Юра Мариненков
Исповедь

Пролог

В заснувшем мире тянется и никуда не спешит 2043 год. Прошло 16 месяцев и 21 день с того самого момента, когда что-то за несколько размазанных тьмой суток смело вместе с собой всё живое, оставив лишь жалкий, теперь никак не способный заново адаптироваться, человеческий вид.

То, к чему всё быстрее подходила цивилизация, настало именно в тот момент, когда никто уже не ожидал и не мог представить, что в этом мире ещё может быть что-то хуже. Ежедневно тянущуюся рутину, каждый, всего за несколько десятков часов, сумел заменить непривычной паникой и желанием выжить.

Кажется, что все уцелевшие обречены. По крайней мере, так часто думает герой книги, в прошлом бывший священник, а в настоящем, лишь небольшая частичка грязной пыли, желающая отыскать своё пристанище или хотя бы знать, что оно на самом деле существует. Его новая жизнь начинается со старых страниц, которые каким-то образом пытаются не растерять то, что ещё недавно жирным шрифтом было вбито навсегда.

Место, созданное больше ста лет назад для всех, кто был гоним, теперь заново оживало. В нём и начинается новая жизнь, в которой приходится всё делать по-другому.

Отныне, в мертво серой пустоте нет ничего, кроме страданий. Именно они и ждут каждого, кто хочет что-то знать.

Всё это новое время, которое прошло, окутывает лишь одно главное слово – неизвестность. Именно она заставляет героя доживать свой и без того неудачный век, холоднокровно давая свет в моменты, когда окончательно кажется, что вокруг лишь тьма.

Глава первая

Евангелие от Марка 13 глава

Мк 13, 1 Лк 21, 5 И выйдя, Иисус шел от храма; и приступили ученики Его, чтобы показать Ему здания храма

Мк 13, 2 Лк 19, 44 Лк 21, 6 Иисус же сказал им: видите ли всё это? Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне; всё будет разрушено

Мк 13, 5 Лк 21, 8 Еф 5, 6 2 Фес 2, 3 Иисус сказал им в ответ: берегитесь, чтобы кто не прельстил вас, ибо многие придут под именем Моим, и будут говорить: "я Христос", и многих прельстят. Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть, но это еще не конец: ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам; всё же это – начало болезней.

Мф 10, 17 Мк 13, 9 Лк 21, 12 Ин 15, 20 тогда соблазнятся многие, и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга; и многие лжепророки восстанут, и прельстят многих; и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь; И проповедано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам; и тогда придет конец.

Мк 13, 21 Лк 17, 23 Тогда, если кто скажет вам: вот, здесь Христос, или там, – не верьте. Ибо восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных. ибо, как молния исходит от востока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие Сына Человеческого

Ис 13, 10 Иез 32, 7 Иоил 2, 31 Мф 24, 29 Лк 21, 25 И вдруг, после скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются

Зах 12, 10 Мк 14, 62 Откр 1, тогда явится знамение Сына Человеческого на небе; и тогда восплачутся все племена земные и увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силою и славою великою;

Мк 13, 30–31 Истинно говорю вам: не прейдет род сей, как всё сие будет;

Ис 51, 6 2 Пет 3, 10 небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут.

– Что читаешь, брат мой? – спросил тихий голос.

Рома медленно поднял свои уставшие глаза вверх и уставился ими прямо в нательный крест, немного виднеющийся под густой, полуседой бородой. Смотреть ещё выше сейчас для него было чем-то очень тяжелым. Эту ношу нельзя было сравнить с перелистыванием страницы или же с тяжелыми, болезненными вдохами, которые в последние месяцы он старался делать как можно реже.

– Что простите? – неуверенно и даже с какой-то опаской спросил он высокого, взрослого мужчину, уверенно продолжавшего стоять над ним, с гулким звуком выпуская пар изо рта.

Через пару секунд, когда золотой крест выстрелил отражением от тусклой свечи ему прямо в глаза, он толи от злости, толи от безнадеги, все-таки поднял их на самый предел, выше куда уже никак не мог. Поначалу не получилось сойтись со взглядом отца Михаила, лишь стараясь смотреть куда-то рядом, куда-то туда, где было более спокойно.

– Что это у тебя такое в руках? Ну-ка, можно взглянуть? – всё так же спокойно и с небольшим интересом спросил этот уже давно зрелый священник, который казался единственным теплом в их темном, навсегда лишенном свете, месте.

– Да, конечно, держите, – с небольшим усилием протянул её Рома, даже пытаясь немного привстать, в надежде, что спина не выстрелит снова, так как теперь это было явлением абсолютно нормальным.

– Даа, – протяжно и удивленно сказал отец. – Евангелие от Матфея. Довольно хорошо сохранилась. Честно сказать, не припомню, чтобы раньше ты имел её здесь.

– Это отца Гавриила.

– Тогда всё ясно. Да, помню, как он любил это перечитывать. Что-то его душа находила в этом очень ценное, – с улыбкой на лице проговорил отец, отводя свой интересный взгляд от книги на её нового хозяина.

– Я нашел её в его личных вещах. Как-то всё же решился заглянуть туда. Уж больно было интересно. Думаю, отец Гавриил меня бы простил, – с небольшим грузом вины сказал Рома, протягивая последнюю фразу.

– Конечно, брат. Я думаю, он и хотел, чтобы ты взял её себе. Читай на здоровье! – как-то тихо и неожиданно приятно сказал отче, быстро уходя в темноту и не давая успеть слезам навернуться на глаза, в которых уже были отчетливо видны воспоминания.

В этот редкий момент Рома успел взглянуть ему в лицо. Он с какой-то легкостью переборол себя и легким, спокойным взглядом успел уловить его живые чувства. Ему сразу вспомнилось, как отец Гавриил любил настоятеля и как всегда помогал ему во всем, даже в последние свои дни, молясь больше всего за них обоих.

Все уважали отца Михаила. Этот человек, идущий уже по шестому десятку, всегда казался молодым в душе. Его никогда не покидало ощущение ограниченности времени, которое не было присуще обычному священнику. Для него всегда жизнь текла быстрее, чем для других. Его душа никогда не подавала слабости и чувства смирения с какими бы то ни было жизненными ситуациями. Там, где другой священник оставил бы всё на волю божью, отец Михаил до последнего старался сделать всё сам, но с помощью Господа. За это его и уважали все братья, жившие в монастыре. Все те, кого уже не было в живых.

Рома сидел в своем углу их подземного храма на жестком, давно и полностью продавленном матрасе, укутавшись в грязный и тяжелый шерстяной матрас, надеясь, что хоть так вечная мерзлота не сможет добраться до его больного тела. Сил двигаться, как отец, он в себе найти никак не мог. Даже смотреть порой на то, как тот что-то делает в их подземелье, было тяжело и стыдно.

Уже как пару дней настоятель занимался тем, что реконструировал их выход из под земли наружу. Действительно, эта дыра, что сверху была закрыта небольшим куском металла, а внутри несколькими, почти полностью сгнившими матрасами и чем-то вроде гнилого, деревянного каркаса, никак не вызывающим ощущения безопасности и уверенности в том, что кто-нибудь не спустится к ним туда вниз. Хотя, на самом-то деле, почти никто из живущих здесь, уже особо ничего не боялся. Разве что, сам Рома. В последнее время, в виду его плохого самочувствия, он как-то стал хоть немного переставать думать об этом. Лишь только когда сильный ветер был слышен где-то там, за этими матрасами на потолке, он мог насильно посмотреть туда, что-то представляя и задумываясь. В остальном же, все боялись лишь одного – того самого страшного судилища, ожидаемое каждого. Уже как примерно год такой страх пленил их головы больше, чем когда-либо раньше. Когда к отцу Гавриилу постепенно стала приходить болезнь, он думал об этом, как казалось Роме почти всегда. Даже в разговорах с отцом Михаилом или же с ним самим, всегда ощущалась та самая честность, которая не постигала обычного, здорового человека.

– Брат мой, – вдруг тихо и с полной уверенностью в голосе сказал отец.

– Да, отче.

– Как ты себя чувствуешь? – неожиданно для его послушника спросил он.

– Уже лучше, но вот кости ещё правда ломит. Да и грудь заложена. Как-то странно это…

– Что странно?

– Что лучше не становится, – очень тихо, с глубокой грустью и унынием промолвил Рома.

– Брось ты эти мысли, брат мой, – быстро проговорил отец и быстрым шагом поспешил из своего угла к его почти такой же темнице. – Ты что это такое думаешь? Грешишь, брат мой. Ой, как грешишь, – грустно произнес он. – Ты у Бога то сил просишь? Просишь, чтобы он тебя услышал? Просишь, чтобы он тебе милость дал?

– Прошу, – тяжело сказал тот, в глубине себя как-то неаккуратно пытаясь скрыть все те мысли, что даже сейчас распространялись по нему быстрее любой болезни.

– Больше значит проси! Я за тебя прошу! Каждый день, каждую свободную минутку за тебя молюсь! И ты проси.

– Правда? – удивленно, с каким-то отражением отчаяния в глазах, всё же через «не хочу» спросил он глядя прямо на старца.

– Ну конечно. Ты же брат мой. Я же тебя больше, чем себя люблю. Ты же для меня спасение.

Рома немного застыл в своем взгляде, старательно пряча его где-то рядом с темными стенами за лицом отца Михаила. Он даже не знал, что и ответить? Что можно и вообще, что нужно говорить в таких теплых ситуациях, когда повсюду и даже под шерстяным одеялом присуще место лишь холоду.

– Спасибо отец. Храните тебя Бог!

– Брат, помни, мысли такие – настоящий грех. Ты найди в Евангелие, что у тебя в руках «житие апостола Иоанна». Помнишь, что он говорил?

– Рома ясно посмотрел ему в глаза, конечно же зная те самые строки, о которых идет речь и через силу поднялся всем больным телом и нехарактерно для него обнял стоящее напротив теплое тело.

Отец Михаил не ожидал такого, да и, пожалуй, сам он такого никак не ожидал от себя тоже. Видимо, он уже находился в таком состоянии, когда, как казалось, дьявол захватил большую часть его сомнительных мыслей.

– Помню, отец Михаил. Прекрасно помню, – сказал он, будто из последних сил прижимая единственного оставшегося в живых, священника. – Просто я… устал, отче. Настолько устал, что силы меня покидают лишь только при осознании всего того, что происходит.

– Ну не переживай, брат мой. Бог дал нам силы, чтобы мы жили и чтобы молились. Нужно радоваться этому. Бог дал нам шанс искупить грехи свои. Бог очень милостив к нам. Помни это, брат.

Рома поглядел своим уставшим взглядом на отца Михаила, будто бы открывая ему всего себя и пуская его даже в те темные места своего сердца, смотреть на которые, порой, он сам не всегда решался.

– Спасибо тебе, отец Михаил, – ещё раз повторил он.

– Не стоит, – тихо вымолвил из себя тот, будто бы видя его душу на сквозь, – Бог так милостив, брат мой, что нет греха, который бы он не простил. Помни это.

Настоятель развернулся и пошел в свою сторону темного помещения, немного раздувая легкий запах ладана из кадила, висящего у иконы божьей матери и легко колыша остатки свечей, догоравших после утренней литургии и не давая ему забыть тем самым, где ещё находится?

Рома снова присел в свой, хоть немного уютный угол и насильно, тяжело вздохнув, взял в руки Евангелие. Он смотрел на страницы книги и не видел в них сейчас ничего. Его глаза юудто бы смотрели сквозь неё, видя лишь яркий, во множестве свеч, силуэт настоятеля, который по-видимому, собирался наверх и что-то искал в своих коробках с инструментами.

Он смотрел на него и с внутренней болью вспоминал какие-то моменты их раннего, совместного жития. Ему лезли на ум моменты, когда раньше, ещё в светлое время, отец давал ему лишь самую низкую, как считал он, работу. Тогда, на богослужениях часто приходилось читать заупокойные записки, либо же записки за здравие. Прихожан всегда было столько, что к субботе этих, как считал он, не особо важных бумажек, набиралась целая коробка. Рома вспоминал сейчас, как тогда злился на него почти за всё. Особенно за то, что тот вечно назначал его самым ответственным в этих делах. В храме тогда было достаточно послушников, которые с легкостью могли бы делать это и были бы рады, но не он. Как тогда ему думалось, что это таинство всегда мешало приблизиться к Богу во время Богослужения настолько, насколько хотела его душа.

Сейчас задумываться приходилось лишь на тем, зачем же всё-таки отец делал это? Ведь, он же видел, как его тело страдало? Ведь, он же всё это видел. Чем глубже Рома нырял в омут тех былых и холодных воспоминаний, тем меньше у него оставалось воздуха для настоящего. Сейчас же, после всего того, что произошло, отец Михаил, по его мнению, стал другим. Он стал тем, кем его всегда хотел видеть его послушник. Именно таким добрым, любящим и понимающим.

– Я с вами, подождите – тяжело прокричал Рома куда-то в темную пустоту, где был другой конец их подземелья.

– И зачем тебе это? – тихо, с чувством сожаления спросил отец.

Он даже не понял, как этот больной так быстро дошел до другого конца помещения, ведь обычно, с его хворобой, это заняло бы как минимум минуту.

– Надо, – почти бесчувственно, резким и ясным, характерным для него тоном выразился он.

Тот поглядел именно таким взглядом, какой послушник никогда не любил. Нельзя сказать, что это пронизывало Рому до последних живых нервных клеток или же заставляло всё-таки признаться в настоящей цели. Просто он знал, что глаза настоятеля способы заставить его как минимум раз задуматься над тем, что он делает? Это и был его страх. Страх понимания.

* * *

Поднявшись наверх, тот первым делом попытался сделать пару глубоких вдохов, в надежде на то, что маска сможет пропустить через себя хоть немного свежести, удивив его забитые сыростью легкие. Всё было безуспешно. Чувствовался лишь давно продышавшийся поролон и легкий, никак ещё не приевшийся запах резины.

Внутри пустого и полуразрушенного храма царил холод. Ледяной ветер дул с такой силой, что свист, встречающихся под полуразрушенным куполом ветров, заставлял оборачиваться от легкого испуга. Это было только начало. На выходе из помещения можно было держаться на ногах только благодаря своему настоятелю. Этот крепкий человек держал своего послушника за руку, как своего сына. Только благодаря отцу тот имел не так много страха и куда больше надежды, смотря лишь в сторону, куда они шли. Так этот по-настоящему старый и почти отживший своё необычный, седобородый человек выходил обычно раз в три-четыре дня. Он шел помогать людям, а они ждали его, чтобы помочь ему. Зачастую, в такие тяжелые моменты Рома вспоминал почти ежедневно проговариваемую фразу – что, если бы не он?

В первые месяцы после произошедшего все настоятели, по большей части монахи, проводили своё время лишь в молитвах, думая почти одинаково о всём, что происходит наверху. Тогда же, довольно быстро, запасы пищи начинали заканчиваться. Даже когда уже оставалось совсем немного, большинство из них не особо волновалось за это. Они принимали это как божью учесть. Как то, что должно было случиться. Но, в итоге большинство из них прожили потом ещё целый год и всё благодаря лишь ему. Он был первым, кто выбрался наружу и первым, кто нашел другую жизнь. Для всех тогда это было как большой и свежий глоток воздуха, особенно когда задыхаешься от неизвестной болезни в сыром помещении. В месте, где стоял их храм, когда-то жило небольшое село, примерно в триста человек. Теперь же из них делали это место еле дышащим лишь примерно двадцать.

Шагая по вымерзшей земле, Рома вспоминал, как из домов выходили люди и бежали к ним, становясь на колени. Как умоляли о том, чтобы их исповедовали и причастили. Ему сейчас казалось, что тогда отец Михаил знал всё то, что будет. Что он знал, как люди будут им давать за это хоть какую-то пищу. Он знал.

– Пойдем сначала до Степановых? – не отворачивая лицо от потоков воздуха, донесся спереди его кричащий навстречу погоде голос.

– А что там у них? Вы же недавно к ним ходили. – Так же громко, навстречу ветру, ответил Рома.

