мозырец, как и обещал, смотался в центр Миор и задолго до двадцати ноль-ноль приволок новенький комплект постельного белья. Могильный исчез на десять минут вместе с наволочками и возвратился, держа подмышками две полноценные подушки, набитые свежим сеном.

Торжественный кортеж, возглавляемый сладкой парочкой Ге и замыкаемый с тыла тремя эМ-ушкетерами, направился в сторону «хутора», услаждая слух жителей Миор слаженным исполнением русского романса «Отвори потихоньку калитку».

От вида шалаша супруга младшего лейтенанта Ге пришла в восторг, который несколько померк при приближении к объекту, от него нестерпимо несло диметилфталатом. Однако научное объяснение противокомариного эффекта, данное госпоже Ге командиром группы, несколько понизило волну неприятия и стремление вернуться в цивилизацию. Приданное, развешенное на дереве, умилило молодую женщину и возвратило ей веру в людей.

– Ну, Колька, ну, Милочка, доброй вам ночи! – пожелал чете галантный Милорадович. Мозырец похлопал Николая по плечу, а Могильный поднял сжатый кулак с оттопыренным большим пальцем.

Фрагмент 4

На следующее утро слегка утомленный младший лейтенант умылся и побрился в чистых струях ручья. После освежающей процедуры Робинзон Ге осознал красоту и благодать окружающего мира. Он заметил алмазный блеск росы, серебристую паутину на ветвях куста, спелую землянику под тем же кустом. Он услышал мелодичное пение птиц и ощутил такое успокоение и счастье, что непроизвольно заулыбался, обращая улыбку смолистому стволу ближайшей сосны.

Супруга-Пятница еще продолжала сладко почивать, а Робинзоном уже завладел инстинкт охотника и добытчика. Сначала он съел три землянички, подвернувшиеся под руку. Потом его алчный взор обратился к продовольственному запасу, развешенному на высоте человеческого роста. Двигаясь плавно и бесшумно, как и подобает настоящему диверсанту, Ге снял с сука ближайший вещевой мешок, развязал горловину и извлек на свет божий первую же попавшуюся снедь.

Откусив щедрый кусок копченой колбасы, Ге внезапно поперхнулся, расценив свое поведение как прямую измену. Рефлекс холостяка был преодолен сознательностью семейного человека и гражданина. Уже без вдохновения дожевав отгрызенный ломоть, младший лейтенант занялся разведением костра. Щепки для растопки, неосмотрительно оставленные на ночь в росистой траве, никак не хотели разгораться, заставляя молодого кочегара щуриться и чихать, смягчая звуковой эффект рукавом гимнастерки.

Костерок успокоительно затрещал, оранжевые язычки огня охватили поленца, заготовленные Милорадовичем. Счастливый супруг небрежно прихлопнул незадачливого комара, который прорвался сквозь защитную сень диметилфталата в надежде закусить с утра спелым молодоженом.

Дымок костра заставил зашевелиться в укрытии молодую скво, которая приоткрыла треугольную дверцу и затребовала к себе на утреннее рандеву свежевыбритого супруга.

После пламенного ритуала встречи веселый Ге выбрался из шалаша, сжимая в руке ненужный аптекарский пакетик: в результате проб и ошибок семьей был выработан вполне приемлемый способ интимного общения. Робинзон торжественно спалил пакетик на костре, брезгливо отворотив нос от запаха плавящегося латекса.

После сытного завтрака чета совершила чинную прогулку по окрестностям, не избежав контакта с раздосадованными от долгого ожидания комарами. Только у ручья нашлась прогалинка, по которой постоянный ветерок изгонял прочь лесную нечисть.

Когда молодожены возвратились к шалашу, они застали на полянке у костра маленькую старушку со сморщенным загорелым лицом. Знакомство тут же состоялось, и старушка, проникнутая сочувствием к бездомной, по ее представлению, паре, предложила погостить у нее на настоящем хуторе совсем неподалеку, за низкой лесистой грядой. Предложение было с благодарностью принято, и по узенькой тропинке Коля с Милочкой направились вслед за гостеприимной бабусей.

