Лариса Денисова
Билет в плацкартный вагон

© Денисова Л.В., 2021

© Оформление, серия, Издательство «У Никитских ворот», 2021

Билет в плацкартный вагон

1. Поезд

Тревожно стучат колёса поезда. Каждый скрежещущий звук не даёт уснуть. Этот огромный неповоротливый червяк действительно весь напрягся, боясь опоздать к назначенному времени в конечный пункт. Он мчится – то, слегка касается холодного скользкого лезвия рельс, то начинает ударять по ним однообразно, замедляя ход.

Был ранний час – день ещё не проснулся. Мрачная колючая темень ноябрьского утра грязным маслянистым пятном расплывалась в окнах за короткой, небрежно сдвинутой занавеской. Блуждающие призрачно-яркие огни, внезапно срываясь с места, рассекали темноту за окнами, бежали и бежали, спотыкаясь, за вагоном поезда. От этого у Лидии возникало желание: зажмурить с силой глаза и всем телом прижаться к рыхлому матрасу на ровной полированной полке. Ощущать спиной каждый толчок, слушать стук колёс и забыть всё, что так мучило, всё, что не сложилось, не получилось в её не такой уж короткой жизни. «Забыть, ну конечно, забыть!» – звучало для неё как молитва. И, может быть, как давным-давно, в детстве, радоваться чему-то необъяснимому и слегка тревожному и верить только в хорошее.

Нигде больше так не ощущала бег времени Лидия, как в поезде. Казалось бы, всего несколько часов назад толкалась на многолюдном, шумном перроне, иногда ловя на себе чьи-то любопытные взгляды. И вот спустя всего несколько часов ничего этого уже нет – это уже прошлое, осталось где-то далеко-далеко. А вот там, за поворотом, за плывущими, мелькающими деревьями и деревушками выйдет знакомая станция, как хорошая подружка. И она вдруг станет забытым прошлым и совершенно чем-то новым.

Лидия лежала с открытыми глазами и прислушивалась к весёлому и торопливому бегу колёс. Они переговаривались друг с другом, повторяя одно только слово: «Спешим-спешим! Спешим-спешим!» Женщина решила встать. Всю ночь она не спала, то и дело поднималась с постели и садилась на свою нижнюю полку, заглядывая на электронное табло, которое высвечивало точное время и температуру в вагоне. После этого она снова прилегла, завернувшись с головой в простыню, и даже ненадолго задремала, но, словно по какому-то сигналу, Лидия сразу проснулась и стала быстро собираться. Она ловко скрутила в трубку матрас, застегнула сапоги, накинула пальто, взяла шляпу и вещи и бодро зашагала между полок со спящими пассажирами. Тех, которые сейчас, собрав вещи, должны были выйти с ней на этой станции, – таких было немного. Она вышла первой в тамбур: ей хотелось побыть одной, хотя бы несколько минут.

Лидия стояла в продрогшем тамбуре, держа в руке маленькую сумочку на длинной ручке. Лида была не высокая, но и не маленькая, не толстая, но и не худая, не старая, но и не молодая. «Как Чичиков», – так любила говорить про свою внешность Лидия, смеясь над собой. Хотя это было не совсем так, потому что у неё была лёгкая, горделивая, стремительная походка, мягкий и в то же время пронзительный взгляд больших лучистых зеленовато-серых глаз: это выделяло её и делало заметной. Одета она была в чёрное короткое пальто и такого же цвета брюки, а на голове сидела кожаная шляпка с короткими полями.

Поезд вылетел на мост шумно и взволнованно дыша. Звонко задрожали мостки. «Вот уже приехали», – подумала про себя женщина. Дорожное волнение заглушила тяжесть бессонной ночи.

Звякнула и повернулась ручка, и в узком коридоре появилась проводница с флажком, а за нею вереницей потянулись пассажиры. Поезд, недовольно бормоча, сбавлял скорость и наконец остановился. В самый первый миг остановки состава проводница с автоматически отточенным навыком распахнула дверь, подняла площадку, обнажив лестницу, по которой легко скользнула вниз, приглашая за собой выходящих пассажиров.

Лидия медленно спускалась за ней, придерживаясь одной рукой за поручни, а другой тащила за собой небольшой багаж. Навстречу ей бежали мужчина и женщина, жадно отыскивая кого-то глазами. Они были средних лет, с ничем не примечательной внешностью, одетые скромно и просто. Лидия сразу догадалось, кого они встречали, – ту миловидную стройную девушку, которая шла за ней. «Она студентка, учится в столице. Это её родители», – сразу решила про себя женщина в чёрном пальто. И незаметно для неё приторно-сладковатая волна зависти вдруг медленно колыхнулась в горле, как гнойная мокрота. Несмотря на беспокойства и понятные тревоги – эти люди счастливы. А вот ей не пришлось учиться в столице в своё время, поэтому так, как героя, её никогда не встречали.

2. Далёкое и близкое

На перроне рядом со своим вагоном женщина в чёрном пальто остановилась и пригляделась к обстановке. Она постояла ещё немного, и вдруг Лидия невольно вспомнила своего отца, его тень большой птицей мелькнула перед глазами, именно он всегда приходил встречать её.

У него было широкое доброе лицо, мешковатая крепкая фигура. Он запомнился ей: в своём длинном сером грубом пальто, похожем на шинель, и в беличьей шапке-ушанке, которую он очень берёг. Каждую весну он обвёртывал шапку листьями сухого табака, спасая от моли. Даже будучи тяжело больным, он надёжно спрятал в табаке свою шапчонку весной, а летом его не стало. Мать, найдя её в шкафу, долго сокрушалась и причитала: «Не пришлось тебе поносить твоей шапки!» Да, не пришлось ему поносить ни хорошей шапки, ни хорошего пальто: всё им заработанное он нёс в семью, отказываясь от покупок для себя и отговариваясь: «Купи лучше ребятам».

Лидии дорог в памяти случай с масляными красками. Тогда она училась в старших классах. Мать постоянно болела, работал один отец. Лидия решила всерьёз заняться рисованием, начала ходить в изостудию. Она узнала о том, что интересно работать масляными красками, и попросила отца купить ей их.

В один из воскресных дней Лидия с отцом вышла рано из дома. День был белый, снежный, морозный. Снег лежал ровными горками вдоль обочин. Тротуары были чисто выскоблены добросовестными дворниками. Они быстро доехали в звенящем от холода заиндевелом троллейбусе до местного «Детского мира», так назывались тогда почти все магазины для детей. Когда они стали выбирать в отделе канцтоваров масляные краски и кисточки, то оказалось, что эта дорогая для них покупка. Отец немного помялся, потоптался на месте, почесал затылок, но краски всё равно купил. Правда, он предупредил тихо Лидию: «Матери не говори, сколько они стоят». А приехав домой, аккуратно срезал лезвием первую цифру в ценнике на картонной коробке с масляными красками. Он умел делать тончайшие срезы на бумаге лезвием, а иногда незаметно срезал в тетради у Лидии ошибки. Он никогда не ругал дочь за отметки, никогда не устраивал ссор, скандалов. Лидия не слышала от него оскорблений и придирок.

Какие бы удары судьбы отец ни получал, всё сносил безропотно и молча, нося всё в себе. Его переживания и невзгоды ложились морщинками на его высоком и чистом лбу, темнели в усталых глазах. Конечно, ему было бы гораздо легче, если бы он мог всё наболевшее высказать, но он никогда никому не рассказывал о своих неудачах.

Только один раз в жизни Лидия видела, как отец был взбешён настолько, что снял с головы шапку в порыве гнева и бросил её в угол, при этом сильно кричал и ругался. Что он тогда выкрикивал, Лидия, конечно, не помнит: это было давно. Тогда их семья была в гостях у бабушки Вари. Был накрыт богатый стол, была накрахмаленная белоснежная скатерть, играл проигрыватель, лилась милая музыка. Гостей было много, все шутили, смеялись, танцевали. Было весело, а потом отец, мать и Лидия пошли провожать гостей до автобусной остановки. Когда они вернулись и открыли дверь, то замерли, увидев ужасную сцену. Комнату, в которой всё так было празднично и ярко, невозможно было узнать. Она казалась теперь тёмной и мрачной, как будто в ней сразу поселилась беда. В углу стояла, нагнувшись, бабушка Варя, глубоко вздыхая, даже постаревшая за это короткое время, складывая в мусорное ведро осколки разбитых тарелок и радужных фужеров. Огромный деревянный стол, стоявший посреди комнаты, был пуст и тёмен, и от этого он казался ещё массивнее и длиннее.