– Разве это имеет значение, что я там недавно был? Это означает, что людям не нужна помощь? Пока силы есть, буду всех посещать, с самого начала. Я просто за тебя волнуюсь, брат мой. Ты там как, дойдешь?

От таких слов отца ему становилось одновременно страшно и приятно. Мучительную боль, которую только больше, как огонь, раздувал сильный ветер, гасило глубокое и приятное чувство искренней доброты. Ведь теперь уже нельзя было надеяться на то, что кто-то даст им хотя бы ложку какой-нибудь еды или хотя бы чистой воды. За всё время, что царил полумрак, всё только ухудшалось. С каждым месяцем в домах отцу открывало всё меньше выживших, а те, кто решались, только больше отдавали в ответ лишь приятные слова благодарности. Поначалу было непросто видеть его, приходящего после очередной вылазки, в которой как обычно бывало, обнаруживались новые усопшие. Он не был из тех смелых братьев, кто выходя наружу и стуча в дверь уходил после долгого и безответного молчания. Этот седобородый мужичок выламывал её, ещё больше удивляя своих братьев, отпевая всех так, как считал нужным.

Степановых Рома особо не любил. Их семья была самым настоящим олицетворением чистейшей, как слеза ребенка греховной жизни, которые как и другие решились застраховать себя на случай всё-таки существования хоть какой-либо жизни после их ада и как считавших, имеющих забронированные четыре места где-то в более светлом и теплом мире.

Сегодня они открыли им не с первого раза. Даже через сильные порывы ветра, было слышно, как где-то в подвале летит кухонная утварь, дополняющаяся, конечно же, самыми банальными матами и бытовыми шлепками по телу. Рома в какой-то момент решил намекнуть отцу, что может быть в следующий раз, но не успел. Тот ударил по двери с такой силой, что весь шум внутри резко прекратился. Первую минуту не было слышно ничего. Казалось, будто так и было или может тем самым он помог им. Так, через дверь, нести божью благодать мог не каждый.

– Отец Михаил. Открывайте, – резко сказал он. – Думаете, что вас никто не услышал? – грубым и куда более громким, но в тоже время абсолютно не злым голосом вытянуло его тяжелодышащее тело.

Где-то там, почти сразу, послышались чьи-то шаркающие шаги. Было ясно, что их знатно напугали. Такой испуг был в настоящее время нормой. Они знали, чего бояться.

После поворота нескольких скрипучих замков и примерно пары минут ожидания дверь всё же открылась и в щель Роме сразу стали отчетливо видны знакомые до жути грубые, женские глаза.

– Отец Михаил, здравствуйте, – открыв шире дверь, проговорила стоящая на пороге уставшая, сильно потрепанная женщина. – Ой, и Ро… отец Роман. Как хорошо, что вы здесь. Я вас очень рада видеть, – ловко и довольно сомнительно проговорила она, пытаясь привести свой вид в небольшой порядок. – Вы что-то хотели?

Такой вопрос для Ромы стал бы полностью тупиковым, если бы он был один. Действительно, когда ещё некоторое время назад к тебе в дом стучался бы священник, то это вызывало как минимум удивление и точно не восторг. В голове сразу бы были мысли, похожие на те самые, возникающие по прибытию полицейского в штатском, который показывает тебе свою корочку уголовного розыска и делает такое лицо, что радость от неожиданного гостя сразу меняет свой курс.

– Да ничего особенного, Валерия. Услышал просто у вас тут крики, да и подумал, что может быть помочь вам нужно, если уж сами не можете что-то исправить.

– Нет, нет. У нас всё хорошо, отец Михаил. Это Эдик как всегда, наделает делов, а потом за ним всё переделывай.

– Не нравится что-то, тогда и переделывай сама! Не хер мне тут указывать! – Донесся довольно грубый, отчаянный и немного хриплый голос из подвала.

– Сиди там и не возникай! А то опять получишь! Раскомандывался тут! Командир кислых щей, бл… – Резко ответила хозяйка дома, остановив себя в нужный момент.

Зачем же так грубо? – довольно спокойно и без какого-либо напряга проговорил настоятель, – вы же такая красивая и добрая женщина и у вас такая хорошая семья, а вы только всё портите этими руганьями.

– Я не порчу, отец Михаил. Это всё он, Эдик. Покоя не дает мне, – резко ответила она, будто бы пытаясь мгновенно оправдаться.

– Знаете, даже не важно, кто из вас кому не дает покоя? Важно, что покоя от этого нет ни у кого из вас и даже у меня.

Никогда ещё слова отца Михаила не могли не заставить человека задуматься хоть на самую малость. Его обычные и простые до предела слова всегда имели необычно большой вес, а чистейшей доброты глаза дополняли, заставляя человека сразу же одуматься. Так же и было с этой женщиной. Первые несколько секунд она стояла в оцепенении, не зная, что и сказать, будто бы делая вид, что не понимает, о чем говорит отец, но потом, опуская свою голову ниже, всё стало ясно. Она уже не была такой смелой и отчаянной. Даже на следующий вопрос мужа- кто там пришел, она уже не отвечала.

Отец тоже какое-то время молчал, ничего не говоря ей вдобавок. Потом немного улыбнулся и на его лице будто бы что-то ожило. Что-то такое, чего, казалось, не хватало в этой семье с самого начала.

– А вы любите его? – вдруг спросил её он.

– Что? – абсолютно не ожидав такого вопроса, переспросила оцепеневшая женщина. – Да, конечно люблю, – без каких-либо сожалений вдруг вытянулось из её рта.

– Так зачем же соритесь?

– Так получилось, отец Михаил. Ну, просто так бывает.

– Да нет, голубушка. Так не бывает. Ты если мужа любишь своего, ты же его понимать тогда должна и прислушиваться. Он же тоже человек, как и ты и тоже может уставать. Даже если он и виноват в чем-то, то зачем же сору такую устраивать? Разве выйдет из этого что-то хорошее?

Она стояла сейчас, будто школьница, которую отчитывают за плохое поведение и недостаточную успеваемость. Было видно, как ей неудобно и как та яростная, красная хозяйка очага уже полностью меняла свой вид.

– Да мы же поругаемся и потом снова жить нормально начинаем, – как-то через полуоткрытый рот, с трудом промолвила она.

– Не уверен я, Валерия, что нормально. Ссоры ведь ваши – простое, житейское дело, – тепло сказал отец Михаил, гладя женщину по её растрепавшимся волосам. – Но те, кто живет нормально, из этих ссор делает выводы и больше не такие же грабли не наступает. Ты попробуй, дорогая, не ругаться с любимым. Попробуй, попробуй. Он тебя злит, из себя выводит, а ты попытайся покой найти. Вот тогда поймешь, что такое нормально и он задумается, когда увидит в тебе настоящую женщину. Ты и о детях то своих подумай. Как они с этим живут, видя это постоянно? Они так же ведь могут потом во взрослой жизни страдать. И будешь ты себя винить всю старость за то, что им такое показывала.

Неподвижное тело стояло, по всей видимости то и дело желая пустить капли слёз, которые уже давно почти пересохли. По телу шли судороги, непонятно, толи от холода, толи от волнения, но было ясно точно, что оно слышит всё, что говорится.

– Лера, кто там? – снова прокричал хрипящий голос и из подвала вдруг вылезла лысая голова её мужа, резко водящая глазами по всему коридору и не знавшая, что дальше делать и говорить?

Муж её к церкви относился примерно так же, как и когда-то к радиации, царившей теперь вокруг. Первое время, он ходил по оставленным домам, собирая там всякие вещи а потом, когда проходили путники, продавал их или же обменивал на еду. Сейчас нельзя сказать, что это плохо или неправильно, но то, что он постоянно делал это без какой-либо защиты, было точно не очень хорошо. Самым первым следом этой дряни были опухоли на его лице и руках, моментально бросавшиеся на вид.

– Надеюсь, вы меня услышали, – сказал отец Михаил и уже собирался уходить.

– А что же мне тогда ещё делать, если опять такое будет? Просто молчать что-ли? – спросила она, словно оказавшись зажатой со всех сторон чем-то опасным и страшным.

– Молится, – сказал отец. – Бог милостив. Обязательно вас услышит. И я за вас буду молиться.

Теперь эти двое уходили дальше, снова сопротивляясь сильному, порывистому ветру. Для Ромы, конечно, такие ситуации сейчас уже не были чем-то важным и стоящим. Для него это, во-первых, было потраченной энергией, которую нужно было чем-то восполнять, а во вторых, усугублением своей болезни. Наставлять на путь истинный тех, кто даже не пускает его за порог, было чем-то, как минимум, не очень толковым, как приходилось думать ему. Он уже представлял то, как если бы они ходили сегодня так несколько часов. Скорее всего, это был бы его последний выход на поверхность. Лишь отец, держащий за руку и тянущий за собой, не давал полностью сдаться и разочароваться во всем. Думалось, что раз для него это важно, значит и для Ромы тоже, ведь это истинная помощь людям. Та помощь, что и делал господь, не желая иметь что-либо в ответ. Он порой думал, что если и остался в мире бескорыстный человек, то только один и сейчас он был рядом с ним.

– Подождите! Стойте! – кричала та женщина, идя быстрым шагом на них через холодный ветер с банкой каких-то консервов. – Вот, возьмите. Спасибо вам, сказала она и так же быстро побежала обратно к дому.

Отец Михаил мертво стоял с этой банкой в руках, будто бы парализованный движением её руки. В его открытый рот залетали небольшие снежинки, а раскрывшиеся глаза ничуть не показывали свой страх резкой погоде.

Рома был так рад, в особенности за него. Ему казалось, что он сам ещё никогда не ощущал такого мимолетного тепла, даже когда тело пробирает озноб и холодный воздух не может так просто зайти в легкие.

– А ты боялся, что ничего не получим.

– Что…? Я? – никак не ожидая такого от отца, спросил Рома.

Для него это казалось чем-то схожим с тем, если бы его поймали за чем-то постыдным. За чем-то таким, от чего, попавшись, хочется спрятаться куда подальше. Он не знал, что и ответить.

– Ты же так волновался, брат, что останемся без пищи.

– Я не то чтобы волновался, отче, просто у меня сейчас такие ощущения, знаете, когда каждый день, как последний и не понимаю я, чему уже радоваться, а чему волноваться?

– Вот именно, брат мой, живи так, будто бы это твой последний день. Успей сделать всё. Господь, ведь, неспроста дает тебе силы жить. Он хочет, чтобы ты ещё что-то сделал. За пустое чтение Евангелие, моя душа, искупиться будет не просто. – Немного тяжело и с каким-то будто бы грузом ответственности и полного понимания произнес тот свои слова.

Рома молчал. Сейчас, видимо, наступил тот самый момент, когда подбирать какие-либо ещё слова в своё оправдание являлось, по меньшей мере, неуместным. Внутри было лишь полное осознание всего того, что делает и что говорит отец?

– Они же тоже люди, брат мой, – поставил жирную и весьма заметную точку седобородый мужчина, не давая ни малейшего шанса хоть как-то переделать её в запятую или, быть может, в двоеточие.

Они брели вдоль той же улицы, почти не оглядываясь вокруг. Роме теперь казалось, что ветер лишь усиливался. Держать руку отца Михаила с каждым шагом становилось только тяжелее, а он ещё, как казалось, только ускорял свой шаг. Они наступали на серый снег, который теперь заметно отличался от того, что мог лежать год назад. Из него теперь невозможно было слепить снеговика или же сгрести в одну кучу, надеясь, что он там так и останется лежать до прихода весны. Это серое вещество, витающее в воздухе, чем-то напоминало маленькие конфетти, которые обычно вылетают из хлопушки. В метель всё вокруг было усеяно этими маленькими, грязными хлопьями, которые перемещались с огромной скоростью, легко режа и без того слабые глаза либо же разъедая легкие до летального исхода. Но самое грустное было то, что этот снег теперь больше не таял.

От этой участи погибли несколько настоятелей храма. Первый, отец Илья, пошел куда-то, по стопам тогда ещё первопроходца отца Михаила, наверх, и пропал. Через несколько дней они нашли его лежащим на крыльце одного из домов, держащимся своими уже окоченелыми руками за шею. Другой, отец Тимофей, постиг, скорее всего, ту же учесть, но только его так и не нашли. Они, двое, были первыми после отца, кто решился вылезти наружу и попытаться узнать, что же на самом деле такое творится в мире. Они были первыми, кто дал всем понять об опасности, поджидавшей их там, наверху. В какой-то степени, они были их спасителями, дав уроки, ценою в жизнь.

Сейчас, когда этот снег бил Роме в побитые, защитные очки, он первым делом почему-то вспоминал именно их. Скорее всего, страх всего окружающего напоминал о своем существовании, даже имея на себе самое малое, что было особенно необходимо.

Через несколько минут они уже были на пороге того самого дома, что так волновал его. Это было единственное живое место, где Ромино безразличие временно уносил ветер, а волнение накалялось на столько, что никакой холод не мог не то чтобы унести, но даже охладить.

Отец Михаил довольно странно, с какой-то тайной улыбкой, посмотрел на него и сказал:

– Ну что, сам позовешь, или всё же мне?

Тот резко заволновался на даже таком простом вопросе и помычав несколько секунд дал ему понять, что нужно делать?

Настоятель сделал несколько стуков в дверь и замер в ожидании ответа вместе со своим братом. Буквально через минуту, без каких-либо вопросов дверь открылась и где-то там, внизу, стояла маленькая девочка, в глазах которой было что-то очень ценное.

– Аленушка, здравствуй, – сказал ей тот самый, старый седой мужчина, присев на колено и взяв её за руку.

После того, как тот поцеловал её крохотную ручку, она, будто бы прячась, прыгнула в его теплую грудь. Уткнувшись туда её маленькое тельце моментально спряталось за черной, густой и длинной бородой и судя по всему, она не очень то и хотела от туда выбираться.

– У тебя всё хорошо, моё солнышко?

– Да, – тихим и довольно боязным голосом просопела она.

– Тогда чего же ты так боишься?

Девочка ничего не отвечала, только больше упираясь в его грудь.

– Ну что ж, давай тогда зайдем в гости к твоим родителям, проведаем их так сказать, – сказал он, взяв её на руки и пошагав прямиком в дом.

Рома шел за отцом с небольшим волнением и чувством неуверенности в своих действиях. На какой-то момент в его голове неоднократно промелькнула мысль о том, нужен ли он на самом деле здесь? Все его сомнения имели весомую причину, открыто скрывавшуюся на шарахающихся по стенам глазах.

– Здравствуй, Марта, – радостно проговорил вперереди идущий, красивой, стройной девушке, чуть меньше тридцати, которая шла им навстречу и пыталась поймать свою дочку прямо на лестнице в подвал.

– Здравствуйте, отец Михаил. Рома? И ты здесь, ну привет, – почти шепотом пробурчала она это себе под нос.

Тот резко переглянулся с ней взглядом и сразу же убрал два своих открытых секрета куда подальше, куда-то в сторону заброшенной наверху кухни.

Спустившись вниз, из другой комнаты к ним сразу же вышел её муж, чтобы просто молча покивать им двоих головой. Для Ромы, появление этого человека не вызывало никакой реакции. Он словно не существовал для него, ну или хотя бы пытался не существовать.

– Как ваши дела? Лера как-то странно напугана. У вас тут всё в порядке?

– Да, – резко ответила Марта, словно бы отвечая «так точно» у себя в голове. – У нас всё хорошо.

Она произносила это, стараясь не пересекаться взглядом с отцом Михаилом. Её голос говорил это, словно зная, что сзади в её владельца целится заряженный автомат, способный выстрелить ровно после того, как входная дверь вновь захлопнется и эти двое бесследно уйдут.

– Ну ладно, – сказал отец. – А дети? Чего дети то такие испуганные?

– Погоды, наверное, боятся, – произнесла Марта, – Вы же сами видите, что там происходит.

– Ну да, – неожиданно произнес тот, будто бы смиряясь с этой очевидной ложью.