Фрагмент 5

На пологой и безлесной стороне гряды расположился хутор, который представлял собой целый комплекс строений – большой жилой дом, крытый дранкой, два сарая, свежесруб ленная банька и навес без стен для сена. На крыльце дома нежился рыжий кот с хитрой мордой соглядатая, сено под навесом щипали две белых козы. Опознав хозяйку, с лужайки за сараем добродушно замычала корова.

К гостям вышел хозяин хутора – высокий, статный старик в генеральских сапогах с коричневыми голенищами, в коричневом же кожаном жилете и с кривой трубкой в руке.

Гостей, несмотря на их протесты, усадили за стол и до полусмерти накормили домашними яствами, которые трем «М», прозябающим на базе, не могли присниться даже в самом восхитительном сне.

Потом хозяин, Вой цех Людвигович, достал из-за занавески красивый баян и начал играть вальс «На сопках Маньчжурии». Баян был немного расстроен, и это очень огорчало хозяина. Смекалистый Ге попросил баян и столовый нож, и через десять минут баян запел, как новенький. Нужно было просто подогнуть основания клапанов. За победу над инструментом следовало выпить. Хозяйка, баба Ядвига, внесла бутыль зеленоватого стекла совершенно невероятных размеров.

«Литра три, не меньше», – определил про себя младший лейтенант.

Из бутыли аккуратной тоненькой струйкой по граненым стограммовым стаканчикам был разлит слегка мутноватый самогон, распространивший над столом нежный медовый запах. Выпили все четверо, закусили бесподобной квашеной капусткой. После второго стаканчика молодые, усомнившись в своей дееспособности, заторопились в лесной бункер.

Как ни причитала, как ни жалела их, бесприютных, баба Ядвига, молодежь тяжело поднялась со стульев и засеменила вверх по травянистому склону. Вой цех Людвигович курил на крыльце трубку и благожелательно смотрел им вслед, Кот, минуту назад похитивший и сожравший достойный кусок грудинки, лицемерно умывался лапой чуть поодаль, всем своим видом демонстрируя отличную бандитскую форму.

Фрагмент 6

Несмотря на ранний час, на полянке у шалаша было непривычно сумрачно. Днем с запада натянуло облаков, и стал накрапывать редкий дождик.

Припасам опасность не грозила, поэтому муж с женой беспечно нырнули в свои скромные хоромы, плотно прикрыв дверь, отгораживаясь от подозрительно наседающих комаров. Парочку вражеских лазутчиков с большим трудом обнаружили и казнили уже внутри шалаша. Дождь зашумел сильнее, но шалашу все было нипочем. Запах диметилфталата едва ощущался, но зато хвоя стала пахнуть сильнее, создавая ощущение первобытного уюта.

Молодые исхитрились укрыться вдвоем одной простыней и шинелью младшего лейтенанта. Внуку портретиста при справедливом дележе достались левый рукав и воротник.

До полуночи они перешептывались в полном мраке. Потом по очереди совершили вылазку на край полянки. После вылазки еще какое-то время возмущались теми, кто уверял, что комары по ночам не летают! Милочка с досадой обнаружила у себя под боком колючую сосновую шишку, которую впопыхах не заметил и не удалил помощник прораба – Ге. В своей оплошности мл. лейтенант признался и получил легкий выговор.

Дождь перешел в сущий ливень, что для шалаша оказалось выше его защитных возможностей. Закапало сразу в нескольких местах. Заткнуть течи было нечем, оставалось только уклоняться от неизвестно откуда срывавшихся капель и терпеть.

К утру измученные сыростью и холодом супруги забылись в тяжкой дреме, согревая друг друга телами. Дождь прекратился, небо расчистилось. Утро пришло ясным и ощутимо прохладным. Комары ехидно шушукались в мокрых кустах. Выскочивших на свет божий энтузиастов утренней согревающей зарядки они встретили восторженным воем и немедленно загнали обратно в шалаш. Реппелент смыло дождем, и Робинзон с Пятницей попали в настоящую осаду.