За столом сидел один дядя Коля, родной брат матери Лидии, он опустил вихрастую голову и что-то упрямо бормотал. Свои сильные руки он положил на стол и сжал кулаки, после очередного неудачного примирения со своей вздорной, резкой и безжалостной красавицей-женой, которая продолжала поддразнивать его, визгливо выкрикивая какие-то обидные слова из соседней комнаты. А рядом на полу валялась смятая белая скатерть с битой посудой и остатками еды. Лидия не могла вспомнить точно: видела ли она это наяву или только представляла, как дядя Коля стаскивает сильным рывком скатерть на пол, как звенит посуда, как она угрожающе трещит от удара о пол и наполняет комнату тяжёлым зловещим звоном.

Вот тогда её отец не выдержал и стал с яростью кричать и ругаться, хотя он не был трусом и хлюпиком, но в драку не полез, снял шапку и бросил её в угол, где сидел дядя Коля, но не в него. Даже в такую минуту он не мог оскорбить человека.

С того дня прошло уже больше десяти лет. Многое изменилось в жизни. Они с братом стали почти взрослыми людьми. И к ним пришла в дом беда.

Жара и духота ломились в окна с самого утра. Летний зной набирал силу – это был самый последний день июня – середина лета. Лидия готовилась к экзамену. К ней подошла мама, бледная и растерянная, и тихо сказала: «Лида, сейчас умер твой отец». Резко стало холодно. Она, не помня себя, вбежала в комнату, где последнее время тихо угасал отец. Врачи открестились от него давно, но её мать, и брат, и сама Лидия не могли с этим согласиться. Отец не лежал, он сидел на кровати, прислонившись к стене, неестественно закинув голову назад.

Он умер, не застонав, несмотря на страшные боли, не позвав на помощь, не вскрикнув. Он даже в последнюю свою минуту думал не о себе, а о своих близких. Говорят, что по тому, как принимает смерть человек, можно судить, каким он был в жизни.

Лидия надела чёрное платье и вышла на улицу. Шелестела листва на тополе. Щебетали задиристо и бодро птицы на ветках. Где-то громыхали машины. Всё так же светило солнце – ничего не изменилось в этом мире. Всё шло своим чередом, не замечая той страшной потери такого человека, каким был её отец. «Значит, смерть в этом мире – обычное явление, – думала Лидия. – Словно сломленная и брошенная грозою ветка… как лист, кружащийся на ветру, как упавшее яблоко».

Отец. Он был для Лидии горой, которая защищала её от всех холодных ветров и жизненных бурь. И когда эта гора рухнула – сколько камней и пыли посыпалось на голову Лидии. И ей нужно было много сил и мужества, чтобы выстоять и сохранить себя. Может, не всегда и везде это ей удалось, но от ошибок никто не застрахован.

Отец… он, только он, всегда встречал её, взвалив на себя неподъёмные сумки, и никогда себя не жалел. Тяжёлые чемоданы, как и все тяжести жизни, нёс на своих плечах и, видимо, где-то не рассчитав своих сил, надорвался.

3. Любимый город

Сегодня Лиду никто не ждал. Ей нужно скоротать пару часов, точнее, выждать время, пока её брат уйдёт на работу, чтобы повидаться с матерью, которая жила с ним в одной квартире, в спокойной обстановке без взаимных упрёков и ненужных оскорблений. Все эти размолвки с самыми близкими людьми, особенно с матерью, лежали обременительным грузом у Лиды на сердце. «Ничего теперь не поправить и никого не изменить!» – горько успокаивала она себя, несмотря на это, она вновь возвратилась в город своего детства, чтобы встретиться с прошлым.

Лидия вошла в здание вокзала. Народу было немного. Два-три человека стояли у касс дальнего следования; столько же – у пригородных. Гулко раздавались её шаги по блестевшему кафельному полу. Она присела на пустую скамейку, достала книгу и бегло взглянула на часы, потом с удовольствием задержала свой взгляд на картинах, таких родных, которые помнила с детства. На них красовался город, разбросанный по холмам, с дымящимися трубами заводов, горделиво и величественно.

В это время две старушки обменивались новостями на соседней скамейке.

– Он повалился как подкошенный, и кровь пошла у него горлом, – говорила жалостливым голосом высокая сухая бледная старушка со скорбным взглядом, в тёмно-зелёном пальто и берете. – Мы скорее вызывать скорую.

– Ах, батюшки! – запричитала женщина в выгоревшем бежевом пальто и белой шали.

Лидия уткнулась в книгу, стараясь ничего больше не слышать, врезаясь в текст и отгораживаясь им, как забором. Стрелки настенных вокзальных часов медленно двигались. Вообще, часто смотреть на часы вошло у Лидии в привычку, она постоянно боялась куда-то опоздать… и, наверное, поэтому всегда опаздывала.

Оторвавшись на минуту от книги, она услышала объявление:

– С северной стороны вокзала отправляется поезд Санкт-Петербург – Кисловодск.

«Прекрасно! – подумала женщина и даже слегка улыбнулась своей дерзкой и внезапной мысли. – А вот бы мне сейчас бросить всё и уехать на этом поезде. Всё равно в какой конец: я не там и не там не была. Ну хватит! Пора!» И она захлопнула книгу, встала и пошла к выходу на южную сторону вокзала. Толкнув тугую дверь, женщина вышла на перрон. Провожающих и встречающих уже не было.

Был конец ноября. Несмотря на прогнозы о потеплении, среда выдалась холодной. День был серо-белый, мутный. Воздух был разлинован косыми линиями меленьких снежинок, которые жёстко и стремительно падали на землю. Но некоторые из них съезжали со своих наклонных линий и начинали хаотично метаться и плясать. Они были похожи на пузырьки газа, нарисованные на картинках учебника по природоведению. Снег отвоёвывал подтаявшие дорожки и поправлял белое покрывало, лежавшее под деревьями.

На платформе двое пожилых мужчин тихо беседовали, покуривая. Несколько человек толкалось у киоска «Пресса». Согнувшись, быстро переставляя длинные и тонкие ноги, как цапля на болоте, пересекала привокзальную площадку по диагонали молодая нескладная девушка в жёлтой куртке и белой вязаной шапке. За спиной у неё болталась тёмная сумка, напоминающая рюкзак. Колючий ветер и острая белая холодная крупа больно кололи лицо и кисти рук без перчаток. Лидия заспешила к автобусной остановке.

Надоедливые таксисты наперебой предлагали свои услуги, женщина не сердилась на них, она понимала: каждому хочется заработать, в этом маленьком городишке найти работу, особенно с возрастом, становилось сложно. Среди таксистов выделялся высокий, чрезмерно полный, пузатый мужчина с наглым лицом, белыми густыми бровями и припухшими глазками. Он выкрикнул вслед Лиде с усмешкой: «Какая добрая женщина!»

Лида медленно дошла до остановки. Она с брезгливостью отвернулась от липкой и грязной скамейки с треснутой доской. Через дорогу возвышалось новое громоздкое здание ресторана, нелепо торчащее здесь, среди старых обжитых одноэтажных домов, ещё нелепее казалось его какое-то древнегреческое название, ничем не связанное не с историей, не с географией города. Сев в полупустой дребезжащий автобус, женщина проехала несколько остановок, всматриваясь в мелькающие улицы и дома, находя перемены, которые не всегда её радовали. Наконец она приехала, оставалось ещё пройти пешком минут пятнадцать до отчего дома.