– Ну ладно, дорогая, мы пойдем тогда, раз у вас здесь всё хорошо, – сказал отче и неожиданно для всех развернулся в сторону лестницы, собираясь уходить.

– Подождите, – почти тут же произнесла она. – Не могли бы вы Тасеньке нашей помочь. Она болеет… Уже третий день.

– Да, конечно, – произнес отец и сразу же направился вперед всех. – Где она у вас тут?

Таисия была младшей дочерью Марты, которая появилась на свет уже после того, что произошло. Для большинства людей, такие события теперь были чем-то невероятным, как казалось Роме, но только не для её мужа. Этот поросенок, на которого он и смотреть не мог, лишь сидел у ржавого камина, разглядывая в своих руках уже до смерти затрепанный журнал «Playboy», который он, видимо, достал где-то в заброшенных домах. У него абсолютно не было никакой реакции на отца а уж тем более на Рому. У него даже не было никакой реакции на Марту. С сожалением приходилось представлять, как он относится к детям и знать, как относится к ней.

Рома не пошел за отцом Михаилом и остался стоять возле лестницы, недовольно прожигая взглядом этого мужичка. Смотря на него, он больше всего думал о боге и о смирении. Его нутро пыталось успокоить себя тем, что господь всё видит и все получат по праву, в особенности этот человек, но даже в таких мыслях его моментами покоряло угнетение совести за всё прошлое, что он не смог совершить и за будущее, которое предстояло терпеть Марте и её детям.

Отец Михаил примерно через пару минут уже выходил из соседней комнаты и было ясно, что пора уходить. Марта, шедшая сзади, теперь выглядела чуточку лучше. Её глаза не были такими потерянными, а улыбка имела хоть небольшую истину. Она ещё раз поблагодарила их за то, что они пришли и теперь, поймав этот диковинный лучик добра, легко смотрела на Рому, говоря ему – «до встречи», заставляя этого молчуна немного краснеть.

Они шли с отцом Михаилом обратно в монастырь, так как уже наступала ночь. Тот планировал сегодня посетить ещё несколько семей, но из-за погоды это было бы теперь довольно рискованно. Рома даже был где-то в глубине даже рад этому. Это было его настоящее, ощущаемое спасение.

Обратно они шагали быстрее, чтобы не обморозить свои конечности. Через несколько десятков минут после того, как исчезал последний луч солнца, добирающийся сквозь серое небо, обычно наступала такая мерзлота, что руки переставали быть даже просто холодными уже через пять, шесть глубоких, тяжелых вдохов. Это был страшный холод.

Когда наступило всё это, люди забыли, что есть солнце, что такое простой дождь и что значит лето? Небо стало вечно серым со своими густо нависшими облаками, давая солнцу пробиваться лишь иногда и всего на несколько часов. Остальное же время был либо вечер, либо ночь. Холода со своими северными ветрами сумели воцарить на земле, словно гигантское, размером с материк, нашествие саранчи. Они были даже чем-то хуже, ведь саранча ещё никогда не могла добраться до солнца, убивая и его. Но самым страшным, что удалось обнаружить только спустя примерно полгода – повышенный уровень радиации. В некоторых местах приборы показывали не просто максимум, а что-то гораздо больше. Сломанных дозиметров у них в подземелье было примерно столько же, сколько и сломанных радиовещателей.

– И чего ты промолчал? – неожиданно спросил отец Рому.

Для него это был уже второй неожиданный вопрос за сегодня, который вводил его во всё тоже полное небытие. Но на этот раз он и не сразу понял, что тот имеет в виду на самом деле, ну или попытался не понять.

– Вы о чем, отче?

– О том самом, брат мой, – немного тише и повернув голову против ветра, чтобы ему было легче услышать, проговорил он. – Думаешь, я не знаю ничего?

К счастью, Ромино недоумение скрывал сейчас сильный ветер и серый снег. Хоть сейчас такая погода могла принести что-то полезное для него. Первые несколько секунд он молчал. В его тишине, очевидно, было понятно, что он уже сообразил, о чем идет речь, но никак не хотел в это верить.

– Я надеялся, что ты поговоришь с её мужем. Что, может быть, попытаешься его хоть немного переубедить в этой жизни. Хотя бы ради детей.

Уже не имело смысла прикидываться дураком и как-то увиливать от разговора, находясь в плену сразу двух стихий: отца и погоды.

– Он вызывает у меня такое отвращение, что я даже смотреть на него нормально не могу.

– Ясно, – тихо проговорил отец Михаил. – Но всё-таки нужно было попробовать.

Рома лишь немного приспустил итак уже опущенную голову и старался лишь идти дальше. Старался не думать обо всём, что итак не давало ему покоя на протяжении, наверное, всей жизни в этом монастыре.

Слово – Марта, для него было не простым звуком. Это имя обычно вызывало у него смешанные чувства витающих, одновременно в пустоте, страха и любви. Рома увидел её почти сразу же, как только приехал служить в этот монастырь. Тогда ещё, она часто стояла на утренних богослужениях по выходным, видимо, имея в голове хоть какие-то спорные мысли на счет всего. Ему, мягко сказать, нравилось, когда она была в храме. Он испытывал хотя бы малейшее чувство полезности и отдачи. Любил помогать ей, оставаясь после службы и беседуя с ней по несколько часов. Казалось, мог тогда помочь ей всем, в чем она нуждалась: когда была нужна помощь с университетом, с выбором работы и даже с принятием семейной жизни. Её последняя просьба была для него, конечно, самой тяжкой. Когда человек просит у тебя совета о том, как полюбить того, кого не любишь, сразу кажется, что ты тащишь его вместе с собой в ад. А самое страшное, что этого человека, на самом деле, любишь ты. Да, для него это было большой и тяжелой ношей.

Марта случайно вышла замуж за парня из соседнего поселка. Так же обычно-случайно, как и происходило большинство браков в таких местах. Ему уже поздно было разбрасываться советами и пожеланиями в адрес её родителей и её самой. Да и такие вещи не особо приветствовались, даже если и несли в себе хоть какую-то каплю мудрости и сожаления. Для начинающего священника, почти всё осознанное время несущего в себе мечту создания настоящей семьи, эта новость была, кажется, самым больным за весь его молодой, жизненный путь.

Он страдал. Порой вспоминал, как тогда стоял на перепутье дорог, уходящих абсолютно по разные полюса, которые, по сути своей не имели ничего общего. Теперь же, застыв перед началом, как казалось, оставшегося, единственно верного пути, внутри него возникало только больше сомнений. Сейчас он не был полностью уверен, что этот путь именно тот. Новый мир, а точнее, остаток старого, показал ему себя настоящего. Вечный страх, слабое здоровье и нежелание меняться: это лишь малое, что Рома лично смог понять, покопавшись в себе внутри сырой и мрачной пустоты свободного времени. Порой даже спрашивал себя – а действительно ли он был бы лучше того существа, что сидел перед ним несколько десятков минут назад на диване, абсолютно пусто смотря на всё происходящее. Может быть, он и сам был бы таким. Может, ему так же приходилось бы терпеть всё то, что вечно происходит внутри семьи. Вдобавок к этому, он сам даже не был настолько здоров, как тот боров. Такие сомнения лишь только учащались в голове, иногда даже обгоняя по скорости бешеный пульс, последнее время спонтанно дающий напомнить о том, что болезнь никуда не ушла и не особо желает уходить.

* * *

Они уже подбегали к храму, как приход холода начинал заметно ощущаться, оживляя дрожь по всему телу. Ромины ноги понемногу отмирали, немея как раз в области стоп, чем доставляли ему самую тяжелую муку. Если бы это произошло где-нибудь подальше, то вероятность того, что он дошел бы сам, была почти нулевая.

Проход в их убежище находился возле иконостаса, прямо перед маленькой, неприметной дверью, преграждавшей алтарь от самого зала. На бетонном полу лежал не очень выделяющийся, но довольно тяжелый кусок ржавого железа, покрытый серой пылью, по их мнению, не вызывающий особо вида, но в тоже время защищающий их от всего, что только можно было представить. Отодвинуть его в одиночку мог только отец Михаил. Может быть, он на это и рассчитывал, когда непонятно как тащил его на это место, чтобы никакой случайный путник-одиночка не смог подвинуть это даже на сантиметр. Весила такая махина килограмм сто пятьдесят и размером была примерно два на два метра. Рядом, в том же углу храма настоятель прятал небольшое подобие почти полностью поглоданного коррозией лома, чтобы легче можно было пытаться отодвигать этот лист. С его нижней стороны была приварена небольшая ручка, дающая, с помощью какой-нибудь опоры, положить эту громадину обратно.

Они спускались вниз, обратно в храм, спокойно и немного расслабляюще вдыхая легкое тепло и запах ладана. Такая жизнь теперь была достаточно диковинной вещью, иметь которую могли лишь они вдвоем. В центре, рядом с теперь уже вечной «иконой дня», стояла достаточно объемная, ещё советская, чугунная печь, труба которой выходила за заднюю часть верхнего храма. Подземелье было довольно небольшим, что давало больше шансов не умереть ночью от холода. Некоторые части выжившего иконостаса они сумели перетащить вниз, закрепив их насколько возможно. Алтарь, конечно, присутствовал, но только теперь не такой, что был когда-то наверху. Это была маленькая, огороженная кирпичами комнатка, размером несколько квадратных метров, находится в которой, мог лишь один человек и им всегда был отец Михаил.

Само подземелье, а точнее подземный храм, ещё до всего этого особо не использовался, разве что вроде как лет сто назад. За всё то время, что он был законсервирован, в нём завелась плесень и даже что-то похуже. Полы здесь были земляные, а стены отдавали таким мрачным холодом, что у Ромы первое время сводило даже зубы. Поначалу было даже не понятно, в каком месте безопасней, внизу или всё же наверху? Протапливать и обживать это «убежище» пришлось довольно долго. На тот момент, Роме казалось, что это самое худшее время, которое могло бы случиться с ним, но тогда он ещё не знал, как будет мир жить дальше?

Спали обычно все ближе к печи, но он никогда особо не ютился в том месте. Ему всегда хотелось большего уединения, даже если это стоило ему здоровья. С самого начала, когда они перебрались сюда, он без вопросов занял тихое и страшноватое место в одном из дальних уголков подземного храма, полностью скрывшись почти на пол года в тени от каких-либо глаз.

В печи обычно медленно тлели несколько поленьев, давая небольшое тепло внутрь их храма. Как бы холодно здесь не было, топить печь на полную не разрешалось никогда. И не из-за того, что возможно было угореть, а из-за людей, которые смогли бы сверху заметить дым. Могло быть не очень хорошо, если кто-то увидел бы это, особенно не из местных. Тогда, скорее всего, этим безобидным и безоружным служителям пришлось бы в лучшем случае покинуть их пристанище, ну а в худшем остаться здесь навсегда. Хотя теперь уже было неизвестно, что могло бы быть хуже?

Отец Михаил обычно спал ближе к выходу, дабы слышать возможные шаги сверху, которые в последнее время не бывали редкостью. Обычно, это проходили эти самые не местные, шедшие вероятно, куда-то на юг. Церковь стояла на небольшом холме, из-за чего её почерневшие, золотые купала зачастую бросались в глаза всем, кто оказывался рядом случайно, находясь даже в нескольких километрах от самого поселка. Никогда они не встречались с этими людьми. Отец вечно что-то чувствовал в тех, кто сверху, даже имея среди всех самое доброе и заботливое сердце. Он никогда не хотел выйти к ним наверх, чтобы хоть узнать о том, что происходит в мире или может быть даже как-то помочь. Конечно, старец хотел знать, как и все, но прекрасно понимал, в какую цену могут вылиться им всем эти вопросы?

Никто из выживших ближайших окрестностей не знал об условиях и даже местах, в которых живут эти, теперь уже, оставшиеся лишь вдвоем, священнослужители. Таких вопросов обычно им никогда не ставили, а даже если и заходил разговор, то отец Михаил был на такие моменты знатным мастером. Перевести в шутку или же сделать вид, что не расслышал, было для него таким же легким делом, как и для обычного священника покреститься.

Его вечная предосторожность в последнее время всё же, как ни как, немного выводила Рому из себя. Просидев под землей чуть больше года, его терпение на ожидание чего-то нового и хорошего подходило к какой-то непонятной кипящей грани. Он не мог жить так, как жили его ныне почившие братья. Их смирение никак не могло в полную силу заразить его, как и заразить в выборе пути. Правда, в последнее время, этот путь становился перед его глазами всё чаще. Порой, он даже просыпался, считая, что уже монах и это не был тот самый страшный сон, что обычно мог являться раньше. Теперь же, это было какое-то внутренне смирение и понимание всего того, что произошло и скорее всего, будет происходить дальше.

Монашеский путь Рома желал выбрать ещё давно, когда учился в духовной семинарии. Ему никогда не было по душе всё то, что называлось обычной жизнью, даже простого священника. Какой-то паззл, оставшийся для того, чтобы собрать главную часть картины, как считал он, находился именно здесь, на этом пути. Причин этому выбору было несколько. Невезение в истинной любви было, пожалуй, первым серьезным шагом для того, чтобы начать задумываться об этом. Ему никогда не везло с девушками, начиная ещё с юных, школьных лет. Вечное чувство одиночества, которое преследовало его, даже находясь в толпе друзей либо же со слабым полом, не давало ему покоя никогда. Учась в духовной семинарии, он неожиданно для себя самого познакомился с одной очень интересной и необычной черноволосой продавщицей в антикварной лавке, из-за которой чуть даже не ушел из духовенства. Тогда казалось, что это именно та, которую он искал. Она была очень интеллигентной, вечно спокойной и немного резкой в выражении своих мыслей девушкой. Была той самой, которую он полюбил уже через несколько минут простого, несвязанного и сильно постыдного общения. Но, как оказалось после, полюбил лишь на время. Всё шло словно по лекалу, кривизна которого в какой-то момент выводила во всё то же одиночество.

По приезду в этот монастырь, после тех неудачных жизненных шагов, он уже был почти готов, что когда-то ему придется сделать то самое. Тогда он стал делать именно те шаги, за которые не было стыдно и относился к этому с большой радостью и ответственностью, пока не встретил Марту. Она была очередным человеком, способным перевернуть его ещё не застывшие и юные взгляды на жизнь. Правда, на этот раз всё казалось намного серьезнее. Она была той особенной, к которой он не остывал никогда. Милая, скромная и немного неаккуратная, деревенская девчонка, которая смогла заставить его снова найти свои самые тайные, как уже казалось, спрятанные в большой и старый, опечатанный архив, желания и подарить ключи к нужным и правильным шагам.

Даже тогда, после всего, что с ней случилось, она смотрела на него всё так же. Её взгляд к Роме был гораздо теплее, нежели к тому монстру, с которым она стала жить. Тогда он думал, что это самое тяжкое, видеть, как ей больно и принимать эту боль, как свою, порой даже больше. Вот именно тогда-то, наконец, и остался для него соседний путь.

* * *

Пщщ-щщщщ-щщщ, – прозвучал знакомый его ушам ежедневный шум.

Резкие и прерывистые радиосигналы немного взбудоражили полузасыпающего Рому и дали ему понять, что наверху уже 6 вечера. Хотя, теперь это мало что давало, но только так они всё ещё могли вспоминать о той жизни, что ещё некоторое время назад казалась для них обычной штукой.

Отец Михаил настраивал радиочастоту на приемнике. Ту единственную, которая, по мнению вещателя, теперь существовала на территории «Российской федерации». Обычно, на это уходило не менее десяти минут, так как в последние дни из-за плохой погоды волны просто не доходили до них. Бывало и так, что радио пропадало на несколько недель, даже при умеренном спокойствии наверху и без каких-либо объяснений в какой-то день снова приходило в норму. Рома вспоминал, как большинство жителей, слушавших радио, находились в бешенстве из-за потери сигналов на какой-то большой промежуток. За таких людей порой становилось немного страшно и печально, ведь они уже просто не могли существовать без этого проклятого радиоголоса, вечно отдающего его ушам каким-то страхом и унынием, даже если его слова должны были нести хотя бы маленькую частицу радости, которая была крайне редко. Иногда вспоминалось, как они заходили к одной пожилой женщине, в такой период радиомолчания, которую часто, почти до её кончины, причащал отец. Она громила весь свой небольшой, подземный дом, больше напоминающий погреб для банок, постоянно обвиняя при этом кого-то из «наших врагов». Да, так и было. Теперь, когда что-то нехорошее происходило в жизни людей, можно было смело винить запад или восток. И становилось даже не важно, в чем дело? Главное, что для всех существовало единое правило – не самих себя.