По мере того, как всходило солнце, наглость комаров приобретала воистину бандитский размах. Они умудрялись просачиваться сквозь еловые лапы и преследовали несчастных поселенцев, мечущихся под сводами совершенно потерявшего надежность убежища.

По всем канонам военной науки была самая пора трубить отход, то есть отдавать приказ на ретираду, то бишь драпать. Промедление грозило необратимыми потерями и травмами, несовместимыми с жизнью, так как уже несколько раз супруги ощутимо столкнулись лбами. Прихватив все, что могло пригодиться в кочевой жизни и послужить дарами в новом приюте, внук классика русской живописи со своей благоверной резво помчался вверх по тропинке, к спасительному хутору.

Фрагмент 7

Хозяева хутора встретили молодых с распростертыми объятиями. Баба Ядвига снова накормила их до полной обездвиженности, а Вой цех Людвигович предложил пройтись с ним на экскурсию, но, конечно же, после восстанавливающего утреннего сна. Баба Ядвига постелила еще не отошедшей от схватки с комарами молодежи в отдельной комнатке, украшенной расшитыми орнаментом занавесками и настенным плюшевым ковриком с пятнистыми оленями. Орнамент представлял собой сплетение стилизованных еловых лапок, что роднило уютную комнатку с недавно покинутым шалашом и гармонизировало переход к новой счастливой жизни. Без сырости, холода и растреклятых комаров!

До обеда Милочка со своим Робинзоном проспали без сновидений. Все, что было на них надето, самостоятельно высохло на спинках кровати. Кот, просочившийся в дверную щель, нежился на одеяле, задрав все четыре лапы вверх в выемке, образовавшейся между лежащими бесчувственными телами.

Место для хутора было выбрано с умом. Большая поляна не давала комарам укрытия, и они давно плюнули на безнадежную затею поживиться хуторянами. От обеда уклониться не удалось. Поэтому последующий за сим час молодые отсиживались на крыльце в компании с благодушным упитанным котом.

Закончив сгребать сено на дальнем конце поляны, к слегка осоловевшим супругам подошел Вой цех Людвигович, присел на крыльцо и достал из кармана жилета неразлучную трубку.

– Так пойдете зе мноу на шпацер (прогулку)? – обратился он с сильным польским акцентом к супругам, ставя ударение на «о» в слове пойдете.

– С удовольствием, – дружно ответили беженцы.

Хозяин еще минут пять отдыхал, попыхивая вкусным дымком, затем выколотил трубку о балясину крыльца, встал и сделал приглашающий жест даме в направлении березовой рощицы на восточной окраине поляны.

Там, в редколесье, среди пышной некошеной травы, проглядывали бесформенные глыбы серого, кое-где поросшего черным лишайником бетона.

Фрагмент 8

– То велика во́йна, – тихо пояснил Вой цех Людвигович, ставя ударение в слове война на первом слоге. – То все сорок первый. Германцы катили механизованы, как мо́рська волна. Ту был укрепрайон. Небольшенький такой. Дальше аэродром с бомбардовцами. Германцы и его захватили прямо со всей авиацией. Но на укрепрайоне им по зубам дали крепко. Там, где сейчас лес, поле было колхозное. После того боя стало оно похоже на свалку металлолома. Особенно много грузовиков пожгли наши. Я пацаном был, смотрел на бийку со своего огорода. Хорошо видно было и интересно. Хотя и страшно. Но в нашу сторону ничего не летело. Мы с соседями, Алексой и Богданом, даже окопчик себе выкопали, пока немцы подходили. Хотели спрятаться, а тут такое! Мои все под подло́гом (полом). А пацаны убёгли. Смотрели, как самолеты с крестами налетели, как бомбили укрепрайон. Вот что от него осталось.

Как германец пришел, жить стало страшно. Стреляли людей за звёнзек (связь) с партизанами. Потом о́йца (отца) застрелили. Хотя он не партизан был, а конюх.