Город, погружённый в сырую мглу, как будто раздулся: дома и улицы приобрели некую таинственность. Лидия шла в коротких ботиках на каблуках, чувствуя сквозь тонкую подошву каждый камешек, все неровности и бугорки: идти ей было трудно. Проходя мимо одного из домов, она увидела широко распахнутые ворота, из которых выезжала машина. Лидия остановилась и заглянула во двор. В самом центре двора, как на картине, стояли две женщины, провожая машину; они тоже смотрели на неё, переговаривались и дружелюбно улыбались. Одна была лет сорока пяти, высокая, худая, Лидия сразу узнала свою одноклассницу, а вторая – седая, с выбившимися из-под платка прядями и большими глазами, утонувшими в тёмных ямках. Лидия решила: «Это Дятлова Марина со своей бабкой. Вот, оказывается, где она живёт, в каком доме. Подожди: с какой бабкой? Боже мой! Боже мой! Эта же не бабка её, а мать. Сколько же времени прошло! Конечно, мы постарели, и наши матери превратились в старух». С Дятловой она была просто знакома, это были не те дружеские отношения, чтобы сейчас остановиться и расспрашивать друг друга о том и о сём, да и не хотела она сейчас пускаться в воспоминания: хвастать она не любила, а то, что на самом деле, – слушать никому не интересно. И она пошла дальше, как бы закрыв прочитанную страницу.

Лидия была мечтательной, с развитым воображением, что хорошо для творчества, но для жизни от этого мало проку, ещё она была непрактичной и доверчивой. К таким людям, как она, относятся пренебрежительно и даже насмешливо, так как они постоянно попадают впросак, с ними случаются неправдоподобные истории, они часто оказываются не на том месте и в не то время. И так как они стремятся жить с собой в дружбе и как можно меньше поддаваться чьему-либо влиянию, то часто остаются одинокими, поэтому возле них любят крутиться изворотливые проныры, которые считают, что такие, как Лидия, люди глупые и неповоротливые, являются лёгкой добычей и служат им наживой. Она не раз страдала от того, что становилась жертвой «хищных людишек», которые ловко расставляли для неё ловушки, подставляя её под удар и обставляя вокруг неё всё так, чтобы даже она сама поверила в то, что разожгла какую-либо ссору или совершила что-то гадкое и недостойное. Поначалу Лидия действительно не понимала истинной причины навязчивого внимания к себе со стороны тех, кто явно не испытывал к ней ничего хорошего, но, попадая под влияние льстецов, шла на приманку, забыв осторожность. А когда разгорался вокруг неё шум и гам, то, ощущая настоящую охоту, она стремилась спрятаться от своих преследователей и оказывалась в давно вырытой и глубокой яме, чем доставляла необыкновенную, а иногда нескрываемую радость охотникам. И вот тогда, только тогда, очутившись на дне этого вонючего, скользкого и тёмного оврага, она, казалось бы, лишённая возможности сопротивляться, на краю гибели, начинала ясно осознавать свои промахи. Один за другим – как тяжёлые вагоны поезда – все её опрометчивые поступки, больно грохоча, выстраивались в строгую линию в её сознании. И тогда Лидия, собрав все свои силы, начинала неистово барахтаться, как лягушка в банке с молоком из знаменитой басни Эзопа, и, взбив всё же сметану, на удивление и страх своих врагов, осторожно покидала ловушку.

Есть такое расхожее выражение «горечь обиды»… может быть, и так, но первый раз в своей жизни не столько горечь обиды, сколько чувство несправедливости, как ни странно, она испытала на уроке литературы в третьем классе.

Стояла уже поздняя осень с её ранними мрачными вечерами, но иногда перепадал ясный солнечный весёлый денёк с лёгким хрустящим морозцем по утрам, когда на выгоревших опавших листьях по краям появляется иней, как дуновение приближающейся зимы. Так вот, в один из осенних вечеров Лидия учила стихотворение. Читая его, девочка прочувствовала лёгкую печаль осенней природы, о которой писал автор. Строчки без особых усилий улеглись в памяти на всю жизнь:

Ласточки пропали,
А вчера зарёй
Всё грачи летали
Да как сеть мелькали
Вон над той горой.

Картина, нарисованная Фетом, была простой и понятной и вместе с тем трогательной. Лидия хорошо запомнила каждую строку.

На следующий день её спросили, Лидия хотела отвечать и с лёгкой дрожью ждала этого момента. Она встала из-за парты и начала читать стих с места, не выходя к доске. Лидия прочитала стихотворение наизусть без запинок, сумев справиться с волнением и стеснительностью, и получила оценку – четыре. Теперь дошла очередь до Крышинковской Тани, её соседки по парте. Таня читала вяло, монотонно, даже слегка запинаясь, а в самом конце прочтения, как всегда, заулыбалась. У Тани была постоянно на лице слащавая улыбка, как у её мамы, которая работала в школе и иногда на переменах заходила в класс, где училась её дочь. Мать Крышинковской была худая и высокая, в руках она носила с собой толстую пачку тетрадей, слегка прижав их к себе. На голове у неё возвышалась сложная причёска. Она, как ломаная линия, сгибалась над партой дочери – и на лице её всегда блестела стеклянная улыбка, чем-то похожая на её очки.

У её дочери были тёплые насмешливые карие глазки и две длинные тёмно-русые косички, почему-то всегда растрёпанные, как будто их заплетали не утром перед школой, а поздним вечером, и она уже с ними спала на подушке. Отношение к ней было подчёркнуто доброжелательным со стороны всех учеников класса и особенно учительницы – все, как казалось Лидии, любили её прежде всего за то, что она была дочерью уважаемой женщины-завуча. Сказать по правде, к Лидии относились все в классе тоже неплохо, и с соседкой Крышинковской она никогда не ссорилась, хотя искра соперничества часто между ними пробегала. Наверно, аккуратные тетради отличницы с одними пятёрками могли вызвать зависть, но только не у Лидии, которая совершенно не умела тогда завидовать, что вызывало недоумение и раздражение у многих. Несмотря на приятные, вкрадчивые речи и улыбки Тани, что-то отталкивало Лиду от дружбы с ней. Она ей казалась слишком сладкой, похожей на растаявшую конфетку. Неестественность, притворство, неблагодарность – вот что никогда не могла простить людям Лидия, это она чувствовала с детства.

Сейчас неожиданно наступил момент, когда выступление Лиды, её прочтение стихотворения, было гораздо лучше, чем у её соседки по парте. Лида понимала это и вдруг услышала: Крышинковская Таня – пять. Эта была такая несправедливость, что Лида даже вздрогнула. Конечно, она могла заплакать от обиды, но вдруг окаменела. Парта её стояла рядом с окном, она не могла больше слышать лживый голос учительницы, отвернулась и стала смотреть в окно.

Рядом со школой через дорогу находился её дом, он глядел окнами на школу. Этот родной дом, где ей всегда было тепло и комфортно. Лидия как бы выпала из урока, переключилась на другую программу, выстроила по воздуху мост из школьного окна к своему дому и незаметно для всех ушла, ясно представив: она у дома, ласково встречает её скрипучая калитка во дворе, старые ветвистые тополя весело перебирают ветвями.

Через несколько минут или секунд она очнулась и стала слышать и видеть всё, что происходило на уроке. Лидия тогда была маленькой девочкой – беды и радости у неё были тоже маленькие, но неприятный осадок остался.

Теперь неожиданно для себя, встретившись с городом своего детства, столкнувшись с людьми, которых когда-то знала и о которых, как казалось, навсегда забыла, Лидия задавала себе вопрос: «А для чего я приезжаю? Зачем спешу возвратиться сюда?» Конечно, только потому что в этом городе прошло детство. Здесь сохранились старые тополя, которые, наверное, в своей морщинистой коре хранят память о её бабушках и прабабушках. Здесь сейчас живёт мать Лидии, какие-то родственники. Здесь острыми осколками разбитого стекла переливаются её первые обиды и первые радости.

4. Встречи и проводы

Лидия продолжала идти, но чем ближе она подходила к дому, тем сильнее какая-то невидимая сила толкала её назад. Дом, в который она так спешила возвращаться, твёрдо зная, что в нём её всегда ждут, теперь казался чужим и неприветливым. Она впервые ощутила себя непрошеным гостем.

Дверь открыла невысокая сутулая седая женщина с печальными глазами в байковом пёстром халате и в стоптанных тапочках. Это была мать Лидии, она торопливо проводила дочь в свою маленькую комнатёнку. Было очень тихо, лишь за окнами громыхали неуклюжие машины. Лидия вынула из сумочки нехитрые подарки, которые успела купить по дороге. От чая Лидия отказалась, присела на диван, осторожно начала разговор. Не прошло и двух часов, как ключ в замке звякнул, послышались тяжёлые шаги Любы, жены брата.