Пщщщщ, щщщщ, щщщ – снова прерывистые, пропадающие сигналы доносились до их подземелья, но теперь уже как-то менее шумно.

Гимн России неожиданно и довольно четко заиграл на пойманной частоте.

О, значит, работает, – прозвучал голос настоятеля.

Гимн был неотъемлемой частью начала радиовещания. По нему можно было сразу понять, что ты попал именно туда.

– Добрый вечер, в эфире «Вечернее время» и с вами снова я, Лев Зильбербах. Сегодня мы расскажем вам о главных событиях дня. Будем вместе разбираться в этих происшествиях, чтобы понять, что они значат для нас с вами?

Сегодня ночью, на северо-западе России, нашими военными комплексами были уничтожены четыре американских истребителя, планирующих совершить разведывательную операцию, пролетая над территорией нашей с вами страны. По некоторым данным, несколько часов назад из ещё пока уцелевшей части центрального разведывательного комплекса (ЦРУ), произошла утечка информации. В раскрывшемся документе сообщается о ранее готовящейся спец. операции по разведыванию нынешней обстановки на территории нашего государства. Федеральная служба безопасности Российской федерации сообщает о том, что данная спецоперация была с легкостью прервана, чем обуславливает и неоднократно подтверждает мощь военного потенциала нашей страны.

Так же, сегодня утром, в кировской области, в самом городе Киров, была полностью ликвидирована группа иностранных агентов, планирующая заниматься захватом территорий и вербовкой людей в данной области. По подсчетам спец. служб, состав группировки насчитывает не менее трех тысяч иностранных агентов, предположительно западного происхождения. Дальнейшие действия по нормализации жизни в данной области не уточняются. По состоянию на сегодня, всем выжившим людям, находящимся в ближайших районах, просим вас обходить данную область во избежание непредвиденных ситуаций. Как всегда, ежедневно, в 18–10 я повторяю для всех граждан Российской Федерации: все, кто нуждается в помощи государства, все кто хоть как-то пострадал от временных событий настоящего времени, просим вас незамедлительно прибыть в данные координаты: Юго-Западная часть Владимирской области, недалеко от города Владимир, 55.6062866, 23.66374988.

Во второй части программы мы продолжим рассказывать вам о других важных событиях сегодняшнего дня. Оставайтесь с нами. Не отключайтесь. Вы слушаете радио «РФ», а я с вами прощаясь. Лев Зильбербах. До скорого.

Рома лежал на своих слегка теплых матрасах и без особо энтузиазма и надежды на какую-то другую жизнь краем уха воспринимал этот однотонный голос. Казалось, что если по радио предлагают помощь, то почему бы на самом деле не воспользоваться ею, но на самом деле, всё очевидно было не так просто.

Отец Михаил, специалист во всех делах, ещё с самого начала тихо, почти шепотом, чтобы никому не навязывать свое мнение, утверждал, что это ложь. Он никогда не удивлялся тому, что говорила это коробка. На его лице обычно не было сильных эмоций, будь то радости или сопереживания чему-то услышанному. Он лишь сидел, сложа руки на своей груди и закрыв глаза, вечно о чем-то думал в эти получасовые моменты. Даже когда все братья радовались чему-то переданному или грустили, он всё так же сидел в одной позе, умиротворенно, будто бы претворяясь, что ничего не слышит.

Действительно, верить всему тому, что вещала эта непонятная, шипящая машина, было не очень верно. Рома, за пару месяцев прослушивания радио, для себя уяснил точно, что этот канал вещает в большинстве своем лишь о двух вещах: о том, что в России есть проблемы, которые принес запад и о том, куда можно прийти всем тем, кто вроде как почувствовал на себе эти временные проблемы. Это было довольно необычно. Никогда не делались заключения и не произносились реальные факты того, что на самом деле происходит, а так называемые «координаты спасения» всегда были разными, так как все они обычно раньше были выписаны им в дряхлый и почти черный листок.

Слыша теперь уже на заднем фоне слова ведущего передачи про какие-то вечные льготы и субсидии от государства, Рома думал абсолютно о другом. В голове как по расписанию ежедневно вертелись какие-нибудь вопросы. Сегодня его мозг наводил на одну из самых затертых тем о том, как получилось, что всё вокруг в одночасье стало необитаемым? Что могло произойти, чтобы все они, жившие здесь, так и не смогли наладить связь со своими другими братьями, даже из соседних, близлежащих мест больше года? И конечно же главный вопрос-за что люди умирают? Теперь всё это не имело никакого точного ответа, даже по единственно-жившему радиоканалу. Помимо серых облаков на земле воцарилась какая-то тайна, прозрака в которой не было и близко.

В какой-то момент, когда слова стали мешаться с шипениями отец Михаил выключил приемник и несильно швырнул его по полу в сторону. Обычно, это не было похоже на него настоящего. Он никогда никого не прерывал, давая любому полную свободу высказать то, что он желает, даже если это и был радиоприемник, который за последние несколько месяцев ему приходилось реанимировать неоднократно. По его лицу было ясно, как он тоже устал от всей этой неразберихи, понемногу ведущей их обоих всё больше в уныние.

– Извини, может быть ты слушал? – спонтанно и неожиданно спросил он Рому.

Тот сначала немного растерялся, пытаясь контролировать всё то, что смогло бы как всегда вскипятить его вечно замершую голову, которая лишь после каждого эфира обычно наслаждалась холодом подземелья и к ночи снова полностью остывала, начиная мерзнуть по-настоящему. Он стеснялся сказать что-то нелепое или смешное, боясь как-то обидеть отца.

– Нет нет, отче. Вы сделали всё правильно.

– Ты вправду так считаешь?

– Да, можете даже его больше никогда не включать, – немного боязно сказал он, на самом деле понимая, как отец тоже привык к нему.

Настоятель сначала тихо, прижимая рот ладонью, попытался сдержать свои эмоции, но уже через несколько секунд смеялся, что было сил. На его лице была какая-то искренняя радость, но только не понятно за что?

– Ну, хорошо. Больше никогда не буду его включать. Вообще, выкину завтра на улицу. Или, может, отнесу кому-нибудь из … хотя нет, лучше выброшу, – улыбчиво сказал он, продолжая немного посмеиваться.

– Как же надоело одно и тоже, – с небольшой грустью и открытостью произнес Рома.

– А как ты хотел, брат мой. Таков мир. Без этих людей никуда. Кто-то же должен питать умы, как питают легкоуязвимых растений в периоды засухи или других катаклизмов. Хотя бы так, – вздохнувши на последней фразе, закончил отец Михаил.

– Вы думаете, что они это делают специально?

– Здесь не нужно думать, брат. Здесь нужно понимать.

Рома сейчас не особо видел разницы между – «думать» и «понимать», хотя, на самом деле он просто даже не пытался это сделать. Его предположения, что может отец и прав, ставились уже постоянными мыслями, витающими в голове и порой летящими как снежный ком, разрастаясь с каждым днем всё больше и больше, не приводя абсолютно ни к какому выводу. Действительно, если вдуматься, то за последний год он много раз менял выбор, на котором стоял в сильную обнимку со своим мнением, порой меняя сторону патриота на тень скрытного анархиста, желающего при возможности ликвидировать это, по радио выжившее место, дабы не распространять больше информацию, несущуюся из этой захваченной частоты. Порой было не просто видеть, как она может влиять на людей, параллельно не замечая того, как он сам оказывался таким же заложником ситуации.

Отец Михаил, – сказал Рома, нарушив теперь теплую тишину этого места. – А как вы думаете, мы действительно остались одни?

– Это вряд ли, – тихо пробурчал ему голос из другого угла. – Попробуй понять, возможно ли, чтобы русский народ остался один из последних выживших в мире?

Он и не знал, что ему сказать? В действительности, его мышление и само не особо в это верило, но ощущение великой державы порой возникало чаще, чем должно было бы возникать у человека, служившего богу.

Всё-таки, – думал теперь он. – Ежедневный повтор того, что почти все страны уничтожены, хоть немного делали свое дело.

Время шло за седьмой час и большая, серая тень, молча поднимаясь из своего угла, шла к алтарю, чтобы начать разжигать свечи и будить запах ладана. Последнюю неделю Рома присутствовал в этом таинстве, примерно, как посетитель. Из-за его болезни он мог разве что креститься, сидя на своих матрасах и иногда, с большой натяжкой, подпевать отцу Михаилу.

Сегодня же весь день был какой-то не такой, как обычно. Неожиданные встречи, редкая близость с его настоятелем и конечно же, небольшая и очень редкая надежда на лучшее, делали его больное тело одновременно через чур уставшим и где-то глубоко негодующим. Рома наблюдал, смотря из своего темного угла в другой такой же мрак и что-то обдумывал. Вдруг, он резко встал и медленно, тяжело дыша, зашагал к старцу. Отец был поистине рад, когда обернулся и увидел идущего к нему полумученика. Как ни странно, но тогда он ничего ему не сказал. Казалось, что будто его смиренная душа этого даже и не заметила, продолжая служить в каком-то своем одиночестве.

Глава вторая

Мф. 16:25 Ст. 25–27 ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее; какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою? ибо приидет Сын Человеческий во славе Отца Своего с Ангелами Своими и тогда воздаст каждому по делам его

Ромино пробуждение началось именно с этой страницы и почему-то на редкость оно отличалось от всех тех, что были в последние несколько недель. Он проснулся, даже поначалу не замечая того, как хрипота в груди куда-то пропала. Когда он поднимался из своего спального место, то обычно всё это сопровождалось как минимум сильными хрипами и тяжелой отдышкой, но не сейчас. Встав, его тело простояло в полумертвом состоянии примерно минуту, боясь пошевелиться, и в какой-то момент всё же сделало пару шагов вперед. Всё было довольно необычно. Он решил немного подпрыгнуть, дабы больше проверить то, что он сейчас не ощущает и это подтвердилось.

Отец Михаил проснулся буквально через несколько минут, сонным взглядом смотря на своего быстро шагающего брата по холодному, вечно сонному храму. Старец смотрел и улыбался. Его радость за своего брата, видимо, была даже больше, чем у самого Ромы.

В какой-то момент тот снова завалился на свои матрасы, видимо, знатно переутомив свой ещё не окрепший организм, абсолютно не готовый к таким нагрузкам. Он смотрел примерно в ту сторону, где была небольшая тень отца Михаила, немного задыхаясь с непривычки и тихо, приятно смеясь. В этот момент оно было самым теплым чувством, за последние полгода, которое ему удалось вытащить из себя.

– Вот видишь, брат мой. Бог милостив и ты это чувствуешь. Господь видит все наши невзгоды и всегда правильно поступает, выбирая, какой путь нам дать и когда?

Рома лишь молча сидел, смотря во всю ту же темноту, где немного уже начинало виднеться лицо отца, который иногда просвечивал своей чистейшей и доброй улыбкой.

– Господь никогда не поступает так, как не велит ему его сердце. Ты же согласишься, что сейчас был тот самый момент, когда тебе можно было бы и помочь?

– Наверное… да, – задумавшись, тихо ответил он.

– Вот подумай, было бы лучше, если он помог тебе на неделю раньше? Смог бы ты тогда что-то понять и увидеть его помощь?

Рома снова молчал, теперь уже полностью понимая, о чем говорит отец. Ведь действительно, возможно, что он бы и не понял всей благодати, если бы она пришла к нему раньше, когда в нем не было желания как-то смотреть на мир, который нуждался в его помощи и когда он полностью не хотел смотреть на себя, нуждающегося в разговоре с самим собой.

Они совершили утреннюю молитву, провели небольшую службу и уже начинали собираться идти наверх, так как сегодня, по словам отца Михаила нужно было ещё успеть пройти и тех, кого он хотел посетить вчера. Сегодня для Ромы эти слова не казались какими-то устрашающими или же просто не приятными. Наоборот, слыша это, он уже мог хотя бы расставить у себя в голове, зачем это на самом деле то нужно?

Поднимаясь, он уже видел эти ранние, довольно тусклые лучи Солнца, которые изо всех сил пытались пробиться через всё тоже, серое и мрачное небо. Ветер сегодня, по крайней мере, в самом храме, наверху, был почти не слышен. Серый снег спокойно лежал, даже не пытаясь издать хоть какие-то резкие и немного устрашающие виды, присущие большинству дней последнего времени.

Полностью взобравшись наверх, тот первым делом глубоко вздохнул, пытаясь как обычно ощутить хотя бы немного свежего воздуха, но и снова ничего не вышло. Этот воздух был таким же мертвым, как и весь мир.

Они прошли метров десять от их убежища, как вдруг умиротворенное спокойствие нарушили громкие, отдающие куда-то вдаль, выстрелы. Короткие, по всей видимости, автоматные очереди раздавались непрерывно примерно на протяжении минуты, пока они с отцом Михаилом стояли и пытались понять, что происходит. Потом, видимо полностью всё осознав, отец приказал ему спускаться вниз, одному. Рома хотел ещё что-то возразить, но увидев взгляд настоятеля, всё же так и не решился что-то вытащить из своего испуганного внутреннего мира. Молча и как можно быстрее он побежал к их входу в подвал. Раньше у него никогда не получалось открывать одному их вход, но сегодня всё было необычно. Он с довольной легкостью, не замечая своего сильного сердцебиения, резко пролез вниз и так же, почти секундно, задвинул огромный металлический лист обратно. Испуганно, он запирал вход своими трясущимися руками как можно лучше, думая об отце Михаиле и том, как он мог его оставить там наверху одного?

Уже через какое-то мгновение он стоял на коленях у распятого Иисуса и молился. Молился за него, делая это как можно искренне и глубже, надеясь на то, что Господь всё услышит. Ему в голову начинали лезть воспоминания о времени, в которое без помощи отца Михаила он умер бы, наверное, ещё в самом начале наступления тьмы. Чистые, как в воспоминаниях глаза настоятеля, падали на темный и холодный пол их небольшого храма его слезы. Неважно было то, что холод пробирает до костей именно здесь, особенно, когда ты долго стоишь в одном положении. Из его рта прерывисто выходил пар, потому что каждый неожиданный удар сердца был совершенно разный, и иногда казалось, что оно замирало, как и сам он, слепо смотря в темный и холодный пол, прямо под кровавые ноги Господа.

Не замечая, как простоял на коленях примерно полчаса, он всё так же молился без остановки, сделав под своей головой уже небольшую лужу слез. Последняя свеча, догорая, дала ему напомнить о том, что скоро это всё окажется в полном мраке. Он закрыл глаза, будто бы пытаясь собраться с мыслями и желая встать, чтобы зажечь ещё свечу, но вдруг над металлическим листом раздался глухой стук. Первые несколько сильных ударов по огромному, тяжелому листу били будто бы ему прямо в сердце, заставляя всё внутри замирать, никак не желая дышать снова. Буквально через десяток таких ударов, когда они, как казалось, закончились, оттуда, сверху, послышался знакомый голос. Правда, сейчас этот голос был куда слабее обычного, наполняя его глаза слезами и страхом. Он побежал к выходу и как можно быстрее, хватая большую, полусгнившую железную трубу изо всех сил стал подвинуть тот самый громадный и мертвый лист. Когда случилось то самое, невероятное, что неожидал и он сам, его взгляд даже и не заметил, как на этом листе полулежа сидел отец Михаил, держа в руке тот самый, сломанный кусок лома, которым обычно открывался вход сверху.

– Отче, – испуганно, с красными от слез глазами, сказал Рома, видя, как вниз, в их храм, как из старого, пробитого крана протяжно капает кровь.

– Поможешь мне? – тихо и с усилием проговорил отец Михаил.