Мать решила уходить до Варшавы, где ее сестры, двое, жили. Взяла нас с маленькой Зоськой и пошли мы пеши. Кругом оккупация, германцы лютые. Кушать все время хотели. Хорошо, что лето было, ночами не мерзли. Где кто по дороге хлеба давал, где молока. Удивлялись люди: «Куды вы? Усе на восток уходят, а вы на запад!»

А мать говорила: «Та на востоке мы уже были. А на западе, може, и поживем, хоть при германцах, но при родных сестрах». Приходилось по дороге и жебраць (просить милостыню). Но до́шли.

До самой Варшавы мы добрались только в октябрь. Хорошо нас встретили, дали крышу, маме работу. Стала мать шить германцам тенты на грузовики. А я сам видел, как хорошо они горят, когда в них стреляют.

Школы не было. Зоська маленькая дома сидела, а я все по улицам с хло́пами… Германцы, патруль, пару раз арештовывал, но отпускали. У нас ни зброи – оружия, ничего не было. Тех, у кого зброю находили, стреляли на месте. Я германцам свего о́йца простить не мог. Ненавидел их страшно. После восстания в еврейском гетто, в мае сорок третьего года, нашел озбройных жолнежей (солдат) с Армии Крайовой. Стали меня учить, как стрелять в германца, как гранаты бросать. В августе сорок четвертого командиры нам мувили (сказали), что есть уклад (договор) с Красной Армией, же она нам поможет, если мы начнем бийку, ту, у Варшаве. Я велю моцны (очень крепкий) был на то время, высокий. Всем говорил, что мне восемнадцать. А по правде было на четыре роки меньше.

То страх был великий. Такого не видали люди. Германцы, сволота, воевать бардзо (очень) хорошо умели. Бедная та Варшава! Стреляли мы, пока были патроны. Но все напрасно. Не пошла на Варшаву Красная Армия, как мы ее ждали. Германцы разбили нас на части, потом каждую часть добивали без всякой жалости. И мирных мешканцув (жителей) не жалели. Тысячи легли в то восстание. Надежды ни у кого не осталось. Кто мог, тот ушел в канал. Там под землей канал есть Варшаве. В Париже такой есть тоже. Как это правильно? – канализация? Вода там течет и задух (смрад) стоит сильный. Германцы выходы на землю заминировали, а где нет, то решетки поставили. Там в канале кто утонул, кого германцы газом отравили, а кто вышел – застрелили.

Я даже не был ранен. Только маленька контузия. А вокруг меня почти никого из хлопов не осталось. Нашли мы люк в канал, спустились туда. То, что не вода, вы знаете, то по колено, то по грудь. Света нет. Был у одного нашего фонарик, так батарейка сразу села. Идем, сами не знаем куда. Как дневной свет видим – назад уходим, очень германцев боялись. Людей там встречали. Со зброей и без. Такой розгардяш (переполох) был под землей! Нашли целый взвод солдат Армии Крайовой. Свет у них был. И был проводник, что вел их к выходу на Вислу. Мы с ними пошли. Долго очень шли. Совсем уже устали. Кто раненый был, падали в воду и тонули – сил не было встать. Кто зварьо́вал (сошел с ума) от страха и от боли. Нашли мы тот выход, а там германцы железную решетку поставили. Командир взвода выстрелил себе в голову, а мы все тут упали и лежали без движения. Никто уже никуда идти не мог. Думали, что тут умрем, как щуже (крысы). Вечером, когда темно стало, с Вислы пришли какое-то люди и пилой сделали проход в решетке. Живых нас осталось человек семь-восемь. Вышли мы на Вислу и пошли в разные стороны. Германцы нас не нашли. Далей я воевал на Первом Украинском фронте, у маршалека Конева. Потом, как закончил, в сорок седьмом, вернулся сюда. Вот тут мы Ядзей свой хутор построили. Дом о́йца моего стоял рядом. Мать с Зосей германцы в Варшаве тогда убили. Город весь разрушили. А от той части Миор, что была до войны, тоже только костел да пару домов осталось.

Что мне было тут делать – капитану Красной Армии? Я только стрелять умел и ходить в атаку. Пошел в милицию. Гонял бандитов, между тем и учился. А там послали колхозы поднимать. Так я с места на место, да все вокруг Миор.