– Кто ещё к нам пришёл? – недовольно выкрикнула Люба с порога, но в комнату не вошла, а пошла сразу на кухню.

Конечно, она сразу догадалась, что приехала Лидия, увидев в коридоре её вещи и услышав её голос. Люба стала угрожающе громыхать кастрюлями, при этом зло бормотала что-то.

– Мать, что это за селёдка лежит у нас в холодильнике? – донёсся громкий визг до комнатушки.

Лидия с матерью прервали разговор и стали настороженно прислушиваться к резким звукам. Люба явно затевала ругань. Мать встала и хотела выйти из комнаты, но в этот момент возникла маленькая и юркая фигура Любы с выпученными, белыми от злости глазёнками, нагло смотрящими из-под длинной сальной чёрной чёлки; шея у неё вытянулась, высоко приподнимая маленькую ужиную голову. Если нужно описать её портрет, то прежде всего надо бы сказать не о гладко причёсанной тёмной голове с конским хвостиком, а скорее о маленьких светлых глазках, настолько бесцветных, что даже не угадать – какого же они цвета на самом деле. Видимо, зная это, Люба обводила их густо чёрным карандашом.

– Эту селёдку привезла мне Лида, – как можно спокойнее ответила ей мать.

– Пусть она её сожрёт сама. Что она – не знает, как мы любим копчёную скумбрию? И как она вообще посмела сюда явиться? Кто её звал? Ты забыла, как она выгнала твою внучку Наденьку?

– Я приехала к себе, а не к тебе домой. Эту квартиру получил мой отец за несколько лет до смерти. И Надю я не выгоняла, – быстро выговорила Лидия.

– На – вот! – протянула кукиш Люба. – Эта квартира теперь моя. Мать её на нас оформила, так что убирайся живее, пока твой брат с работы не вернулся и мы не вытолкнули тебя в шею, как ты нашу Наденьку.

– Вы же просили, чтобы она погостила у меня с недельку, – почти плачущим, но твёрдым голосом оправдывалась Лидия, – а она, приехав, сказала, что хочет жить у меня постоянно, что ей нужна столица. Я же объяснила, что только недавно устроилась на новую работу и получаю немного. И содержать её не могу. Да и у вас нет денег на учёбу на платном отделении в институте.

– Вот как, – перебила её Люба. – Врёшь ты всё. Она не просилась постоянно жить у тебя, она хотела только первое время пожить. Наденька обманывать не станет. А ты её выгнала.

Люба схватила сапог Лиды и бросилась к ней. Мать повисла на руке невестки.

– Я не позволю её бить! – крикнула мать.

– Пусти! Её надо проучить, – ревела на весь дом Люба.

– Только тронь меня – я заявлю на тебя в полицию, – прокричала Лидия, вскочив с дивана.

– В полицию? Я покажу тебе полицию! – прошипела угрожающе Люба.

Она выбежала с сапогом из комнаты, схватила второй сапог Лидии, открыла дверь и выбросила их на лестничную площадку, затем, с силой хлопнув дверью, ушла в свою комнату.

Изо всех сил Лидия старалась молчать, доказывать что-то бесполезно: никто не хотел никого слушать – у каждого была своя правда.

Лидия с матерью находилась в комнате, где умер её отец. И она подумала: «Если бы только был жив отец, то ничего подобного никогда бы не произошло. Никто не позволил бы захлопнуть передо мной дверь в родной дом».

– Мне пора! Я поеду на вокзал, – сразу засобиралась Лидия.

– Но поезд уходит ночью, – вздохнула мать.

Лидия посмотрела на мать, и чувство досады ушло: как постарела она за эти последние годы… И ей стало горько. Старушка стала собираться, чтобы проводить дочь, а та, огорошенная происшедшим, мечтала поскорее уйти. Тот воздушный чистый шар детских воспоминаний лопнул. Обстановка враждебности и лжи окружала всё плотнее, на душе у Лидии стало мрачно и пусто. И ей захотелось больше никогда сюда не возвращаться.

Такси мчалось по тихим улицам. Через полчаса Лилия с матерью были на вокзале.

Они почти всё время молчали. Было холодно и грустно. Наконец объявили посадку. Лидия пристально смотрела на мать, как бы надолго стараясь запомнить родные черты лица.

– Спасибо, что проводила. Не надо ждать отправления поезда: возвращайся домой. Я позвоню, когда доберусь до места.

Лидия старалась казаться внешне спокойной, ей давалось это с трудом, слёзы подкрадывались к глазам. Перед ней стояла маленькая сутулая старушка с морщинисто-бледным лицом, сливавшимся по цвету с седыми волосами, торчавшими из-под берета. Она прижимала к груди руки, умоляюще и виновато моргая сузившимися и опухшими глазами, и повторяла одно:

– Прости меня, Лида! Я ничего не могу с ними сделать. Это всё Костя со своей женой и дочерью. Я ничего не могу с ними сделать! – она произносила эти слова рыдающим голосом, от которого разрывалось сердце.

Что она могла действительно изменить? Старая и слабая, глотающая каждый день вместе с обидами по десятку таблеток, у которой родной сын отнял квартиру; теперь вместо хозяйки она превратилась в жалкую приживалку. Лидия тоже ничего не могла изменить, хотя её выгнали из родного дома. Воевать и судиться с родными людьми она считала низким и подлым делом.

– Не надо, мама! Перестань! Видишь, все смотрят на нас.

Лидия махнула рукой и вошла в вагон. Всю дорогу перед глазами плыло искажённое переживаниями страдальческое лицо матери и звучали её слова – как крик израненной души.

Время! Только время может притушить боль и злость разгоревшегося пожара между самыми близкими людьми, только вряд ли оно способно что-то исправить.

Наконец вагон тяжело и резко дёрнулся и медленно поплыл. Замелькали знакомые здания города детства, а потом всё исчезло: поезд набирал скорость, унося Лидию всё дальше и дальше…

Таёжные шишки

Ёлки, как зубья вил, торчали вдоль дороги. Тёмный таёжный массив сгущался по обеим сторонам трассы, по которой, насупившись, недовольно ползли громоздкие машины. Тягучий рёв моторов пугал зверьё и птицу. Они не хотели уходить со своих веками насиженных мест и уступать свой дом-тайгу более сильному механическому зверю, тому, кто металлическими ковшами и резиновыми колёсами прокладывал себе дорогу. Иногда, не выдерживая непрекращающегося рокочущего надоедливого звука, мелкие животные пытались пересечь быстро трассу, но редко кому из них это удавалось.

Человек, сидящий за рулём в кабине, угрюмо и устало смотрел вперёд, не замечая первозданной могучей красоты сурового леса, разделённой пополам узкой лентой асфальтированной дороги. Водители старались не нарушать маршруты и плотный график работы, мечтая по возвращении домой о домашнем уединении и домашней пище или шумной компании, – на это судей нет, у каждого свой вкус.

Есть, конечно, что-то таинственное и притягательное в слове «тайга». Что-то дремучее, неторопливое и манящее. Невольно представляешь себе густой, труднопроходимый, бескрайний лес. Сонно и лениво качают ветви старые чёрные ели. Все они в иглах. Если неосторожно заденешь плечом ветку, то сразу получишь колючий хлопок за то, что побеспокоил их многовековой сон.

Вот где-то раздался резкий тревожный писк незнакомой птицы. Она предупреждает обитателей здешних мест о том, что появился непрошенный гость. Тайга присматривается к тебе и спрашивает:

– Зачем ты пришёл, человек? Для чего нарушил тихую обычную жизнь?

По таёжным тропам пробираться трудно и опасно. Здесь всегда сумрачно и неприветливо-тревожно. В тайге можешь встретить могучее дерево – сибирский кедр, правда, специалисты говорят, что это не кедр, а кедровая сибирская сосна. Узнать её среди других хвойных деревьев не составляет труда. Хвоинки её почти в два раза длиннее, чем у обычной сосны, и собраны по пять в пучки. Но не этим знаменито дерево, а своими семенами. Кто не видел кедровых орехов? Мелкие, чуть больше горошины, коричневые. Они гладенькие, а по форме чем-то похожи на семечки подсолнечника. Достают орешки из большой шишки, смолистой, бугристой, тёмно-коричневого цвета, величиной с мужской кулак. Шишки на кедровой сосне созревают почти раз в три года. А когда наступает урожайный год, то радости от этого много бывает и зверью, и птице. Идут за кедровыми дарами и люди. Сбор такого урожая тяжёл и связан с риском. Кедр – дерево высоченное. Внизу ствол гладкий, без сучков. Попробуй доберись по такому стволу до высоко растущих ветвей, а шишки с орехами растут и на самой верхушке. Вот если повезёт такому смельчаку и наберёт мешки с шишками, то понимает, что удача рядом, так как за эти щедрые природные дары можно выручить немало денег.