Тот ничего не отвечая кинулся наверх, грубо, даже не думая о последствиях возможной боли для отца, закинул его, немного кряхтящего, на плечо и потащил вниз по лестнице. Он опускался вместе с ним вниз, даже не понимая, что делает всё это на своих ослабленных ногах, держа на плече примерно сто килограмм живого веса. Добравшись до его маленького, уютного уголка, он неаккуратно положил его на грязные матрасы, пытаясь сделать хотя бы что-то ещё.

Рома ничего не говорил, лишь только слушая свой собственный пульс, который в этот момент вырывался наружу и всё-таки, хоть немного пытался утихомирить свой собственный страх. Отец Михаил, облокотившись о холодную стену и нервно дыша, смотрел ему прямо в глаза, никак не отводя свой полуживой взгляд. Как ни странно, но в его тяжелом виде не было страха и уныния. Видимо, имелось всё понимание того, что происходит? Его та самая отличительная черта была жива даже в такие моменты.

Рома побежал к печке, взяв бутылку воды, и молча принес ему.

– Спасибо, – тепло сказал отец, немного жадно и неаккуратно начиная пить их остатки прохладной и чистой воды.

Он пытался приглядеться на части тела настоятеля, пытаясь найти то самое место, что вероятно и тревожило его. Всё выглядело довольно хорошо и темная ряса, вроде как, была полностью сухой. Тогда откуда же текла кровь, когда отец стоял наверху?

– Ты не мог бы принести мне мою сумку? – через несколько секунд, сделав один глоток воды, спросил он своего задумавшегося брата.

Рома незамедлительно кинулся в то место, где лежали теперь его вещи, которые он приносил в храм, находя их сверху в оставленных домах.

– Какую? – спросил он оттуда тяжело дышащего отца.

– На которой красный крест. Она ещё…, – немного задыхаясь, говорил отец. – …Немного надорвана с одного боку.

Найдя её, тот был в легком удивлении о того, что у отца было и такое. Он даже не знал, что у них, в храме, есть какие-то медицинские средства. Этой сумке на вид было лет сорок, вероятно, она была ещё с начала двухтысячных, потому что по воспоминания Ромы, он только тогда где-то мог встретить такую вещицу.

Получив её в руки, отец сразу же стал рыться в её левом кармане, будто уже зная, что там находится. Он доставал из неё бинты, какие-то препараты, шприцы, ножницы и что-то ещё. Представить, что хочет сделать отец, поначалу так и не получалось. Единственное, о чем мог подумать он, это о наложении повязки, но вскоре всё это оказалось не так.

Когда отец задрал свою рясу, Роме на мгновение стало плохо. Его левая нога была полностью в крови и из одного места, примерно на уровне колена медленно текла кровь. Тот посмотрел на это место и проговорил – да уж, сквозное. Для Ромы это ничего не значило и никак не облегчало его волнение. Столько крови он, наверное, никогда не видел, даже в фильмах, которые раньше любил смотреть. Моментами, она будто бы струилась из немного черноватой дырки, диаметром не больше сантиметра и вводило его в полное непонимание того, что происходит?

Дальше отец Михаил начал делать то, от чего Рома стал чувствовать себя ещё хуже, чем даже в самый тяжелый день его болезни. Отец сказал, что лучше ему не смотреть на всё это, но тот почему-то просто не мог этого сделать. Одновременно ему было интересно и страшно. Страшно от всего того, что произошло там наверху и ещё больше от того, что происходило сейчас здесь, в этом сыром, холодном убежище, спокойствие в котором было уже сильно нарушено.

Сначала какие-то уколы, видимо обезболивающие, потом заливающаяся жидкость внутрь раны, вызывающая приступы сильного и неконтролируемого выделения пота по всему телу и абсолютно мучительные стоны, которые были слышны за сильно сжатыми зубами. Когда он взял в руки иголку и веревку, Ромино лицо уже было полностью белым. Тот никогда бы не мог подумать, что его наставник способен даже на такое.

– Молись за меня, брат…, – вытащил из своего разрывающегося нутра короткую и тихую фразу отец.

Рома побежал всё в тот же темный угол, где и стоял ещё некоторое время назад, падая коленями на заплаканное, мокрое место, немедленно начиная делать всё, что возможно. Он молился за него без остановки и от всего сердца, пропуская слезы на всё тот же холодный пол. Сейчас, он больше вступал в диалог с богом, возникающий на заднем плане молитвы, постепенно оживляющийся устами его самого. В молитве он параллельно просил Господа помочь отцу за всё то, что тот сделал для него и для других братьев. Он просил Господа, чтобы тот вспомнил все его благие дела, которыми он спасал их всех. Так Рома и не заметил, как проговорил у распятых ног Иисуса довольно немалое время. В тот момент, когда он немного пришел в себя и оглянулся, то увидел своего лежащего настоятеля, укрытого во всё, что было рядом с ним. Осознание, что его молитвы оказались не напрасны, пришло медленно и с небольшим теплом. Это была самая большая радость, которая снова наполнила этот храм спокойствием и запахом ладана. Неожиданно с ощущением происходящего к Роме пришла и усталость. Через несколько минут, в молитве, где-то рядом, уснул и он.

* * *

Сон потревожили крики. Поначалу они не были протяжными и не заставляли подняться со своего спального места. Он всё ещё находился в немного сонном состоянии, когда наверху кто-то очень быстро и неожиданно стал шагать и переворачивать почти всё, что ещё казалось уцелевшим и не украденными. Потом крики исчезли, как и резкие, быстрые движения по храму. Они ушли в то время, когда Рома снова уснул.

Всё же, тот голос в какой-то момент уже окончательно и бесповоротно сумел пробудить его. На этот раз он уже был разрывающимся, словно разлетаясь по всему храму, как верхнему, так и нижнему. За этим криком начинали ощущаться грубые, тяжелые шаги кого-то другого. Рома тихо встал и уже через несколько секунд, боясь разбудить отца Михаила, аккуратно встал под металлический щит.

В один миг его лицо налилось кровью, а тело стало понемногу издавать неконтролируемые судороги, которые, видимо, никак не волновали его самого. Он стоял прямо почти под всем этим, с залитыми глазами слушая до боли знакомый голос. Он до последнего надеялся, пытаясь понять, что этот голос не её. В каждом режущем ударе сердца, Рома только больше представлял её и лишь ближе подходил к лестнице, всё увереннее ставя свою дрожащую ногу на скрипящую ступеньку.

– Не нужно, – как ударом молота по куполу, прозвучал хрипящий и слабый голос отца Михаила.

– Но там же она. Вы… Вы этого разве не слышите?

Отец Михаил никак не отвечал на это, лишь сильнее не спуская глаз с его пустого, убитого горем лица.

– Мы же как-то должны ей помочь. Они же её убьют! – неконтролируемо крикнул Рома.

Его слова будто бы летели в тяжело дышащую пустоту. Он уже сильнее опирал свою ногу, создавая больший скрип и ещё сильнее начиная понимать, что никак не может побороть свои судороги.

– Ты ей никак не поможешь, поверь мне. Они потом убьют тебя… и меня добьют. Ты даже скорее умрешь только от испуга, смотря в их глаза, – произносил это старец с очень большой тяжестью. Было видно, как этот взрослый, проживший н мало лет человек, знает, о чем говорит.

Неконтролируемая дрожь пробирала Ромино тело, давая ему понять, что страх и отчаяние почти полностью захватили его тело. В какой-то момент он присел рядом с лестницей и стал молиться, забыв всё то, что как казалось ему, он знал всегда. В голову лезло лишь «отче наш», которое сильно перемешивалось с криками родного голоса сверху. В момент, когда его мозг стали захватывать воспоминания, тяжесть которых он не мог сдерживать, что-то неподвластное начинало впиваться зубами в его колено, прося Господа забрать их из него, хотя бы сейчас.

Через несколько минут ада, царившего наверху, наступил самый тяжелый момент, который мог только быть. Прозвучал один, очень громкий выстрел. Один хлопок, остановивший всё сверху и снизу. Рома мертво лежал на холодном, сыром полу, смотря полуоткрытыми, мокрыми глазами наверх, в темноту, теперь имея лишь то, что так мучительно он просил раньше. Даже сильное сердцебиение, тяжелыми ударами отдающее в голову, казалось, теперь не тревожило его абсолютно никак и та дрожь, что всё так же пробирала его, сейчас никак не была чем-то, относящимся к нему самому.

Так он пролежал довольно долго. Его тело словно находилось в тоскливой пустоте, которая всё ещё казалась живым и кричащим звуком сверху. Иногда, когда там, за листом металла, слышался небольшой ветер, он каким-то образом мог сделать так, чтобы его не слышать. Абсолютная бесконтрольность была создана им самим в одну секунду.

Было непонятно, сколько времени прошло, пока он не заметил проходящего возле себя отца Михаила. Рому никак не удивило, что он смог встать и что он даже может подниматься по лестнице. Теперь абсолютно ничто не могло заставить его волноваться. Были слышны медленные, шаркающие шаги, которые теперь сопровождались сильным дыханием уставшего тела. Было тяжело слышать всё это. В какой-то момент, наверное, устав от всего или быть может от безысходности, немного понимая случившееся, Рома осторожно стал подниматься наверх.

Осунувшееся, будто бы прожившее без еды и воды несколько дней лицо выглянуло из под дырки в бетонном полу, медленно и боязно осматривая всё вокруг. Храм всё так же стоял на своем месте, разбитых окон не прибавилось, холод в своей единственной поре как обычно царил вокруг и лишь лежащее, бездыханное тело посреди храма давало понять, что случилось нечто страшнее для него самого. Марта лежала в небольшой луже крови, которую немного смогло впитать в себя её теперь вечно-красивое, кружевное платье, которое она носила ещё до замужества. Она всегда выглядела хорошо. Для неё не было важно, что за окном наступает мрак или же вечная мерзлота. Она была красивой всегда. Для Ромы, такой красивой, она теперь останется навечно. Его защитная маска осталась где-то внизу, но это никого и никак не волновало сейчас. Он впервые за долгие месяцы вздохнул полной грудью, дабы набраться сил и мужества подойти к её, хоть и уже бездыханному телу. Свежий воздух, о котором он так мечтал в последнее время, даже без маски оказался полностью мертвым. В нем присутствовала какая-то сера, вдыхая которую во рту оставалась всё та же горечь.

Отец Михаил стоял над ней и читал молитву о «прощении грехов усопшей». Рома видел, как он с трепетом и большой душой совершает таинство, стоя над её телом. Он подошел ближе и увидев её на расстоянии вытянутой руки, ещё больше впадая в отчаяние. Смотреть на человека, к которому ты был неравнодушен, являлось сейчас, пожалуй, самым сильном ударом по нему и по его внутреннему миру, в котором он хранил её всегда и молился за неё так же, как и за себя. Словно все болезни в один миг хлынули на него, но при этом оставили стоять на ногах, чтобы он смог сам на себе прочувствовать все те муки, что довелось пережить ей. Было очень больно. До того убийственно, что никакие слова не лезли в голову.

– Я бы конечно хотел, чтобы она придалась земле через три дня, но брат мой, пойми сам всё происходящее. Она может здесь просто не долежать до третьего дня.

Рома полностью понимал всё происходящее, хоть его сейчас и не особо заботил сам процесс её погребения. Он молча кивнул, тем самым, видимо, дав ему команду на то, чтобы тот доставал лопаты. Его взгляд был всё так же пуст и отдавал полным изнемождением, словно все слезы внутри него вытекли и оставшиеся силы были потрачены до последней частицы. Он стоял над ней, немного шатаясь от небольшого ветра, дыша грязным воздухом и вспоминая их общие моменты жизни. На ум почему-то приходил случай, когда она только начинала витать вокруг взрослой жизни, боясь хоть немного оступиться и он, желая ей помочь, давал свои кровные деньги, которые ему иногда откладывал храм со сбора урожая или чего-то ещё. Она тогда покупала себе новую одежду, ездила в город, чтобы попытаться найти себе нормальную работу и даже хотела поехать куда-то подальше отсюда. Рома всегда способствовал всему эту, заранее зная, что на этот счет думают её родственники и большинство жителей их села. Тогда он хотел хоть немного проявить своего внимания ей и это у него получилось. Просто, он был слишком скромен и через чур напуган в жизни, для того, чтобы их, как потом оказалось совместные симпатии, переросли во что-то серьезнее тайных разговоров и помощи.

Сзади уже слышался грохот инструментов и он немного стал приходить в себя, молясь за упокой её души.

Они решили похоронить её прямо за монастырем. В том месте, где она так любила сидеть с ним вдвоем, смотря на красивый закат, который теперь был лишь в далекой памяти. Это сначала предложил отец Михаил, заметно поставив его в неудобное положение, ведь Рома никак не ожидал, что их мысли сойдутся. Возможно, что если бы только он хотел этого, то из-за своей скромности вряд ли бы сказал всё сам.

Марта не была для него церковным братом, погребение которого не несло в себе такой сильной боли. Она была чем-то другим, чем-то более болезненным и трепетным. Опустив её в небольшую, откопанную яму, Рома больше не мог делать что-то ещё. Он почти сломался. Теперь, ему было сложно представить, что больше он её не увидит никогда. Откуда-то снова появились слезы и вернулась небольшая дрожь, проходившая почти по всему телу. Дальше всё делал отец Михаил, словно забыв о своем сегодняшнем ранении. Рома мельком думал о всем том, что сейчас приходилось пережить его настоятелю и какую физическую боль он может испытывать в этот момент, но сил ещё что-то думать уже не было.

Гробов больше не существовало. Теперь отныне они хоронили своих братьев и жителей села, просто заворачивая их во что-нибудь. Кто-то обертывал покойника в свой старый ковер, кто-то в оконную штору, ну а кто-то хоронил и просто так, закрыв лишь лицо какой-нибудь тряпкой. Отец принес из своих запасов большую, толстую, белую скатерть, которая, видимо, ни разу даже не использовалась для своих нужд.

Сегодняшний вечер казался одним из самых страшных и больных, с тех пор как мир покрыла тьма и радиация. Ощущалось, что даже никакое облучение не могло бы быть страшнее этого. Рома сидел у печки, немного впитывая в себя легкое тепло и иногда посматривал на своего настоятеля, который, видимо, тоже не был в стороне от всего, что произошло.

– Да, так бывает, поверь мне. Никогда не знаешь, что преподнесет тебе жизнь завтра. Лишь только Господу известно обо всём этом. Ты должен отпустить её и жить дальше, – как—то резко и очень неожиданно для него сказал голос сбоку.

Слова отца Михаила для него были немного взбудораживающими. Во-первых, из-за того, что отче называл его по имени, а во-вторых, он не думал, что тот что-то знает.

– Такие моменты в жизни происходят не случайно. Потеря тебе любимых людей может быть новым испытанием для тебя, познав и приняв которое, ты, возможно, откроешь для себя что-то большее. Господь неспроста посылает нам их. Он делает это для того, чтобы изменить нас. Мы всегда просим его изменить какую-то ситуацию, не понимая, что для начала лучше всего было бы измениться нам самим.

Действительно, эти слова были очень мудрыми и верными, но так просто принять их, убитый всем, он ещё не мог, даже будучи священником, который так же раньше когда-то пытался наставлять людей на путь истинный.

– Вы знали, что я её…, -проговорил Рома тихим тоном, ощутив, будто все карты уже раскрыты и не зная, какое слово подобрать лучше?

– Как тут такое можно не увидеть, – приятно, почти шепотом, сказал отец Михаил. – Когда-то я был таким же. Признаюсь, временами мне даже было завидно, видя, как ты ухаживаешь за ней. Это было так искренне, что я обычно сразу вспоминал свои годы. Да… когда же это было.

Эти слова сейчас для Ромы почувствовались чем-то новым и даже не очень понятным. Их смысл и польза, как казалось ему, были теплее тех дров, что медленно тлели в печи. Такие слова были, скорее всего, тем самым, что хотел бы услышать сейчас любой, у кого произошло такое событие.