Позже арештовали меня. Кто-то там мудрый дотлумачил (додумался), что я под германцем в оккупации был. Я везде писал, что участник Варшавского восстания. Что в Красную Армию пришел добровольцем, что три ордена Славы имею. Не послушали. Сняли с председателя, слава Божьей матери, что не посадили. Пошел я, как и о́йтец мой, на конюшню того колхоза, которым руководил. Далей пенсию оформил. Теперь на хуторе живем с женкой. Спо́кою хочется. А тут – нет да нет под косу осколок попадется. Подниму его, а он от солнца теплый, будто только от снаряда, что здесь на поле разорвался. Стою с тем осколком в руках, а сердце ныть начинает. У всех, кто то прошел, большая жало́ба (печаль) на сердце. Такое вот дело, детки мои.

Фрагмент 9

Вечером за накрытым столом молодожены сидели притихшие. Баба Ядвига, не знавшая об их разговоре с хозяином, недоумевала: уж не простыли ли они? Младший лейтенант опрокинул два по сто медового самогона, но даже вполглаза не захмелел. Милочка старательно училась набрасывать петли толстым крючком, замкнувшись в уголочке с клубком шерстяных ниток.

Кот-верхолаз пристроился на сосновой ветке с очищенной корой, которая занимала целый угол комнаты. На развилке ветки ему соорудили площадку-гнездо с мягкой подстилкой. Оттуда кот покровительственно озирал окрестности.

Вой цех Людвигович раскурил трубку и уселся в большое кресло, покрытое овечьей шкурой.

– Уж не поссорились ли вы, голуби? – спросила истомившаяся от их молчаливости баба Ядвига.

– Да что, вы! Что вы! Совсем даже не поссорились, – ответила Милочка, – Вой цех Людвигович о войне рассказывал, вот мы и переживаем.

– Что та во́йна! – с таким же ударением на «о» махнула рукой старушка. – Нам о себе да о живых думать надо! Внучка на неделе письмо прислала из Мексики. Кто мог бы подумать, что родня у нас в Мексике будет? Замуж вышла за тамошнего мексиканца. Красивый такой, загорелый. Архитектор он, дома строит. Вроде и деньги у них есть, а живут как цыгане. Внучка пишет, что поехали они по той Америке. Живут в машине. У них она вроде автобуса. Ей интересно, а мы вот с дедом думаем: как же без своего дома? Вот у нас все тут свое, родное. Зачем нам какой-то автобус?

От таких речей младший лейтенант Ге даже развеселился:

– Баба Ядвига, а нам вот с Милочкой даже в шалаше жилось неплохо. Только комары, сволочи, да дождь выжили нас оттуда. А так бы и жили там, лучше, чем в автобусе!

– Правильно говорят, что с милым и в шалаше рай. Это про вас, голубки мои. А вот поживете в шалаше, да захочется чего-то настоящего: дома, деревца у того дома, садика, чтоб деткам было где погулять.

– Детки пусть по лесу гуляют, – не унимался внук русского авторитета.

– Твои детки пусть по лесу и гуляют, – подала голос из угла Милочка. – А я своих деток на съеденье комарам не отдам!

– Это какие такие «свои» – «твои»? – изумился Ге. – Я думал, что они наши, общие.

– Их родить еще надо, – утвердилась в позиции жена офицера. – Ты вроде бы лично рожать не собираешься?

– Я? – переспросил вдруг расстроившийся муженек. – Я, может быть, и родил бы, если бы ты разрешила!

В дверь тихонько постучали. Вой цех Людвигович неторопливо встал и пошел открывать. Аккуратно ступая по половикам, в комнату вошли два «Эм» – Мозырец и Могильный. У каждого в руках был галантный букетик полевых цветов. Подмышкой у Мозырца торчала связка свежих березовых веников.

– Здравствуйте, – солидно произнес Мозырец. – Мы к вам с дружественным визитом. Слышали мы, у вас на хуторе хорошая банька. Если разрешите, мы ее истопим и испытаем. Вот, а это вам!