Слышала я и такое от старожил данных мест, что в тайге могли с тобой за мешки с кедровыми орехами и жестоко посчитаться. А следов в ней нелегко отыскать – это под силу только тем, кто в ней неслучайный человек.

Моя откровенность

1. Медальон

Моя откровенность покажется многим смешной, но я заметила для себя, что такая нужная вещица, как наручные часики, никогда не задерживалась у меня надолго. В какой-то недобрый час, в самый дрянной момент, каким-то странным, необъяснимым образом мои наручные часики от меня «убегали» навсегда. Стоило мне только на что-то отвлечься, оказаться в опасной ситуации или впасть в глубокое волнение, не зная правильного решения для почти невыполнимой задачи, – сразу же в этот отравленный для меня момент – хлоп! – часов уже нет! Больше всего мне нравятся часы на браслете, хотя приходилось носить их и на ремешке, и даже на цепочке. Признаюсь, что частично во многих моих потерях есть и моя вина. С годами я выработала вредную привычку для себя: не носить часы на руке, как делают все, а держать их в кулаке. Я считала, что именно так мне удобнее ими пользоваться, например, во время ведения урока или в минуты спешки. В любой из этих моментов можно быстро раскрыть ладонь – взглянуть на циферблат мимоходом: «Ага! Да, я ещё всё успеваю!»

До сих пор я особенно сожалею об одной такой потере – то был медальон с часами. Расскажу обо всём по порядку. Однажды я сама нашла часы, случайно. В предрассветное осеннее утро я торопилась на работу. Добираться до неё мне приходилось на автобусе. Подходя к остановке, я увидела, что уже несколько человек ждали транспорт. «Значит – не опоздала», – подумала я радостно. Ходили автобусы редко и строго по расписанию. Опоздаешь – не попадёшь на работу. Это был не город, не столица, а дальний таёжный посёлок среди почти непроходимого леса. В то время такси днём с огнём не найдёшь. Я стала ждать, находясь вместе с другими людьми, вглядываясь в тёмную гладь пустой асфальтированной дороги. Наконец послышались слабые звуки, и яркие лучи прожекторов разрезали своими фарами клубившуюся серую мглу. Беленький маленький автобус быстро приближался к нам. Едва он притормозил, как его дверцы с силой хлопнули и сложились веером, выпустив прибывших пассажиров в ещё неразбавленную темноту наступающего утра. У входа столпилось много ожидающих той сладкой минуты, когда можно вскочить на подножку и нырнуть в сухой тёплый салон. Мне удалось быстро войти и занять свободное место у окна. На сиденье, в самом углу, я обнаружила мужские наручные часы, почти новенькие, на тёмно-коричневом широком кожаном ремешке, видимо, со сломанной застёжкой, из-за чего они и соскользнули с руки, возможно, у задремавшего пассажира. Когда я взяла в руки находку, часы тихо пульсировали и были ещё тёплые, и мне на миг показалось, что они живые, как будто я держала на ладони чьё-то сердце. От этого мне сделалось не по себе. Дождавшись нужной остановки, я спешным шагом направилась к водителю. «Возьмите! – сказала я. – Я нашла на сиденье. Может быть, их кто-то уже ищет».

Часы на руке являлись своеобразным показателем достатка, как сейчас, к примеру, смартфон. Каждый раз, как только у меня заводились деньги, я всегда себе покупала наручные часы. Они мне придавали уверенность при мысли, что опять в моей жизни наступает светлая полоса.

Те часы, о которых я хочу рассказать, мне подарили за месяц до моей свадьбы. Конечно, их нельзя назвать наручными часами, потому что это был медальон. Миниатюрные кругленькие механические дамские часики в позолоченном овальном приплюснутом корпусе на длинной металлической простой цепочке под цвет золота.

Раньше этот медальон хранился в прозрачной стеклянной шкатулке в виде ракушки, что украшала столик трельяжа. Трельяж стоял на проходе из прихожей в кухню. Коридор был крошечный, но сама квартирка была довольно просторной, хотя и однокомнатной. Эта квартирка в тихом спальном районе Москвы мне всегда казалась земным раем или тихой пристанью. Её хозяйкой была моя дальняя родственница. Звали её Еленой Георгиевной. Она была старше меня на сорок три года, но не казалась старухой, назвать её бабушкой у меня не поворачивался язык, и я звала её тётей Леной. Елена Георгиевна тщательно следила за своей внешностью. Личико у неё было беленькое, кругленькое, без глубоких морщин, словно выглаженное. Крем для лица она готовила для себя сама, по рецепту одного знакомого косметолога. Возраст её могли выдать не жировые складки – их у неё просто не было, а редкие волосы с сединой и глубоко посаженные в глазницах голубенькие глазки, которые сильно сузились с возрастом. Тётя Лена любила носить прямые юбки, подчёркивающие её округлые бёдра, и трикотажные облегающие кофточки, почти все стираные-перестираные, но всегда аккуратные. Гардероб её не был богатый, но она умела создать видимость и предстать перед нами разодетой, разборчивой в одежде дамой, одним словом, некой столичной модницей. Те немногие вещи, которые принадлежали ей, находились в абсолютном порядке, и относилась она к ним очень бережно. Во всём она была аккуратной.

В жизни придерживалась довольно строгих правил морали, не признавая никаких исключений. Но, конечно, ей приходилось и прощать, и чего-то не замечать, и уступать – иначе в супружеской жизни нельзя. С детства, сколько я себя помнила, тётя Лена выступала для меня в роли судьи моих поступков. А я, сделав что-то, всегда мысленно обращалась к ней, размышляя над тем, чтобы она сказала на это или то, сотворённое мною, как бы оценила мои действия или высказывания. Казалось, ничего не скрыть от её острого и прямого взгляда: что-то от неё утаить или обмануть – мне никогда не удавалось. «Ты можешь мне не говорить, но я догадываюсь», – часто повторяла она. Не знаю – видела ли она всё насквозь или просто воображала себе это.

Действительно, ей пришлось испытать немало поворотов и ударов судьбы. Все близкие её, не только я, считались с ней и дорожили её мнением, может быть, и потому, что она для всех нас была человеком почти безгрешным. Елена Георгиевна любила поучать и часто отпускала колкости по поводу моей медлительности и нерасторопности. Никогда не принимала от меня подарков, иногда брала, но через некоторое время возвращала обратно; ещё любила давать массу полезных советов. Все её советы я пропускала через сито моего миропонимания. Иногда мне было обидно до слёз. Но я хорошо знала, что к тёте Лене я могла прийти в дом в любое время, приехать с вокзала после трудных переездов, пересадок с одного поезда на другой, и для меня в её однокомнатной квартирке всегда найдётся место на надувном матрасе. Хочу оговориться, что старалась по возможности никогда не злоупотреблять её добротой и гостеприимством.

А каким было счастьем для меня встречать утро отдохнувшей за ночь после дороги в её небольшой удобной кухне! Бодрая, умытая, я с удовольствием пила ароматный горячий кофе с жирной молочной пенкой, отодвигая её ложкой в чашке. Баночки с сыром, с паштетом, сдобные булочки, колбаса, печенье в коробках – всё это лежало на кухонном столе передо мною. Я смотрела на все эти деликатесы голодными и восхищёнными глазами провинциалки и думала: «Живут же люди!» Только потом случайно узнала, что сама Елена Георгиевна никогда не ела таких завтраков. Она готовила их только для гостей и для своего мужа. Себе она отказывала во всём, но особенно в еде. Тарелка серой овсяной каши с ложкой сухой детской смеси, заменявшей молоко, – таким был её завтрак.