– Я ведь всегда мечтал, чтобы… чтобы мы…, – никак не мог договорить он из-за застрявшего кома в горле, который перекрывал даже дыхание.

– Я знаю. Ты мечтал и она мечтала.

– Вы думаете, что она тоже…?

– Конечно. Это было всегда заметно на утренних литургиях, когда она сонная приходила в храм, чтобы взглянуть на тебя. Как же это было приятно лицезреть, особенно, когда ты в такие моменты видел, что ей приходится томиться там, в храме, самому оставаясь стоять в алтаре до последнего. – С улыбкой произнес он его поникшему виду. – Порой, это даже давало мне какие-то силы, когда здоровье на службе, казалось, начинало подводить. Такие моменты одномоментно прибавляли жизни внутри меня.

Для Ромы эти слова ложились, словно большой металлический лист, лежащий сверху, прижимая его к полу своим громадным весом и необычно излучая от себя теплоту, что не давала парализованному телу умереть от холода.

– Тогда же почему всё так вышло? – с натяжкой, словно выглядывая из под этого листа, спросил он.

– Что именно?

– Её выбор… и всё, что было потом, – с глазами спрашивал он, не давая им времени высохнуть от прежней волны переживаний.

– А разве у неё было, между кем выбирать?

Рома и не знал, что сказать, пытаясь в голове хоть с небольшой серьезностью обдумать этот вопрос.

– Ты принимал какие-то решения, когда видел, куда всё это катится?

Теперь он точно был в полном разочаровании и больше от того, что никогда бы не подумал, что отец знает и это. Но ведь на самом деле тот, получается, был сейчас полностью прав. Начиная вспоминать, что он по сути ни разу не предпринял чего-то серьезного, в отличие от её, тогда ещё, будущего мужа, который появился так же неожиданно и быстро, как утреннее солнце ещё полтора года назад и засиял для неё новой жизнью. Да, кажется, что всё было именно так.

Сильно раненный горем молодой священник сейчас смотрел куда-то в темную даль храма, осознавая всё то, что раньше на самом деле и близко не воспринимал. За последние несколько лет никогда не приходилось задумываться над тем, что он имеет свои слабости. Конечно, в это новое, страшное время, никогда не приходилось ещё рассуждать над этим, а теперь, как оказалось, эта тема была одной из самых важных в тогдашних страшных попытках хоть как-то улучшить свою жизнь. Теперь, к нему, вместе с теплом, отдающим сбоку, медленно приходило понимание, почему тогда ничего не получилось? Оказывается, что скорее всего тогда всё было очень просто. Куда проще, нежели он всегда думал.

Глава третья

Следующее утро началось все также необычно. Рома лежал на своих матрасах, держа в руках Евангелие, пустым взглядом смотря на его знатно потрепанный вид и не понимая, что с ним делать? Естественно, вчерашняя боль не могла даже и немного схватиться на глубокой ране его души за одну ночь. Казалось, что внутреннее кровотечение всё ещё убивает, никак не желая общаться с разумом. В какой-то момент он всё-таки нашел в себе силы, немного взяв себя в руки и снова взглянув на книгу, открыл её.

Лк. 14:26 если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником

Лк. 14:27 и кто не несет креста своего и идёт за Мною, не может быть Моим учеником

Лишь только эти строки успел прочитать он, как в другом углу зашумел настоятель.

– Спасибо Господи! – проговорил он куда-то в сторону Ромы и тот ответил ему тем же.

Отец вдруг неожиданно зашагал, тяжело хромая, направляясь в его сторону и не доходя пары метров вдруг остановился. Немного отдышавшись, он пригляделся к его удивленному виду, видимо высматривая общий вид и спустя несколько тяжелых и болезненных вдохов сказал – Будем сегодня подниматься?

Обычно, раньше, для него такие предложения были не очень интересными, скорее добровольно принудительными, но теперь он резко встал и подошел к его телу, без лишних слов обнимая своего настоятеля и кивая лишь своей уставшей головой.

Оказавшись наверху, первым делом пришлось немного удивиться тому, что мир был всё таким же спокойным, как и вчера. Теперь это было очень странно и даже немного страшно. Не видеть жутких бурь и сильных морозов – всё равно, что раньше наблюдать проливной дождь несколько недель подряд. Ощущение того, что за всем этим, как за большим и неожиданным отливом может стоять смертельное цунами витало в мыслях постоянно. Серый снег всё так же спал, лишь только в местах сквозняка немного поднимаясь на несколько секунд и тут же падая обратно на бетонный пол полуразрушенного храма.

Они выходили с небольшой опаской, вполне ожидая услышать или увидеть что-нибудь новое, происходящее в селе, но мертвую тишину перебивал лишь только иногда немного хрипящий голос настоятеля. Рома только здесь, при маленьком, но настоящем свете, смог увидеть, как за один день постарел отец Михаил. Мешки под красными глазами, капилляры которых лопались, видимо, с каждым его резким движение, свисали так, будто бы он побыл в аду. Уставший вид подбавляли впадины на щеках, которые раньше были присуще только его тощему ученику. Значит, даже верно оказанная самому себе помощь, всё равно не давала о себе забывать.

С небольшим трудом, спустившись вниз, туда, к первым дома они шли прямо посередине разбитой временем и условиями дороги, пытаясь не замечать остатки разрушенных домов по сторонам. Где-то на фундаментах всё ещё стояли наполовину сгоревшие бревна, иногда даже были почти цельные, но пустые коробки с прогнившими крышами, ну и конечно там, где ещё ощущалась жизнь, стояли достаточно приметные домики, выпускающие из своих труб легкие пары белого дыма.

Отец, как обычно, шел впереди и было понятно, в какой дом он идет? Он шел именно туда, где жила Марта. Чем ближе они подходили к этому месту, тем больше Ромино нутро пыталось вылезти наружу, биополярно раздваиваясь в мыслях, что он хочет сейчас увидеть больше – убитых горем её семью, либо то, о чем думать вообще никак не хотелось? Был ещё вариант остановить этого нацеленного, большого человека, предложив пойти пока что в другие места, но лишь на старте этой мысли он тут же вспоминал, кто такой на самом?

Когда этот неприметный домик появился на горизонте, по ними обоими вдруг что-то ударило. Такое, что било примерно как тогда отец по металлическому листу, только на этот раз лишь немо. Труба, ведущая к подземной печи того самого захолустья, стояла, не издавая никаких признаков жизни. Раньше, обычно, из неё шел белый дым, расстилающийся над большим участок прилегающих рядом, заброшенных полей, но только не сейчас. Всё было остановлено, как казалось, навечно. После этих мрачных видов он больше не хотел воображать в своей голове что-то ещё.

Подойдя ближе, дом оказался никак не разбитым. Окна были целы, дверь тоже стояла на своем месте. Отец Михаил, с небольшой осторожностью, подобрав в их палисаднике небольшой кусок металлического уголка, стал подходить к порогу. Небольшим стуком о дверь получилось случайно открыть её и дальше был виден такой же, нараспашку распаханный, вход в подвал.

– Подождешь здесь или будешь …? – сразу же спросил Рому он?

– Спускаться, – резко ответил тот, видимо не желая сейчас особо что-то даже думать. В его глазах сейчас одновременно был страх и злоба.

Страх, накрывший его с ног до голову внизу оказался гораздо больше, нежели тот, что он себе воображал, пытаясь представить всё это. Старец присел на рядом стоящий табурет и схватился обеими руками за свое покрасневшее от боли лицо. Даже для него, пережившего, как казалось, всё на свете, такое было очень сильным ударом.

Двое детей, в окровавленных одеждах, навсегда остались лежать уткнувшимися головами в матрасы. Тело каждого из них было похоже на решето, что сводило Рому в ещё большее в нежелание понимать всё, что произошло? Видя это, ему только сильнее не хотелось понимать, что на самом деле происходит в этом мире? Почему люди убивают тех, кто ни в чем не виноват? Зачем им это было нужно и как теперь они живут с этим? Такие вопросы вводили его в ещё большую паутину, первым делом, выбравшись из которой, ему почему-то хотелось сломать то самое радио, что постоянно твердило им о небольших проблемах, временно происходящих в России.

Они похоронили их прямо в палисаднике, где раньше Марта обычно выращивала свои любимые орхидеи и ирисы, которые дети всегда любили разглядывать и изучать. Рома вспоминал, как ещё до всего этого он приходил к ним и их старшая дочь вела его в это место, показывая и рассказывая о всех цветах, за которыми ухаживает их мама. Теперь они покоились там, где когда-то проводили одни из своих лучших моментов их жизни.

После ухода, пришлось ещё раз пройтись вокруг дома, чтобы в последний раз попытаться найти того человека, которого он все-таки, хоть немного любил – мужа Марты. Спустя несколько минут поисков, он так и не нашел его, двигаясь с отцом Михаилом дальше.

Пройдя примерно метров сто, тот остановился. Он глядел на небольшую, деревянную избушку, из трубы которой обычно шел самый плотный и светлый дым. Сейчас, она была такой же мертвой, как и все остальные поблизости. Выражение его лица, ещё не успевшее хоть немного вернуться в прежний облик, тянулось куда-то в сторону этого дома всё с той же болью. Для него это был не простой дом. Там жил Иван Михайлович, с которым он всегда дружил и с легкостью находил общий язык. Этот дед был ветераном каких-то войн, о которых Рома помнил, когда ещё был маленьким.

Отец ускорил шаг и подойдя к дому, бесстрашно постучал в дверь. На его стук отвечала лишь тишина. Во второй раз он застучал по двери так, что слышалось, как некоторая посуда, стоящая в коридоре, издавала нарушающий это молчание звон. Через какое-то время он вломился своим плечом вперед, свалив дряхлую дверь на куда более убитый и пыльный пол. Правда, за этой рухлядью полетело и его огромное, тяжелое тело. Немного сдерживающиеся стоны передавали всю боль его ученику. Он в свою очередь помог отцу встать и первым, неожиданно для себя самого, двинулся вниз. С быстро бьющимся пульсом он спустился туда, бегло пытаясь в полумраке найти хоть что-то.

Пхх, пхх! Пару выстрелов, прошедших прямо возле Роминого живота ввели его в полное оцепенение. В ушах зазвенело так, как никогда раньше. Сердце ушло куда-то за этот скрипучий пол, а он так и остался стоять, смотря на высунувшееся из темноты дуло двухстволки.

– Вы мне за всё суки ответите! Проклятые диктаторы! Думали бомбы на нас тут обрушили, так мы все вам сразу сдадимся? А? Нет уж, я рабом быть не хочу, – злобным и кряхтящим голосом говорил довольно старый дед в паре метров от его лица.

– Иван Михайлович, Иван Михайлович, не стреляйте! Это отец Роман! Не стреляйте, Иван Михайлович!

– Ага! Поп! Ну, ты тоже у меня сейчас получишь. Ты у меня зараза за всё ответишь! Из-за вас же, сволочей, народ так и понадеялся на спасение и сдыхает теперь. Ну подожди у меня только.

Нервозный дед бегло, трясущимися руками, вставил два патрона в ружье и резким ударом захлопнул его, как вдруг неожиданно его с ног сбил отец Михаил и почти в кромешной темноте было слышно, как Иван Михайлович бьется из последних сил, принимая удары, видимо своим же ружьем по лицу. Через несколько таких глухих звуков его жалкие стоны окончательно перестали звучать в этом помещении, давая место лишь только для тяжелых, болезненных вдохов отца.

– Отче, – испуганно проговорил Рома, подойдя к нему, в попытках поднять его тело. С него ручьем стекал пот и, непонятно от чего, начинало дергаться левое веко. С одной стороны, было жалко Ивана Михайловича, но с другой, если бы не отец, чтобы сейчас было бы с самим ним, испугавшимся до мозга костей? Они как можно быстрее стали убираться из этого места, оставив лежать старика на его родном полу. Отец был предельно слаб и теперь лестница, идущая вверх, давалась ему определенно самым тяжелым испытанием. Рома как-то сумел поднять его наверх, надеясь на то, что наверху обоим хоть немного станет легче, так как боялся просто на просто не дойти с ним так обратно.

Отойдя от дома на ещё сотню метров, тот рукой показал Роме на лавку, которая стояла по пути. Посадив его, уставший и измотанный настоятель, облокотился на почти сгнивший забор, пытаясь насколько возможно отдышаться, прекрасно понимая, как далеко ещё нужно идти? Было ясно, что дальше, в село, они уже не пойдут. Отец с жалкой надеждой глянул на другие, виднеющиеся в дали, трубы домов и с грустным видом развернулся обратно, в сторону храма. Все они были бездыханны, что наворачивало различные, нехорошие мысли. Скорее всего, эти люди, которые были здесь вчера, на этот раз не оставили никого.

Каким-то чудом Рома помог отцу дойти до церкви. Возле входа тот сказал, что желает сесть у их лавочки. С места, где она стояла, раньше был великолепный вид. Чистейшая, вечно холодная река со своими красивыми изгибами, перепаханные поля, красивые, почти одичавшие сады – всё это было тем, ради чего настоятель храма был постоянным обитателем этого красивого места, смотреть на виды которого можно было вечно. Сейчас же, отсюда, были видны лишь страшно расплодившиеся, серые, густые заросли, покрывшиеся этим грязным снегом и теперь вечно замершая река, заметная только по своему серпантинному, покрытому большим слоем всё того же серого снега.

Рома с большим интересом и ещё большим сожалением поглядывал на его вид, который направлял свой взгляд куда-то вдаль. В его взгляде было всё тоже спокойствие и смирение, которому он никак не мог научиться. Он будто бы созидал всё то умиротворение, что окутывало сейчас их обоих в этом месте. Молчание, доносившееся от него, заражало, сидя рядом, чем-то приятным всё больше с каждой секундой. Наверное, это было самое настоящее общение с Богом. По глазам отца было видно, как иногда он о чем-то думает и пытается что-то сказать. Смотреть на это было самым приятным, что ему пришлось видеть за последние несколько по-настоящему тяжких дней.

* * *

К вечеру, когда, как обычно, последние живые лучи солнца полностью поглотила серая мгла они спустились в свою обитель, где их ждал всё тот же еле живой запах ладана и несколько тлеющий углей в печи, дающих немного света в их темноту.

Отец первым же делом доковылял до своего подобия кельи и, взяв матрасы, медленно устремился в центр, ближе к теплу. Он закинул туда пару поленьев и поставил открытую банку с тушенкой на медленно нагревающийся чугунный лист.

Рома, недолго думая, тоже взял свои подстилки и пошагал к отцу Михаилу. Он сел по другую сторону печи, немного стесняясь быть прямо рядом с отцом и тоже доставал свои остатки еды. У него была начатая банка какого-то супа, который ему ещё при жизни отдал умирающий отец Гавриил, надеясь тем самым оставить ему хоть какую-то память о нем. И это оказалось действительно так. Рома особо ни с кем никогда не был сильно близок за всё время. Его взгляды и цели никогда полностью не соответствовали тем, что были у других братьев. Видя хоть небольшое разногласие в чем-либо, он сразу же отсекал для себя даже малейшее пристрастие близкой дружбы, заведомо делая её обреченной на провал. Сейчас, когда он держал в руках подарок покойного отца Гавриила, то действительно с радостью вспоминал о нем, даже порой думая о своих прегрешениях, связанных с этим братом. Для него осуждение себя за какие-то проступки в последнее время было вполне житейским делом. Никогда день не проходил без таких мыслей о правильности на его пути и обычно, в итоге, он карал себя за большинство поступков, совершенных в прошлом, ещё половину ночи пытаясь хоть немного отмолить их у Господа в кромешной и сырой темноте.

В момент, когда дрова уже начинали немного трещать внутри их небольшого мартена, отец с доброй улыбкой посмотрел на него как раз в тот момент, когда тот вспоминал, как зачастую недолюбливал своего настоятеля. Рома, видя боковым зрением этот взгляд, пытался сделать всё для того, чтобы никак не быть замеченным в своем волнении и переживании. Он так же продолжал смотреть вдаль храма, в темноту, откуда легкий ветер иногда задувал неприятный холодный. С небольшим порывом свежего воздуха к нему моментально пришел страх того, что отец чувствует, как он думает о нем. Было довольно не по себе от таких размышлений, которые усиливались с каждой секундой всё больше.