С этими словами Мозырец отобрал букетик у стоящего по стойке «смирно» Могильного и передал цветы бабе Ядвиге и Милочке. Вой цех Людвигович только хмыкнул из глубины своего деревянного кресла.

Баба Ядвига засуетилась, полезла в застекленный шкафчик за посудой.

– Ух, ты, – прокомментировал прибытие друзей Младший лейтенант Ге, – а я-то думал, приказ пришел и надо сматываться на войну.

– Еще повоюешь, – успокоил подчиненного Мозырец.

Медовый самогон пришелся двум «Эм» по душе. Мозырец завел профессиональный разговор с хозяином, обсуждая достоинства и недостатки бань различных конструкций. Могильный методично жевал угощения бабы Ядвиги, не забывая каждый раз благодарить ее перед новым блюдом.

– Послушай, а чего бы и нам с тобой в баньку не сходить? – вдохновенно зашептал на ухо супруге молодой Ге. – Ну, потом, после ребят?

Мысль показалась Милочке забавной, и согласие мужу было дано.

Могильный подключился к разговору и, как оказалось, прекрасно ориентировался в глине для замазки швов и ритуале растопки банной печи.

Как будто между прочим Ге вставил свою речь в общую беседу. Он изложил семейную просьбу хозяевам и тоже получил одобрение и согласие.

– Слушай, Коля, может быть, вы сначала, а мы потом? – усомнился Мозырец в справедливости очереди.

– Нет, – твердо отклонил предложение потомок живописца. – Мы собираемся мыться долго и основательно. Не хотим заставлять вас, давно немытых, ожидать.

Мозырец наклонил голову, сжал губы, прислушался к внутренним доводам и временно признал правоту коллеги-диверсанта.

Под предводительством Вой цеха Людвиговича Могильный и Мозырец удалились растапливать баню. Супруги Ге отправились в отведенные покои, отбирать вещички для будущего омовения. Кот на своем насесте насторожился.

Через полчаса со двора прибыл Могильный и с суровым лицом доложил, что баня готова. Мозырец вновь предложил молодоженам отправиться на помывку в первую очередь. Младший лейтенант охотно принял предложение, так же легко, как полчаса назад от него отказался. Милочка согласилась после некоторой паузы.

В предбаннике горела яркая стоваттная лампочка. Из-за нее произошла некоторая заминка с раздеванием. Милочка отчего-то уперлась, пришлось внуку Н. Н. Ге спешно сбросить с себя камуфляжные одежды и удалиться в моечное отделение. Там мл. лейтенант не стал терять время даром. Он зачерпнул эмалированным ковшиком водички из кадки, плеснул на каменку и остался доволен первой порцией пара. Под прикрытием паровой завесы в банный сумрак проникла молодая Ге, не утаившись, однако, от зоркого глаза супруга.

По всяким незначительным обстоятельствам молодой парочке не приходилось лицезреть друг друга в полный рост в обнаженном виде. Молодой муж настолько впечатлился, что вынужден был спешно прихватить припасенный Мозырцом березовый веник и прикрыть им свою неприличную готовность к подвигу.

Милочку пар взбодрил, и она двигалась по баньке совершенно непринужденно. Развела в деревянной бадейке теплой воды, из ковшика полила на голову и стала намыливать волосы душистым городским мылом.

Её благоверный категорически решил для себя, что поддавать пару больше не будет, так как он сокращает видимость до возмутительных пределов. Успешные боевые действия в условиях дымовой завесы практически невозможны – это азы воинской науки. Он уже и так три минуты сучил копытами, не решаясь броситься в атаку.

Милочка беспечно плескалась, а её супруг, если что и сотворил в банном производстве, так это макнул ладошку в таз с холодной водой и оросил пылающие щеки. Наконец нервное напряжение диверсанта достигло такого предела, что впору было выбирать: или выброситься из баньки, или решительно идти на приступ. Коля очень кстати вспомнил, что на второе действие узы брака дают ему полное юридическое право. Выскочив чертом из-за угла печки, юный фавн бросился к желанной русалке. Но Милочка, за мойкой головы не утратившая бдительности, ловко увернулась. Ге по инерции проехал пятками по скользкому полу до противоположной стенки. Развернулся и во всеуслышание объявил абордажный налет. Милочка завизжала, захохотала и в очередной раз уклонилась от патологически активного мужа. Плюнув на этикет, внук гордости русской реалистической школы отбросил паршивый веник и заключил супругу в скользкие объятия.