У тёти Лены было всего два украшения, которые можно считать ценными: серебряные серьги с фиолетовыми камушками в почерневшем узоре и часы-медальон с позолотой на корпусе. Однажды Елена Георгиевна торжественно вручила мне медальон в подарок на день моего двадцатипятилетия. Я была настолько рада, что с эгоизмом молодости легко приняла его. Иногда я надевала медальон по торжественным случаям, но чаще, почти всегда, клала его в карман и доставала по необходимости, легко потянув за цепочку.

Последний год перед её уходом я, как нарочно, навещала её редко, словно что-то мешало мне. Да ещё, как обычно, получила урок за что-то от Елены Георгиевны. В то время ни на работе, ни в личной жизни, как говорится, не клеилось, пошла полоса неудач. Но всё равно я как-то раз пришла проведать её. Сначала я не заметила перемен. Худенькая, сухая, по-матерински суетливо заботливая тётя Лена казалась прежней, какой я её знала десятки лет. Улучив момент, она подвела меня к окну и заглянула пасмурно мне в глаза, произнесла слабым голосом, но сухо: «Скоро я ложусь в больницу. Жду, когда освободится место… Я не хочу, но меня заставляют». Она сделала паузу, ещё пристальней взглянув на меня, как будто молча спрашивала: понимаю ли я всё до конца? Потом добавила: «Чувствую, что оттуда я уже не вернусь».

Она говорила очень тихо, почти шёпотом, боясь, что нас кто-то может услышать. Поражённая этим сообщением, я ощутила, как холод одиночества ледяными пальцами сдавил моё горло, боль от предстоящей утраты кольнула в сердце. Мне казалось, что кто-то собирается вырвать у меня всю мою прошлую хорошую жизнь, ни на грамм не пощадив меня. В этот самый момент в окно заглянуло холодное ослепительно яркое зимнее белое солнце, и я, словно прозрев, увидела жуткие перемены на лице моей бедной тёти, говорящие о тяжёлой болезни. Теперь и у меня не было сомнений, что это был конец.

Наступила весна. Елена Георгиевна уже несколько месяцев находилась в больнице. Я приехала навестить её. Отыскивая нужный больничный корпус, углубилась в заросли редкого боярышника, что рос в больничном городке. Всё вокруг зеленело и готовилось к цветению. Было, как и положено для данного места, очень тихо и уныло, и вновь оживившая после зимы растительность не радовала меня, как прежде, своим неутомимым желанием вечной жизни. В этой застоявшейся непроницаемой тишине зацокал совсем рядом со мной на ветке осторожный, но всё же беспечный соловей. С минуту я прислушивалась к его голосу и узнала знакомые нотки. Сразу возникла ассоциация: мне припомнилась жирная с блеском просёлочная дорога, что пролегла по чернозёму у сельского погоста и шла рядом с пашней. Живой изгородью рядом с ней тянулись заросли шиповника и черёмух. И в этой тишине, в майский день, раздался голос соловья. Почему голос только этой птицы, тот, что слышала только в редкие минуты своей жизни, во мне пробуждал радость и печаль? Я помню: впервые услышала его трели в годы молодости, полная призрачных надежд и нерастраченных сил, когда шла за водой, работая в селе. Тогда я мечтала о другой жизни, конечно, в большом городе и о респектабельной работе. Я была на перепутье. Через много лет возвращаясь домой, я услышала соловья снова среди ночи, остановив машину, наслаждалась сладостными звуками. Голос его заставлял меня задуматься над чем-то важным, взглянуть на всё и на себя с высоты птичьего полёта и попробовать что-то исправить, если это возможно, на что-то решиться. Может быть, это и есть та загадочная птица, что послужила воплощением образов сказочных райских птиц, поющих песни радости и печали на картине Васнецова «Сирин и Алконост»? Не знаю, возможно. Для меня этой птицей стал соловей, способный разбудить трепетным живым звучанием голоса что-то трогательное, чистое, сохранившееся с детства, в минуты, когда я в сомнениях или между жизнью и смертью. Поймав себя на столь печальных размышлениях, я их стала гнать от себя прочь.

Но какие ещё могли овладеть мною мысли среди этого мнимого покоя, рядом со стенами больничных корпусов, за которыми живут чьи-то боль и страдания; смерть и шаткая хроменькая надежда. Надежда на что? На то, что тебя выпишут и ты уйдёшь отсюда своими ногами. Мне приходилось тоже в жизни несколько раз попадать в больницу – это было тяжёлое время, когда я не в силах была справиться со своим недугом без помощи врачей. И всякий раз я просила Господа Бога даже не о выздоровлении, а о том, чтобы поскорее выйти из больницы на своих ногах. Вот с таким невесёлым грузом на душе я подошла к корпусу, где лежала моя бедная тётя Лена.

Солнце сразу куда-то спряталось и не могло пробиться сквозь серые тучи, предвещающие кратковременные осадки, как говорят в таких случаях синоптики, предупреждая нас таким образом, чтобы мы захватили с собою зонты. Но эта погода была так гармонична с моим настроением.

В мёртвой больничной тишине раздавались чмокающие звуки шмыгающей по полу швабры. Обрюзгшая, немолодая санитарка, в сдвинутой до бровей белой косынке, с широким и добрым лицом, мыла полы в бесконечно длинном коридоре. Я вежливо с ней поздоровалась и негромко спросила:

– Можете ли вы мне подсказать, в какой палате находится Зотова Елена Георгиевна?

– А кто она такая, ваша Елена Георгиевна? Кто она такая вообще? – грянул ответный вопрос санитарки.

Это обескуражило меня настолько, что я сначала оторопела. Я хорошо поняла всю скрытую обидную двусмысленность её слов и ещё догадалась о том, что санитарка прекрасно знала, о ком именно я спрашиваю, но ответила так – как ответила, совершенно бесцеремонно расправившись со мною несколькими выплюнутыми в меня ядовитыми словечками.

Конечно, ни я, ни Елена Георгиевна не имели ни званий, ни должностей. Когда-то, ещё до войны, тётя Лена работала ретушёром в фотоателье, а в годы войны служила кем-то в штабе. После Победы приехала в Москву с мужем на постоянное место жительства. Долго они ютились в съёмных квартирах, пока не получили свою, в то время она работала секретарём директора на заводе. Поработав несколько лет, уволилась и превратилась в обычную домохозяйку, уступив без боя свою карьерную дорогу, оставшись в стороне.

«Так одним словом, – думала я, – можно легко перечеркнуть всю человеческую жизнь. Жизнь, полную трагизма, лишений, испытаний».

Один писатель, Джозеф Конрад, сказал о силе слова: «Есть какая-то жуткая сила в сказанном слове… Слово уводит далеко-далеко, несёт разрушение, пронизывая время, как пуля пронизывает пространство»[1]. Помнила я наизусть и рассказы моей бабушки, что была родной сестрой тёти Лены, о том, как Елена Георгиевна в годы юности ходила на занятия в педучилище, не имея пальто, в одном коротком жакете даже в морозные зимы. Как в самом начале войны получила извещение о том, что муж её пропал без вести, находясь при этом в больнице с двухлетним сынишкой. Как он умер у неё на руках, как к ней подошёл врач и сказал: «Мамаша, складывайте своему ребёнку ручки, разве вы не видите, что он умер. Надо спешить: фашисты входят в наш город». И, пережив всё это, тётя Лена ушла на фронт.

Для меня люди того поколения непобедимых, видевших и переживших войну, – пусть они были героями или просто тружениками тыла, как моя бабушка, – всё равно их всех я считаю людьми особой породы, они для меня как совесть. Ничего я не ответила той санитарке, похожей на подушку, проглотила обиду и пошла дальше по коридору, открыла дверь в самую первую палату и сразу увидела мою тётю Лену. Она сидела на койке, свесив тонкие ноги, высохшая, вялая и похожая на забытый цветок на клумбе поздней осенью после первых заморозков.

По дороге к ней у перехода этим майским солнечным тёплым днём я купила букет ландышей. Милые, хрупкие, с изысканным ароматом, ландыши очень обрадовали тётю Лену. Она даже оживилась, увидев их, как добрых знакомых. Может, они напомнили об изумрудной зелени весеннего леса, о свежем ветре, гуляющем в вершинах старых сосен, о свободе передвижения здоровых крепких людей, и она на миг забыла, что находится в сжатых тисках казённых стен. Елена Георгиевна хорошо осознавала всю безвыходность своего положения. Она ни на что не жаловалась, ничего не просила и никогда не плакала, мужественно уживаясь со своей бедой.