– А я же вас недолюбливал раньше, отче, – даже для самого себя, неожиданно, тихим голосом промолвил Рома. Внутри он решил, будто находится в ловушке своих мыслей и видит лишь только выход признаться.

Тот сначала ничего не ответил и даже не повернулся, чтобы снова посмотреть своим пронизывающим до замерзших стоп ног взглядом. Молчание это продолжалось буквально несколько секунд, которые для него уже начинали превращаться в долгие минуты.

– Я знаю, – спокойным и никак не удивленным голосом ответил тот.

Ему теперь нечего было на это ответить. Он никак не смог предугадать такого ответа от отца, а если бы даже и смог, то всё равно вряд ли что-нибудь сказал.

– Я это увидел, ещё когда ты только к нам приехал, закончив свою семинарию, – снова отозвался отец, немного усмехаясь и излучая из себя всё то же тепло. – Ты с самого начала был недоволен мной больше, чем кем-либо другим. Тогда, я ещё ни разу в своей жизни не встречал человека, который мог бы испытывать ко мне такие непростые чувства… – После этих слов наступило небольшое молчание, которое для них обоих сейчас, видимо, было абсолютно разным. – Вот тогда-то я понял, что ты и будешь после меня. – Закончил настоятель.

Рома сидел мертво, не издавая даже малейшего шороха. Конечно, за последние несколько месяцев, он понял, что от отца Михаила можно ожидать чего угодно, но предугадать это он всё же никак не смог. Одновременно его наполняли чувства стыда и непонимания. Стыда конечно от того, что он, как оказалось, делал это не только внутри себя, а непонимания от того, зачем тогда отец делал его жизнь ещё более тяжелой? Зачем тогда он оставлял его после вечерних богослужений, помогать чем-либо прихожанам либо же кому-то из уборщиц? Зачем было нужно ещё больше заставлять его разочаровываться в отце и его братьях? Такие вопросы теперь задавать было немного страшновато, но это было то, на чем, как казалось ему, и держалась вся эта пирамида ненужного зла, растущая ещё до нового, темного времени всё больше.

– Никогда раньше не любил, как вы вешали на мои плечи какую-то дополнительную работу, – тихо, словно шепотом, вытянул из себя он настоятелю.

– Да, для тебя это всегда было самым неприятным, – спокойно сказал отец. – Ты никогда не хотел с любовью делать то, что я на тебя возлагал.

– Отче, – более уверенным голосом, словно выйдя из спячки, начал Рома. – Как можно было любить всё это?

– Такой вопрос, брат мой, ты должен был всегда задавать именно себе. Ты когда-нибудь это делал?

Рома немного задумался, уверенно думая, что совершал это неоднократно, но в итоге, так и не нашел доказательств этим самым своим уверенным помыслам. Он молчал, всё так же, где-то глубоко внутри себя, держа эти горячие и нелегкие воспоминания всего прошлого.

– Вот именно за всё это и нужно было любить.

– За что?

– Как раз и за сложность этих трудов. Ведь ты и сам знаешь, как человеку порой не просто прийти к истинной вере.

Рома ничего не отвечал, всё так же грустно, тая в себе этот недобрый огонек и смотря в темноту.

– Ты когда пришел, то я сразу понял – Москвич. – Отец немного засмеялся, тепло поглядывая на молчаливого Рому. – Ты же тогда приехал, как сейчас помню, со своими книгами, техникой, одеждой и даже со своими мыслями. Конечно, это было не плохо и отчасти даже правильно, но ты, брат мой, приехал в обитель, где все живут не так и все пытаются подойти как можно ближе к Богу, а не отдалиться. Ты, вроде как, тоже был горяч поначалу этой целью. У меня даже в памяти ещё осталось, как ты раньше пытался ходить с нами на ночные молебны, как ходил с нами в купель.

– Вы даже на ночном молебне, отче, заставляли меня читать эти записки, – так же резко, как и в тот раз, перебил его он.

– Да. Я делал всегда это, чтобы ты во трудах этих и постиг божью благодать. Ты ведь стал от нас в какой-то момент отдаляться. Стал перечить братьям, больше уединяться и закрываться в себе. Я же это видел.

– У меня свои представления о Боге, – сказал Рома именно то, что всегда держал в себе, боясь в какой-то момент выпустить наружу.

Отец Михаил немного улыбнулся, никак не удивляясь его словам и взяв свои матрасы, подсел к нему ближе.

– Знаешь, брат, это совершенно верно. Каждый воспринимает Господа по-своему. Кто-то считает, что общается с ним под какими-либо эмоциями, кто-то же под влиянием каких-то поступков, ну а кто-то думает, что обретает истинную связь с Богом после того, как полностью завладеет своим контролем.

На последних словах Рома немного зашевелился, видимо понимая, что в этих вариантах есть и его взгляды.

– Но главное в том, что невозможно обрести настоящий покой и начать общаться с Богом, не пройдя всех его испытаний.

– Так эти испытания были не от Бога, а от вас, отче, – тут же поняв, о чем речь, сказал Рома.

Отец снова приятно посмотрел на него. В его лице всё так же странно было лишь тепло, словно он и не знал, что такое гнев?

– Я старался, мой дорогой брат, чтобы ты через эти небольшие трудности увидел те, которые могу тебе дать уже не я.

Здесь и был тот момент, когда Ромина глубокая злость в первую же секунду потухла, ещё даже не успев толком понять, что стоит за этими словами, но уже примерно понимая их смысл. Он сразу почувствовал на душе какое-то непонятное состояние, будто бы сам лично сбросил с себя всё то, что мешало ему раньше существовать и холод, шедший сверху, моментально пробрал его до костей.

– Может быть ты вспомнишь, как к тебе когда-то приходил, тогда ещё, её будущий муж? Помнишь?

– Да, – тихо и резко ответил он. – Конечно.

– Ты же помнишь, да, с чем он к тебе приходил?

Он лишь молча и еле заметно кивнул своей головой.

– Я тогда думал, что ты всё сделаешь правильно. Я помню, как надеялся, что все те испытания, которые я давал тебе, не прошли даром и полагал, что ты начнешь смотреть на мир более чистыми, добрыми и по-настоящему христианскими глазами. И в итоге, ты поступил тогда, как, скорее всего не хотел бы Господь.

– Вы же сами видели, какое это было…

Рома боялся сказать как-то плохо, зная, что говорить, теперь уже о скорее всего мертвом человеке, более грешно.

– Какой он был плохой человек? Думаю, вы это не забыли.

– Ну и что? Тогда тебя это не должно было волновать в том, чтобы не давать ему наставлений, которые он сильно ждал, даже не особо веря в Бога.

– А что тогда? Что должно было меня тогда волновать?

– Любовь, – немного протяжно, словно с какой-то ноткой ностальгии о чем-то хрипя, проговорил отец Михаил.

Наступило молчание. Кажется, в этой молодой, запутанной множеством жизненных испытаний, душе священника снова вспыхнул какой-то огонек, но только уже не тот, что обычно мог только обжигать. Этот же ощущался как нечто другое. То, что могло отогреть, когда жизненный холод, как казалось, успешно делал свое дело и то, что несло в себе другую, более теплую жизнь.

Начали вспоминаться слова из Евангелие, что читала ему ещё мама:

Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных.

Эти слова он слышал в своей голове голосом матери. Голосом, который заставлял его всерьез задуматься о содеянном.

С небольшой тяжестью, Рома вспоминал то, что произошло, когда муж Марты приходил именно к нему. Ведь тот мужчина знал, что ему она не безразлична, и хотел тогда попытаться исправиться, чтобы быть для неё лучше, зная, какой он бесчувственный, особенно для такой молодой, чистейшей души. Этот настоящий, деревенский мужик, тогда действительно хотел стать лучше, но Рома даже не стал с ним разговаривать. Он вспоминал сейчас это почти с той же небольшой злость, только пытаясь хоть немного разобраться в том, что могло бы быть?

– Понял? – спросил его тут же отец.

Рома молчал, теперь уже с полной уверенностью не зная, что и сказать, начиная иногда поглядывать, своими немного растерянным глазами, на настоятеля

– Ты же мог помочь ему тогда, подарив свою любовь, тем самым уж точно не делая ситуацию хуже. Лично мне тогда казалось, что он в какой-то момент всё поймет, и если вдруг, он поймет, что такое на самом деле – любить по-настоящему, скорее всего уйдет, и ты, как и Марта, больше никогда его не увидите.

Тот задумался над этим, пытаясь собрать всё это в своей голове и представить, действительно ли такое могло бы быть?

– Теперь уже поздно, брат мой, что-либо думать на этот счет. Ты упустил испытание, что давал тебе тогда Господь, но не упусти то, что преподносит тебе он сейчас, – сказал отец Михаил, снова будто бы глядя в его, как подтвердилось, незрелый ум.

– Знаешь, а я ведь тоже раньше так оступался. Так же страдал, как и ты, думая, что просто вот так сложилась ситуация, не пытаясь даже спросить себя, почему я не сделал, когда мог?

Этот вопрос был по-настоящему жизненным. Вопрос, на суть которого, наверное, каждый человек когда-то наступал, сразу виня кого-нибудь другого.

– Я ведь тогда даже не понимал, что такое настоящая любовь. Да и вообще ничего не понимал. Думал, что всё в жизни будет, если правильно верить в Бога.

– А разве не так, отец Михаил? – спокойно и открыто спросил тот.

– Нет, – как-то задумчиво ответил старец. – Вера в Бога всегда должна быть чем-то закреплена. Она должна быть примерно как монолит, внутри которого есть вязаная арматура. Если же твоя вера будет состоять лишь из простого, чистого бетона, то рано или поздно она даст трещины, за которые тебе потом будет больно, а в какой-то момент может случиться и так, что она полностью обрушиться.

Однозначно, слова настоятеля были верными и правильными. Они были тем, что Рома никогда не замечал, вглядываясь лишь туда, где, как казалось ему, был верный путь. Он немного больше стал вникать в себя, насильно стараясь не думать о том, что на самом то деле уже действительно поздно жалеть о всем когда-либо сделанном и о тех моментах, на которые он закрывал глаза.

– Ох, брат мой, раньше у меня в жизни были такие времена, когда я жил, как и ты, своими взглядами на всё. Жил можно сказать лишь своими домыслами. Всегда считал, что рассуждаю верно и логично, думал, что живу уверенно. Я ведь в молодости постоянно насмехался над священниками. Помню даже, как смеялся над моей бабушкой, которая вечно ходила в храм по выходным. Да уж, какое было время…

– И как вы тогда пришли к Богу? – с интересом, пытаясь немного отвлечься, без особого энтузиазма и удивления спросил Рома.

– Это произошло, когда мои мысли оказались по-настоящему слабыми. В один момент все они, несокрушимые и вечные, как казалось мне, просто исчезли, при наступлении в моей жизни настоящего страха. Помню это страшное время, да, как будто это было ещё вчера… – Даже с легкой ностальгией вспомнил отец.

– То есть пересмотреть свои взгляды вас в жизни заставил страх?

– Не то чтобы заставил. Скорее поставил на перепутье двух дорог, в одной из которых поджидало …, -отец Михаил больше ничего не говорил.

Рома немного взбудоражился от его слов и ещё больше от паузы, ведь такие мысли казались для него очень схожими, с каждым днем нагнетая принимать решение всё быстрее и быстрее. Он немного заволновался внутри, будто бы снова доставая из своей глубины этот выбор и начиная заново развивать его в своей голове.

– Ты на том же перепутье, – довольно тихо проговорил тот.

– А мне кажется, что я уже на единственном, оставшемся пути, – так же ответил ему Рома, на самом деле открывая свою далеко спрятанную от всех жадную и самую важную мысль самого себя.

– Тебе так кажется. Ты просто и не хотел попробовать найти этот второй путь, который как я знаю, тебе вечно что-то шепчет.

Такие слова для Ромы сейчас уже были однозначно перебором в чем-то нормальном. Догадаться о том, что он ведет себя как-то неуверенно было можно, но то, что казалось более скрытным и менее выдаваемым, не помещалось ни в какие Ромины рамки нормального понимания. Откуда отец Михаил мог всё это видеть и чувствовать? Откуда он знает, что он всегда где-то ощущает этот второй путь? Всё это стало для Ромы ещё большей темной стороной, нежели его эти самые важные вопросы по выбору пути.

– Очевидно, что до монашества тебе пока ещё далеко, – приятно взглянув на него, сказал ему отец, словно раскрыв абсолютно все карты, хранящиеся внутри него.

Действительно, эта тема стояла той самой бетонной башней, что Рома хотел построить в последнее время всё больше и больше. Это было именно то, что не строилось как раз из-за незнания той самой техники кладки арматуры, что по его ощущениям, всё-таки должна была присутствовать во всем этом строении.

Рома немного нахмурился, ведь таким заявление отец словно обрубил ему вход даже к этому, как ему казалось, последнему пути.

– Вы считаете, что я не готов подстричься? Разве я такой никчемный священник для этого пути? – сказал он, грустно смотря отцу прямо в глаза

– Нет, что ты. Ты скорее просто недостаточно близок к этому пути, по крайней мере, сейчас.

– А когда потом, если не сейчас? – Рома спрашивал это, словно ещё больше расстраиваясь во всем.

– О, брат мой. Поверь, для тебя жизнь только начинается. Главное – не торопись. Очевидно, ты слишком спешишь с этим выбором, став на который сейчас, ты сможешь потерять себя ещё быстрее и потом найти и собрать свой внутренний мир так, как окажется на самом деле лучше, будет уже намного сложнее.

– Отец Михаил, – почти не шевеля губами, вытянул из себя его ученик.

– Да, брат мой.

– Я не знаю, что мне делать, – Рома наклонил свое лицо на колени, чтобы не давать наполненным слезами глазам вытекать на мрачный пол. Было ясно, что этот довольно странный и с виду немного идиотский разговор, положил его на лопатки, откуда он снова видел лишь один выход – сдаться. – Я устал, – проговорил он, теперь уже немного дрожащим и видимо отчаянный голосом. – Я так больше не могу.

– Рома, – тепло проговорил отец и прижавшись к нему, обнял его так сильно, на сколько хватало сил терпеть боль, шедшую снизу и словно со скоростью света распространяющуюся по всему его больному телу. – Тебе нужно искать себя. Искать тот путь, который в один момент покажется тебе самым правильным. Монашеский путь это та дорога, ступить на которую должен лишь тот, кто уже испробовал или даже мудро осознал цели всех остальных дорог. Те люди, кто ступает на этот путь, даже не представляя, что происходит на других, в скором времени обычно понимают, как глубоко ошиблись. Порой такие люди, даже немного сделав их неосознанные шаги, вовремя остановившись, могут, попытаться самостоятельно разобраться и вскоре снова продолжить его, направляя себя в ещё большую тьму и неведение. Таких людей очень много, брат и поверь, они были среди нас.

Он немного судорожно дышал отцу в грудь, которая и без его неопределенной теплоты была довольно горячей. Теперь тот никак не был для него тем, кого нужно было хоть иногда опасаться или же тем, с кем порой приходилось осторожничать, скрывая какие-либо свои страхи и переживания. Сейчас он был для него настоящим отцом.

– Монашеский путь, брат мой, очень непростая и довольно необычная вещь. Стать монахом это значит стать самым настоящим переводчиком между богом и человеком, одновременно слушая и переводя друг другу то, что они желают сказать. Такой переводчик должен в совершенстве знать те языки, на которых разговаривают эти двое, ведь переведя что-то не так, можно с легкостью погубить сразу две жизни – твою и того человека, который ушел домой, храня в себе счастливую надежду быть услышанным. Это очень большая ответственность перед богом за всё содеянное, ведь настоящий монах, всей душой выбирает свой путь, в клятве обещая Господу больше никогда не иметь никаких других помыслов о мерзкой жизни. А те, кто даже после пострига, всё ещё витает в своих прежних мыслях, которые держали его, не давая ему упасть в страхи, уверенно идет не по истинному пути, уже заранее оглашая себе приговор на страшном суде. Так что… – прервался отец, ощущая, как после долгой речи его грудь была почти полностью забита и эти последние слова, что он хотел сказать, теперь мешали вдыхать сырой воздух из сырого храма. Он начинал немного кашлять, надеясь выдавить из себя этот камень, но ничего не выходило. Его лицо только больше наливалось кровью, а тело начинало дрожать.