Визг и смех донеслись и до хозяев и до гостей, которые пребывали в тиши умиротворенной беседы. Могильный недоуменно поднял брови, а Мозырец, семейный человек, многозначительно почесал затылок. Хозяева тактично сделали вид, что ничего не услышали.

Через некоторое время банное буйство прекратилось, и молодожены вспомнили истинную цель посещения моечного заведения. Ге поддал пару, нашел запропастившийся веник и любовно стал обрабатывать возлежащую на полке царицу своих грез. Далее жертвой веника пал и он сам. Банная процедура тем и хороша, что не имеет четкого расписания, особенно если обязательства перед следующими в очереди на помывку так же расплывчаты, как и мыльная пена. Образ изумительно порозовевшей жены восхитил младшего лейтенант и одновременно натолкнул на мысль о прямом указании на продолжение рода, завещанном Всевышним.

Жилистому Ге, тело которого в школе диверсантов лишили последнего грамма жирка, оставив только кости, сухожилия и мышцы, нипочем были твердые доски. Ни его локтям и коленям. Милочка тоже не роптала, хотя временами испытывала незначительный дискомфорт, вызванный опасением свалиться на пол.

Пребывая в состоянии банного восторга, супруги не заметили, как в приоткрывшуюся незапертую дверь прокрался любопытный кот. Атмосфера парной пришлась ему не по вкусу, и он оскорблено удалился, унося разочарование на кончике принципиально задранного хвоста.

Фрагмент 10

Рано утром Милочке нужно было успеть на автобус. Баба Ядвига приготовила завтрак – картошечку с курочкой, зажаренной до румяности. Вой цех Людвигович достал знакомую бутыль довоенного стекла и привел в готовность знаменитую маринованную капустку, поворошив ее красивой деревянной вилкой в глазурованной миске. Выпили за Милочку, за ее счастливую дорогу. Выпили за хозяев, за их здоровье. Потом отдельно за младшего лейтенанта и его воинскую удачу. Потом вроде бы за отремонтированный баян. Милочка только пригубливала из своего граненого стаканчика, а Ге, находясь в прекрасном настроении, легкомысленно следовал в колее за многоопытным Вой цехом Людвиговичем, не подозревая о коварстве медового самогона. Главным упущением потомственного интеллигента-внука было небрежение волшебной капусткой, сдобренной ароматным постным маслицем, которой следовало бы обильно закусывать выпитое. Последний стаканчик у младшего лейтенанта не пошел. Добрая треть его содержимого вылилась изо рта обратно. Перебравший Ге едва успел перехватить недопитое спасительным полотенцем.

Тепло распрощавшись со стариками с объятиями, слезами и поцелуями, чета Ге отбыла в направлении шалаша, из которого мл. лейтенант намеревался захватить два казенных матраца для доставки их на базу.

После непродолжительной борьбы бывалый диверсант умудрился скатать матрацы в огромный тюк, перетянув его бельевой веревкой Мозырца, так и не использованной в робинзонаде. Потом Коля взвалил тюк на спину, уподобившись улитке, и, подбадриваемый женой, направил свои стопы из леса. Комары кусали себе локти от досады, бессильно глядя вслед удаляющейся паре. В свободной руке Николай Ге нес Милочкину сумку, а Милочка несла пустые вещмешки и пакет с прощальными подарками от хозяев хутора.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Начбой – начальник боевой подготовки.

Вернуться

2

Зампотех – заместитель командира по технической части.

Вернуться

3

Зам по МТО – заместитель командира по материально-техническому обеспечению.

Вернуться

4

КШ – контрольный шест на танковом полигоне.

Вернуться