– Представляешь, – заговорила тётя Лена со мной, заметив, что я сильно подавлена всей обстановкой, в которой нам с ней пришлось встретиться. – Здесь проходят церковные службы. И я уже несколько раз присутствовала на них, молясь за всех наших родственников, и просила Бога о здоровье. А ещё здесь есть прекрасный фонтан, иногда я выхожу погулять возле него. Пойдём, я провожу тебя, и ты всё сама увидишь.

Она стала собираться: надела платье, сверху накинула светлый пиджак и стала казаться мне прежней. Под койкой у неё стояли её старенькие кремовые туфли-лодочки на высоком толстом каблуке, с вздутой, растянутой, деформированной кожей сбоку у большого пальца, где у неё была шишка на косточке.

Мы вышли с ней во двор. Было по-весеннему тепло и много света. Медленно прогуливаясь по аллее больничного городка, я сразу заметила, как ослабела Елена Георгиевна, словно не она шла рядом, а её тень. Меня не покидало желание наконец-то рассказать ей всё, что я знала, что мы, родственники, так долго скрывали от неё, оберегая тётю Лену от ненужных переживаний, но – по моему убеждению – она должна была знать всё, что непосредственно касалось её личной жизни.

Эта старая история, связанная с её первым замужеством, была настолько драматична, что у меня постоянно, особенно тогда, возникало желание освободить себя, раскрыть семейную тайну и услышать приговор Елены Георгиевны, которую мы на самом деле столько лет обманывали, желая ей добра и решая за неё её судьбу.

2. Павел

Шёл 1946 год. Отгремели победные залпы салютов, постепенно восстанавливались разрушенные города и сёла, но не все порушенные войной семьи можно было восстановить заново.

Глухой промозглой октябрьской ночью пассажирский поезд остановился на большой станции. Из вагонов высыпало много прибывших. Все они стали быстро разбредаться в разные стороны. Каждый спешил туда, где его ждали или же где можно было перекантоваться временно, пока на горизонте что-то не забрезжит. Павел отошёл от вагона в сторону на несколько шагов, рывком снял с плеча вещмешок, поправил поношенную шапку-ушанку, достал папироску, помяв её слегка пальцами, и закурил. Его никто не встречал. «Может, не получили телеграмму, – размышлял он, и его лоб прорезала глубокая поперечная морщина до переносицы. – А письма? Что, тоже не получили? Хотя бы две строчки могли черкнуть в ответ. Живы ли они? Хоть кто-нибудь из них жив? Надо во всём разобраться самому на месте?» Он был высок и худощав – шинель на нём болталась, как на вешалке.

До войны он жил в большом портовом городе, работал на заводе, как и многие другие парни, а по вечерам любил играть на аккордеоне. Голубоглазый, белокурый, улыбчивый, беспечный паренёк очень нравился девушкам. Он выбрал одну из них, скромную, ладную, чистоплотную, серьёзную. Жили дружно, снимая комнатку, у одной актрисы. Родился сын – и вдруг война. В самые первые дни ушёл добровольцем на фронт, но повоевать не пришлось. Ранение. Плен. А домой в сорок первом пришло извещение: «Пропал без вести». Суровые испытания, не для слабовольных, выпали на его долю, но не сломили, оставив глубокие морщины и шрамы на его молодом лице и в душе. В самые невыносимо тяжёлые и самые светлые мгновенья своей жизни Павел вспоминал малюсенькую солнечную комнатку, где был так счастлив, и, конечно, своего крошку-сына с ангельским взглядом и беленькими длинными кудряшками и её, свою жену Леночку. К ним он шёл, превозмогая любые испытания и боль.

Павел стоял, курил, нахмурив брови и опустив глаза, из состояния глубокой задумчивости его вывел резкий паровозный свист.

Раздался гудок – и весь состав вздрогнул, пошатнулся, слегка попятился, словно страшился дальней дороги. Дёрнулись, проскрежетали вагоны – и снова застучали колёса по рельсам дружно и слаженно, радуясь своему движению. Поезд набирал скорость и уходил со станции, ускользая из виду и оставляя после себя облачко дыма и лёгкий сладковато-горький запах.

Павел затушил и бросил папиросу, вспомнил: «Куда? В какую сторону от вокзала нужно направиться?» В этом почти южном и сильно разбросанном по холмам городке он был всего два раза. Быстро сориентировавшись, он зашагал по малознакомым улочкам.

Было тихо. Город спал. Только его торопливые шаги гулко раздавались в ночи. Да луна, вечно печальная и одинокая, смотрела на него свысока с сожалением. И ему вдруг показалось, что он один-одинёшенек на всём белом свете и спешить ему некуда: его никто не ждёт. Отыскав нужное место, он ещё раз решил проверить свою зрительную память, нашёл и прочитал название улицы и номер дома, что стоял на самом углу. Дом был крепкий двухэтажный каменный, построенный ещё далеко до войны и уцелевший почти без повреждений. Павел долго ходил под окнами, курил, ёжился от холода, тёр руки и ждал, когда загорится свет в окнах. Наконец дождавшись – он направился к воротам, дёрнул ручку калитки, прошёл по двору и стал подниматься по крутой лестнице без перил и с разбитыми порогами. Открыв парадную дверь, он вошёл в коридор. Коридор был узкий и длинный, с крошечным оконцем, находящимся почти под потолком. Окно выходило в чей-то сад и было полностью закрыто ветвями деревьев, так что свет еле сочился даже днём. Было очень темно. Павел чиркнул спичкой. Высокие стены казались чёрными. Пахло помоями. Павел чуть ли не споткнулся о какое-то пустое ведро. Оно громыхнуло у него под ногами и покатилось. Он нагнулся, чтобы поднять его и поставить на место, и испачкал руки о влажную, липкую, мерзкую грязь. Он нашёл в кармане скомканный носовой платок, вытер руки, поправил шапку. Он сильно продрог, и от холода у него плясали зубы. Он подошёл вплотную к двери. Павел приехал за своей семьёй, которая – по его предположению – жила у своих родственников в квартире, перед дверью которой он стоял, заставляя себя постучать. Эта облезлая тяжёлая тёмная дверь разделяла его настоящее и будущее. Сейчас, стоя перед закрытой дверь, он мог надеяться на счастье, прислушиваясь к своему внутреннему голосу, к своим ощущениям. Несколько раз ударил кулаком по двери, и до него донеслась приглушённая возня.

– Кто? – прозвучал вопрошающий пронзительный высокий осторожный и напуганный женский голос, то был голос её сестры.

Павел узнал этот голос и уже смело, громко позвал:

– Аня! Аня, открой мне! Это я, Павел. Я приехал за Леной и Женечкой.

Его приезду скорее удивились, чем обрадовались. Приём был холодный. Аня приоткрыла входную дверь и стала вглядываться в лицо ночного гостя, потом, его узнав, сказала:

– Лена у нас не живёт. Мы получили извещение с фронта и решили… Ты сам понимаешь. Лена вышла второй раз замуж за военного. Сейчас она живёт не то в Германии, не то в Польше.

– Где мой сын?

– Умер, умер ещё в сорок первом от менингита, – проговорила Аня быстро и тихо.

За спиной у Ани кто-то сильно закашлял, и недовольный хриплый мужской голос прокричал:

– Кого ещё принесло среди ночи? Гони их всех!

Аня закрыла дверь. От прошлой довоенной жизни у Павла остались только воспоминания, даже фотографии отняла война.

3. Гениальный план

Дойдя до фонтана, что на территории больничного городка, я так и не посмела раскрыть семейную тайну Елене Георгиевне, понимая, что говорить об этом в данный момент уже поздно.

– Ты иди, а я постою и посмотрю тебе вслед. Иди, не оглядывайся, – с ласковой улыбкой по-матерински сказала Елена Георгиевна.

– Я хотела вас проводить обратно… до вашего корпуса.