Рома вовремя увидел это, убрав своё грустное лицо от его груди и, резко поднявшись, забежал ему за спину. Он стал стучать по его спине. Сначала несильно, а потом, видя безрезультатность, стал стучать примерно так, как отец Михаил стучал обычно в двери домов. Поле нескольких сильных ударов было слышно, как тот с тяжелой грудью еле еле понемногу начинает вдыхает воздух, из всех последних сил стараясь проглотить его как можно больше.

Было ясно, что отцу Михаилу не становится лучше и его повадки всегда казаться лучшим, сейчас, никак не действовали. То ранение, что считал он, успешно зашитым и заживающим, только больше напоминало о себе. За всё это небольшое время отец довольно серьезно изменился. Его лицо высохло, глаза стали вечно красными, видимо от повышенного давления, а еле живое дыхание было таким, как и у большинства болеющих старцев, уже покинувших этот мир. Все эти болезни, которые теперь были чем-то более обычным, в большинстве случаев побеждали человека, но Роме всегда казалось, что отец из тех, для кого все эти вирусы были лишь пустым словом. Он никогда раньше не видел его больным либо же хоть немного чувствовавшим себя не хорошо. Рома помог ему лечь как можно удобнее и через некоторое время, подождав, пока тот уснет, подкинул несколько дров и начал молиться.

Молился долго. Даже уже в то время, когда из всего своего тела он ощущал лишь только кончики пальцев на руках, которыми крестился и область груди, которая всё ещё держала тепло отца Михаила. Всё остальное тело было почти окоченевшим, вызывающим лишь легкие покалывания, особенно в области колен, которые стояли в одной позе на вечном холоде. Когда уже не было сил даже стоять на коленях он просто упал на лежащий рядом матрас, мгновенно закрывая глаза, но не переставая всё ещё думать о том, что дал ему отец в этот вечер. Конечно же, всё это на самом деле знал любой священник, закончивший духовную семинарию, но зачастую, блуждая в своих, даже немного отличных от других мыслях, любой, даже самый умный, честный и правильный смертный, не замечая для самого себя, отдалялся от той главной трассы, на которой начинался весь его путь.

Глава четвертая

Мф. 7:13,14 широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их.

Шла всё та же ночь, казавшаяся теперь для Ромы немного другой. Обычно, в последнее время он просыпался, думая о чем-нибудь и вспоминая, где он сейчас находится и что происходит наверху, но на этот раз его разбудило кое-что другое. Через слипшиеся глаза он наблюдал, как отец Михаил в полном одиночестве сидел на лестнице под выходом и как казалось, к чему-то прислушивался.

Первым делом подумалось, что старцу стало хуже и что у него начались какие-то приступы. Тот сидел на деревянной ступеньке, старчески-высохшим лицом необычно слушая что-то, что происходит наверху. В этот момент, пытаясь тоже прислушаться, ему не удалось найти даже малейшего ветра. Всё было очень странно. Рома очень боялся за своего настоятеля, который был, как теперь казалось ему, настоящим отцом. Он подошел ближе к нему и увидел, как тот показывает ему палец, прислоняя его к своим губам. Рома как можно тише подошел к нему впритык и снова попытался понять, что происходит наверху. Там была полная тишина.

– С вами всё в порядке, отче? – немного боязно спросил Рома.

– Тсс, – немного испуганным голосом ответил ему отец Михаил.

Теперь он с ещё большим страхом и переживанием стал полагать, что настоятель не в себе. Его ученик уже пытался представить, что будет дальше? Может, он полезет наверх и пропадет, как двое их братьев? А может, он, будучи в ещё большем страхе, убьет Рому, когда тот будет спать?

– Отец, давайте я вам помогу прилечь.

– Ты что, меня за идиота принимаешь? Тихо же, сказал тебе, – резким шепотом так же проговорил он ему. – Если хочешь жить, конечно.

– А что там? – почти не раскрывая губ, спросил Рома, пытаясь войти с отцом в хоть небольшой контакт.

– Там не что-то, там кто-то. Кто-то не дурак. Боюсь, это ничем хорошим для нас не закончится, – вдруг отец немного закашлял, как можно сильнее прижимая рот к своему грязному рукаву. Поняв, что поганый кашель так просто не закончится, он хромая отбежал к печи, видимо, чтобы его звуки не доносились наверх и уперся в матрас, ещё страшнее начиная пытаться выдавить заложенность из груди.

В какой-то момент, продолжая стоять у лестницы, он и сам услышал какой-то шорох сверху. Это было что-то не похожее на все то, что раньше решалось пройтись по заброшенному храму, в поисках чего-нибудь стоящего. Шорохи не доносились из стороны алтаря, где как раз попытавшись, можно было забрать хоть что-то. Сперва он подумал, что возможно всё это проделки какого-нибудь животного, которое случайно забрело сюда и, возможно, чувствует тепло, хоть немного идущее снизу, но таких они не встречали уже давно. Почти всех уцелевших после первых, тяжелых месяцев сильнейшего холода, животных либо отловили, либо отстреляли. Рома даже стал уже забывать, как лает собака или мяукает кошка. Эти звуки были теперь такими же забытыми, как и обычный солнечный свет.

В один момент стал слышаться тихий скрип этого огромного металлического листа, который отделял всё то, что было сверху. Теперь, начинало становиться ещё более не по себе и ощущение страха окружало всё вокруг совсем иным ходом. По-настоящему страшным казалось то, что кто-то там открывает их вход и, скорее всего, у него это немного получается.

Скрип продолжался довольно долго, пока он теперь стоявший в темной стороне вместе с оклемавшимся настоятелем, не почувствовал сильный прилив по-настоящему холодного воздуха.

Длинная нога, медленно становившаяся на скрипящую ступеньку их лестницы, выглядела довольно серьезно. На ней были военные берцы, в которые заправлялись непонятно темного окраса камуфляжные штаны. Став полностью на одну из досок за ней быстро нашла опору и вторая нога, после чего резким, аккуратным прыжком довольно высокий, странно одетый человек, в руках которого был автомат, тихо приземлился на их холодный пол. Буквально за пару секунд он осмотрелся, достал фонарик из кармана и начал освещать им помещение. В этот момент Ромин пульс стал биться так, что в полной тишине его можно было легко услышать. Большим светом он осмотрел почти весь храм, просто каким-то чудом не развернувшись за то сооружение, по которому спустился, где как раз стояли они вдвоем и медленно, ровно дыша, зашагал к горящей печке.

Он впервые за всё наступившее, новое время, видел какого-то другого человека, никак не похожего на всех тех, кто жил в их окрестностях. Этот высокий, крупный мужчина вызывал огромный страх, из-за которого казалось, что есть только два пути: либо сердце само вылезет наружу, либо же … К тому же, отец Михаил тоже давал понять своим испугом, что этот человек не какой-то простой путник, спугнуть которого для него, может, и не составило бы такой серьезной проблемы.

Это тело подошло к печке, открыло её и увидев, что там догорают дрова, снова резко обернулось, но никак не туда, где были они. Дальше путь этого человека продолжился к их небольшому иконостасу. Сначала он удивленно застыл, долго осматривая его а потом встал на колени, начав молиться, тихо читая «отче наш». В этот момент Рома немного подостыл, тая в себе ещё большую надежду на то, что они всё же останутся живы, если он их найдет. Этот человек примерно несколько минут молился, давая напуганному молодому парню ещё больше шансов на спасение. Отец Михаил почему-то всё так же грозно и пристально наблюдал за ним. В какой-то момент, знатно напугав своего брата, он вышел из их темного укрытия и медленно двинулся в сторону мужчины. Ромино сердце колотилось так, что сдерживать сильное и громкое дыхание уже не было сил. Ощущения были очень страшными и не понятными, для чего он это делает?

– Ох, Серега, ты и сюда добрался, – тихо и с небольшой усмешкой тяжело и очень болезненно вдруг проговорил отец.

Мужчина быстро развернулся, ещё быстрее спустив курок на своем автомате.

– Стоять, не двигаться! – прозвучал его очень грубый голос, из-за которого внутри Ромы буд-то бы всё остановилось.

Он продержал отца Михаила на прицеле несколько секунд, ничего не говоря, лишь держа и не отпуская свой большой палец с курка. Потом случилось то, что заставило испуганного парня, надеявшегося на спасение в темноте, снова глотнуть тот самый сырой и грязный воздух, который раньше он обычно ненавидел больше всего. Большой человек опустил автомат и уже, с каким-то живыми выражениями лица, стал смотреть на настоятеля.

– Миша, – приятно, но довольно грубым голосом сказал он идя в сторону спокойно стоявшего настоятеля.

– Ты нас здесь знатно напугал, – с небольшой усмешкой сказал этому человеку он.

– Ой, да ладно тебе, Мишаня, напугаешь такого-то терминатора, как ты.

Рома был удивлен тому, как этот человек разговаривает с отцом Михаилом. Ему впервые удосужилось видеть, что отца Михаила называли «Мишаней».

– Выходи, – сказал отец туда, в тень, – Не бойся, иди сюда. Я тут не один, как понимаешь. У меня в живых остался один брат. Самый молодой… И кстати самый необычный.

Рома потихоньку выходил из темноты, показываясь им обоим. Ему было не очень приятно, как они вдвоем, стояли и разглядывали его тощее тело, но деваться было не куда.

– Познакомься, это Сергей, мой старый друг, – сказал отец Михаил.

– Миш, ну опять ты в своем репертуаре. Какой я Сергей? Серега я, – сказал он это, переводя свой взгляд на него и протягивая ему свою большую руку. – Здравствуй, – грубо и уверенно сказал он.

– Здравствуйте. Я Рома, – как-то неловко проговорил он.

– Ну вот и познакомились, – быстро ответил этот высокий человек. – Я смотрю, не плохо вы тут обжились. Сыровато конечно тут как-то, но зато от облучения спасаетесь. Это, всё-таки, посерьезней слабых легких будет.

Для Ромы его слова сейчас были, будто к нему, на необитаемый остров, приехали люди и рассказывают, как идет жизнь за океаном. Эти слова он ловил своими ушами, как что-то очень ценное. Получается, что радиация есть и отец Михаил был прав.

– Я, Миш, тут рядом, со своим отрядом проходил. Вспомнилось мне, что тебя же как-то давно ещё сюда сослали и я тебе скажу, узнал я это место. Правда, всё уже поменялось, ну из-за всёго этого. А так, как было безлюдно, так и осталось. Теперь одни сплошные ветра у вас тут. Будьте кстати аккуратнее. Они у вас довольно серьезные тут. Вроде бы часов пять здесь нахожусь, а легкие уже, как хрен знает что.

– Да, – тихо сказал отец Михаил. – С этим здесь проблема. Ну, поля, Серег, одни сплошные не паханные земли, – закончил он и стал пытаться откашляться.

– Черт, это ты, значит, тоже тут… Ну, крепись, Мишаня. Даже не знаю, чем тебе и помочь. Давно это у тебя?

Отец несколько секунд молчал, видимо, не желая говорить об этом, но потом всё же решился.

– Дня 2–3 может.

Рома тут же хотел вмешаться, сказав всю правду, но как обычно побоялся. Ведь их кашли были уже не первый месяц, а понять происходящее они так и не смогли. У него всё же была какая-то надежда на то, что у него есть хоть что-то в уме на этот счет. Только надежда…

– Ох, зараза. Как это так она тебя быстро скосила? Не понимаю. Обычно этой твари пару месяцев требуется, чтобы человека в такое состояние поставить, а тут несколько дней. Странно… – немного с опаской проговорил Серега, аккуратно отходя от отца на пару метров. – Может у вас тут какая другая гадость летает? Плесень или что похуже, не знаешь?

– Серег, – оборвал его отец Михаил, поднимая свою рясу и оголяя ногу, показал ему перемотанную, влажную марлю, из которой немного просачивалась какая-то жидкость.

– Ох, ешкин ты кот. Кто это тебя так? Емаё, Мишаня. Тебя, такого-то буйвола, и то подбили. Вот гады!

Серега уже не смотрел с таким оптимизмом, что был в его глазах, как казалось, ещё несколько секунд назад. Теперь они, по всей видимости, понимал, в чем дело?

– Всё ясно. Значит, иммунитет у тебя упал, вот она то тут и подобралась. Да уж, не завидую тебе, брательник, – всё с той же небольшой грустью и удивлением проговорил он.

– А как случилось то это? Героя чеч…

– Серег, – резко оборвал его отец Михаил. – Ну вот так?! Сейчас возможно всё, что угодно. Видимо, так Господь распорядился. – Закончил отец Михаил, пытаясь немного откашляться.

– Ты нам лучше расскажи, что наверху происходит? Долго ли мы ещё в этом мраке жить будем?

Серега как-то странно посмотрел на них обоих и довольно с необычными, по пять рублей глазами, уперся в отца.

– Ты разве ничего не знаешь?

Тот молчал, ничего не отвечая, глядя лишь всё тем же спокойным и непонимающим лицом.

– Серьезно ничего не знаете? А людей хоть тут каких-нибудь других видели? А, ну раз пуля есть, значит…. Ох, Миша, лучше, наверное, тогда тебе и не знать, – сказал ещё больше изменившийся в лице Серега, немного уставляясь куда-то в темноту, пытаясь осмотреть всё вокруг.

– У вас тут храм, спокойствие. Даже завидую немного. Поверь мне, там наверху, где ещё люди остались, настоящий ад. У них больше такой жизни, как у вас здесь, нет и не будет.

Для Ромы эти вести воспринимались очень необычно. С одной стороны становилось немного легче от того, что они с отцом Михаилом теперь знали хоть что-то, а с другой стороны их небольшой процент выжившего оптимизма теперь, кажется, был потушен полностью.

– А что про радио скажешь?

– А какие частоты вы тут слушаете?

Отец Михаил переглянулся с Ромой и немного задумался

– А у нас здесь только одна какая-то, РФ кажется, её ещё еврей вроде вещает.

Серега немного засмеялся, смотря то на Рому, то на своего старого товарища.

– Мой тебе совет, Миша, выкини ты лучше эту ерунду, если только эта частота берет. Вот твари, даже до Астрахани всё обрубили. Не знал, не знал.

Теперь стало ясно, что их догадки по поводу неопознанного, летающего в разных координатах, вещателя полностью подтвердились. Кажется, этот непонятный, запутанный клубок неточной и никак необоснованной информации можно было лишь просто позабыть, не пытаясь как-то капаться внутри, надеясь найти хоть малейшую истину. По крайней мере, отец Михаил теперь так считал, а значит, что и Рома пытался думать так же.

– Я, честно говоря, и не знаю, чем вам помочь тут? У меня то продовольствия особо ничего, да и из остального только патроны, да и мелочи разные. Дозиметр то у вас тут есть хоть?

– Есть, – тяжело и протяжно ответил ему отец Михаил. – У нас здесь тут я только пару мест находил с большим излучение, так что нам бояться в этом плане здесь особо нечего, как мне кажется.

– Ох, Мишаня, много вы тут не знаете. Не так с этой радиацией всё просто, как казалось бы. Это теперь не Чернобыль, где помнишь Остапыч тогда работал, царство ему небесное. Это хуже. Там-то хоть временно всё было, да и разброс был не такой масштабный. А, черт, лучше…, лучше забудь, – с небольшим волнением сказал ему Серега, видимо зная гораздо больше их багажа, но никак не желая рассказывать.

Отец начал кашлять, задыхаясь теперь ещё больше. Казалось, что отдышаться ему становится лишь труднее, и он уже не мог просто так взять и выдавить из себя то, что почти намертво закладывало грудь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.