Елена Георгиевна отрицательно мотнула головой в ответ. Я не стала возражать и пошла прямо по дорожке к выходу, к воротам. У самых ворот я всё-таки не выдержала и оглянулась. Она по-прежнему стояла на том же месте, где мы только что простились. Елена Георгиевна махнула мне рукой так же, как она это всегда делала из окна своей кухни. И я ей в ответ тоже несколько раз махнула, как в прежние времена, и взглянула на неё весело, хотя мне было не до веселья. Это было единственное, что мы могли: чудовищная машина была уже кем-то запущена… остановить её ни у меня, ни у неё не было сил и средств.

За больничной оградой шла кипучая городская жизнь. Дзинькали неповоротливые трамваи, ревели и неслись наперегонки, задыхаясь от важности, автомобили по широким ухоженным улицам. Где-то, сбившись в кучу, чирикали, замаскировавшись в кустах, воробьи. Прохожие в бешеном темпе неслись куда-то, словно боясь, что их кто-то обгонит. Всё было – как всегда.

А вот те люди, которые не успели или не сумели включить все свои силы, чтобы двигаться в заданном для всех ритме города, те, кто в силу своего здоровья, возраста или каких-либо прочих причин оказался за больничной оградой, в тех мрачных, несмотря на яркое искусственное освещение, сиротских больничных покоях, – они были вынуждены временно или навсегда оставаться в них. И они смотрели на жизнь как бы со стороны, словно неровные буквы, написанные небрежно плохим учеником за полями школьной тетради.

Последние мучительные дни перед своей операцией Елена Георгиевна не испытывала никаких чувств жалости к прошлой своей жизни… и, наверное, как и у всех, недосказанной. Тем паче у неё не было никаких угрызений совести за те ошибки, которые пришлось совершить ей. Она была уверена, что за них она уже сполна расплатилась. Она сама чувствовала, как очерствело и покрылось коркой всё внутри у неё. Всем её существом овладел животный ужас, который испытывают приговорённые к смерти. Она задавала себе вопрос: хватит ли у неё сил на это испытание, ведь ей уже исполнилось восемьдесят два года. Ей не хотелось выглядеть жалкой, ей хотелось сохранить человеческое достоинство. За несколько дней до операции она совершенно отказалась от еды. Она даже не могла лежать и сидела у себя на койке, глядя на всех и на всё окружающее её спокойным обречённым взглядом. Единственным желанием у неё было, и об этом она сказала мне при последней встрече: «Хочу тихо умереть дома, в своей квартире». Знала ли она, догадывалась, что именно её квартира, стоящая тогда шесть миллионов, является главной причиной её боли и смерти.

Молодые, энергичные, уверенные в себе, рациональные, предприимчивые людишки, совершенно глухие и слепые к страданиям конкретного человека, преступно корыстные, цинично жестокие, живущие по общим бандитским примитивным схемам, давно уже приглядели её квартирку и поделили между собой миллионы за её будущую продажу. Собрав все сведения, они постепенно и осторожно убирали всех наследников всякими способами, чтобы это выглядело со стороны как можно естественнее. Пусть даже и дальних родственников, которые хоть чем-то могли разрушить их гениальные планы. Напялив на себя маски добропорядочности, образованности, эти люди-автоматы почти механически овладели навыком уничтожения неудачников и слабаков. Они издевались и смеялись над теми, у кого хоть чуть-чуть появлялся отблеск угрызения совести. Эти запрограммированные существа, сведущие во всех областях, не прочь присвоить не только чужие квартирки, но и чужие мысли, работы, рукописи, считая себя во всём правыми и застрахованными от всех неприятностей, способные всегда вывернуться так, что виновные останутся невиноватыми.

Как раз в это время мои родственники, в основном мужчины, уходили из жизни друг за другом. Все они, как правило, перед тем как сгинуть, лишались работы, а значит – средств для существования, попадая тем самым под власть нелепого случая, влача жалкое существование. Все они были – как винтики дьявольской машины самоуничтожения. Но самое обидное то, что многие из них так и не поняли, говоря словами Есенина: «Куда несёт нас рок событий…»[2] Я сама не сразу всё поняла. Только повзрослев, испытав полынный вкус потерь, примерив чужие одежды, узнав о схожести чужих судеб с моей, я постепенно стала разбираться – «что?», «к чему?», «из-за чего?»

Безусловно, девяностые годы были тяжёлым испытанием для многих в нашей стране. Если брать конкретного человека, то у каждого была своя история, но для многих одиноких людей, особенно пожилых, имеющих свою жилплощадь или ожидавших её получения, а были и такие, – вот у них, если взять во внимание их истории, можно найти много общего, особенно концовки.

4. Звоночки

Простившись с бедной Еленой Георгиевной, я возвращалась домой уже под вечер. Выйдя из электрички, пересела в маршрутку и помчалась по присмиревшему, уставшему за день городу среди фейерверка разноцветных огней. Жизнь не уснула в нём, а перешла в другую, имеющую свои правила, игры и развлечения. Иногда мне приходилось, мимоходом наблюдая, подсмотреть за кем-то из прохожих, кто вдруг нечаянно привлёк к себе моё внимание, – это были разные люди, но всех их объединяло одно желание, кото рое они старались спрятать даже от себя: им всем хотелось нравиться другим людям.

Конечно, люди нуждаются во внимании, поддержке, похвале и в уважении. В каждом человеке, если присмотреться, обязательно найдётся что-то хорошее.

И вот я уже дома, на площадке. Ключ сделал несколько поворотов в замке, и я вошла в квартиру, включила свет и прошла в комнату; несколько минут сидела в кресле, вороша память и давая оценку пережитым событиям. Потом взяла книгу со стола, открыла и начала искать ту страницу, на которой остановилась в прошлый раз. Вот, кажется, здесь: «Вспомни всех тех хороших людей, которых ты знал. Всех тех прекрасных людей. Ему стала невыносима собственная несправедливость. Несправедливость он ненавидел так же, как и жестокость…»[3] Нет, это я уже читала… стала листать дальше. «Господи, как хорошо, что у меня прошла злость. А то ведь я уже задыхаться начал – как будто ураган налетел. Злость – тоже роскошь, которой я, чёрт возьми, не могу себе позволить…»[4] И опять осечка. Мне понадобилось несколько минут, чтобы сосредоточится и найти наконец нужную страницу и строчку. Снова погружаясь в чтение, я незаметно удалялась от тяжёлых впечатлений дня, ухватившись за найденную нить повествования; вновь герои романа тянули меня вверх, в горы. И я, осторожно ступая, с угрюмым и усталым лицом тащилась за ними по узкой отвесной тропе. И разочарование, обиды, неуверенность, сомнения покидали мой дом, и глухая ночь отступала, пряталась за занавеской. Свет настольной лампы осветил огромный нескончаемый мир, я, забыв усталость и сон, мысленно шагала, стараясь догнать и не упустить из вида своих книжных товарищей. Хорошо, что книжные у меня есть друзья, а настоящих и реальных, что повстречались в жизни, я растеряла, безжалостно прогнала их, или они сами удалились от меня тогда, когда по-настоящему были мне нужны. Я расценила это как предательство и не желала больше идти с ними на контакт.

Я держу в руках робкий белый лист бумаги с чёрными мелкими значками, которые выстроились в ровные ряды друг за другом, как солдаты на параде. Сливаю значки в слова, читаю и слышу знакомый голос писателя. Ловлю его иронию, горечь пережитых разочарований, слышу тревогу его и радость. Я могу спорить с ним, испытывать восторг от остроты и точности воплощённой им мысли, но чаще всего я принимаю всё написанное им на веру и черпаю для себя его мудрость. Он для меня друг. Друг на всю жизнь. И пусть мы часто с ним живём в разных временных рамках и нас разделяют века и страны – я руководствуюсь и принимаю за правила то, что сумела понять и открыть для себя при чтении. Я закрываю прочитанную книгу, иногда даже плачу над авторской достоверной развязкой. Но чаще всего я испытываю удовлетворённость от того, что преодолела лень свою и слабость, дотянулась до самой концовки произведения. Я ставлю книгу на полку, но когда придёт час – снова возьму её, найду нужную страницу, угадаю пометку. Снова услышу знакомый голос и припомню нужный совет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Д. Конрад. Лорд Джим.

Вернуться

2

С. Есенин. Письмо к женщине.

Вернуться

3

Э. Хемингуэй. По ком звонит колокол.

Вернуться

4

Э. Хемингуэй. По ком звонит колокол.

Вернуться